Kitobni o'qish: «Я всех их знал. История моих знакомств, серьёзных и не очень»
© Измайлов Л.М., текст, 2021
© «Центрполиграф», 2021
* * *
Я прожил интересную и длинную жизнь. Подумать только, мне уже 80 лет… и за эти долгие годы на жизненном пути мне повстречалось колоссальное количество людей: веселых и грустных, добрых и не очень, простых и известных. Мне посчастливилось общаться с множеством актеров, режиссеров, политиков, поэтов. С кем-то я был знаком поверхностно, а кто-то был моим другом и соратником. Каждый из них оставил след в моих воспоминаниях, которыми хочу поделиться на страницах этой книги.
Потрясающая женщина и актриса Людмила Гурченко, острослов Михаил Жванецкий, всенародный любимец Юрий Никулин, великий певец и скромный человек Муслим Магомаев, несравненный Аркадий Райкин, бесконечно дорогой мне Миша Задорнов… Мне всю жизнь везло на людей. Не могу сказать, что я это заслужил. Просто Бог посылал. Самой большой удачей в своей жизни я считаю встречу со священником Александром Менем. Мне он заменил отца, и думаю, не только мне. Мы его так и называли – отец…
И отдельной главой я выполняю обещание, данное когда-то самому себе, – обязательно написать про свою маму, которая была и остается самым главным и любимым человеком в моей жизни…
Роман Абрамович
В 90-х годах я довольно часто выступал на Кавказских Минеральных Водах. Однажды, после концерта в Кисловодской филармонии, ко мне подошёл какой-то человек и подарил мне разных кукол, сделанных из пластической массы. Довольно симпатичные куклы. Я сначала не хотел их брать, зачем мне куклы, да и тащить их в Москву не было охоты.
Мужчина сказал, что даёт их мне для того, чтобы я их дарил кому-нибудь в Москве. Не важно кому, главное, чтобы об этих куклах кто-нибудь узнал. В общем, такой пиар-ход.
По-моему, это и был Абрамович. Очень скоро он стал торговать этими куклами в Москве. А его родственник делал их в Кисловодске.
Кукол я кому-то подарил. Таким образом, в многомиллионном состоянии Абрамовича есть и маленькая моя доля.
В связи с этим вспоминаю, как в советское время в газетах писали, что на долю каждого советского гражданина приходится столько-то тонн чугуна, стали, золота и так далее.
Какой-то автор прислал в «Клуб 12 стульев» «Литературной газеты» письмо, в котором просил выдать причитающиеся ему килограммы чугуна, стали, угля, пшеницы и золота.
Шарль Азнавур
Однажды сидели мы в кафе ЦДЛ с Петросяном и Шейном. По проходу, приближаясь к нам, шла компания: Спиваков с женой, ещё кто-то и человек, слегка похожий на Шарля Азнавура.
Я говорю Петросяну и Валере Шейну:
– Хотите, я вам покажу самого знаменитого в мире армянина?
Шейн подумал, что я говорю о Петросяне, и сказал:
– Не преувеличивай, в мире есть и познаменитее.
– Да я об Азнавуре говорю, вон он идёт.
Они оба посмотрели на человека, похожего на Азнавура, и сказали:
– Ничего общего.
Мы продолжали обедать.
Минут через двадцать я пошёл в туалет. Выхожу из туалета и вижу того самого человека. Он пытается войти в женский туалет. Я понимаю, что он иностранец, которому буква «Ж» не знакома, и на плохом английском объясняю, что ему в другую дверь, где написана буква «М».
Он говорит по-английски спасибо и проходит мимо меня. И тут я говорю:
– Азнавур?
Он говорит:
– Yes.
Я ничего лучше не нашёл, как закричать:
– Very good!
Мы пожали друг другу руки. Он скрылся в туалете.
Я возвращаюсь к своему столу и говорю:
– Это самый настоящий Азнавур.
Оказалось, что в тот день в ЦДЛ в Дубовом зале праздновали день рождения Владимира Спивакова, и среди его гостей был Шарль Азнавур.
Аркадий Арканов
В 1966 году состоялся первый фестиваль студенческих театров СССР. Председателем жюри был Аркадий Райкин. Кроме композиторов, артистов и комсомольских работников, в жюри были два писателя: Аркадий Арканов и Григорий Горин. Они уже прославились своими капустниками в ЦДРИ. Кроме того, именно в 1966 году вышла знаменитая, лучшая по тому времени книга «Четверо под одной обложкой» в соавторстве с Ф. Камовым и Э. Успенским. Книга эта была новым словом в юморе после долгих лет «положительной» сатиры.
Для меня два этих писателя, Арканов и Горин, были какими-то существами высшего порядка. И вот они сидели в жюри и судили спектакль нашего МАИ «Снежный ком». В самодеятельности вовсю играли их миниатюры, и «Рояль в кустах», и многое другое. По всем институтам исполняли «Ревматизм», правда, Арканова и Левенбука.
Этот «Ревматизм» они написали в 1954 году, в подъезде на подоконнике, когда шли к кому-то на день рождения. Взяли брошюру «Профилактика ревматизма у детей» и заменили детей на бухгалтеров. Миниатюра дожила до 90-х годов.
* * *
В 1969 году я встретил Арканова в стекольной мастерской на Каляевской. Он нёс какое-то стекло в сторону своего дома на Чехова, и я шёл за ним только потому, что очень хотелось посмотреть на знаменитого писателя. Конечно, это была не та популярность, какая есть сейчас у людей, раскрученных телевидением. Однако мы, те, кто занимался тогда юмором, все Арканова знали. А книжку их «Четверо под одной обложкой» я знал чуть ли не наизусть.
На сцене я его увидел в МАИ. Был вечер юмора, где всех просто укатал Сичкин, который изображал целый концерт, но и Арканов там имел большой успех. Читал он очень хорошо. Не спеша, красивым голосом и всё правильно интонируя. Впоследствии, когда мы уже вместе ездили на гастроли, Хайт сказал:
– Аркан замечательно читает, попробовал бы ты эту фигню почитать со сцены, тут же бы провалился.
В 70-х годах я его встречал в «Литературке», но даже приблизиться стеснялся.
Он меня поддержал на первом моем концерте с «Клубом» в Зеленограде. «Старик» Арканов нас заметил. Дальше мы стали ездить в разные города и, естественно, постепенно сблизились.
Я человек смешливый, а Аркадий Михайлович очень здорово острил и рассказывал жуткое количество разных баек. Так, например, считалось, что Арканов невезучий, а Горин «везунок». Как только Горин поднимал на улице руку, тут же подъезжало такси, а Арканов мог ловить машину часами. И вот Арканов, находясь в Новосибирске, послал Горину в Москву телеграмму: «Выезжай Новосибирск не могу поймать такси».
Как-то, приехав в Одессу для написания эстрадной программы, они, ещё никому не известные авторы, не имевшие ни одной книги, просто шутки ради подошли к киоску и спросили:
– У вас нет книги Арканова и Горина?
Продавец-одессит многозначительно посмотрел на них и сказал:
– О! Хватились!
Тогда в Одессе они с Гориным жили в гостинице «Красная». Однажды как следует выпили. Арканов вышел на балкон и обратился к стоящим внизу одесситам:
– Идите и возьмите почту, телеграф и телефон.
После чего ушёл с балкона в номер.
Одесситы остались гадать, кто это был. Решили, что, наверное, сумасшедший, вообразивший себя Лениным.
Однако Арканов не успокоился на достигнутом. Минут через пятнадцать он снова вышел на балкон и спросил:
– Почту, телеграф, телефон взяли?
Кто-то снизу ответил:
– Взяли.
Арканов сказал:
– Сейчас же идите и отдайте обратно.
Или ещё одна история. Арканов работал в журнале «Юность», руководил отделом сатиры и юмора. Была поездка на Камчатку, Арканов почему-то не поехал. После поездки к нему в отдел пришёл фотокорреспондент по имени Аркадий с синяком под глазом и рассказал следующее.
На Камчатке на каком-то банкете он сидел за столом напротив прилично поддатого типа. Тип долго смотрел на фотокора, а потом спросил:
– Вас как зовут?
– Аркадий, – ответил фотокор.
– А случайно, не Арканов?
Тот решил пошутить и сказал:
– Арканов.
Далее безо всяких предупреждений тип врезал Аркадию в глаз. Что уж он имел против Арканова – неизвестно.
Вообще-то Аркадий Михайлович человеком был неконфликтным. А обиды на него возникали по двум причинам: либо он у кого-то увёл женщину, либо что-то плохое сказал. Позлословить он любил.
В 1973 году мы поехали на эстрадный семинар в Рузу. Редактор Министерства культуры РСФСР М.Л. Стельмах собрала нас человек шестьдесят. Всех эстрадных авторов. Преподавателями были Александр Аронович Хазин, Арканов, Горин и ещё кто-то, не помню кто.
Я не отходил от Арканова, так он мне нравился. В какой-то вечер мы сидели у него в номере. Ему нравилась девушка Лера, мы её называли Паричок. Сидели, пили виски и старались девушку Леру обаять. Аркадий Михайлович уже до нас принял как следует, а тут ещё добавил целую бутылку виски. Но когда он пьянеет, не очень заметно. Выпить он в те времена мог много. Вдруг Лера сказала, что ей надо ненадолго уйти, обещала вернуться, надела пальто и ушла.
Аркадий Михайлович встал и тоже начал надевать дублёнку. Я не понимал, зачем он это делает. Надев дублёнку, Арканов открыл окно и стал вылезать на улицу. По всей видимости, он хотел посмотреть, куда ушла Лера. Однако не удержался и выпал наружу. Мы находились на первом этаже. Был человек, и вдруг нет его.
Потом я услышал слабый голос Арканова:
– Лион, вытащи меня.
Я выглянул в окно, он лежал и тянул ко мне руку. Умирая от смеха, я стал его втаскивать. Дальше мы уже хохотали вместе.
Однажды на гастролях Арканов весь день говорил голосом Брежнева: «Дорогой товарищ Салазар, сегодня, в обстановке участившихся в вашей стране расстрелов…» или «Дорогая Голда Меир…» и так далее.
Целый день он произносил выдуманные им же самим монологи.
Когда он мне первому читал новые рассказы, видно проверяя их на мне, я смеялся именно там, где потом будет смеяться зал.
Когда Арканов и Горин разошлись, у Аркадия Михайловича началась депрессия. Это совпало с его разводом с Женей Морозовой, его супругой.
Вообще-то сначала Женя, красивая голубоглазая девушка, очень обаятельная, встречалась с артистом Левенбуком. Но, на свою беду, Алик Левенбук познакомил её с закадычным другом Аркановым, и Женя влюбилась в Аркадия. Они поженились.
В те времена, в конце 60-х, Аркан много зарабатывал. Они с Гришей очень плодотворно работали и на эстраде, и в театре. Пьеса «Свадьба на всю Европу» шла в шестидесяти восьми театрах страны и за рубежом.
Арканов человеком был азартным, он ходил на бега и много играл.
Женя, женщина хозяйственная, обставила квартиру старинной мебелью. Когда только начиналась их семейная жизнь, у них не было ни кола ни двора, и Борис Сичкин взял Аркана за руку и пошёл с ним по друзьям собирать ему на кооперативную квартиру. А теперь, в 1972-м, они с Женей жили в трёхкомнатной на улице Чехова. В квартире было очень красиво и уютно.
Но неугомонный Арканов не успокаивался. Он сам мне рассказывал, как они с Гришей сидели где-то на квартире, якобы работали, и вызвали двух знакомых девиц. В самый разгар пьянки позвонила в дверь Женя. Она решила, что ребятам нечего есть, и привезла им еду. Аркан от ужаса совершенно впал в анабиоз. Лёг в соседней комнате на кровать и сделал вид, что мертвецки пьян. Женя подёр гала его, даже стянула с кровати. Он упал на пол и продолжал изображать пьяного. Женя сказала:
– Ну и чёрт с тобой. – Пошла, села за стол, и они вчетвером, включая девиц, стали пить и закусывать.
– А я, – говорил потом Аркан, – лежу, как дурак, на полу и не знаю, что мне делать.
А ещё, помню, Арканов рассказывал мне о Горине.
Гриша с другом в маленькой комнатёнке принимали двух девушек. Водки было мало. Пили, курили. Стало так дымно, что Горин попытался открыть форточку. Но друг кинулся наперерез и не дал.
– Ты что, сдурел? – кричал он Горину. – Они же не забалдеют!
А вот интересная психологическая история.
Арканов был в Риге, познакомился с очень красивой женщиной. Вспыхнул роман. Арканову надо было уезжать в Москву. Они распрощались. Она плакала, расставаясь. Аркадий поехал на вокзал и опоздал на поезд. Тогда он, радостный, вернулся к своей возлюбленной. Она приоткрыла дверь на цепочке и сказала:
– Аркадий, извини, всё кончилось. Ты уехал. У меня своя жизнь.
Женя с Аркадием расходиться не хотела. Однако он настоял. Как потом мне рассказывала Женя:
– У него в глазах всё время стоял вопрос: «Почему ты здесь?»
Однажды Арканов вышел вечером из дома, а вернулся через двое суток с цветами.
– Где ты был? – кричала Женя.
– За цветами ходил, – ответил он.
Они развелись. Женя с маленьким Васей переехала в двухкомнатную квартиру, а Аркан получил однокомнатную в том же доме. Мне кажется, они не переставали любить друг друга, и поэтому жить в одном доме и всё время общаться как чужие было очень тяжело.
У Арканова начался трудный период. Раньше более молодой Гриша бегал по инстанциям и делал почти всю организационную работу. Горин – живой, общительный, пробивной. Арканов – более медлительный, спокойный, всё делает размеренно, не спеша и с ленцой. Не случайно у них и артисты после «расхода» подобрались соответствующие. Горин стал писать среди прочего Писаренкову, а Арканов – Петросяну.
Встретились как-то Петросян и Писаренков. Жизнерадостно-злобный Писаренков спросил:
– Как твой?
– Мой грустный, – грустно сказал Петросян.
– А мой весёлый, всё шутит, – весело сказал Писаренков.
Ещё задолго до «расхода» Арканов и Горин писали какую-то эстрадную программу. Им должны были заплатить 1200 рублей. По тем временам нормальные деньги.
Арканов до этого занял у Горина 400 рублей и долго не отдавал. Они пришли в кассу. Получили каждый по 600 рублей. Гриша сказал:
– Аркан, давай четыреста рублей.
– Какие четыреста рублей? – изумился Аркан.
– Аркан, ты мне должен.
– Я должен? Да ты что, Гриша?!
Но, короче, отдавать всё же пришлось. Аркан отдал 400 рублей и сказал:
– Что же, я эту фигню писал за двести рублей?
Потом они шли по улице, и Аркан не успокоился до тех пор, пока не заставил Горина купить новый цветной телевизор за 400 рублей.
Горин привёз телевизор домой и долго сокрушался:
– Зачем мне этот телевизор, когда и старый нормально работает!
После развода Женя и Аркан при всей видимости обоюдной неприязни продолжали заботиться друг о друге.
Был период, когда у Арканова совсем плохо было с деньгами, и он несколько месяцев не платил за квартиру. Однажды мы должны были с ним ехать выступать в Черноголовку. Этот концерт был очень важен, потому что Бюро пропаганды пригласило нас на смену «Клубу 12 стульев». Я заехал за Аркановым, звоню в квартиру. Никто не открывает. Я звоню снова. Из-за двери кто-то кричит:
– Да заплачу я, заплачу, отстаньте от меня!
Аркадий Михайлович подумал, что пришли из правления кооператива, и решил не открывать.
Я пошёл на седьмой этаж к Жене. Она была в истерике.
– Он там пьяный, – сказала она, – лежит на диване, а вдруг его начнёт мутить и он задохнётся!..
Я пошёл к соседу Арканова, попросил разрешения на транзит, перелез с балкона на балкон и таким образом попал к Аркадию в квартиру. Он лежал в совершенно разобранном виде. Пришлось поднять его, довести до ванной. Он принял душ, попил чаю, оклемался, и мы поехали выступать в Черноголовку. Всё прошло хорошо, и мы ещё много лет ездили от Бюро пропаганды, собирая группу из четырёх-пяти сатириков.
Эти два-три года были для Арканова очень тяжёлыми. Гриша сам писал пьесы, а Аркадию в депрессии было ни до чего. Но потихонечку он всё же стал раскручиваться. Всё ещё действовала его слава ведущего телепередачи «Артлото». Он был первым писателем-юмористом, который задолго до «Вокруг смеха» проник на телевидение. Арканов сначала писал эту передачу, а потом стал в ней сниматься. Он и так нравился женщинам, а тут и вовсе отбоя не стало. Мы как-то сидели с ним в ресторане ЦДЛ. В другом конце ресторана сидела слегка поддатая знаменитая киноактриса. Подошёл официант Адик:
– Аркадий Михайлович, вот та женщина просила вас подойти к ней.
Аркан пошёл, поговорил, вернулся ко мне и сказал:
– Она хочет, чтобы я ушёл с ней.
Не помню, чем дело кончилось, кажется, он не решился. Актриса была слишком экспансивная и неуравновешенная.
Как-то мы с «Клубом» поехали в Баку. Были Резников, Хайт, ещё человека три. Публика была тяжелейшая. Один только Хайт всё равно проходил, как бомба. Я проходил с трудом, но всё же проходил со своими наборами довольно грубых реприз, специально сделанных для такой публики. А вот Арканову, который выступал с литературными интеллигентными рассказами, пришлось плохо. Обычно в Баку нас принимали очень хорошо, но тут из-за большого количества концертов публика шла с окраин города, многие и язык-то русский плохо знали. Ну просто беда.
Помню, Арканов, стоя на сцене, закончил читать один рассказ. Публика, не поняв, что рассказ закончен, не аплодировала. Арканов подождал немного и стал читать следующий, еле-еле вырулил на средние аплодисменты. Сошёл со сцены совершенно белый и сказал мне:
– Я, кажется, занимаюсь не своим делом.
Я попытался успокоить Арканова. В общем, он и не должен был подстраиваться под малограмотную публику.
Когда мы ездили по «дырам», ему, конечно, было тяжело с его изящными, не очень эстрадными рассказами. А в больших городах его принимали хорошо. Однажды мы ездили по Казахстану где-то в районе Усть-Каменогорска. Я пробовал там номер, написанный для Винокура. Пародии на Мартынова, на Магомаева, на Лещенко. Я, конечно, пою плохо, но, поскольку это были пародии, всё проходило нормально.
И вот я стал уговаривать Арканова исполнить этот мой номер со сцены:
– У тебя слух абсолютный, кроме того, я из зала посмотрю, как это всё получается.
Он отказывался:
– Да неудобно, ну что я как старый дурак выйду, петь начну.
Но всё же я его убедил.
Арканов вышел и по бумажке стал исполнять этот пародийный номер. Пел хорошо и даже похоже на оригиналы. Имел успех. Как только он сошёл со сцены, я начал:
– Ну как тебе не стыдно, старый дурень, стоит, поет, изображает певцов, писатель называется!..
И оба мы умирали со смеху. Никто на розыгрыши не обижался.
Часто мы с ним разыгрывали других. Причём Аркадий Михайлович, человек очень сообразительный, всё схватывал на лету и тут же подыгрывал.
Так, в Ленинграде мы с ним стояли в очереди в кафе в гостинице. Подходит пародист Брайнин, встаёт за нами.
Я обращаюсь к Аркадию и говорю:
– Ну что, Аркан, поедем или нет?
(Мы предварительно не сговаривались, всё чистая импровизация.)
– Да можно, – сказал Аркан, ещё не понимая, куда я его зову.
– Ты знаешь, – продолжал я, – сейчас зима, и эти овощи на дороге не валяются. Есть смысл поехать и выступить.
– Пожалуй, – согласился Аркан.
Брайнин насторожился.
– А в чём дело? – спросил он у меня.
– Да тебе это вряд ли будет интересно.
– Это почему вам интересно, а мне нет?
– Да понимаешь, тут позвонил председатель колхоза, всего шестьдесят километров от Ленинграда, предлагает выступить.
– А что даёт? – заинтересовался Брайнин.
Аркан тут же подхватил тему:
– Два мешка картошки, мешок моркови.
– И полмешка свеклы, – добавил я.
– Аркан, Аркан, а я, я тоже поеду, – говорит Брайнин.
– Да понимаешь, – говорю я, – проблема, как их, эти мешки, в Москве до дома довезти. Тут-то председатель даёт транспорт, а в Москве что делать?
– Я, я, я, – торопливо затараторил Брайнин, – я обеспечу, я с машиной договорюсь. У меня знакомый есть.
Договорились, что он, Брайнин, будет в три часа сидеть в номере и ждать звонка председателя.
В два мы с Аркановым поехали к Городинскому играть в карты. И я еле уговорил Городинского позвонить в номер Брайнину и пригласить его от имени председателя колхоза на концерт. Но Городинский сделал это так неумело, что Брайнин всё просёк и обиделся – конечно, на меня.
Но иногда и Арканов обижался.
Так, когда он в 1991 году начал петь со сцены, я в «Лужниках», представляя его залу, сказал:
– Выступает молодой начинающий певец Аркадий Арканов.
Он обиделся, но ненадолго.
Аркан вообще считался довольно равнодушным и эгоистичным человеком, но именно он помог мне, когда у меня тяжело заболела мама. Во-первых, попросил своего брата, анестезиолога, чтобы тот устроил консультацию у хорошего специалиста в Онкоцентре. А когда болезнь мамы зашла очень далеко, попросил Василия Аксёнова достать в Париже дефицитное лекарство. Аксёнов в Париже попросил каких-то друзей Зои Богуславской, лекарство достали, и Аксёнов, который виделся со мной всего лишь раз в жизни, привёз его из Парижа. Дело в том, что его мама болела той же болезнью, что и моя. И он лечил её этим лекарством.
Я никогда в жизни не забуду того, что Арканов мне тогда помог, помог моей маме.
Иногда Арканов бывал несправедлив. И обо мне порой говорил неприятные вещи. Но это не имеет никакого значения. Для меня всегда любую обиду будет перевешивать это вот лекарство, которое при его помощи привезли из Парижа.
А когда травили Аксёнова и писали про него гадости в газетах, выдавливая его из страны, я всегда вспоминал, как он мне, малознакомому человеку, вёз из Парижа лекарство. Дай ему Бог всего хорошего.
* * *
Как-то мы с Аркановым, Воловичем и старухами Маврикиевной и Никитичной (Тонковым и Владимировым) поехали в Гомель.
Поскольку звёздами у нас были Тонков и Владимиров, то и публика на нас ходила соответствующая.
Нам, остальным, было тяжело. И вдруг Борис Владимиров стал исполнять аркановских «Бухгалтеров». В зале стон стоял.
Я сказал Арканову:
– Ну вот же есть у тебя номер для простой публики.
– Да неудобно, – отнекивался он.
Однако я его убедил, и на следующих гастролях он попробовал своих «Бухгалтеров», которых не читал со студенческих времён. И прошёл с большим успехом. И исполнял этот номер впоследствии ещё лет пятнадцать. Этот номер дал ему уверенность. Он знал: что бы он ни читал, в конце всё равно прикроется «Бухгалтерами».
Через какое-то время, в конце 80-х, он стал выступать даже с сольными вечерами. А в 90-х Арканов, объединившись с Оганезовым, стал петь со сцены смешные песенки. И делал это виртуозно. Открыл свою нишу. Это пародии на современную попсу. Песни про Анну Каренину или про Настасью Филипповну с позиций современного песнетворчества.
Песенки смешные, и исполнял он их хорошо. Мне нравится. Всегда был дефицит комических песен. Вот Арканов его и восполнял. Кроме того, он был ведущим передачи «Белый попугай», то есть просто имел право рассказывать анекдоты со сцены.
Аркадий Михайлович делал то, что ему нравится. Хотел петь – пел.
Арканов – гений поведения. Он умел быть таким обаятельным, что нельзя было его не полюбить. Конечно, он не был ангелом, он любил и позлословить, и посплетничать, но кто из нас без этих грехов, пусть… Ну, дальше вы знаете и сами.
Мне очень нравились рассказы, которые он когда-то писал. Я помню, в рассказе «Соловьи в сентябре» была такая фраза: «Приехали с Кавказа Гоги и Тенгиз и за то, что Лида у них летом отдыхала, повели её в ресторан». Замечательная фраза.
Когда-то Арканов напечатался в «Метрополе». Участников этого самиздатовского альманаха власти преследовали. С Аркановым провёл беседу секретарь Ф. Кузнецов, и он было заколебался, но после разговора с Аксёновым позиций своих всё же не сдал. И его так же, как Ахмадулину и других участников, попытались лишить выступлений. То есть просто отслеживали, где «метропольцы» должны были выступать, и перекрывали кислород. Однако Арканова взяла под свою защиту Римма Казакова, она вытаскивала его на какие-то выступления, а кроме того, Арканов ездил куда-то совсем уж далеко, куда не дотягивалась рука Москвы.
Так, в то время Арканов, поэт Луговой и я поехали под Усть-Каменогорск. Поэт Луговой быстро уехал, и мы с Аркановым остались вдвоём. Ничего чудовищней этих гастролей у меня в жизни не было. Зима, стужа и ветер такие, что в какой-то военной части мы застряли на дороге. Темень, вой ветра. Я открыл дверцу «Волги», и ветром разорвало металлическую скобу, на которой держалась эта дверца. Администратор, молодой парень, который подталкивал машину всего минут пять, потом неделю кашлял, надышавшись холодного воздуха.
Арканову на тех концертах пришлось, с его интеллигентным юмором, туго. Я вывозил, вспоминая шутки вплоть до студенческих миниатюр. Как-то, в общем, вдвоём вытягивали. И вот в последний день гастролей нам наша администраторша вдруг заявляет, что Арканову и Луговому она заплатит по 75 рублей за концерт, а мне по 50, поскольку я не член Союза писателей. То есть прямой обман. И главное, все десять дней гастролей она об этом молчала, а сообщила в последний день. После всех мытарств мне стало так обидно, что я просто заплакал.
Аркан, когда мы вышли, решил меня успокоить и, понимая, что администраторша поступает подло, сказал мне:
– Давай так: я тебе из своих доплачу. В общем, разницу разделим пополам.
И, надо сказать, что слово своё он сдержал. Хотя, в принципе, мог и не отдавать. Он же за эту администраторшу не ответчик.
Вообще тогда у Аркадия Михайловича с деньгами было не очень. Как-то я ему предложил купить у меня старый холодильник «Саратов». Договорились на 40 рублей. Взяли Мишу Липскерова, поймали какой-то рафик и поехали ко мне. Погрузили холодильник, едем к Арканову. Я говорю:
– Аркан, давай деньги.
– Какие деньги?
– Сорок рублей.
– А разве мы договаривались на сорок?
– Да, – говорю, – на сорок.
– Давай так, – говорит Аркан, – тридцать пять и бутылку.
– Нет, – говорю я, давясь от смеха, – только сорок.
Торговались мы минут двадцать. Кончилось всё тем, что он мне заплатил 39 рублей, а я ещё поставил им всем бутылку.
В другой раз уже на гастролях Аркадий Михайлович стал мне рассказывать, какой замечательный альбом продаст мне, когда мы вернёмся в Москву.
Вернулись. Встретились в ЦДЛ, Арканов вынул альбом художника Делакруа – «Свобода на баррикадах» и так далее. Потребовал за него 10 рублей. Альбом мне не нужен был и даром. Я, умирая со смеху, пытался от него отказаться. Но в результате всё-таки купил этот дурацкий альбом за рубль, и мы потом долго его в ресторане обмывали за мой, естественно, счёт.
С Аркановым было весело. Однажды мы сидели с ним в ресторане, и вдруг он начал сочинять пародии на эпиграммы одного из наших приятелей. Тот писал комплиментарные эпиграммы, и Аркан погулял вдоволь.
На С. Михалкова:
И сам большой,
И пишет хорошо.
Или на уезжающего Аксёнова:
Быть может, ты меня умнее.
Езжай, езжай, не обеднеем.
Я включился в эту игру, и мы написали этих эпиграмм штук двадцать. Конечно, напечатать их было невозможно в то время, но зато мы повеселились всласть.
Один наш общий розыгрыш длился несколько дней. Дело было в Баку. Мы там были с Задорновым, пародистом Брайниным и куплетистом Дабужским.
Всё шло хорошо. Миша Задорнов уже набирал обороты. Для большего успеха он исполнял ещё и крокодильские «Нарочно не придумаешь». Там была такая шутка: вместо фильма «Убийство Маттеоти» в афише напечатали «Убийство Матюти».
Брайнин с Дабужским жили в одном номере. Задорнов – в другом.
Я набрал телефон Брайнина и сказал хриплым голосом с сильным кавказским акцентом:
– Дарагой, это Тенгиз говорит, были вчера на ваш концерт. Ай, молодцы, давай завтра к нам, но не все, можешь собрать?
Брайнин от радости чуть не ошалел.
– А по сколько платить будете?
– По пятьдесят рублей.
– Да, могу, могу, а кого возьмём?
– Да возьми этот, как его, такой, который Матютя, потом и сам давай, ну ещё этот пожилой возьми.
– Арканов?
– Да, вот Арканов, запиши телефон… – И я дал ему номер его же телефона.
Радости Брайнина не было предела. Он тут же побежал к Задорнову и договорился о выступлении. Тот, естественно, согласился.
Я снова позвонил:
– Слушай, как тебя?
– Борис, Борис.
– Да, слушай, Борис, не надо Матютя, давай этого нашего Измайлова. Мне сказали, Измайлова давай.
Брайнин побежал к Задорнову и сказал:
– Звонил Тенгиз, сказал, Матютю не надо.
– Какого Матютю? – перестал отжиматься от пола Задорнов.
– Ну, он тебя Матютей зовёт, сказал, тебя не надо, а надо Измайлова.
Миша возмутился:
– Слушай, сижу в номере, никого не трогаю, и вдруг на тебе, Матютю не надо.
Брайнин прибежал ко мне:
– Лион, Лион, мужик один звонит, зовёт выступить завтра по пятьдесят рублей.
Я сказал, что согласен. Мы пошли на выход. В вестибюле подошёл возбужденный Задорнов и закричал:
– Лёнь, ты представляешь, я у себя в номере занимаюсь гимнастикой, вдруг какой-то Тенгиз сначала зовёт выступать, потом говорит, что Матютю не надо. Это я – Матютя! – Мишка при этом жутко хохотал, потому что его смешила сама абсурдность ситуации.
Мы садимся в машину. Аркан впереди, рядом с шофёром. Брайнин начинает рассказывать Арканову о приглашении. Тот осторожно скашивает глаза в мою сторону, я не выдерживаю, отворачиваюсь. Аркан всё понял.
Когда мы приезжаем на площадку, я ему всё рассказываю. Аркану нравится.
На другой день утром звонит Брайнину тот же Тенгиз и говорит:
– Слушай, Борис, ты тоже не нужен, приведёшь Измайлова с этим пожилым, получишь свои десять рублей, и все.
Брайнин озадачен.
– Почему?
Тенгиз вешает трубку. Брайнин начинает звонить по своему номеру, и естественно, всё время занято.
Он прибегает ко мне в панике. Что делать?
Звонит по своему номеру Тенгизу. Но там никто не берёт трубку.
Брайнин уходит к себе. Снова ему звонит Тенгиз:
– Слушай, Борис, не надо тебя совсем. Мы без тебя их найдём, Арканова и Измайлова.
Брайнин в полном недоумении. Деньги уплыли. На концерте он всё это рассказывает. Мы с Аркановым говорим, что нам Тенгиз уже звонил и мы дали согласие, но мы не знали, что Брайнина не будет, а теперь мы из солидарности откажемся выступать.
После концерта мы едем в гости к нашим бакинским друзьям. Брайнин изрядно выпил. Мы ему рассказываем, что уже отказались от предложения Тенгиза. Брайнин говорит, что Тенгиза надо наказать. Аркан вспоминает, что у него есть знакомая в ЦК Азербайджана, некая Фатима.
Аркан идёт в коридор к телефону и звонит Фатиме:
– Фатима, ты знаешь, какой-то у вас есть Тенгиз.
Фатима, конечно же, знает Тенгиза.
Дальше Арканов рассказывает по телефону всю историю.
Поддатый Брайнин требует Тенгиза наказать.
Мы – Задорнов, я и Дабужский – просто плачем от смеха.
Аркан просит Фатиму как следует наказать Тенгиза. Вешает трубку.
– Ну, она ему задаст, – говорит он Брайнину.
Брайнин доволен, мы плачем.
На другой день Тенгиз звонит Брайнину:
– Слушай, Борис, зачем Фатиме пожаловался, она теперь меня с работы снимет.
– И правильно, – отвечает Брайнин.
Тогда Тенгиз говорит:
– Давай, дарагой, не ссориться, давай в ресторан всех поведу, тебе денег дам.
– Ладно, – согласился Брайнин.
Во время концерта Брайнин ждёт Тенгиза, но Тенгиз так и не появляется.
Наконец мы не выдерживаем и говорим Брайнину, что это был розыгрыш. Он нам не верит.
Тогда Аркан спрашивает:
– А по какому телефону ты звонил Тенгизу?
Брайнин называет номер.
– Так это же твой номер.
Вот только здесь Борис поверил.
А ещё Аркадий Михайлович помог мне, когда я вступал в Союз писателей. Нужны были три рекомендации. Одну мне дал А. Иванов, вторую Г. Горин, а третьей не было. Аркан сам мне дать её не мог – у него был пик неприятностей из-за «Метрополя». С его рекомендацией меня бы точно не приняли. Тогда он позвонил Фазилю Искандеру и попросил рекомендацию для меня.
Фазиль, когда я приехал к нему, а я с ним был до этого не знаком, сказал:
– Я ваши рассказы в «Литературке» читал и рекомендацию с удовольствием дам.
Я ещё многое могу рассказать об Арканове.
В последние годы его жизни мы почти не виделись, но, несмотря на это, я к нему испытываю самые нежные чувства. Он написал книгу воспоминаний и сам о себе там рассказал. Я же только вспомнил разные забавные случаи из его жизни. То, что я слышал от него или чему сам был свидетелем.
Белла Ахмадулина
С Беллой Ахатовной Ахмадулиной мы выступали в Ташкенте. Я – первое отделение, а она – второе.
Дело в том, что после журнала «Метрополь», где она напечаталась, всем участникам перекрыли кислород. По всем домам культуры и концертным залам разослали «чёрные» списки. Но в Ташкент эти списки, видно, не попали.
У Беллы в Ташкенте был поклонник, один из секретарей горкома. Он её встретил в аэропорту, повёз тут же на обед и там напоил.
Мы ждали Беллу в концертном зале. Она приехала совсем не в форме. Концерт надо было отменять, но Белла сказала, что будет работать.
Я сказал:
– Может, вам принять аспирина?
Белла вскинулась возмущённо:
– Что вы имеете в виду?
– Я имею в виду аспирин.
Белла промолчала.
Вечером она еле дошла до микрофона. Стихи она читала на автомате, а то, что она пыталась сказать между стихами, полностью выдавало её состояние.
Впервые в жизни после концерта, когда мы шли по лестнице, зрители кричали нам:
– Позор!
Администратор сказала:
– Отменяем гастроли!
У Беллы было бедственное положение с деньгами, поэтому она тут же прекратила пить, и дальше, все три дня, мы с ней прекрасно выступали.
У этих концертов была одна особенность. Один день была полная левая половина, а правая – пустая. Другой день – наоборот. Оказалось, что одну половину зала продавали в университете и институтах, а вторую – на заводах.
Моё отделение заканчивалось словами миниатюры про детей: «Классный Днепр при клёвой погоде».
Потом на сцену выходила Белла и замечательно читала свои стихи. У неё выступление заканчивалось четверостишием:
Всё остальное ждёт нас впереди.
Да будем мы к друзьям своим пристрастны.
Да будем думать, что они прекрасны.
Терять их страшно, Бог не приведи.
К концу гастролей мы с ней уже были друзьями.
В последний день я сидел у неё в номере, мы пили чай, и всё время приходили поэты с тетрадками стихов. А когда мы оставались одни, тут же приходила дежурная по этажу, которой поручили следить за нами.
Белле это надоело, и она сказала дежурной:
– Дорогая, то, о чём вы думаете, мы могли сделать и в Москве.
После Ташкента Белла поехала в Тбилиси, где выступала в филармонии на две с половиной тысячи зрителей.
Впоследствии, в Москве, когда мы встретились в ЦДЛ, она рассказала:
– Грузины говорят: «Ваш выход». А я им: «А где же „классный Днепр при клёвой погоде?“ Я привыкла выходить после этих слов».
Её, естественно, никто не понимал.
Борис Березовский
Мой товарищ, Ефим Смолин, писатель-юморист, уверял меня, что мы встречались с Березовским.
В начале 80-х годов мы с ним якобы приехали в Институт управления, что был где-то на Новорязанском шоссе. Мы приехали на концерт. Должны были выступать перед преподавателями.
В вестибюле нас встретил Борис Березовский. Был он навеселе и сказал, что концерта не будет, но, поскольку нас не предупредили, он выплачивает нам половину причитающейся суммы.
И он отдал нам деньги.
Институт я помню и помню какого-то человека, который сказал нам об отмене. Может быть, это и был Березовский.
Но поверить в то, что Березовский отдал нам деньги, никак не могу. Не может этого быть.
Андрей Вознесенский
Мы познакомились с Андреем Андреевичем в «Клубе 12 стульев» «Литературной газеты».
Я собирался ехать в ЦДЛ, и ему надо было туда же. И вот мы едем. Я за рулём. Запомнилась только одна часть нашего разговора.
Он сказал: «Я недавно из Парижа. Общался там с эмигрантами. Лион, вы себе не представляете, они все покрестились и ходят с крестами».
Из этой фразы я понял, что сам он ходит без креста и, скорее всего, не крещён.
Это было после 1982 года, значит, меня уже окрестил Александр Владимирович Мень.
Я был поражён, потому как считал, что такой талантливый поэт не может не верить в Бога. Иначе откуда у него этот талант.
Когда он рассказывал об эмигрантах, он не фальшивил, он искренне был поражён. До этого, году в 78-м, его жена, Зоя Богуславская, достала мне в Париже лекарство для моей больной мамы.
Перед этим мы ехали в машине – Арканов, В.П. Аксёнов и я. Арканов попросил Василия Павловича достать в Париже лекарство порфор, которым Аксёнов лечил свою маму от той же болезни. Аксёнов в Париже попросил Зою, Зоя обратилась к своим французским знакомым, они купили лекарство, а потом, через Аксёнова и Славкина, оно попало ко мне.
Я не был другом Аксёнова, даже приятелем его не был. Были мы едва знакомы, но он сделал это по просьбе Арканова. За что им всем огромная моя благодарность.
А году в 80-м Аксёнова выдавили из Советского Союза. Мы случайно встретились во «Внешторгбанке». Я там открыл счёт, а Аксёнов свой закрывал, готовясь к отъезду. Сказал мне одну фразу: «У нас здесь не получилось, может, у вас получится».
Владимир Войнович
Я помню, что мне дали книгу про солдата Чонкина на один день. Дали почитать, пока я несколько часов гостил на даче в Малаховке у Г.Б. Волчек.
Вот там, лёжа на траве, я не отрываясь прочитал «Чонкина».
Сказать, что мне повесть понравилась, значит не сказать ничего. На тот момент ничего лучше в юморе я не читал. Я был в восторге.
А в 1977 году мы провожали в Израиль моего друга и учителя Феликса Камова. На тот момент одного из авторов «Ну, погоди!», а в дальнейшем, под именем Феликс Капдель, он в Израиле издал множество книг, среди них «История еврейского народа в России».
И вот на Красноармейской улице, в доме, за которым установлена постоянная слежка, мы провожаем Феликса Соломоновича с женой и двумя детьми.
Мы с Хазановым, пока не началось прощание, сидим на кухне за столом и обсуждаем свои эстрадные дела.
Входит Феликс, подводит к нам какого-то седого человека с короткой стрижкой и говорит:
– Вот вам ещё один собеседник.
Собеседник садится с нами за стол, а мы, не зная, кто это такой, продолжаем болтать на свои эстрадные темы, репризы, монологи, тот прошёл, этот на публике не прошёл.
«Собеседник» посидел-посидел, почувствовал себя лишним, встал и ушёл.
Входит Феликс и говорит:
– Ребята, ну что же вы так с Войновичем? Он обиделся и ушёл.
– Это что, был Войнович? – спросил я.
– А вы не узнали?
А как мы его могли узнать? Мы про него только слышали, но никогда не видели. Даже фото его нигде в то время не появлялось.
Вот расстройство-то было! Я-то просто мечтал с ним поговорить.
Шли годы. Году в 92-м, в Киноцентре, я стоял у входа, кого-то ожидал. Входит человек, небольшого роста, седой, коротко стриженный, подходит ко мне и говорит:
– Мне вчера не спалось, я телевизор включил, а там вы читали монолог учащегося кулинарного техникума. Мне понравилось.
Я аж опешил. Это мне говорит сам Владимир Войнович.
Справился с собой и говорю:
– А мы ведь с вами уже один раз встречались.
– Когда?
– А помните проводы Феликса Камова? На кухне. Мы были с Хазановым, вы сели к нам за столик, а мы-то ведь не знали, что это Войнович, и продолжали молоть всякую чепуху.
– Слушайте, – говорит он, – я это так хорошо помню, я ведь поговорить с вами хотел, а вы меня не приняли. Я тогда так расстроился…
А потом, через пятнадцать лет, я выступал в зале «Космос» на юбилейном вечере В. Войновича. Кстати, неплохо выступил, меня даже похвалил критик Бен Сарпов. Вечер сняли на ТВ, но так и не показали.
Владимир Высоцкий
Хотелось бы сказать, что я был знаком с Владимиром Семёновичем, но это было бы полуправдой. Я с ним виделся всего три раза. А один раз даже говорил.
В первый раз, году в 79-м, в санатории «Актёр» в Сочи. Он приехал туда на три дня. Мы сидели на пляже, несколько артистов и я. Пришёл Высоцкий, и сразу все потихонечку стали перемещаться поближе к нему, как металлические опилки к магниту. В результате все расселись вокруг Высоцкого, а он что-то рассказывал.
А на другой день в его номер забрались воры. Украли джинсовую куртку, а в ней – ключи от «мерседеса».
Помню только жёлтый милицейский газик и капитана, который говорил, что это дело их чести – найти вора. Не знаю, отстояли они свою поруганную честь или так и остались бесчестными, но знаю, что там, в «Актёре», Высоцкий познакомился с танцовщицей из ансамбля Моисеева и потом за ней ухаживал.
Второй раз мы с Высоцким сидели за одним столом на праздновании старого Нового года в «Современнике». Меня пригласила Галина Борисовна Волчек. Я на той вечеринке выступал для актёров. И Высоцкий тоже выступал. Он был в тёмной водолазке. За столом сидели Марина Неёлова, Волчек, Высоцкий и я.
Я боялся слово лишнее молвить, только слушал, а Галя с Высоцким обсуждали положение в Театре на Таганке. Потом Высоцкий спел пару песен и уехал.
А в третий раз мы виделись в Ватутинках, где Высоцкий строил дачу. Мы с Мигулей выступали во Дворце культуры, и командир этого ДК, офицер, нагло нас обманул. То есть мы дали целый концерт, а нам не заплатили ни копейки.
На следующий день мы приехали в тот же ДК на концерт Высоцкого. А после концерта зашли с Мигулей за кулисы и прямо при директоре рассказали Высоцкому про обман.
Высоцкий наехал на директора:
– Ты что ж ребят обманываешь, я у тебя бесплатно выступаю, отдай деньги!
Выступал он бесплатно, за рабочую силу, которую ему поставлял этот начальник для строительства дачи.
Дальше была длинная история, с вмешательством генерала, но денег мы так и не получили. Зато поговорили с Высоцким. Деньги бы всё равно истратили, а память о великом артисте осталась.
Александр Градский
Мы с моим другом Леонидом Хавронским отдыхали в Крыму, году в 70-м. К нам в пансионат приехали посланцы спортлагеря МАИ. Приглашали нас возглавить команду КВН для встречи с командой Энергетического института.
И вот мы с командой МАИ и болельщиками в спортлагере МЭИ. Знаменитый на весь Крым был лагерь. На их праздник Нептуна съезжались люди со всего Крыма.
Начался КВН. Капитаном МАИ был я, капитаном МЭИ был Александр Градский. В то время он с ансамблем «Скоморохи» каждый год играл в лагере МЭИ.
Дошли до конкурса капитанов. Он состоял из трёх частей. Первая – приветствие. Я сказал что-то комплиментарное. В ответ Градский спел песню со словами «посмотрим, кто из нас дурак».
Во второй части мы должны были сочинять буриме. Рифмы ему давала моя команда, а мне – его. Я попросил своих давать Градскому самые простые рифмы. А мне энергеты дали рифмы замысловатые. Поэтому моё стихотворение получилось смешнее.
И наконец, последняя часть конкурса – мы должны были обрисовать внешность соперника. Тут уж я «погулял» по его внешности как следует. Зал хохотал, Градский не выдержал и обрушил на меня поток брани. Тут даже его болельщики не выдержали и засвистели. Короче, конкурс капитанов я выиграл со счётом 4–2.
И весь КВН мы выиграли. Через некоторое время Градского выгнали из лагеря. Поговаривали, что из-за проигрыша в КВН, но, думаю, причина была другая. Градский в то время был парень хулиганистый и что-нибудь там наверняка устроил.
Через несколько лет я встретил Градского. Он женат был на Вертинской и жил в одном доме с Аркановым. Мы встретились у подъезда случайно, я его спросил:
– Ты меня помнишь?
Он сказал:
– Я тебя, Поляк, в жизни не забуду.
Он знал меня под настоящей фамилией. Впоследствии мы с ним и выступали где-то вместе.
В 90-х годах он довольно часто снимался в моей передаче «Шоу-Досье» и всегда поражал меня своим прекрасным голосом.
А ещё меня Градский поразил тем, что он единственный из всех моих знакомых читал «Иудейскую войну» Иосифа Флавия. Я же читал только «Иудейскую войну» Лиона Фейхтвангера.
Людмила Гурченко
Потрясающая женщина и великая актриса. Характер, конечно, непростой, но у нас с ней сложились чудесные отношения. Когда бы я её ни приглашал для участия в концерте, на съёмку, она всегда приезжала. Да ещё на сцене со мной всякие фортеля выделывала.
Одну передачу, часовую, я посвятил ей. Она очень волновалась перед выходом. Вышла на площадку, как на бой. Нервная, искрящаяся, из неё просто била энергия. Потом успокоилась и нормально работала.
А в другой раз она была номером в передаче Юдашкина, и ей спонсор подарила короткое обтягивающее платье.
Минут через десять она меня зовёт:
– Выпусти меня ещё раз.
Она уже в новом платье, про которое дарительница сказала:
– Это Голливуд.
Выпустил я её. Она спела, покрасовалась в этом платье. Она же женщина, хоть и великая актриса.
Утром звонит мне рано-рано:
– Я рассмотрела это платье. Какой Голливуд? Возьми его и швырни ей в лицо. – И дальше всякие слова…
Короче, женщина всегда остаётся женщиной, какой бы знаменитой она ни была.
Леонид Дербенёв
Дербенёв Леонид Петрович. Царство ему Небесное. Уникального остроумия, сложности характера и, конечно, таланта был человек.
Познакомился я с ним году в 70-м у Павла Леонидова. Был такой великий администратор. Он заслуживает того, чтобы про него рассказать отдельно. Великим администратором я его называю из-за того, что по тому времени он творил что-то невероятное.
Например, гастроли на Дальнем Востоке. Несколько бригад работали на Сахалине, Камчатке, во Владивостоке, Хабаровске, Находке. А на субботу и воскресенье Паша собирал их всех во Владивостоке и делал представление на стадионе.
И вот этот Паша лет в сорок пять решил стать поэтом-песенником. Решил и стал – уже через три месяца в ЦДКЖ прошёл вечер поэта-песенника Павла Леонидова.
За три месяца было изготовлено сто песен. Конечно, сам он не мог столько написать. Впоследствии поэт Э. Вериго говорил мне, что написал за него очень много. Кстати, Паша был дядей Владимира Высоцкого. Многие в это не верили. А я сам был у него дома и помню, как он говорил с Высоцким по телефону. Тот ему что-то подправлял в песнях, и тут их разъединили – звонила из Парижа Марина Влади.
Конечно, многое писал и сам Паша. Человек он был незаурядный. Помню, он мне читал свои рассказы. Одна деталь мне понравилась. Моряк возвращается домой. Ему кажется, что жена ему изменяет, и он думает: «Изменяет – ладно, но если он лежит у стеночки – убью».
Паша был громкий, скандальный, но широкий человек и много помогал разным людям.
Это он написал песню, где были слова: «Если ты одна любишь сразу двух, значит, это не любовь, а только кажется».
Я его спросил:
– Паша, как же так вы пишете «если ты одна любишь сразу двух»? Двух – это женщин. Мужчин – это двоих.
Он подумал и сказал:
– А идите вы со своей «Радионяней»!
Году в 72-м, когда я только-только собирался бросить свою инженерную работу и советовался с ним, как быть, он спросил, какие у меня авторские. С авторскими было плохо – рублей шестьдесят. Нас, соавторов, было трое, и мы только начинали писать. Он такого не ожидал. Посмотрел на меня с жалостью. Вроде бы уже известный автор – и такие деньги.
У самого Паши в это время авторские были уже по две тысячи в месяц. Потом мне объяснили, как эти авторские получались. К руководителям оркестра подходил администратор, а все они были Пашиными дружками и требовали, чтобы писали в рапортичку Пашины песни, даже если и не исполняли. Но исполняли тоже много, поскольку все композиторы Пашу уважали, и никто не отказывался с ним писать. Ну, разве Френкель, которому он когда-то давал зарабатывать, мог отказать Паше?
И вот этот Паша вдруг подаёт на отъезд. На вопрос «почему?» Паша мудро отвечал:
– А чтобы потом не жалеть, что не уехал.
Кроме всего прочего, Паша прекрасно разбирался в книгах. Он собирал библиотеку, за деньги естественно, Богословскому, потом, кажется, министру госбезопасности и другим богатым людям.
Паша уехал в Америку. Выпустил там книгу воспоминаний, где многих обидел. Написал, как Розовский «косил» от армии и он, Паша, ему помог. Марик не знал, что делать, ведь это было в советское время. Мог сильно погореть. Ну, и про других тоже. Говорят, а может, придумывают, что он самым ненавистным людям присылал письма типа: «Те бриллианты, что ты мне дал, я не перевёз, а оставил у Антипова, и ты их можешь у него получить». Он знал, что письма читают в Комитете, и таким образом шкодил.
Но вообще жизнь его там, в Америке, не удалась. Язык учить он не хотел, чёрной работой заниматься не мог. А его администраторские таланты там были не нужны.
Так вот, к чему я заговорил о Паше. Здесь, в Москве, они жили с Дербенёвым не то в одном, не то в соседних домах по Маломосковской улице.
И вот сижу я у Паши, и входит Дербенёв. Сразу стало шумно и весело. Паша похвалился, что пишет цикл детских песен.
– Паша, – закричал Дербенёв, – я тебя умоляю, оставь в покое хотя бы детей! Давай лучше объявим по радио, что тебе нужны деньги, пусть родители скинутся.
Это было классно сказано. Мы с Дербенёвым умирали со смеху.
Конечно, Дербенёв был уже тогда замечательным поэтом. Я-то помню написанную ещё в начале 60-х песню:
Если лопнет фабричная труба,
Заменить её можно без труда.
Для замены подойдёт
Великан, что целый год
Каждый вечер в кино меня зовёт.
Друг для друга подходим мы с тобой,
Лишь когда ты сидишь на мостовой.
У нас её пели в МАИ в самодеятельности. На поминках у Дербенёва Алла Борисовна сказала мне, что тоже пела эту песню в самом начале своего пути.
* * *
Году в 83-м мы вместе с ним писали программу для «Голубых гитар» И. Гранова. Предыдущую Наринский и я писали с И. Шафераном, он делал песни для Гранова. А теперь Гранов поменял поэта-песенника. И нам пришлось сотрудничать с Дербенёвым. Пришлось, потому что сотрудничать с ним оказалось ой как непросто.
А мы уже с ним были хорошо знакомы, поскольку ходили в одну и ту же церковь и иногда вместе возвращались домой, я его провожал до Маломосковской, а потом шёл к себе на Маленковку.
Придумал я для этой программы нехитрую затею – «Двенадцать праздников», и к каждому празднику было по монологу и по одной-две песни. Заранее распределили проценты по авторским, чтобы потом не было никаких инцидентов. Но инциденты всё равно были. Когда программу написали, всё и началось. Что-то не проходило цензуру, что-то Гранову не советовали делать, что-то не мог делать его конферансье, бывший музыкант.
Дербенёв, когда уже выпускали программу, потребовал, чтобы пересмотрели проценты авторских. Я, естественно, не соглашался. Мой соавтор Наринский – тоже.
Дербенёв говорил:
– Ну не получилось у вас хорошо написать.
– У вас тоже не шедевры, – отвечал я.
И в самом деле, лучшей песней там была песня со словами «А чукча в чуме, чукча в чуме». Вряд ли кто сегодня вспомнит этот «шедевр». А среди монологов был монолог о женщинах, которые потом исполняли все конферансье страны.
– Нет, – говорит Дербенёв, – у меня там нет плохих текстов, а у вас – плохие.
– Ну не пишите больше с нами, а менять договор я не стану.
Гранов свои проценты отдавать не хотел. Я тоже. Вот мы и ссорились.
Дербенёв говорил:
– Лион, что вы спорите? Нас вообще сравнивать нельзя. Вы посмотрите, какие у вас авторские и какие у меня.
– Ну, если так рассуждать, то вы лучше Пастернака, у него авторские тоже меньше. А Пушкин и вовсе умер в долгах.
Вот так мы и препирались. Он меня просто доводил до слёз. Конечно, я уступил, но потребовал, чтобы соавтора моего не трогали. Он тогда болел, и я уменьшил только свой процент.
Конечно, ничего из этого путного не вышло. Программа, по-моему, недолго существовала. «Когда в товарищах согласья нет, на лад их дело не пойдёт».
Дербенёв был, конечно, жадноват. Всё время на этой почве у него шли скандалы с певцами. Потом уже, когда мы помирились, он мне все эти скандалы излагал. Всё время у него шла борьба то с Киркоровым, то с Распутиной, кто сколько должен платить.
Дома у него было как в антикварном магазине. Вся стена увешана старинными иконами. Жуткое количество бронзовых скульптур. А квартирка маленькая, и весь этот антиквариат её не украшал, а загромождал.
Дербенёв был очень религиозен. Рассказывал, что однажды такое ему открылось, что не забыть. Но что именно, никому не говорил.
Он очень хорошо знал службу и все её тонкости. Память отличная. Очень много читал религиозной литературы.
Мы с женой его, Верой, всё время с ним спорили. Говорили ему, что не в обрядовой стороне суть, а в добрых делах, что лучше бы он не жадничал, не злился. А он то и дело жадничает и злится.
Он начинал кричать на Веру, что она его предаёт, раз в споре стоит на моей стороне.
Чаще он ходил не в нашу церковь, Тихвинской Божией Матери, а у Рижского вокзала. Там у него был знакомый священник, и он молился за иконостасом. Ему, видно, нравилось быть там, рядом со священниками.
Песни у него, конечно, были замечательные. Достаточно вспомнить «Прощай» – после Лещенко её пела вся страна, «Качели», «Три белых коня», «Эх ма, горе не беда», «Россия», «Кап-кап-кап, из ясных глаз Маруси…», «Где-то на белом свете…».
Очень люблю его песню про деревню:
…Снится мне деревня,
Отпустить меня не хочет
Родина моя.
И классика: «Есть только миг между прошлым и будущим…».
Он, конечно же, написал самое большое количество шлягеров. Однако на «Славянском базаре» объявил Танича «автором всех российских шлягеров». Отдавал ему дань уважения. Думаю, что Танич был единственным его соперником по стиху.
Писал он только песни, просто стихи – очень редко. Однажды прочёл мне стихотворение на религиозную тему. Замечательное стихотворение, но переписать не дал, потому не знаю, известно ли оно кому-нибудь.
Человек он был, конечно, желчный, но очень остроумный. Порой рождались настоящие перлы.
Например, он однажды сказал мне:
– Это же чистый «Золотой ключик». Вот посмотри: Пугачёва – это Мальвина, Кристина – это Буратино, Укупник – это пудель Артемон, а Филипп – это Карабас-Барабас в молодости.
Дербенёв дружил с Львом Лещенко и как-то остроумно заметил:
– Лёва такой добрый, что, если бы он был женщиной, всё время ходил бы беременной.
Он так давно писал и так давно был известен, что все думали, будто ему уже за семьдесят.
Где-то в начале 80-х он пришёл в сберкассу. Подал свою книжку в окошечко и услышал:
– Надь, иди сюда, погляди, сын самого Дербенёва пришёл!
Однажды я завёл в «Инкомбанке» карточку «Виза». После этого зашёл в магазин «Океан», что был рядом, на проспекте Мира. В очереди увидел банковского клерка, с которым только что общался в банке. Я у него что-то спросил про карточку, он мне ответил. Вдруг к очереди подошёл Дербенёв в лыжной шапочке и какой-то затрапезной куртке. Он услышал наши последние фразы и спрашивает у меня:
– А что за карточка?
Я решил поиграть, сделал вид, будто это незнакомый, какой-то бомж пристаёт, и говорю:
– Что вы пристаёте, стоим, никого не трогаем.
Дербенёв тут же подхватил игру:
– А чего, спросить нельзя, да? Ты чего такой важный?
Клерк обалдел:
– Что такое?
– Да вот, пристаёт! – кричал я.
– Нет, что за карточка? – пристал «бомж» к клерку.
– Да отстаньте вы! – замельтешил тот.
– Да что ж такое! – возмущался я. – Нельзя прилично одеться, всякая шпана прёт, как на буфет.
– Да ты вообще замолчи! – распалялся Дербенёв.
Очередь разделилась. Одни были за «бомжа», другие – за меня.
Клерк решил на всякий случай смыться и покинул очередь.
Мы с Дербенёвым тоже ушли из очереди, зашли за угол и долго там не могли отдышаться – так хохотали. А очередь всё продолжала спорить.
Как-то я побывал у него на даче на Икше. Там стоял поставец XVII века. Как он его туда затащил, ума не приложу. И зачем он ему нужен был на Икше? Но он гордился – поставец XVII века. Огромный, на полкомнаты.
У него был друг в Новосибирске, врач-травник по кличке Колдун. Знающий был травник, ездил на Алтай собирать травы и поддавал здорово. Михаил Михайлович. Привозил он из Новосибирска какие-то настойки и помогал Дербенёву, а вот в последний раз не помог. Я к нему тоже обращался за помощью. Он чего-нибудь пропишет и просит:
– Только ты Дербенёву не говори. А то ведь ты знаешь, какой он насмешник. Скажет, что Колдун прописал горячий навоз к голове прикладывать или что-нибудь в этом роде.
Дербенёв к нему иногда и туда, в Новосибирск, ездил и привозил лекарства и себе, и друзьям.
Нет, человек-то он был отзывчивый. Мог, конечно, ради красного словца не пожалеть мать и отца, но всё же, в глубине души, добрый.
Говорили, что он антисемит. Он, конечно, любил поговорить на тему «Что же вы, евреи…» и так далее, но дальше этого, во всяком случае со мной, дело не шло.
Был у него духовный отец, отец Николай – священник, который нечистую силу изгонял. И придерживался настолько крайних взглядов, что даже был лишен прихода. Но его Дербенёв слушался беспрекословно.
Когда-то в молодости Леонид Петрович занимался йогой. Показывал, как мускулы живота у него ходят. Фигура у него была замечательная.
Однажды он увидел на мне финский модный плащ. Было время дефицита. Такой плащ достать было непросто.
– Лион, продайте мне плащ, всё равно он на мне лучше сидит.
– Почему это лучше, вы его даже и не мерили!
– Да чего мерить, я же точно знаю, что лучше.
Я снимаю плащ, он надевает. На нём сидит, как на манекенщике.
– Видите, я же говорил. Продайте плащ.
Я не продал, конечно, – плащишко и на мне тоже сидел неплохо.
Мы с ним сделали передачу «Шоу-Досье».
– Мне, – сказал он, – главное – показать молодых.
И действительно, привел на свою передачу Максима Дунаевского, Игоря Наджиева и молоденькую певицу, кажется, Русову.
Передача получилась хорошая. Отвечал Дербенёв на вопросы зрителей точно и остроумно. Потом пошли к нему домой, ну и выпили, конечно.
Он вообще молодым певцам помогал. Например, когда-то попросил меня взять в детскую передачу «Взрослые и дети» какую-то неизвестную мне певицу с песней «Городская сумасшедшая». Я не взял, у меня сумасшедших и так хватало. Певица оказалась Машей Распутиной. Он её тогда и раскрутил. Песни у неё были по тому времени крепкие.
Он скрывал, что так сильно болен. Я в тот период общался с ним, видел его несколько раз. Он вышел из больницы 4-го управления Минздрава на Открытом шоссе и сказал, что это всё напрасная трата и времени и денег. Я потом туда жену свою отправлял и убедился, что он был прав. А Леонид тогда поехал в Новосибирск, привёз бутылку какой-то чёрной жидкости от Колдуна, говорил, что вроде помогает.
И вот как.
Поминки были на Ордынке, в ресторане «У бабушки». Оплатила всё А.Б. Пугачёва. И Распутина была, и композиторы, писавшие с ним. Пугачёва ничего не говорила, а после сказала мне: «Не могу я как-то такие вещи говорить».
Потом мы, человек двадцать оставшихся, пили чай в маленьком зале, и Распутина сидела тихо, и хорошо они как-то общались с Пугачёвой.
А спустя какое-то время был вечер памяти Дербенёва. Устроители меня выступать не пригласили, хотя на поминках я о нём рассказал очень хорошо. Пугачёва согласилась вести вечер памяти и готовилась к нему как следует. Мы виделись на концерте Филиппа в Театре эстрады. Заговорили про этот вечер. Я сказал:
– Меня не пригласили.
Она ответила:
– Если ты человек, то сам придёшь.
Я пришёл. Устроители сделали все, чтобы Пугачёва концерт не вела. Почему они это сделали, одним им известно. Пугачёва психанула и ушла. Вели Борис Брунов и Лина Вовк.
Лина к нему хорошо относилась. Вот и вела. Нет, она хорошо вела. И Борис Сергеевич – профессионал. Но Пугачёва всё равно провела бы лучше. У неё столько было связано с ним.
И у меня с Леонидом Петровичем было связано очень много. Мы не были с ним близкими друзьями. Но мне с ним было всегда интересно.
Михаил Державин
Мы с женой в конце 70-х годов жили на Новосущёвской улице в двенадцатиэтажном доме. Мы жили на первом этаже. А на десятом этаже жила Роксана Бабаян.
Как-то к ней приехал её будущий муж Михаил Державин. Лифтёрша Люся, увидев Державина, спросила его:
– Откуда я вас знаю? Что-то лицо знакомое.
Известный в то время по «Кабачку» Державин скромно опустил глаза.
Люся продолжила:
– А мы с вами в техникуме не учились?
Державин помрачнел и сказал:
– Нет, в техникуме я не учился.
– Откуда же я вас знаю?
– Думайте, – сказал Державин и шагнул в лифт.
Женщина, которая присутствовала при разговоре, сказала Люсе:
– Так это же Державин из «Кабачка».
Люся всплеснула руками и тут же выключила лифт. Потом набрала номер своей подруги и закричала: «Галя, дуй сюда, у меня сейчас Михаил Державин из „Кабачка“ в лифте застрял!» – и держала Державина в заточении, пока Галя на него не посмотрела.
Вот такая история. Я потом спрашивал Михаила Михайловича, было ли так. Он сказал: «Что-то подобное было».
Bepul matn qismi tugad.
