Kitobni o'qish: «Благословение Пана», sahifa 2

Глава 3
А вот и флейта!

– Я тут потолковал с Даффинами, – рассказал викарий жене. – Непохоже, чтобы это был юный Томми.

– Самые неожиданные поступки обычно совершают те, от кого ничего подобного не ждешь, – напомнила миссис Анрел.

– И то верно, – согласился викарий, вспоминая о разных приходских событиях.

Так над викариатом и над солнечной долиной прошел еще один день. В маленьком домике и над лужайками царила тишина, но в голове Анрела вихрем проносились мысли: он тщетно пытался предугадать, какие меры примет епископ и как подступится к проблеме, беспокоящей Уолдингский приход, или хотя бы что именно напишет в своем ответном письме.

В тот день мистер Анрел уже не стал возвращаться с корзинкой к Даффинам, рассудив, что два визита в один день – это чересчур. Вместо того ближе к вечеру он устроился в кресле перед домом и с напряженным беспокойством стал наблюдать за холмом Уолд. Но среди всех звуков, что пробивались сквозь золотую дымку вечерних чар, слуха Анрела достигали только такие, что имели явственно земное происхождение: в долине перекликались люди; доносился приглушенный, невнятный шум голосов и далекие переливы смеха, а еще лай собак, блеяние овец, кукареканье петуха – все то, чем человек, словно частоколом, отгородил свои дома от безмолвия звезд. Музыка раздавалась на холме не каждый вечер, и Анрел был уверен: пусть сейчас и тихо, назавтра вечером она точно зазвучит.

На следующий день он был встревожен и молчалив все утро. Викарий не был бойцом по призванию, и однако ж он по доброй воле подходил все ближе к некоей силе, которая внушала ему ужас; и, даже если колдовскую мелодию по вечерам играл не Томми Даффин, мистер Анрел понимал, что, спустившись в долину на ферму, в страшный для него час он окажется совсем близко к Уолду.

– Схожу-ка я вечерком к Даффинам, верну корзинку, – сказал он жене.

– Я могу отнести, – предложила миссис Анрел. – Я как раз собралась в лавку Скегланда.

– Нет-нет, – возразил викарий, – я не прочь пройтись.

Миссис Анрел возражать не стала: да и заговорила-то она только для того, чтобы убедиться: муж настроен серьезно. Она порадовалась про себя его решимости; ведь, хотя она всё больше помалкивала и даже про себя не облекала эту мысль в конкретные слова, она уже успела понять: в том, что слышится с холма Уолд в закатный час, есть что-то в корне неправильное.

Викарий не стал откладывать столь пугающую его прогулку: наоборот, он вышел из дому пораньше и добрался до фермы, пока солнце еще не село за холм. Даффин ввел его в гостиную; там уже ждала миссис Даффин – и Томми при ней. Они, верно, издалека заметили гостя.

– Я тут вашу корзинку назад принес, – объяснил викарий.

Он даже не стал придумывать повод, чтобы задержаться. Он отлично знал, что можно спокойно положиться на миссис Даффин. Конечно же, она спросила про яйца.

– Замечательные, очень вкусные, – заверил он, не моргнув и глазом и даже не попытавшись вспомнить, съели ли они с женой все шесть и успели ли попробовать хоть одно.

От яиц хозяйка перешла к курам – с ними столько возни! – а потом принялась рассуждать о жизни в целом; Даффин стоял и улыбался, а Томми обиженно супился – мало того, что на него нацепили жесткий белый воротничок, так еще и держат в четырех стенах! Викарий слушал, время от времени вставляя в разговор короткое замечание: так опытный путешественник, поддерживая костер, подбрасывает сухую ветку или кусочек коры в точности туда, куда нужно. Беседа текла своим чередом, а солнце между тем склонялось все ниже к Уолду.

Томми заерзал: ему явно не сиделось на месте. Викарий не спускал глаз с миссис Даффин: вот наконец она заметила нетерпение сына. В этот самый момент Анрел встал уходить. Миссис Даффин, которая любила посплетничать с викарием даже больше, чем сплетни сами по себе, разумеется, попыталась бы удержать гостя в любом случае – попыталась и сейчас, хотя бы чтобы укорить Томми. Уступив настоятельным уговорам, викарий остался, а солнце опускалось все ниже и ниже.

Теперь разговор зашел о репчатом луке: как его выращивать, как готовить и можно ли его есть сырым. Томми перестал ерзать; выражение его лица менялось на глазах. Щеки осунулись и побледнели, скулы заострились; но главное – взгляд, отметил про себя викарий: во взгляде парня пылала такая острая, неуемная тоска, что и салфеточка-антимакассар² на спинке дивана под его головой, и сам черный диван внезапно показались на диво несуразными. «Да, – подумал мистер Анрел, – этот мальчишка на все способен». Томми было не узнать.

– Мне кажется, целебные свойства весеннего лука куда важнее неодобрения соседей, – промолвил викарий.

– Я с вами целиком и полностью согласна, сэр, – заверила миссис Даффин, – но мне всегда немного боязно, ведь люди, они такие…

– Люди слишком склонны осуждать ближнего своего, – рассеянно подтвердил викарий.

А Томми Даффин сидел тут же, на диване, со странным выражением на лице, и вот солнце коснулось вершины Уолда, и громадные, длинные тени уже прокрадывались в долину, и левая рука Томми снова и снова непроизвольно тянулась к карману пиджака и тишком отдергивалась.

– Да-да, – приговаривала миссис Даффин, – я считаю, что не сыщешь лучшей породы, чем кохинхины, – такие неприхотливые и насиживают хорошо.

– Да-да, – кивнул викарий. И, чувствуя, что мальчишка того гляди сбежит и потом ищи его, свищи, мистер Анрел внезапно задал вопрос – просто так, наудачу, сам не зная, промахнулся или попал в яблочко, – как говорится, не попробуешь, не узнаешь! – А что у тебя за свирель такая в кармане?

Парень побледнел как полотно.

– Нету у меня никакой свирели, – буркнул он.

– Томми, как не стыдно, – встряла миссис Даффин, – покажи мистеру Анрелу, что там у тебя.

Томми замолчал, весь сжался, угрожающе зыркнул из-под нахмуренных бровей; казалось, он будет защищать свой карман до последнего. Смеркалось. Но вот, всё так же молча, угрюмо хмурясь, Томми Даффин достал что-то из кармана.

– Что это, милый? – спросила мать. В комнате, обшитой темным дубом, все предметы казались темнее, нежели обычно бывает сразу после заката.

– Да это ж точно такая штуковина, на которой в «Панче и Джуди»³ играют, – промолвил Даффин. – Ты где ее взял-то?..

Но при взгляде на лицо Анрела хозяин осекся. Ибо в голове викария невесть откуда возникла безумная фантазия и, вопреки здравому смыслу, подсказала: «Это флейта Пана»⁴.

Глава 4
Воздух Брайтона

Томми Даффин соскользнул с дивана из конского волоса и улизнул из гостиной; откланялся и викарий; теперь он торопился домой сквозь вечерние сумерки. Он с первого взгляда понял, что свою флейту юный Даффин, скорее всего, смастерил своими руками, как и говорила миссис Анрел, – из тростника, которым заросла речушка, протекающая через Уолдинг. У Анрела не было ровным счетом никаких безумных или языческих идей на этот счет. И однако ж та сумасбродная фантазия, что молнией сверкнула в уме и тотчас же была изгнана здравым смыслом, оставила по себе смутный след, неуловимое, но гнетущее предчувствие, что пронизывало все умонастроения священника и таилось за каждой мыслью; так что мистер Анрел едва ли не бегом поднимался вверх по холму, спеша оказаться дома, в знакомой обстановке, прежде чем в воздухе затрепещет пугающая мелодия – и затопит долину. Едва он переступил порог, едва затворился в своем кабинете и сел читать монографию об эолитах – обработанных осколках кремня и красной глины, этих грубых орудиях или оружии первобытных людей, которые сам он находил порою, прогуливаясь по лугам на возвышенностях, и приносил домой, и держал в выдвижном ящике, – как в вечерней полутьме зазвучал волшебный зов, чуть приглушенный стенами дома, но многократно усиленный неотвязными страхами Анрела, – зов, что подхватил и увлек его мысли далеко от науки и теории и, взбаламутив, зашвырнул на ошеломительные берега, где и призвание, и образование почтенного викария оказались совершенно бесполезны.

Спустя какое-то время мелодия оборвалась. Как долго она звучала, викарий не ведал: его с головой захлестнули эти разбушевавшиеся фантазии. Но спустя несколько секунд или минут музыка смолкла, и мысли викария медленно потекли вспять из нездешних пределов: путь им указывали голоса, доносящиеся из соседских садов, чириканье знакомых птиц и те приглушенные шепотки и шорохи, что не стихали в деревне и ее окрестностях не только на протяжении всех тех лет, что викарий в ней прожил, но в течение бессчетных веков. Все эти звуки возвращали мысли викария из необъятных просторов, как знакомые огни ведут корабли домой от дальних опасных берегов. Мистер Анрел гадал про себя, а как эта мелодия воздействует на других; может статься, то странное ощущение чужеродности, захлестнувшее приход еще до него, вобрало в себя и эту музыку, так что она теперь кажется вполне естественной? или натуры более грубые не так легко ей поддаются? или простецы, будучи ближе к природе и даже к язычеству, отзываются на чудесные чары с самозабвением, викарию неведомым? Он вспомнил, как деревенские девушки завороженно глядели в ту сторону, откуда доносилась музыка.

Но все эти размышления ни к чему не вели.

На холме Уолд все стихло, и Анрел постепенно вернулся к единственному своему источнику утешения – к мысли о том, что дело теперь в руках епископа и что ум более проницательный и не в пример лучше образованный, хорошо осведомленный о том, что происходит в сотне приходов, не понаслышке знающий Лондон и (сколь странное направление приняли смятенные мысли викария!) клуб «Атенеум»⁵, посмотрит на тревожную ситуацию в приходе более масштабно – и мудро во всем разберется. Вновь понадеявшись, что письмо от епископа придет уже завтра, Анрел поужинал и вскоре лег спать.

И действительно, ясным солнечным утром письмо пришло. Долгожданный конверт, надписанный епископским почерком, лежал рядом с тарелкой мистера Анрела – там, куда положила его Мэрион. Миссис Анрел вскинула глаза на мужа.

– Да, – подтвердил викарий, – вот и ответ.

– Я так рада, – улыбнулась Августа.

Ей тоже верилось, что могущественная помощь уже грядет.

Анрел погрузился в чтение.

Вот что ответил ему епископ:

Епископский дворец, Сничестер

12 июня

Мой дорогой мистер Анрел, Вы были совершенно правы, написав мне, – уповаю, что любой священник в моей епархии, ни минуты не колеблясь, обратится ко мне в час нужды и поделится со мною своими сомнениями в любое время и со всей откровенностью. Я понимаю Ваши чувства и глубоко сокрушаюсь вместе с Вами. Я всегда знал, что вверенный Вам приход – не то чтобы синекура и поддерживать в нем дисциплину порою непросто; Ваше письмо лишь подтверждает мое мнение, даже если Ваш рассказ как таковой явился для меня некоторой неожиданностью. Воистину, я уже давно вижу, что почти все священники в моей епархии перегружены работой. Конечно, речь идет не об одной неделе и даже, наверное, не о целом годе, вот почему оснований для жалоб вроде бы и нет; такая усталость накапливается за долгое время: год за годом, фактически без отпусков, священники трудятся усерднее, чем, пожалуй, представители любой другой профессии – особенно в нашей епархии. У многих моих священников приходские обязанности не столь обременительны, как Ваши; хотя, конечно же, есть и те, кому приходится еще тяжелее.

Принимая во внимание, сколько с Уолдингом проблем и как давно Вы не были в отпуске, я категорически настаиваю, чтобы Вы съездили куда-нибудь отдохнуть (в кои-то веки!) хотя бы на неделю. Тут один знающий человек подсказывает мне, сколь живителен воздух Брайтона, и настойчиво его рекомендует как самолучшее лекарство от переутомления. Я лично позабочусь о том, чтобы подыскать Вам замену на обе службы в Уолдинге по меньшей мере на одно из воскресений и умоляю Вас не возвращаться до тех пор, пока не почувствуете себя в состоянии справиться со всеми проблемами Вашего прихода. Если позволите дать Вам совет, я бы порекомендовал Вам уехать в этот небольшой отпуск (разумеется, вместе с миссис Анрел), выбросив из головы все докучные мысли: в Ваше отсутствие об Уолдинге позаботятся должным образом – я все возьму на себя. Мой капеллан знает хорошее cъемное жилье совсем рядом с Брайтоном, на его взгляд идеально подходящее для отпуска, который мы с Вами пытаемся спланировать; он Вам напишет.

Искренне Ваш,

А. М. Уилденстонский

Анрел прочел письмо один раз, перечитал его снова. И только тогда поднял глаза.

– Что он пишет, дорогой? – спросила миссис Анрел.

– Он пишет… – голос викария сорвался, и, ничего больше не прибавив, он растерянно уставился на листок бумаги.

Миссис Анрел подошла к мужу и прочла письмо сама.

– Ну и ну! Он предлагает нам съездить в отпуск! – воскликнула она. Ни тени разочарования не прозвучало в ее голосе и не отразилось в ее лице.

Тон жены поразил викария: оказывается, в письме, внушившем ему такое отчаяние, возможно усмотреть что-то приятное! Анрел заметно приободрился.

– Да, в отпуск на неделю, – подтвердил он.

– А вот это, – подхватила миссис Анрел, берясь за второе письмо – оно лежало под епископским, ведь зоркая Мэрион сразу поняла, которое из двух важнее, – вот это, должно быть, от капеллана.

Так и оказалось. Капеллан писал:

Дорогой мистер Анрел,

епископ рассказал мне, что Вы подумываете съездить отдохнуть в Брайтон. Я знаю один очень славный пансиончик в Хоуве: его высокопреподобие подумал, Вам будет небезынтересно. Вы, конечно, знаете, что Хоув примыкает к Брайтону, у них общая набережная. Жилье сдает некая миссис Смердон; она берет всего лишь 7 шиллингов 6 пенсов в день за комнату на двоих, с завтраком, обедом и ужином. На таких условиях она принимает всех моих друзей, хотя, конечно же, в курортный сезон ей непросто противиться соблазнам. Однако я уже послал ей записку, чтобы никаких накладок не возникло, и попросил устроить вас с миссис Анрел как можно удобнее. Прилагаю также расписание поездов со всеми несносными пересадками; к сожалению, при междугородних переездах их не избежать. Поезд в 3:02 кажется самым удобным, не так ли? Епископ надеется получить от Вас весточку сразу после того, как Вы вернетесь из отпуска. Так что полагаю, Вы ему напишете недельки через две.

Искренне Ваш,

Дж. У. Портон

Миссис Анрел прочла начало письма из-за плеча мужа, но до конца страницы они дошли не одновременно, так что последние несколько фраз викарий зачитал ей вслух.

– Семь шиллингов шесть пенсов? – повторила она. – Семь шиллингов шесть пенсов за все про все? – И миссис Анрел умолкла и ничего больше к тому не прибавила.

– Да. Совсем недорого, – промолвил викарий.

– Еще бы! – подтвердила она.

Мистер Анрел мог бы часто ездить в отпуск. Но он смотрел на свою работу в здешних холмах не так, как тысячи людей смотрят на свою: те люди, которые торгуют чем-то таким, что сами, возможно, считают недушеполезным, в обстановке, против которой восстают все их чувства, для этих людей их работа – то, от чего следует бежать подальше, как Лот из Гоморры, ежели подвернулась редкая возможность, – увы, чтобы вскоре вернуться обратно. С каждым годом очертания здешних холмов все больше и больше сглаживали его мнения, мечты, взгляды и философию – все то, что человек называет своим мировоззрением, – и сглаживали так мягко и ненавязчиво, что, по-видимому, в их пологих склонах не было ровным счетом ничего такого, что могло бы покоробить бесхитростный ум.

С каждым годом викарию все больше претила даже самая мысль о хлопотах и неудобствах, связанных с выездом из этого широкого кольца холмов, где все друг друга знают, ради суматошных чужаков, которые не только с ним не знакомы, но в опрометчивом невежестве своем припишут ему характер, смехотворно непохожий на его собственный, и станут подозрительно на него коситься и высмеивать про себя все расхождения с этим нелепым портретом, какие только сумеют подметить. А чем меньше мистер Анрел путешествовал, тем меньше природа снабжала его цинизмом, который послужил бы броней от всех нынешних неурядиц.

Не будет преувеличением сказать, что его каждодневные рутинные труды были связаны с особо важными моментами в жизни его соседей; не только когда они женились или оплакивали чью-то смерть, но когда крикетная команда выигрывала важный местный матч или, напротив, бывала разгромлена наголову. После таких игр зачастую устраивали курительный концерт⁶, на который обычно приходил и наш викарий. Никто лучше викария не умел воздать должное одержанной победе. Для начала он называл поименно каждого игрока команды и отмечал его героизм (ведь совершил же он хоть что-нибудь героическое!) или решимость, выказанную перед лицом немыслимых трудностей: скажем, игрок отбил новехонький мяч с подачи «ихнего» лучшего боулера, да еще как мастерски, пока швы на коже еще свежие и шершавые, – собственно говоря, самый первый мяч в игре; примерно так утешал викарий, если хвалить было не за что. А уж хвалил он щедро – до тех пор, пока все до единого не зарумянятся от удовольствия. Его послушать – так уже и никакого пива не надо! А от похвал отдельным игрокам мистер Анрел переходил к самому событию. Если была одержана победа, то о матче он говорил без особых преувеличений, и уж конечно, не передергивая и не искажая факты, и однако ж те, кто ему внимал, чувствовали: наконец-то в родной долине свершилось великое событие, к которому вся деревня готовилась долгие годы, и все местные жители духовным оком прозревали осеняющую Уолдинг славу. А если команда терпела поражение, викарий в красках живописал поселянам некий день в грядущем, когда благодаря неутомимым тренировкам и несокрушимому упорству, уверенно идя к цели, команда всенепременно добьется заслуженной победы и слава Уолдинга воссияет в веках. Когда же задумываешься, – лучше бы, конечно, не задумываться, но вдруг! – как близко тропы жизни подходят порою к границам той пустыни, которая открывалась взору царя Соломона и где всё лишь суета сует⁷, какими же мудрыми кажутся простодушные фантазии этого человека – не он ли так часто обнадеживал другие простодушные умы видениями будущих триумфов Уолдинга? Бросить все и уехать в отпуск для викария всегда было равносильно добровольной ссылке; но сейчас, когда в приходе творилось нечто настолько странное и непонятное, – а с такой чертовщиной викарий не сталкивался за все свое пребывание в Уолдинге! – ему тем более не хотелось покидать деревню. Однако ж вот оно, письмо от епископа и еще одно от епископского капеллана, в которых ему сообщается, что он уезжает – и точка! Викарий уже сожалел об отдельных фрагментах своего письма; он боялся, что изрядно преувеличил проблемы Уолдинга, все, кроме той одной-единственной великой беды, которую ему так хотелось одолеть, – а для этого необходимо было остаться. Может, конечно, в приходе время от времени и происходили разные мелкие странности, но ничего такого, с чем бы он не сумел справиться сам, без помощи епископа, пока не приключилась нынешняя напасть. А как же ему прикажете с нею справляться, если он уедет прочь?

Миссис Анрел видела, что муж в замешательстве. Она знала, что ему и в голову не придет ослушаться епископа. Так что чем скорее они отправятся в путь, тем лучше. И миссис Анрел заставила викария вернуться на грешную землю, спросив про поезда.

– Ну что, едем сегодня поездом в три ноль два?

Викарий, вздрогнув, пришел в себя. И осознал, что в самом деле на какое-то время уезжает из Уолдинга. После этого решение далось ему уже проще, и супруги договорились выехать поездом в 3:02, но на следующий день.

Оставалось только отписаться епископу и собраться в дорогу.

– Я расскажу ему все, что узнал про Томми Даффина, – промолвил викарий.

– Нет, – покачала головой жена, – пока не надо. Сейчас епископу не до того. Он рассчитывает получить от тебя длинное, подробное письмо, когда мы вернемся.

В полной растерянности при мысли о предстоящей поездке и сборах, викарий покорно согласился с решением жены, хотя оно и было выше его понимания. Те, что путешествуют по Африке вне дорог, и троп, и хоженых путей, и знают, что, какой бы пустяк они ни оставили дома, им придется обходиться без него на протяжении многих недель или даже месяцев, те легче поймут тревоги Элдерика Анрела, когда настало время укладывать вещи. Брайтон представлялся ему еще более далеким, нежели кое-кому из нас видится Африка; а путь до Брайтона казался не в пример головоломнее; и однако ж некая параллель между Брайтоном и Африкой, несомненно, прослеживалась.

Мистер Анрел коротко написал епископу и еще короче – капеллану, и вскоре его уже с головой захлестнули изматывающие треволнения, неотделимые от сборов (багаж-то пакуют вручную!), вкупе с мучительными попытками заглянуть в будущее, и предвосхитить все нужды отпуска, и сосредоточить мысли на этой тривиальной задаче, не менее утомительной, нежели тяжкий физический труд.