Kitobni o'qish: «Российский колокол № 3 (52) 2025»

Литературно-художественный журнал

Shrift:

Слово редактора
Необъяснимая сила души

Перед вами, дорогие читатели, третий выпуск журнала «Российский колокол» за 2025 год. Этот год юбилейный. Великой Победе нашего народа над германским фашизмом исполнилось 80 лет. Четыре долгих года обычные люди, никогда не считавшие себя героями, изо дня в день совершали невозможное ради жизни детей, внуков, правнуков.

И открывалось изо дня в день, что пресловутый инстинкт самосохранения бессилен перед той мощью, которая кроется в наших душах.

Эту загадочную силу каждому из нас суждено постигать по-своему, и нет конца этому пути.

Ступить на этот великий путь предлагают нам авторы журнала «Российский колокол».

В этом юбилейном году каждый выпуск журнала мы открываем рубрикой «Время героев». Продолжается публикация романа профессора МГИМО, поэта, прозаика Дмитрия Необходимова «Город-герой» о защитниках легендарного Сталинграда.

Эмоциональные и образные стихотворения поэтесс Динары Керимовой и Кристины Денисенко, посвящённые СВО, не оставят равнодушными читателей.

Повесть петербургского прозаика, юриста, волонтёра Евгения Мирмовича «Глубже моря», главы из которой опубликованы в этом выпуске журнала, расскажет читателю о судьбе добровольца СВО, о путях, которые ведут человека к подвигу.

В поэтической рубрике журнала вас порадуют неожиданностью метафор, новым ракурсом восприятия, глубиной мысли стихотворения Анфисы Третьяковой, Дарины Никоновой, Константина Комарова, Романа Башкардина.

Уже знакомая нашим читателям поэтесса Мария Керцева в этом выпуске журнала представит нам поэму «Горная» – эпичный сказ о седом певце.

Жанр исторической прозы, сложный, требующий глубоких знаний и кропотливого труда, всегда привлекает внимание читателей. В этом выпуске журнала, в рубрике «Страницы истории», мы предлагаем читателям первую часть исторического очерка писателя, историка, публициста Владимира Василиненко «Товарищ, верь». Эта работа посвящена 200-летию восстания декабристов.

Рубрика «Дебют» познакомит читателей с поэтом, историком, сотрудником музея из Хабаровска Сергеем Меховщиковым. Прочитайте маленькую поэму о музейном экспонате – ложновитом колечке, принадлежавшем девушке, жившей десять веков назад.

В рубрике «Проза» мы начинаем публикацию повести писателя, кинорежиссёра, сценариста Виктора Трынкина «Вернулся я на родину». Это трагическая судьба человека, вернувшегося из вражеского плена после Великой Отечественной войны.

Героев рассказов писателей Валентины Яневой, Владлена Чишкина, Николая Александрова, Татьяны Демиховой, Сергея Куликова, Сергея Конышева судьба испытывает на прочность то трагической случайностью, то выбором пути, то откровенной насмешкой. Хватит ли им сил выстоять?

В этой же рубрике мы знакомим читателей с рассказами из книги пермского писателя Бориса Пьянкова «Дорогие звери и птицы». С каким бережным вниманием и признанием ценности личности каждого зверя и птицы рассказывает писатель про обитателей наших отечественных лесов.

События на грани реальности, новые истины, открывающиеся неисповедимыми путями, – всё это читатель найдёт в произведениях рубрики «Метафора»: в повести Александры Разживиной «Сказка в моей жизни» и рассказе Анны Андим «Артефакт спокойной жизни».

Рубрика «Сатира» всегда интересна читателям злободневностью тематики и возможностью увидеть обыденность с иного ракурса. В этом выпуске журнала мы публикуем рассказы лауреата литературных конкурсов Анны Лео.

В рубрике «Фантастика» на этот раз представлены повесть Ахмета Янова о странном госте из прошлого и рассказ Миры Борсиг о событиях из мира недалёкого будущего, где правит искусственный интеллект.

Для нашего журнала стало традицией помещать в рубрике «Золотой фонд» замечательные рассказы Ирины Ракши, писателя, кинодраматурга и публициста поколения 60-х годов, кавалера государственных наград, лауреата многих литературных премий. Рассказ носит название «С лёгким паром, или Ода его величеству». Попробуйте угадать, о чём пойдёт речь.

В рубрике «Детская литература» вы прочтёте увлекательную повесть писателя Ирины Шейбак, которая понравится и школьникам, и их родителям.

В этой же рубрике опубликованы рассказы прекрасного писателя, краеведа, знатока родных лесов Виктора Стукалова. В этом году автор, к нашему прискорбию, ушёл из жизни.

Истории отечественной и зарубежной литературы посвящена рубрика «Литературоведение». В этом выпуске журнала мы представляем статью Александра Балтина, посвящённую 100-летию со дня рождения Юрия Трифонова, и исследование Екатерины Соловьёвой о тайнах русской сказки.

И какой же литературный журнал возможен без интересной для читателя информации о новых книгах? В этот раз новые литературные произведения представит в своих рецензиях писатель, литературовед, публицист Ольга Камарго.

Откройте страницу третьего выпуска журнала «Российский колокол» – и вперёд, к новым приключениям и победам!

Ольга Грибанова,

шеф-редактор журнала «Российский колокол»,

филолог, прозаик, поэт, публицист

Время героев

Динара Керимова

Напишешь пару строк – и затаишься

Напишешь пару строк – и затаишься,
А мне тебя, молчальника, дождаться б,
И я, вода застывшая да тишь вся,
Детектор еле слышимых вибраций,
Ношу в себе предчувствие прилётов,
Замёрзших ног и чёртовых бессонниц.
Ты – командир карательного взвода,
Я – староста дежурящих покойниц
У окон и мобильных телефонов,
Заряженных всегда и под завязку.
Напишешь пару строк – и я спокойна,
Как можно быть спокойной по-донбасски.
Как можно ждать, не выдавая смуты,
Тревожность всяко на людях отринув.
Мне б пару строк и две ещё минуты —
И я дышу, с тобой наполовину…

ей года три, ранимая девчушка

ей года три, ранимая девчушка,
и всякое константное ей чуждо,
капризная больная сирота,
играет сплошь в мальчишеские игры:
горелки, вышибалы или шифры,
все знает заповедные места
в своих географических пределах,
не носит однотонных платьев белых —
все в ряби, перепачканы золой.
считает лепестки, но не цветочки,
ребёнок-волк, ребёнок-одиночка,
на вид всего четырнадцать кило
(как следует из принятых стандартов),
трёхлетка, изучающая карту,
детальные малюет чертежи,
и стрелки, точно стрелы из графита,
несутся по продуманным орбитам:
укрепы, располага, блиндажи
и прочие тактические зоны.
ребёнок, голодающий и сонный,
читает своё имя по слогам,
и чудится церковная молитва,
девчушка – неоконченная битва,
«вой-на» – два слога, но три года как…

Сохрани и спаси, отслужи материнский молебен
Матерям бойцов СВО посвящается…

Сохрани и спаси, отслужи материнский молебен
И портреты мои не зарамливай ты до поры,
Приготовься встречать меня солью и подовым хлебом,
Испечённым руками подвыросшей младшей сестры.
Слишком долог январь – очаговостью сбитая с толку,
Ты считаешь не дни – они слишком для счёта длинны.
Разряжая в слезах новогоднюю пышную ёлку,
Не грусти обо мне – мы отпразднуем после войны
День рождения мой, Рождество и Великую Пасху.
Ты накроешь на стол, соберёшь дорогую родню.
Я ещё буду молод, но выдаст предательски паспорт
Мои тридцать с большим – и большое я не изменю.
Расскажу о друзьях, о хорошем – иного не стану.
Вечереющий хутор затянет застольную песнь.
Сохрани и спаси, я вернусь и навеки останусь
Тем, которого ждали, любили и помнили здесь…

весь вышел снег… и свет, сера Москва

весь вышел снег… и свет, сера Москва,
и ты в другой, бессолнечной, столице.
вернуться, распогодится едва,
пообещал и сразу же жениться
на девушке, которой лучше нет.
умна она, красива, добродушна,
уста её – налившийся ранет,
глаза раскосы, сарафан воздушный.
пообещал, что к осени отцу
построишь баню, дров наколешь на год,
а матери – подержанный «датсун».
какая-никакая колымага —
возить на рынок тыкву и инжир,
они там раскупаются мгновенно.
пообещал обыкновенно жить,
ну а пока ты всё ещё военный,
и года дольше день твой, чутче сон,
худые мысли – вражие снаряды.
но выпал снег, и светел горизонт,
чист боевой и атмосферный фронт,
а значит, ты воротишься взаправду…

Он пишет мне, что жив-здоров
Жёнам наших бойцов посвящается…

Он пишет мне, что жив-здоров,
что скоро заартачит Львов
и станет командиром
отряда в сорок пять бойцов —
не мастаков, но удальцов.
А я в чужих квартирах
читаю письма в девять строк
и запасаюсь ими впрок
(а вдруг не будет связи?).
Он пишет бодро, без хандры,
что погнан враг в тартарары
и выход безопасен,
что волноваться нет причин
за подготовленных мужчин,
что им ещё атака?
Момент рабочий – и всего,
он пишет, что хранит его
Господь, а мне б всё плакать
по бережёному нему.
Он мне в неделю по письму,
я – в сутки по молитве.
Он пишет, что являлся Бог,
от смерти что его сберёг
в еженедельной битве,
отвёл нежданную беду
и по воздушному мосту
донёс к родным пределам.
Он пишет мне, и я жива,
пока его ко мне слова
доходят раз в неделю…

И каждый раз, ступая по земле

И каждый раз, ступая по земле,
Великой столь, что хочется заплакать,
Я пью ручей и ем в колосьях хлеб —
Зародыш поспевающего злака.
И солнечная тянется тесьма
Над этим нарождающимся полем —
Тут белый лён врастает в красный мак,
Доносится с церковных колоколен
Негромкий мелодичный перезвон,
Глухую пробуждающий округу
Без маеты, без смерти и без войн,
От Бога унаследованный угол,
Завёрнутый в пелёнку из травы,
Серебряными росами омытой.
Здесь место подчиняется живым,
А время – героически убитым.
И в горницах читается тропарь
Божественному образу прилежно.
Земля моя – звериная тропа
Да ранняя гронковая черешня —
Качает человеческий простор
Деревьевыми сильными руками,
И всходит над ладонями росток,
Ребёнок будто, тянущийся к маме…

у войны не женское лицо

у войны не женское лицо,
голоса не детские – тугие.
карта мира – контуры рубцов
после неотложной хирургии.
глубоки щербатые края,
надави – кровят ещё обильно.
карта мира сложена в боях,
на камнях – дорожных и могильных,
на полях, засеянных овсом
и травой, взрастающей без спроса.
карта мира – чёрствый хлеб да соль
да любительская папироса,
долгий день и ночь в короткий миг,
ветер, пробирающий до дрожи.
у войны в финале только мир
на земле да суд на небе божий…

Расплетая весны запоздалой пшеничные косы

Расплетая весны запоздалой пшеничные косы,
у кирпичной стены остановится ветер сквозной,
Посмотри на меня по-особенному и по-пёсьи,
жаркий май полинял, как солдатское за год сукно.
И разбросаны все, и заветрены тёплым муссоном
кипы старых газет – птицы каждого нового дня.
Ты, конечно, привык к безобидным причудам сезона —
мирным и фронтовым, но среди – посмотри на меня.
Время за нос водя, собери воедино опять нас
и с кривого гвоздя бельевую верёвку сними.
Посмотри, как весна застирала родимые пятна
и вздохнула земля, оттого что увидела мир.
С молодыми людьми, заведёнными с детства на подвиг,
их священник омыл в иорданском глубоком тазу.
Посмотри, хороши как – герои из плоти и крови,
их солдатская жизнь – стратегически важный ресурс.
Но приходит конец и весне без конца и без краю,
перелётный скворец обретает последний приют.
Посмотри на меня – выживая, а не умирая
под прицелом огня, – те, кто любит, вовек не умрут…

Беда смотрела в чёрные глаза

Беда смотрела в чёрные глаза,
Беда глушила залпом голоса
и пламенные левые моторы.
И, пальцы по-мальчишески скрестя,
кричал Солдат, как малое дитя,
и крик его стократно был повторен
в потёмках. Серебрёная земля
качала молодые тополя,
раскачивала ноги молодые.
Солдат смотрел в лицо лихой Беде,
и не было ни танков, ни людей
вокруг – сияли нимбами святые.
«И что теперь? – спросил Он у Неё. —
Остались только мы с тобой вдвоём
на этом поле, выжженном под корень».
Ответила Беда:
«Прощай, Солдат,
окончена пора кровавых жатв
и их же оправдательных теорий».
Неспешно уходила, бормоча
зарницами воздушного бича,
хлестал он до рассветного тумана.
Среди святых один Он был не свят,
оставшийся в живых простой Солдат —
здесь за него молилась, видно, мама…

Белой крахмальной скатертью город к утру укроется

Белой крахмальной скатертью город к утру укроется,
Нас будет в доме пятеро – мы и Святая Троица.
Скрошит остатки инея небо на крышу плоскую,
Ближе и триединее мы в этот вечер к Господу.
Где-то стреляют меткие и выживают сбитые,
Ладят потомки с предками, чтят своего родителя.
Скверное и хорошее, блёклое и нарядное,
Следуя слову Божьему, в горе друг с другом рядом и
В счастье, и лямка тянется, перемежаясь спасами.
Скоро за всё отплатится каждому разногласому
Другу и неприятелю, пусть за обоих молятся
В доме, в котором пятеро – мы и Святая Троица…

здесь новый год встречают в феврале

здесь новый год встречают в феврале
на вытертом замёрзшем горбыле
обмятые за двое вёсен парни.
и ёлка их, своим корням верна,
ещё растёт – что ей твоя война,
когда земля – испытанный напарник?
удержит, от беды убережёт,
рождением к ней всяк приворожён,
и худо от неё в дали нерусской.
еловую качает колыбель,
и смерти нет как будто после стрельб —
стихает лес окаменелый, пуст он,
река – и та, свой усмирив поток,
втекает чудодейственной водой
в зарю, перерождаясь скоро в росы.
и новый год военный, точно встарь,
заносится в рабочий календарь,
и весь он по-февральски високосен…

неправда это, я ещё живой

неправда это, я ещё живой,
дышу, как все, двухатомным азотом
и вверх смотрю, подбитый рядовой,
на Господа – полковника трёхсотых
и прочих, обратившихся к Нему
ещё в тылу, не ведая кручины.
Он принимает всех по одному,
не различая звания и чина,
но в свой черёд. и я спокойно жду
откат на сто и встречу с русским Богом
в раю ли или, может быть, в аду —
и там, и тут встречающихся много.
так говорили в церкви Покрова,
пока я рос под Суздалем и верил,
что после – смерть, а жизнь – всегда сперва,
а оказалось, что всего лишь перед…

когда бы лета тонкие края

когда бы лета тонкие края
не оборвать, растягивая эру
в отложенную правильную явь,
в оставленную истинную веру,
какой её задумывал Господь
в своём доисторическом начале,
когда бы не сробеть, не сбиться хоть
с единого, что с боем отзвучало,
с рассветом – собирателем границ,
свободных позывных и сбитых танков
на поле перечёркнутых страниц,
стальных и человеческих останков,
над ними поспевающий канун
ещё одной тактической победы.
когда бы не война – долой войну,
но не теперь – закончить надо эту…

Дмитрий Необходимов

Город-герой
(роман)

Часть вторая

1

Соединяя север с югом и восток с западом так, словно кто-то очень большой размашисто перекрестил и окропил русские земли, огибая и проходя сквозь множество прилепившихся по берегам городов и поселений, через прошлое, настоящее и будущее несёт свои воды великая русская река Волга.

И уже миллионы лет не иссякает и не прекращается это таинственное и непостижимое движение воды. Волга появляется на поверхности земли небольшим ключом, малым ручейком. Преодолевая расстояния, она разносит по своим берегам жизнь и свет и превращается в настоящее полноводное речное море, устремлённое к другим большим водам земли.

Какое бы имя ни носила эта река в прошлом, настоящем и будущем, всегда в нём есть частичка света.

Самой природой и предназначением этой реки на земле всегда была – жизнь. Она поддерживает жизнь во всём, что соприкасалось с ней, будь то растение, животное, человек, а иногда и целые города, племена и народы, расположившиеся вдоль её берегов. Жизнь вокруг неё не только имеет биологические и химические облики, но и существует в виде волн и энергий, имеющих совершенно разные свойства. Она питает собой, своей силой многие удивительные формы жизни, разнообразием и красотой которых так полон мир.

Её память содержит информацию о любой материи, окружающей её. Такова особенность того, из чего она сама состоит, – воды. Этой непостижимой и для самой реки первоматерии, из которой сотворено всё сущее в этом мире. Через это Волге доступны многие секреты и тайны мироздания. Для живущих на земле эти тайны едва ли могут быть открыты. Ведь всё, что было, есть и будет на земле, происходит именно сейчас. И кому, как не великой реке, существующей одновременно в разных измерениях времени и пространства, не знать этого.

Но, являясь частью всего сущего и не отделяя себя от него, Волга сосуществовала с разными формами жизни. Например, с такой интересной формой, как человек. Или целый город, населённый людьми. Это могло относиться к категориям строго определённым – конкретному времени и пространству – и быть связано с какими-либо искажениями, аномалиями в привычном ходе вещей.

По правде сказать, сами люди иногда казались Волге какой-то совершенно необъяснимой аномалией. Хотя им, людям, и самим очень трудно понять и осознать себя в полной мере: свою огромную силу и одновременно необычайную хрупкость и уязвимость в этом мире.

Вот и теперь сосредоточением, местом и временем происходящих на земле искажений и аномалий была война, развязанная людьми. Великая река видела много человеческих войн. Вдоль её берегов часто случались кровавые столкновения, когда на первый план выходили все самые низменные энергии и силы, связанные с агрессией, жестокостью, подлостью, коварством и злом. Но эта война по мощи вырвавшихся на волю тёмных сил была не похожа ни на одну из войн текущего периода существования людей.

И основные, решающие в этой войне события происходили на её берегах. Они были связаны с городом, чья судьба тесно переплеталась с её собственной.

В этом городе люди яростно истребляли друг друга. Каждая из противоборствующих сторон, видимо, считала, что имеет веские причины убивать. Но Волга точно знала, что только поражённое тяжёлым нравственным недугом человечество может оправдать такое жестокое массовое убийство. При этом взаимном истреблении люди использовали специальные машины, огонь и металл.

Ну почему они снова и снова впадают в это безумие?!

Да, основным её предназначением было поддерживать жизнь. Но иногда реке приходилось забирать жизнь. При этом она никогда не являлась первопричиной этой смерти. Смерти людей в её водах. Всегда это была не её вина. Неумолимый рок, стечение обстоятельств вынуждали её принимать эти жертвы.

В эту войну это происходило в невиданных ранее, невыносимых масштабах. Люди гибли и гибли… И ей приходилось опять и опять быть на границе их жизни и смерти.

И казалось, что сходит она с ума от такого огромного количества человеческой крови, которая смешивалась с её водами.

Ни в одном из былых противостояний людей ей не приходилось участвовать так глубоко, как сейчас. Это были долгие дни и ночи сражений в городе, и всё это время в Волгу летел раскалённый металл, сыпались снаряды и авиационные бомбы, взметали высоко в воздух столбы воды, лилась горячими ручьями кровь людей.

Вода в реке бурлила и вздымалась, смешивалась с огнём и чёрным дымом, нагревалась, закипала, шипела и даже горела. Пламя огня, этого несовместимого с водой элемента, скользило тут и там по воде. Это было непостижимо, немыслимо, хотя она знала, что вода как составной элемент есть и в пламени.

И Волга начинала сомневаться: окружающий ли её мир сошёл с ума или она сама?

Она неистово подгоняла время, торопя приход зимы. Когда воды её будут скованы крепким льдом, которым она укроется, отгородится от всего этого внешнего безумия. Это сократит количество погубленных жизней. Но очень трудно торопить время. Оно всегда само решает, по какому руслу и с какой скоростью ему течь.

Люди в эти дни сражений постоянно летали над ней в самолётах, непрерывно переправлялись с правого берега на левый и обратно, убивая при этом друг друга. В воду падали убитые, раненые и живые люди: мужчины, женщины, старики и дети. Многие прыгали в воду сами, ища в реке спасение от огня, дыма и раскалённого металла.

Не могла она дать им всем спасение.

Многих, очень многих она выталкивала и выносила на свои берега, избавляя тем самым от гибели. Но ещё больше людей, несмотря на её неготовность принимать такие жертвы, захлёбывалось и гибло в её водах.

Ничего не могла поделать Волга. Немногое ей было дано.

Иногда в результате работы неведомых ей сил в её воды попадали люди, которые излучали особое тепло и свечение. Вокруг каждого такого человека начинала изменяться структура самой воды. Волге удавалось, хоть и не всегда, спасать этих людей. Она поднимала их на берег чуть ли не с самого своего дна. Это были самые разные люди: мужчины и женщины, военные и простые жители города, иногда дети.

Спасённые рекой люди имели очень сильные и важные связи с другими людьми. Часто от этого зависело будущее.

Одного мужчину-военного она спасала не единожды и знала, что это предстоит ей ещё раз. От него тянулась очень крепкая и сильная нить к другим людям. А главное – она тянулась к женщине, которую Волге тоже предстояло спасти. Эта женщина будет той жертвой, которую Волга не примет.

Река устала, оттого что так долго, широко и безнаказанно в её водах хозяйничала смерть.

2

Смерть, казалось ему, чувствовала себя в нём полноправной хозяйкой. В израненном, разрушенном городе непрерывно шли бои, в которых городу открывалось, что люди, эти хрупкие создания, оказывались иной раз прочнее камня и железа.

Противостояние не прекращалось ни днём, ни ночью. И от этого в городе было постоянно светло, хотя очертания его самого только проступали сквозь дым.

Но светло было не только от разрывов и пожаров. Город озарялся ещё и бесчисленным количеством огоньков, летящих вверх, а также блуждающих по его дымящимся развалинам. Каждый светился по-своему. Но было что-то объединяющее в яркости и силе этого свечения у защитников города, что отличало их от того тусклого, едва различимого на уровне бликов свечения тех, кто пришёл сюда как враг.

После жестоких схваток многие из этих огоньков долго оставались привязанными к месту, где душа человека рассталась с израненным, истерзанным телом, брошенным там, где это случилось. Незримые нити связывали эти потерянно блуждающие огоньки с остатками того, что ещё недавно было живой плотью. Словно у них пока недоставало духа или сил оторваться от земли и устремиться, как это было им положено, вверх.

Это было время испытаний, через которые проходили и сам город, и каждый человек, оказавшийся здесь.

Во время сражений случалось, что защитники города сдавались врагу и даже переходили на его сторону. Иные жители сами шли к неприятелю и помогали ему. Были и те, кто в ужасе бежал от врага, покидая поле боя. Некоторые, подгоняемые извечным страхом человека за свою жизнь, сами наносили себе раны, чтобы вырваться из объятого огнём и грохотом города. Много было и тех, кто воевал и защищал город по принуждению, а не из желания его отстоять.

Но, оглядывая всю развернувшуюся внутри него картину противостояния, город видел, что это – крохотные песчинки, капли в огромном море самоотверженности и героизма людей, ставших на его защиту. Тех, кто, погибая, своей кровью писал на его стенах:

«Умрём, но не сдадимся».

Над городом, пронизывая всё насквозь, витал страх. Его не могло не быть на такой войне. Город сам считал, что только в результате преодоления страха рождается подвиг. Город видел, что это чувство испытывали все. Ему хорошо было знакомо то особое, тёмно-серое с мутными зелёными всполохами свечение каждого человека, охваченного страхом. И в эти дни постоянно вспыхивали и затухали именно эти оттенки. Яркость и насыщенность цветов у всех была разной. Просто каждый по-своему справлялся – или не справлялся – со своим страхом.

А героизм в эти дни был повсеместным. Он вошёл в ежедневную привычку защитников города. Люди не обращали на это внимания. Они не осознавали того, что они – герои. Настолько они привыкли к постоянной опасности и постоянному преодолению собственного страха. И настолько они все были измотаны.

В эти дни творилась история, рождались легенды, уходящие на многие десятилетия и столетия вперёд. В дыму, огне и грохоте создавалось то, что навсегда останется в памяти города. Город понимал, что люди так никогда и не узнают о многих случаях истинного героизма.

Только он один будет знать, как много его защитников погибло и осталось лежать в земле Сталинграда. Он никогда не забудет, как огонь врага захлёбывался, закрываемый телами наших бойцов, идущих на смерть, волна за волной. Город будет помнить, как на его разрушенных улицах, под обломками рухнувших стен, на его переправах, под бомбёжками и артиллерийскими обстрелами погибали раненые, так и не дождавшись помощи.

Многие герои останутся неизвестными живущим сейчас и их потомкам. И только память самого города будет бережно хранить их.

Командование вражеских армий теряло терпение и приходило в бешенство. Несмотря на продолжительный штурм, на тонны израсходованных боеприпасов, полное господство люфтваффе в воздухе и десятки тысяч убитых защитников города, Сталинград всё ещё не был захвачен. Защитники города, охваченные пламенем, живыми факелами бросались на вражеские танки, уничтожая их. Пехотные цепи стрелковых дивизий и танки шли в атаки под шквальным огнём немецких артиллерийских и миномётных батарей. Наши бойцы цеплялись за каждый камень, каждый выступ, каждый разрушенный дом, превращая развалины, через которые проходили линии фронта, в настоящие крепости.

Одной из таких крепостей стало здание сталинградского элеватора.

Для врага он тоже оказался символом ожесточённых и кровопролитных уличных боёв. Об этом свидетельствует проект нашивки «За взятие Сталинграда» с изображением элеватора, торопливо разработанный по приказу Гитлера в начале ноября, так и оставшийся проектом.

Громадное здание элеватора, в котором расположился небольшой отряд защитников города, стал настоящей преградой для наступающих сил противника. Выбить упрямых бойцов из здания, несмотря на все усилия, врагу не удавалось. Любые попытки ворваться внутрь встречали пулемётный огонь и стрельбу из многочисленных окон-бойниц. По зданию открывали огонь из зенитных орудий. Бронебойные снаряды не могли сразу обрушить толстые стены, но прошивали бетон насквозь. При этом внутри элеватора разлетавшиеся осколки, куски бетона и арматуры убивали и калечили наших ребят. От грохота взрывов у них рвались барабанные перепонки, от пыли, дыма и горевшего зерна им было нечем дышать.

Но каждый раз, когда после очередного обстрела к зданию бросались немецкие пехотинцы, их атаки захлёбывались. Из окон летели гранаты и раздавались выстрелы. Враги уже стали использовать гаубичную артиллерию. Фугасные снаряды после многих попаданий разворотили стену здания. Но окружённое и полуразрушенное здание элеватора наши бойцы удерживали ещё несколько суток. Артиллерийские обстрелы чередовались с атаками немецкой пехоты. За день защитники отбивали до девяти попыток взять здание штурмом.

Когда закончились боеприпасы и ручные гранаты, а также запасы воды, ночью оставшиеся в живых пошли на прорыв. Сбив боевое охранение прикладами и ножами, кусками бетона и штыками, они вырвались из здания элеватора.

Не менее грозной крепостью для врагов стал Центральный железнодорожный вокзал. Долгие пятнадцать дней продолжалась круговая оборона выгоревшей изнутри коробки здания. Все подступы к развалинам были завалены трупами врагов и подбитыми немецкими танками. Когда кончились патроны и гранаты и из всего оборонявшего вокзал батальона осталось только несколько раненых бойцов, они, орудуя штыками и ножами, пробились к Волге.

И такая яростная борьба была за каждый метр сталинградской земли, за каждую его высоту.

Время внутри города сжималось, искажалось, рвалось, ускорялось и замедлялось непостижимым образом. Так много сил, потоков энергии, устремлений и судеб схлестнулось на таком неспособном всё это вместить отрезке времени и на таком ограниченном в своей протяжённости пространстве. Даже само пространство города, всегда незыблемое и неподвижное, начинало вести себя по-иному, открывая внутри себя в часы яростных боёв новые измерения.

В конце сентября подразделения пехотных дивизий вермахта начали наступление на участке «Центральный вокзал – Городской сад – устье Царицы». В донесениях 6-й армии это наступление пафосно и явно преждевременно обозначалось как «Последний рывок». Но, несмотря на сконцентрированные для удара огромные силы и поддержку с воздуха, немецкая пехота смогла продвинуться лишь на триста метров к Волге. Там она и остановилась.

В немецких документах тех дней в попытке оправдания этой неудачи указывалось на «исключительное упорство обороняющихся», «ожесточённое сопротивление русских», «тяжёлые уличные бои». Говорилось в них и о том, что повсеместно «обнаруживается активное участие населения города», сообщалось, что «из-за ожесточённости боёв пленные берутся редко…». Действительно, тогда уже наступил такой период, что при столкновениях ни защитники города, ни фашисты пленных почти не брали. Такое было общее озверение.

Воины, защищавшие город, использовали всё, что могло нанести урон врагу. Они могли неожиданно появиться в тылу врага, из люков канализации. В ответ фашистские огнемётчики выжигали подвалы и канализационные колодцы, забрасывали окна гранатами.

Часто неприступными крепостями становились в дни обороны простые жилые дома. Далеко не каждому из них доведётся остаться в людской памяти, а те, что останутся, будут обрастать легендами и историями, часто не соответствующими тому, что было на самом деле.

Ведь в истории войны не всегда находится место справедливости и беспристрастности. Город хорошо знал, что во всех человеческих войнах истинные герои погибали в первую очередь и часто оставались потом неизвестными. Они прокладывали дорогу тем героям, которые шли за ними, и тем, кто прятался у них за спиной.

Но таков удел всех легенд и сказаний. История часто «вершится» не произошедшими событиями, а устами летописца. Это необходимо для сохранения живой памяти о тяжёлых временах. Как необходимы для памяти грядущих поколений живые символы тех грозных дней.

Одним из таких символов стал легендарный Дом Павлова. Расположенный в самом центре города, он сопротивлялся захватчикам и отбивал их многочисленные атаки в течение долгих и напряжённых пятидесяти восьми дней и ночей. Гарнизон под командованием Ивана Афанасьева, удерживавший этот дом, уничтожил при этом немцев больше, чем те потеряли при взятии Парижа. На личной карте Паулюса, как будут свидетельствовать потом участники тех событий, эта обычная сталинградская четырёхэтажка значилась как крепость.

Но не одними сражениями жил город.

Страшным было то, что среди всего этого грохота, огня и разрушений, в грудах камней, на развалинах, в водостоках, заваленных подвалах, землянках, а иногда и просто в вырытых в земле норах ютились простые жители. Женщины, старики и дети прятались от смерти, закапываясь в землю, страдали и умирали от голода, замерзали, но продолжали оставаться в осаждённом городе. Они привыкли спать под грохот бомбёжек, укладываться в своих земляных норах как можно ближе головой к выходу: чтобы потом проще было откопаться, если случится обвал. И когда их заваливало землёй, они откапывались сами и откапывали других. И продолжали жить.