Kitobni o'qish: «Убийство и яблочные пироги»

Глава 1

Осень в Тихоречье пахла яблоками. Не магазинными, из пластиковых контейнеров, которые не пахнут ничем, кроме холода, — а настоящими, из садов за рекой: тяжёлыми, с шершавой кожурой и тёплым боком.

Их привозили на ярмарку в плетёных корзинах, и весь центр — от площади до старого моста — пропитывался этим запахом. Яблоки, корица, дым от жаровен с каштанами, мокрый асфальт после утреннего дождя.

Анфиса стояла у прилавка с медовыми пряниками и считала до десяти. Потом ещё раз. Потом сбилась и начала заново. Трое детей, трое несносных сыновей приучили Анфису к терпению, но справляться с эмоциями иногда было очень сложно.

Например, как сейчас.

— Мам, а если купить три, то четвёртый бесплатно? — спросил Костя.

— Нет, там написано «три по цене двух», — ответил ему Гриша и дёрнул брата за рукав. — Читать надо.

— Я читал! Там написано «три по цене двух», но если попросить, то можно и четвёртый.

— Нельзя.

— Можно!

— Нельзя!

Анфиса закрыла глаза. В голове суетились мысли.

Она любила своих сыновей. Любила больше жизни. Но иногда, вот в такие моменты, когда они синхронно тянули её в разные стороны, она мечтала о наушниках с шумоподавлением и о чашке кофе в одиночестве. Желательно на необитаемом острове.

— Мальчики, — сказала она, открывая глаза. — Мы уже купили пряники. Два. По одному каждому. Если вы сейчас же не отпустите мой рукав, я позвоню папе, и он расскажет вам, что бывает с детьми, которые спорят на ярмарке.

Близнецы переглянулись. Угроза была пустой — папа их обожал и никогда в жизни не сказал бы им дурного слова, — но тон у мамы был такой, что лучше было не проверять.

Они отпустили рукава. Анфиса выдохнула.

Ей было тридцать восемь. В зеркале она видела женщину с усталыми глазами и красивой улыбкой, которая появлялась всё реже — обычно по пятницам, когда они с Артёмом шли в кино и он брал её за руку, как в двадцать лет. Тогда она снова чувствовала себя не только мамой, не только женой, не только той, кто гладит рубашки и печёт пироги, а просто Анфисой. Женщиной. Своей.

Ярмарка шумела. Кто-то играл на гармони, кто-то торговал вареньем, кто-то уже нёс свой пирог к сцене, прикрывая полотенцем.

Анфиса тоже собиралась участвовать — её шарлотка стояла среди других конкурсных работ, и ждала своего часа.

Она пекла её каждый год. И каждый год занимала второе или третье место, потому что первое всегда забирала Полина Соловьёва — тихая женщина с печальными глазами, у которой, кажется, не было ни мужа, ни детей, только кухня и небольшой яблоневый сад.

— Анфиса!

Голос был звонкий и знакомый.

Анфиса обернулась и увидела Нину, которая шла к ней сквозь толпу, придерживая сумку с яблоками. Нина надела своё любимое пальто цвета горчицы и тёплый шарф, а её тёмные кудри выбились из-под берета и торчали в разные стороны.

— Я думала, ты уже ушла, — сказала Нина, подходя. — Мальчишки еще не свели тебя с ума?

— Стараются изо всех сил, — вздохнула Анфиса. — Они сейчас у прилавка с пряниками. Если повезёт, не подерутся.

Нина посмотрела на мальчиков, которые действительно стояли у прилавка и о чём-то оживлённо спорили с продавщицей, и улыбнулась.

Нина умела смотреть на детей так, что они сразу становились если не ангелами, то хотя бы людьми.

Это было её профессиональное — она работала учительницей младших классов на полставки и каждый день имела дело с двадцатью пятью такими же Костями и Гришами.

— Хочешь, я с ними поговорю? — предложила она.

— Ты волшебница?

— Я учительница.

Нина подошла к близнецам, присела на корточки, чтобы быть с ними на одном уровне, и сказала что-то тихо. Мальчики выслушали. Потом кивнули. Потом взялись за руки — сами! — и вернулись к матери.

Анфиса смотрела на них с подозрением.

— Что ты им сказала?

— Что если они будут хорошо себя вести, то в кофейне «Тёплое место» им дадут по куску яблочного пирога. Бесплатно.

— Нина!

— Что? Я договорюсь с Марком. Он добрый.

Марк. Анфиса невольно улыбнулась.

Марк появился в городе весной — приехал откуда-то, снял комнату над кофейней и стал там пекарем. Ему было чуть за тридцать, у него были светлые волосы, которые он постоянно убирал со лба, и руки в муке.

Он пёк хлеб, круассаны и пироги, и от одного запаха его выпечки у Анфисы поднималось настроение. Он всегда улыбался. Всегда находил для близнецов какое-нибудь печенье.

Он никогда не ругал детей за их выходки, всегда говорил что смех и шум детей это счастье. Анфиса часто испытывала неловкость за своих детей, как любая мать.

— Ладно, — сдалась она. — Но если они разнесут кофейню, ты будешь платить.

— Договорились.

Они пошли вдоль рядов.

Анфиса поглядывала на часы — скоро начнется конкурс.

Нина рассказывала про школу: про то, как один мальчик принёс в класс лягушку и она весь урок сидела у него в пенале, и про то, как родители одного ученика требовали, чтобы Нина ставила ему пятёрки «за красивые глаза».

Анфиса слушала и кивала, и в какой-то момент поймала себя на том, что ей хорошо. Просто хорошо. Осень, ярмарка, подруга рядом, дети не дерутся. Что ещё нужно?

Они остановились у лавки с выпечкой. Здесь пахло так, что у Анфисы закружилась голова: яблоки, корица, сливочное масло, ваниль. На прилавке стояли пироги — круглые, румяные, с решёткой из теста сверху. У каждого была маленькая табличка с номером. Конкурсные работы.

Нина наклонилась, рассматривая.

— Красиво, — сказала она. — Интересно, чей какой.

— Полины вон тот, с косичкой по краю, — показала Анфиса. — Она всегда так делает. А мой — вон тот, скромный, без украшений. Я не умею красиво.

— Зато вкусно, — сказала Нина. — Я пробовала в прошлом году. Ты не выиграла только потому, что Виктор Савельев — сноб.

При имени Виктора Анфиса поморщилась.

Виктор Савельев был председателем жюри уже пятый год.

Владелец яблоневого сада за рекой, важный, с брюшком и громким голосом, он всегда ходил в одном и том же твидовом пиджаке и смотрел на людей сверху вниз. Анфиса его не любила. Нина — тоже, но Нина была вежливой и никогда не говорила этого вслух. Анфиса говорила.

— Он в прошлом году сказал, что мой пирог «слишком деревенский», — вспомнила она. — Что это вообще значит?

— Что он не умеет говорить комплименты.

— Или что он просто неприятный человек.

Нина не ответила. Она смотрела на лавку.

У лавки, спиной к ним, стоял кто-то в фартуке.

Мужчина. Он быстро, почти незаметно, переставил табличку с номером с одного пирога на другой.

С того, что стоял слева — с косичкой по краю, Полинина, — на тот, что стоял справа, скромный и без украшений.

Анфиса не успела разглядеть, кто это был. Мужчина выпрямился, повернулся и ушёл в толпу, и только тогда Анфиса поняла, что это был Марк.

— Ты видела? — тихо спросила Нина.

— Что?

— Он поменял номерки. Марк.

Анфиса нахмурилась.

— Зачем?

— Не знаю. Может, ошибся. Может, Полина попросила. — Нина пожала плечами, но в её глазах была та самая собранность, которая всегда появлялась, когда что-то шло не по правилам. — Странно.

— Нина, это ярмарка. Тут все бегают, все путаются. Может, он просто перепутал.

— Может, — согласилась Нина, но было видно, что она не согласилась.

Анфиса решила не забивать голову. У неё и без того было полно забот: близнецы, шарлотка, Артём, который обещал прийти к конкурсу, но, как всегда, задерживался на работе. Она взяла Нину под руку и потянула к сцене.

— Пойдём. Скоро начнётся.

Конкурс проходил на главной площади, у старого фонтана, который осенью всегда выключали. На сцене стоял стол, накрытый красной скатертью, и на нём — пироги.

Жюри сидело рядом: Виктор Савельев в своём твидовом пиджаке, Ирина, организатор ярмарки, женщина с громким смехом и вечными жалобами на нехватку бюджета, и ещё двое — пожилой учитель биологии и молодая девушка из администрации.

Народ собирался. Анфиса стояла в толпе, держа близнецов за руки, и смотрела, как Виктор встаёт и начинает говорить. Он говорил долго: про традиции, про осень, про то, как важно поддерживать местных производителей. Анфиса не слушала. Она думала о шарлотке, которая стояла дома и ждала.

Потом Виктор сел, и началась дегустация.

Жюри пробовало пироги. Виктор откусывал, жевал, что-то записывал в блокнот. Ирина кивала. Учитель биологии улыбался. Девушка из администрации снимала на телефон.

Анфиса смотрела на Виктора. Он попробовал пирог с косичкой — Полинин. Поморщился. Потом попробовал скромный, без украшений. И тут его лицо изменилось. Он замер. Потом медленно положил вилку. Потом потянулся к стакану с водой.

— Мам, а почему дядя красный? — спросил Костя.

Анфиса не ответила. Она смотрела, как Виктор встаёт, держась за стол, как Ирина что-то говорит ему, как он машет рукой и идёт к выходу со сцены — тяжело, медленно, держась за грудь.

— Нина, — сказала Анфиса.

Но Нина уже смотрела. Её лицо было бледным.

— Я вижу, — сказала она тихо.

Виктор сошёл со сцены и скрылся за углом. Конкурс на минуту замер, потом Ирина объявила перерыв. Толпа зашумела. Кто-то побежал за врачом. Кто-то сказал, что у Виктора сердце. Кто-то — что он просто переел.

Артём появился через десять минут, запыхавшийся, с букетом поздних астр.

— Прости, пробки, — сказал он, целуя Анфису в щёку. — Что случилось?

— Виктору стало плохо, — сказала Анфиса. — Забери мальчиков, пожалуйста. Я хочу остаться с Ниной.

Артём посмотрел на неё, потом на Нину, потом на близнецов, которые уже тянули его за рукав, требуя пряников. Он кивнул.

— Хорошо. Позвони, как закончите.

Он ушёл.

Анфиса выдохнула, немного отдохнуть от детей иногда полезно.

Нина стояла рядом, глядя в ту сторону, куда ушёл Виктор.

— Пойдём в «Тёплое место», — сказала Анфиса. — Я замёрзла. Хочу выпить кофе, пока рядом нет ребят и можно немного расслабиться.

Нина кивнула, но не двинулась с места.

— Нина.

— Он поменял номерки, — сказала Нина. — Марк. Я видела.

— И что?

— Не знаю. Но я видела.

— А какой в этом смысл?

Они пошли через площадь, мимо сцены, мимо прилавков, мимо людей, которые уже забыли о Викторе и снова ели пряники и пили глинтвейн.

Где-то играла гармонь. Дождь, который моросил с утра, наконец закончился, и из-за туч выглянуло солнце — низкое, жёлтое, осеннее.

В кофейне «Тёплое место» было уютно. Пахло корицей и хлебом. За стойкой стоял Марк — в фартуке, с мукой на щеке, с обычной своей улыбкой.

— Привет, девчонки! — сказал он. — Лате, как обычно? Сегодня у нас тыквенный латте и травяной чай с яблочным сиропом. Напитки дня!

— Мне тыквенный лате, — сказала Анфиса. — И двойные сливки.

— Мне тоже самое, – сказала Нина отстраненным голосом.

Нина посмотрела на него. Долго. Марк заметил.

— Что? — спросил он. — У меня мука на лице?

— Да, — сказала Нина. — На щеке.

Марк вытер щёку рукавом и засмеялся.

— Вечно так, — сказал он. — Садитесь, я принесу.

Они сели у окна. Анфиса — спиной к залу, Нина — лицом к улице. За окном темнело. Фонари ещё не зажглись, и переулок напротив кофейни тонул в серых сумерках.

Марк принёс два высоких стакана и две тарелки. В стаканах — тыквенный латте, густой, оранжевый, с шапкой взбитых сливок. Сливки он взбил щедро, с горкой, и сверху присыпал корицей. Рядом — по куску яблочного пирога, ещё тёплого, с золотистой корочкой, из которой выглядывали ломтики яблок.

— За счёт заведения, — сказал он и поставил всё на стол. — Вы сегодня какие-то грустные.

Анфиса обхватила стакан ладонями — горячий, почти обжигающий. Отпила. Сливки остались на губах, и она слизнула их, не думая. Тыква, корица, сладость — всё смешалось в одно тёплое ощущение где-то в груди.

— Виктору Савельеву стало плохо на конкурсе, — сказала она. — Не выходит из головы. Конкурс прервали, видимо, что-то серьезное.

Марк замер. На секунду — всего на секунду — его улыбка исчезла. Потом вернулась, как будто кто-то дёрнул за невидимую ниточку.

— Да? — сказал он. — Надеюсь, ничего серьёзного.

— Надеемся, — сказала Нина.

Она не притронулась к латте. Смотрела на Марка — прямо, не мигая. Марк выдержал взгляд. Потом кивнул и ушёл за стойку.

Анфиса взяла вилку. Отломила кусок пирога. Тесто было рассыпчатое, яблоки — с кислинкой, которая приятно перебивала сладость сливок. Она прожевала, не торопясь. Потом отпила ещё латте. Вкус осени.

— Нина, — сказала она. — Ты думаешь, это он?

Нина наконец взяла свой стакан. Сделала небольшой глоток и отметила про себя, что Марк умеет сделать особенным даже напиток.

— Я не знаю, что думать, — сказала она. — Я просто видела, что он поменял номерки. А потом Виктору стало плохо. Это странно.

— Может, совпадение.

— Может.

Анфиса отломила ещё кусок. Пирог был вкусный. Как всегда. И это почему-то раздражало — что пирог вкусный, что латте тёплый, что сливки сладкие, а где-то человек, которому стало плохо от другого пирога.

— Тем более может быть пирог и не при чём, — сказала она, прожевав. — Может, съел что-то до этого. Или вирус подхватил.

Нина сделала ещё глоток — на этот раз большой, почти жадный, как будто хотела согреться изнутри. Поставила стакан. И посмотрела в окно.

И замерла.

Сливки осели на дне, кофе остыл, а она всё смотрела. В переулке напротив, у стены старого дома, кто-то лежал. Тёмное пятно на сером асфальте. Не двигалось.

Вначале она подумала, что это пакет с мусором, но чем больше она присматривалась, тем больше понимала, что это не пакет. Это точно человек.

— Анфиса, — сказала Нина.

Анфиса обернулась. Посмотрела. Вилка с куском пирога замерла на полпути ко рту. Она медленно положила вилку на тарелку. Поставила чашку — тихо, почти беззвучно, как будто боялась, что звук что-то разрушит.

— Это не…

— Пойдём, — сказала Нина, вставая.

Они вышли на улицу. Холодный воздух ударил в лицо. Пахло дождём и мокрыми листьями. Они пересекли улицу, подошли к переулку.

Виктор Савельев лежал на боку, поджав одну руку под себя. Его твидовый пиджак был расстёгнут. Глаза открыты.

Взгляд пустой и безучастный.

Анфиса прижала руку ко рту.

— Он… — начала она.

— Не трогай, — сказала Нина. — Не трогай его. Надо вызвать полицию. Ни к чему не прикасайся.

Она достала телефон. Анфиса смотрела на тело и думала о том, что утром Виктор Савельев пил кофе, а теперь лежит здесь, в переулке, и уже никогда не скажет, что чей-то пирог слишком деревенский.

И ещё она думала о Марке — о том, как он поменял номерки, как замер, когда услышал имя Виктора, как улыбнулся, когда сказал, что надеется, что ничего серьёзного.

— Нина, — сказала она.

— Да?

— Он же не мог. Марк. Он же не мог.

Нина не ответила. Она набирала номер.

Руки у неё дрожали.

Глава 2

Полиция приехала через двенадцать минут.

Нина засекла по телефону — не потому, что хотела, а потому, что нужно было отвлечься, хотя бы на что-то. Она раньше не видела подобного, вернее видела, но в этот раз все казалось гораздо страшнее.

Двенадцать минут казались бесконечностью, особенно в городе, где самое страшное происшествие это воровство роз с соседской клумбы.

Первым пришёл участковый, Пётр Ильич, мужчина лет пятидесяти с усами и привычкой говорить «так-с». Он посмотрел на Виктора, потом на женщин, потом снова на Виктора.

— Так-с, — сказал он. — И что мы тут имеем?

— Мы имеем труп, — сказала Анфиса. — Виктор Савельев. Председатель жюри. Ему стало плохо на конкурсе, он ушёл, а потом мы нашли его здесь.

— А конкурс тут при чем?

— Это я так. К слову. — Женщины переглянулись и Петр Ильич это заметил.

— К слову? Так-с.

— Вдруг важно. Обычно в фильмах полиция узнает, где была жертва до убийства. — Тихо произнесла Анфиса.

— Про убийство никто не говорил. — Резко сказал Петр Ильич.

— Мы пили кофе, — решила перевести тему Нина. — В «Тёплом месте». И увидели его из окна.

Пётр Ильич вздохнул. Было видно, что он предпочёл бы сейчас сидеть дома с чаем, а не разбираться с трупом председателя жюри.

Потом приехала «скорая». Потом ещё одна машина. Потом молодой следователь, имени которого Нина не разобрала, — он был в куртке не по погоде и всё время что-то записывал в телефон.

Тело осмотрели. Нина стояла в стороне и смотрела на Виктора. Лежал он некрасиво — поджав руку, с расстёгнутым пиджаком. Но крови не было. И это почему-то пугало больше, чем если бы была.

— Причина смерти — остановка сердца, — сказал врач. — Но точнее скажем после вскрытия. Может, сердце, может, что-то ещё.

— Что-то ещё? — переспросила Нина.

Врач пожал плечами.

— Всякое бывает.

— Яд, например. – Тихо сказала Нина.

Нина перевела взгляд на Анфису.

Анфиса смотрела на Виктора и молчала. Она думала о Марке.

О том, как он поменял номерки. О том, как замер. О том, как улыбнулся — слишком быстро, слишком обычно.

Следователь подошёл к ним. Молодой, лет двадцати восьми, с блокнотом.

— Вы свидетельницы? — спросил он.

— Мы нашли тело, — сказала Нина. — И мы видели кое-что на ярмарке.

Следователь поднял бровь.

— Что именно?

Нина рассказала про номерки. Про то, как Марк переставил табличку с Полининого пирога на скромный, без украшений. Про то, как Виктор попробовал именно этот пирог и ему стало плохо.

Следователь записал. Потом перечитал. Потом посмотрел на Нину.

— То есть вы хотите сказать, что кто-то отравил пирог?

— Я хочу сказать, что видела, как поменяли номерки. А дальше — не моё дело. Я учительница.

— Учительница, — повторил следователь. — Понятно.

Было видно, что он не воспринимает её всерьёз. Нина это почувствовала. Анфиса тоже — и ей это не понравилось.

— А вы вообще знаете, кто такой Виктор Савельев? — спросила она.

— Будем разбираться. — Спокойно сказал следователь.

— Его убили?

— Может быть сердце прихватило. Обычное дело. Мужчина не молодой.

— А может быть это убийство? — Выпалила Анфиса.

— Убийство? — оживился следователь.

— Ну, он был неприятным человеком. Мягко говоря.

Следователь кивнул и записал. Нина посмотрела на Анфису с укоризной. Анфиса пожала плечами: а что, правда же.

После допроса их отпустили. Домой.

Сказали не уезжать из города и быть на связи. Нина подумала, что это звучит как в кино, и ей стало не по себе.

На улице было совсем темно. Фонари зажглись, но светили тускло. Пахло мокрыми листьями и дымом — где-то топили печь или жгли костер.

Уютная, осенняя погода, но сейчас она ощущалась зловеще и пробирала до костей.

— Я провожу тебя, — сказала Нина.

— Я сама дойду, не переживай, — пожала плечами Анфиса.

— Ты живёшь за рекой. Через мост. А там темно.

— Нина, у меня трое детей. Я не думаю, что в нашем городе может произойти больше чем одно убийство за день.

— Давай не будем проверять?

Анфиса не стала спорить. Они пошли через площадь, мимо сцены, которую уже разбирали, мимо прилавков, которые закрывались. Кто-то складывал пироги в коробки. Кто-то гасил фонарики.

— Ты думаешь, это сделал Марк? — Спросила Анфиса.

— Не знаю, но все это выглядит очень подозрительно.

— Он не мог. Он добрый. Он всегда улыбается. Не могу поверить, что он мог что-то сделать.

— И что? Добрые люди не убивают?

— Я не знаю. Но Марк не такой.

— А какой?

Анфиса не ответила. Потому что не знала. Марк был милым. Марк пёк хлеб. Марк шутил с близнецами. Но она не знала, что у него внутри. Никто не знал. Он приехал весной, снял комнату, начал работать. О прошлом не рассказывал. Говорил, что «просто захотелось начать заново». Мало ли, что это значит.

Они дошли до моста. Река внизу была чёрная, тихая. От неё поднимался туман.

— Ладно, — сказала Анфиса. — Я пойду. Ты тоже иди. И не накручивай себя.

— Я не накручиваю. Я составляю список.

— Какой список?

— Подозреваемых, — сказала Нина. — Я всегда составляю списки.

Анфиса улыбнулась.

— Может быть это просто сердечный приступ.

— Не знаю, но что-то еще не дает мне покоя.

— Как составишь список, то расскажи мне, может быть твой список совпадет с моим.

Они попрощались. Анфиса пошла через мост, Нина — обратно, к своему дому на улице Лавандовой. По дороге она достала телефон и открыла заметки. Начала печатать.

Глава 3

Нина убрала телефон у самого дома.

Дома её ждала ящерица — большая, зелёная, с непонятной родословной. Ящерица сидела на камне под лампой и смотрела на Нину с укором. Нина насыпала ей корм.

— Не смотри так, — сказала она. — Я не виновата, что сегодня кто-то умер.

Ящерица не ответила. Она вообще редко отвечала.

Нина легла спать, но долго не могла уснуть. В голове крутились номерки, Марк, Виктор, пироги. И ещё — лицо Полины Соловьёвой. Тихая, с печальными глазами. Она стояла у лавки, когда Марк менял номерки. Стояла и смотрела. И ничего не сказала.

Утром Нина проснулась от звонка.

Это была Анфиса.

На фоне, как обычно ругались близнецы, а Анфиса просила их вести себя потише. Но мальчишки не слушались и продолжали кричать.

Тогда послышался строгий голос Артема.

— Пацаны, быстро в свою комнату, мама разговаривает по телефону. Не мешайте.

Мальчишки тут же замолчали и Нина услышала голос подруги.

— Ты уже слышала? — спросила она.

— Что?

— Виктора отравили. Слухи такие ходят.

Нина села на кровати. Ящерица смотрела на неё с камня.

— Значит, всё-таки пирог.

— Значит, пирог, — сказала Анфиса. — И знаешь, что самое интересное? Пирог, который он попробовал, был незнакомым, неизвестно чей он. Номер специально сменили, чтобы концы не найти.

— То есть кто-то подменил не только номерки, но и пирог?

— Похоже на то.

— А как так быстро сделали анализы? И откуда ты узнала?

— Я позвонила мамочке из родительского комитета, она всегда все знает.

— Хорошие у тебя связи.

Нина задумалась. Это меняло дело. Если пирог был не Полинин, а чей-то ещё, то Марк, который поменял номерки, мог быть не причём. Или наоборот — при чём, но иначе.

— Анфиса, — сказала Нина. — Нам нужно поговорить с Полиной.

— Я знала, что ты это скажешь. Давай встретимся в «Тёплом месте» через час?

— Давай.

Нина встала, оделась, посмотрела на ящерицу.

— Мне нужно идти, — сказала она. — У меня расследование.

Ящерица моргнула. Нина решила, что это значит «удачи».

Через час они сидели в «Тёплом месте». Марк был за прилавком — улыбался, пёк, шутил. Но Нина смотрела на него иначе. Она видела не просто пекаря. Она видела человека, который что-то скрывает.

— Доброе утро, сегодня прекрасный день, — сказал Марк. — Тыквенный латте?

— Да, — сказала Анфиса.

— Мне просто кофе, — сказала Нина. — Черный, без сахара.

Марк кивнул и ушёл. Нина посмотрела на Анфису.

— Он слишком спокойный.

— Или он невиновен.

— Или он хороший актёр. Кто говорит, что день хороший после убийства? Тело нашли напротив кафе, а ему будто все равно.

Анфиса вздохнула.

— Нина, ты не думала, что это может быть кто-то другой? Например, Ирина? Она вчера так нервничала. И у неё был доступ к пирогам. Она их расставляла.

— Думала. Но Ирина не меняла номерки. Марк менял.

— Может, он просто помогал. Может, его попросили.

— Кто?

Анфиса не ответила. Марк принёс кофе. Нина посмотрела на него.

— Марк, — сказала она. — А ты вчера долго был на ярмарке?

Марк замер. На секунду. Потом улыбнулся.

— Ну, как обычно. До конца. А что?

— Просто интересно. Ты видел, как Виктору стало плохо?

— Видел. Я как раз выносил новую партию круассанов. Смотрю — он идёт, держится за грудь. Я хотел подойти, но там Ирина была, врач. Она подошла к нему. Ну, я не стал мешать.

— А потом?

— А потом пошёл обратно в кофейню. У меня тесто подходило.

— Тесто, — повторила Нина.

— Тесто, — подтвердил Марк. — Оно не ждёт. Самое важное в выпечке делать все вовремя и соблюдать пропорции.

Он улыбнулся и ушёл. Нина посмотрела на Анфису.

— Тесто, — сказала она. — Удобно.

— Нина, прекрати. Он не мог.

— Мог. Все могли. Вот поэтому у меня есть список.

Она достала телефон и показала Анфисе. Анфиса прочитала. Потом посмотрела на Нину.

— Ты вписала моего мужа в подозреваемые?

— Я вписала всех. Артём вчера опоздал на конкурс. Сказал — пробки. Но пробок в Тихоречье не бывает.

— Нина!

— Что? Я просто проверяю.

Анфиса вздохнула.

— Ладно. Но близнецов хотя бы не записывала?

— Нет, они точно безобидные, я в детях разбираюсь.

Они допили кофе. Нина посмотрела в окно. Переулок, где вчера лежал Виктор, был пуст. Только мокрый асфальт и жёлтый лист, прилипший к стене.

— Пойдём к Полине, — сказала Нина.

— Пойдём, — согласилась Анфиса. — Но сначала я куплю пирожных. Не могу же я прийти к человеку, у которого умер... ну, не умер, но который связан с убийством, с пустыми руками.

— Ты уверена, что это уместно?

— А что, есть правила, как ходить к подозреваемым?

Нина не ответила. Потому что правил не было. А значит, придётся импровизировать.

Глава 4

Дом Полины Соловьёвой стоял на краю города, там, где улицы заканчивались и начинались яблоневые сады.

Небольшой, с покосившимся крыльцом и окнами, выходящими на реку. Анфиса несла коробку с пирожными из «Тёплого места» — эклеры, корзиночки, с кремом и орехами.

Нина шла рядом и молчала. Она всё ещё прокручивала в голове вчерашний вечер.

— Ты уверена, что мы поступаем правильно? — спросила Анфиса.

— Нет. Но других идей у меня нет.

— А если она откроет и скажет: «Убирайтесь, я никого не убивала»?

— Тогда мы извинимся и уйдём. С пирожными.

— Утешительный приз, — вздохнула Анфиса. — «Мы подозревали вас в убийстве, но вот эклер».

Нина не улыбнулась.

Она думала о том, что Полина стояла у лавки и смотрела, как Марк меняет номерки. И ничего не сказала. Почему?

Калитка была открыта. Двор — маленький, с яблоней посередине и кустами смородины вдоль забора. На верёвке сушилось бельё: простыни, полотенца, фартук.

Пахло яблоками и дымом — где-то сжигали траву.

Аромат осени, который возвращает в детство.

На стук вышла Полина.

Ей было около пятидесяти, но выглядела она старше — седые пряди в тёмных волосах, глубокие морщины у рта, глаза, которые давно привыкли смотреть в землю. Она вытирала руки о передник.

— Здравствуйте, — сказала Нина. — Полина Андреевна? Мы… мы пришли поговорить. О вчерашнем.

Полина посмотрела на них. Долго. Потом на коробку с пирожными в руках Анфисы.

— Заходите, — сказала она. — Всё равно уже все приходят. Участковый был, следователь был. Вы третьи.

— Мы проведать вас хотели, — быстро сказала Анфиса. — Мы просто… мы были там. Когда Виктору стало плохо. И вы там были.

— Знаю, — сказала Полина. — Видела вас. Вы стояли с детьми у сцены.

Она провела их в дом. Кухня была маленькая, но уютная: деревянный стол, газовая плита, полки с банками варенья. На столе — остывший чайник и чашка с недопитым чаем. Полина жестом пригласила садиться.

— Я не убивала, — сказала она, не дожидаясь вопросов. — Можете мне не верить, но я не убивала. И пирог мой был другой.

— Мы знаем, — сказала Нина. — Точнее, слышали. Поэтому и пришли. Такое событие, раньше в нашем городе никогда подобного не происходило.

Полина села напротив. Она смотрела на стол, на свои руки — сухие, в трещинках, с коротко остриженными ногтями.

— Я пекла пирог с косичкой, — сказала она. — Как всегда. Рецепт от мамы. Она умерла, когда мне было двадцать. Всё, что от неё осталось — этот рецепт и сад.

— Сад? — переспросила Анфиса.

Полина подняла глаза. В них было что-то, от чего у Анфисы сжалось сердце.

— Сад был наш. Наш с мамой. За рекой. Яблони, которые она посадила. Виктор Савельев забрал его.

— Как забрал? — спросила Нина.

— Документы подделал, — сказала Полина. — У мамы не было бумаг. Она просто сажала деревья и собирала яблоки. А Виктор пришёл с бумагами, где было написано, что земля его. Мама судилась, но проиграла. Потом умерла. А сад остался ему.

Нина и Анфиса переглянулись.

— Это мотив, — тихо сказала Нина.

— Мотив, — согласилась Полина. — Я знаю, как это выглядит. Поэтому следователь и приходил. Спрашивал, где я была, что делала. Я сказала правду: была на ярмарке, поставила пирог, потом пошла домой. А когда вернулась — узнала, что Виктор умер.

— А Марк? — спросила Анфиса. — Пекарь из «Тёплого места». Вы видели, как он менял номерки?

Полина замерла. Потом медленно кивнула.

— Видела.

— И ничего не сказали?

— А что я должна была сказать? Что кто-то переставил таблички? Может, он просто ошибся. Может, это вообще не мой пирог был. Может его попросили, что-то заменить.

— Но вы не сказали полиции, — настаивала Нина. — Почему?

Полина посмотрела на неё. Глаза у неё были усталые, как у человека, который давно перестал ждать справедливости.

— Потому что если бы я сказала, вы бы решили, что это я подговорила Марка. Или что это я сама поменяла номерки. Мне не нужны проблемы. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Я вообще не думаю, что было отравление, но весь город уже так думает.

— А Марк? — спросила Анфиса. — Он мог это сделать?

Полина пожала плечами.

— Не знаю. Он хороший мальчик. Всегда улыбается, всегда помогает. Но я его не знаю. Он приезжий.

— А вы знаете, откуда он приехал? — спросила Нина.

— Нет. Он не говорил. Но однажды я слышала, как он разговаривал по телефону. Он сказал: «Я вернусь, когда всё закончится». Не знаю, что он имел в виду.

Нина записала в телефон. Анфиса посмотрела на пирожные, которые так и стояли на столе нетронутыми.

— Полина Андреевна, — сказала Нина. — А у Виктора были ещё враги? Ну, кроме вас?

Полина задумалась.

— Был племянник. Дима. Сын его сестры. Виктор его не любил. Говорил, что он бездельник и транжира. Дима должен был унаследовать сад, но Виктор хотел завещать всё городу. Виктор не самый приятный человек, не удивлюсь, если он еще кому-то перешел дорогу.

— Дима, — повторила Нина. — А где его найти?

— Он живёт в городе. Работает в автосервисе на выезде. Но я не думаю, что он… — Полина замолчала. — Впрочем, я уже не знаю, что думать.

Они попрощались.

Полина проводила их до калитки.

Уже на улице Анфиса обернулась.

— Она не убивала, — сказала она. — Я в этом уверена.

— Я тоже, — сказала Нина. — Но кто тогда?

— Может, Марк. Может, племянник. Может, кто-то ещё.

Нина достала телефон и дописала в списке:

5. Дмитрий. Племянник Виктора. Ждёт наследства. Работает в автосервисе. Конфликт с дядей.

— Нам нужно с ним поговорить, — сказала она.

— Конечно, — вздохнула Анфиса. — Потому что мы теперь официально расследуем убийства. У меня, между прочим, рубашки не поглажены, а мальчикам завтра в школу, Артему на работу, еще ужин нужно приготовить.

— Погладишь вечером. А с ужином я тебе помогу.

— Ты не понимаешь. Если я не поглажу рубашки, Артём пойдёт на работу в мятой, и все решат, что я плохая жена.

— Или что у него есть руки и он может погладить сам.

Анфиса засмеялась.

— Нина, ты невозможна. Конечно, может. Но, обычно, это делаю я. Он сегодня и так весь день с нашими сорванцами.

— Им полезно проводить время с отцом.

Вечером Нина сидела дома и смотрела на ящерицу. Ящерица смотрела на неё. Они понимали друг друга без слов.

— Я не знаю, кто это сделал, — сказала Нина. — Но я узнаю.

Ящерица моргнула.

Телефон пискнул. Сообщение от Анфисы:

«Артём сказал, что видел вчера Дмитрия на ярмарке. Он был у лавки с пирогами. За десять минут до того, как Виктору стало плохо».

Нина посмотрела на экран. Потом на ящерицу.

— Вот и первый настоящий подозреваемый, — сказала она.

Ящерица не ответила. Но Нина была почти уверена, что она согласна.

Глава 5

Утро началось с носков. Анфиса стояла в коридоре и держала в руках три пары, но ни одна не подходила.

Костя требовал «те, с полосками», Гриша — «те, где нарисованы мячики», а Артём молча пил кофе и делал вид, что его здесь нет. У него был выработанный за годы брака иммунитет к утреннему хаосу: если не встревать, всё решится само.

— Костя, эти с полосками в стирке.

— А почему?

— Потому что ты вчера в них по луже ходил.

— Я не ходил, я прыгал.

— Вот поэтому они в стирке.

Артём допил кофе, поцеловал Анфису в щёку, сказал мальчикам «слушайтесь маму» — что было чистой формальностью, потому что они и не собирались, — и ушёл на работу.

Дверь закрылась. Анфиса выдохнула и наконец нашла носки. Обычные, серые. Костя посмотрел на них как на личное оскорбление, но натянул.

Через сорок минут она вытолкала близнецов за дверь, проверила, взяли ли они сменку, и пошла обратно в дом. В доме стало тихо. Так тихо, что стало даже немного не по себе.

Анфиса посмотрела на гору посуды, на корзину с бельём, на рубашки Артёма, которые ждали глажки. И почувствовала странное, почти неприличное удовольствие.

Она занялась домашними делами, наведение порядка всегда успокаивало Анфису. Когда дом чист и все разложено по своим местам даже думается легче.

Когда вся работа по дому была закончено, то оставались еще два свободных часа.

Анфиса заварила свежий чай и уже собиралась насладиться тишиной и порядком, когда в дверь постучали.

На пороге стояла соседка — Валентина Петровна из дома напротив. Женщина лет шестидесяти, с крашеными рыжими волосами и привычкой знать всё про всех. Она держала пустую чашку.

— Анфисочка, здравствуй. У тебя яиц не найдётся? Я пирог затеяла, а яйца кончились. Вот, думала, у тебя займу.

— Конечно, Валентина Петровна. Проходите.

Соседка вошла, но на кухню не пошла. Встала в прихожей и начала оглядываться — так, будто видела квартиру впервые, хотя бывала здесь раз сто.

— Яиц, яиц, — пробормотала Анфиса, открывая холодильник. — Сейчас.

— А у вас уютно, — сказала Валентина Петровна. — Я всегда говорю: у Анфисы уютно. Не то что у некоторых. Такой порядок, не представляю, как ты все успеваешь со своими сорванцами.

— Спасибо.

— А я ведь к тебе не только за яйцами. Поговорить хотела. Сердце не на месте. — Соседка понизила голос, хотя в квартире, кроме них, никого не было. — Ты ведь вчера на ярмарке была? Виктора видела? Такое трагическое событие!

Анфиса достала яйца, положила их в чашку. Медленно. Чтобы не выдать волнения.

— Видела. Мы с Ниной его и нашли.

— Ох, бедные вы. — Валентина Петровна покачала головой, но в глазах у неё было не сочувствие, а азарт. — А я знаю больше. У меня зять в полиции работает, в соседнем районе, но у них тут все друг друга знают. Так вот. Говорят, что сердечный приступ, а то вчера пустили слух про отравление и весь город переполошили, даже пироги с конкурса все выбросили.

Анфиса замерла.

— Как не отравили? Мне сказали что отравление.

— Да, вначале так и говорили, — согласилась соседка. — Экспертиза показала: в пироге, который Виктор попробовал, ничего не было. И в его крови ничего не нашли. Сердце остановилось само. Дело закрыли.

— Само остановилось? — переспросила Анфиса.

— Само, — кивнула Валентина Петровна. — Возраст, давление, нервы. Он же весь больной был, Виктор-то. Все знали.

— Но, как так быстро экспертизу провели? Сутки еще не прошли.

— Покуда мне знать, я в этих делах не разбираюсь, за что купила, за то и продаю.

Анфиса молчала. Она думала о том, как вчера вечером они с Ниной обсуждали список подозреваемых, как Нина печатала в телефоне имена, как они строили версии.

И всё это — зря? Просто сердце?

— Странная ситуация, — не могла успокоиться Анфиса.

— Странная.

Валентина Петровна забрала яйца и ушла, оставив после себя лёгкий запах духов и ощущение, что где-то здесь подвох.

Анфиса села на табуретку. Взяла телефон. Набрала Нину.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Анфиса вспомнила: у Нины два урока, она освободится только после обеда. А значит, у Анфисы есть ещё часа полтора — и ни одной идеи, что с ними делать.

Анфиса не верила. Она не знала почему, но не верила. Слишком много совпадений: Марк с номерками, Полина с пирогом, Дмитрий у лавки, и вдруг — «само». Так не бывает.

Она встала, накинула пальто и вышла из дома.

Театр в Тихоречье был старый, с колоннами и облупившейся краской. Здесь когда-то ставили Чехова и Островского, а теперь — детские утренники и концерты местной самодеятельности.

За костюмерной следила Люба, знакомая Анфисы ещё с тех времён, когда обе ходили в один садик. Потом Люба осталась в городе, а Анфиса вышла замуж и завела детей. Но связь не потерялась — раз в месяц они пили кофе и жаловались на жизнь.

— Люба, привет. Давно не виделись!

— Анфиса? — Люба выглянула из-за стойки. — Ты чего тут? Даже не помню, когда ты на работу ко мне заглядывала.

— По делу я к тебе важному, и секретному. — Анфиса перешла на шепот. – Парик мне нужен. Два.

— Парики?

— Два. Чтобы не узнали.

Люба посмотрела на неё внимательно. Потом вздохнула.

— Ты во что-то вляпалась?

— Нет. Просто хочу проверить одну вещь.

— Ага. И поэтому тебе нужны два парика.

— Один для меня, один для Нины.

Люба покачала головой, но пошла в подсобку. Вернулась с двумя париками: один — тёмный, короткий, с чёлкой, второй — светлый, длинный, с завитками.

— Тёмный — для тебя, — сказала она. — А светлый, если честно, отвратительный. Но он никому не идёт, так что никто и не подумает, что это ты.

— Спасибо, Люба.

— Анфиса.

— Что?

— Верни завтра. А то у нас все по счету. Ты же знаешь. Головой отвечать буду.

— Обязательно верну.

Анфиса засмеялась и ушла.

В два часа она стояла у школы. Близнецы выбежали первыми — Костя с расстёгнутым рюкзаком, Гриша с пятном на рукаве, оба счастливые и грязные.

— Мам, а мы сегодня пойдём в парк?

— Нет, сегодня мы идём домой. У меня дела.

— Какие?

— Взрослые.

— А папа сказал, что взрослые дела — это скучно.

— Папа прав. Но иногда без них нельзя.

Анфиса попросила детей подождать у ворот, а сама нашла Нину, которая возилась с первоклашками. Анфиса подошла к подруге и заговорщицки шепнула, чтобы та после работы шла в Теплое место.

Анфиса довела детей до дома, велела делать уроки, поставила на стол печенье и ушла, оставив близнецов под присмотром соседки — той самой Валентины Петровны, которая, несмотря на любовь к сплетням, была надёжной. Дети у неё всегда сидели тихо. Может, боялись.

Нина ждала у «Тёплого места». Она только что закончила уроки и выглядела усталой — в волосах мелок, на пальце чернильное пятно.

— Ты чего такая загадочная? — спросила она. — Я думала, что ты сегодня занята домашними делами.

— Пойдём, — сказала Анфиса. — Нам нужно поговорить.

Они отошли за угол, к старому тополю. Анфиса оглянулась. Потом достала из сумки два парика. Тёмный и светлый.

— Что это? — спросила Нина.

— Это, — Анфиса торжественно подняла тёмный, — для тебя. А это, — она подняла светлый, — для меня.

— Анфиса, зачем?

— Сегодня вечером мы будем следить за Марком.

Нина замерла. Потом посмотрела на парики. Потом на Анфису. Потом снова на парики. И медленно, широко улыбнулась.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Но у меня же уроки, после обеда будет еще два, а потом надо отчет написать. И ящерица. И вообще, я не умею следить.

— Научишься. Наденешь парик, и никто тебя не узнает. Даже ящерица.

— А дети?

— С Валентиной Петровной. Она согласилась посидеть. У неё как раз пирог. А потом Артем придет. Я пока сама за Марком буду наблюдать, с кем общается. О чем говорит, а вечером, после закрытия посмотрим куда пойдет.

Нина взяла тёмный парик и примерила. Волосы оказались короткие, с чёлкой. Она посмотрела на своё отражение в витрине.

— Я похожа на учительницу из фильма про шпионов.

— Ты похожа на женщину, которая идёт на дело. А дело — сегодня в семь. Марк закрывает кофейню в восемь. Значит, у нас есть час, чтобы понять, куда он ходит после работы.

— А если он просто идёт домой? Он живет в доме, где кофейня.

— Тогда мы узнаем, бывает ли он в других местах. Тоже полезно.

Нина сняла парик. Спрятала в сумку. Посмотрела на Анфису.

— Ты знаешь, что мы делаем что-то очень глупое?

— Знаю. Но лучше глупое, чем никакое.

— Согласна.

Они разошлись по своим делам — готовиться. Нина шла и улыбалась. Впервые за два дня ей было не страшно, а интересно. Как в детстве, когда они с девчонками строили шалаш и воображали, что они разведчицы.

Дома её ждала ящерица.

— Сегодня вечером я иду на задание, — сказала Нина. — Не жди меня.

Ящерица моргнула. Нина решила, что это значит «будь осторожна».

Она открыла шкаф и начала выбирать, что надеть. Что-то тёмное. Что-то, в чём она будет похожа на человека, который умеет следить. Что-то, в чём она не будет похожа на учительницу младших классов.

Выбор был небогатый. Но Нина всё равно улыбалась.