Kitobni o'qish: «Жизнь в клеточку»

Вступление

Представьте, что вы заходите в троллейбус, полный незнакомцев. Вам никто не скажет: «этот святой, а этот – подлец».

Обратите внимание на серую безжизненную женщину у окна, которая держит тяжёлую сумку и смотрит в одну точку. Мимолётно в вашей голове промелькнёт мысль о том, какая она, должно быть, уставшая. Глубокие синюшные мешки под глазами укажут на это обстоятельство, а её тяжелый взгляд в никуда ещё больше подтвердит ваши догадки. Внезапно, она уступит место старику. Вы её зауважаете, мысленно похвалите. Через час она накричит на своего ребёнка.

Парень в наушниках обратит ваше внимание на себя сам – не снимая рюкзак, всем мешая и толкаясь локтями. Вы уже готовы назвать его «уродом». Но вы никогда не узнаете, что сегодня он похоронил мать. Да, в данную минуту, для вас он неприятный, неотёсанный, грубый. Но, ему больно. А вам нет. Для него стёрты границы справедливости.

Эта книга, как троллейбус. Не пытайтесь вешать ярлыки. Они, безусловно, имеют право на существование. Но не здесь.

Здесь множество оттенков – так свет от фар дорогих автомобилей отражается в зловонном облаке полувекового деревенского автобуса; так первый снег облегчает душу, а масляные глаза продрогшей бродячей собаки заставляют эту самую душу болеть; так самой вкусной едой в жизни были незрелые сливы в саду у бабушки; так прогорклая серость безликих панелек впечаталась в ДНК и будет передаваться по наследству, подобно мутированному гену.

Здесь много героев, и нет второстепенных ролей. Все они главные, все они разные, все они изменчивы, подобно нашему миру. Каждый из них и есть – целый отдельный мир со своими достоинствами и недостатками, выявлять которые вы не вправе. Вы – лишь наблюдатели, а не судьи. Вы просто пассажиры, которые зашли внутрь и сели на свободное место.

И когда троллейбус тронется – начнётся эта история.

Глава 1

Россия занимает первое место в мире по оснащенности городов троллейбусами. Тем не менее, каждый божий день случается час пик. Пассажиры умудряются утрамбоваться в транспорт так, что дышать приходится нос в нос. Не очень-то приятно, особенно, если нос с соплями.

– Почему бы не открыть окно? – спросит либо смелый, либо безумный. И откроет портал в преисподнюю. Потому что каждый уважающий себя пассажир знает главную заповедь общественного транспорта: «Не высовывайся!» Будь то просьба сделать музыку потише, или совершенно невинный вопрос о том, когда «такая-то» остановка, или еще хуже, если вы начнёте рассуждать об организации транспортного движения, высказывать недовольство кондуктору, закатывать истерику, вопить или угрожать. Вот тогда – пиши пропало. Кондуктор – это вершитель судеб. Ад у него скромный – место у задней двери и вечная борьба с «зайцами».

Другое дело – среднестатистическая пенсионерка, божий одуванчик, которой законы не писаны ни на бумаге, ни на лбу. И вот, что я вам скажу, она имеет право устанавливать полную анархию, как человек воспитанный в СССР и переживший его распад. Ну кто же может запретить ей такое невинное удовольствие, как решение неких социальных, а иногда и государственных проблем? Она ведь пережила динозавров и вас еще переживет. Кто может упрекнуть в подрыве эмоционального состояния пассажиров? Кто осмелится не уступить место или ненароком толкнуть, когда боишься пальцем тронуть, чтобы не привлекли к ответственности за повреждение реликвии? И, конечно же, не стоит сокрушаться, якобы, это она, святая простота, всё затеяла. Если вы покидаете транспорт раньше своего пункта назначения, да ещё и нетипичным для себя способом, значит так надо. Кому-то везёт больше, и он продолжает путь у поручня, как у позорного столба на радость нашей затейницы. И не вздумайте её критиковать. Сначала доживите до её лет, а потом придумайте, чем себя занять, чтобы не свихнуться от боли в коленках.

Хотите я отвечу на самый большой вопрос человечества – что заставляет этих божьих созданий вставать в семь утра, занимать ваше сиденье в троллейбусе, мило ухмыляться, переехав по вашим чистым кроссовкам своей тележкой, направляться в другой конец города, чтобы купить один кочан капусты? Именно! Боль в коленках.

Да! Больные коленки заставляли Нину просыпаться ни свет ни заря, и до головокружения выбивать из накрахмаленных подушек последние признаки их перьевой души. Больные коленки вмиг лечили тугоухость и вынуждали в очередной раз жаловаться участковому на громкие крики и топот с верхнего этажа. Больные коленки, точно дьявол, тащили Нину делать ненужные вещи. Например, абсолютно ненужной вещью по мнению пожилой женщины, чьи пышные формы занимали почти треть хрущёвской кухонки, был даже выход из жилища, а уж поездка в душном троллейбусе была категорически неприемлемой вещью. Однако, каждое утро, как по расписанию, Нина, отдавливая модные и не очень, чужие ботинки (при этом не утруждаясь в извинениях), ездила на базар.

Нина – удивительная женщина. И противоречивая.

На базар она ездила, чтобы купить продукты дешевле, чем в магазине у дома, но не было ни дня, когда бы Нина не ругалась с такими же вредными, как и она сама, пенсионерками о том, что те совсем обнаглели, и что в магазине у дома помидоры на двадцать рублей дешевле. Старушки и рады были «пособачиться», наслаждаясь своим превосходством. Нине было невдомёк, что хитрые бизнесменши закупали овощи на оптовке, выдавая их за собственноручно выращенные, и уступая, наконец, в цене, они едва могли скрыть ухмылку, видя победоносный вид покупательницы.

В своей кладовке Нина выстраивала высоченные пирамиды из банок тушёнки и баррикады из пакетов гречки на случай конца света, ядерной войны, прилёта инопланетян, а рядом красовалось идеально отглаженное платье для её собственных похорон.

Самыми большими страстями Нины были дворовые кошки и лотерейные билеты. На то, и на другое женщина тратила почти половину своей пенсии. Собственных кошек Нина дома не держала из-за маниакальной чистоты.

А что касается лотерей, Нина была жутко азартной. И всякий раз, следя за выпавшими номерами, осеняла себя крестным знамением.

Глава 2.

Коты в нашей жизни, впрочем, как и люди, появляются не просто так. С людьми, в большинстве случаев, дело обстоит куда проще. Как только завязывается новое знакомство, мы почти сразу можем решить: впускать того или иного человека в своё пространство, или лучше не стоит. Бывает, что нам не оставляют выбора. В таком случае может понадобиться помощь посторонних людей, или полиции. Но вот что делать, если попадётся такой себе аморальный назойливый кот?

Возможно, если бы не принятая с утра лошадиная смесь болеутоляющих от коленок, валокордина от сердца, валерьянки от нервов и дешёвого растворимого кофе для бодрости, Нина никогда бы не сделала того, что сделала. Но его величество случай не оставляет шансов даже самым закоренелым педантам. И в этот раз, баранья упёртость сыграла с Ниной злую шутку, перевернув с ног на голову ситуацию, описанную ещё в самом начале. В этот раз, нетипичным для себя способом, но тем не менее, с высоко поднятой головой, троллейбус пришлось покинуть самой Нине. Да ещё и не одной. И вот, как это было.

Нина возмущалась всем подряд. Сначала она была недовольна, что троллейбус «еле тащится», затем, что «несётся, как угорелый».

Когда в транспорте было ещё пусто, Нина скучала и сетовала на огромное количество машин, загрязняющих экологию. «Вот сидим себе в троллейбусе, никому не мешаем, ничего не загрязняем, а эти накупят иномарок и воняют своими газами. Так нет бы по делам ездили, что-то полезное делали, а они по магазинам, да ресторанам туда-сюда. Тьфу!» – сообщала Нина немногочисленным зевающим пассажирам; а когда толпа наполняла салон по самое не хочу, Нина негодовала: «Как килька в консервной банке! Ни пройти, ни проехать! Откройте окно! Нечем дышать!»

Одним жарким летним днём внимание Нины привлекли громко хохотавшие студентки. Нина смотрела на их тонкие руки-веточки, персиковые лица, ещё не испещрённые неестественными нитями, и думала о коварстве времени, которое рано или поздно, как грязная собака, оставит свои отвратительные беспардонные следы на чистом одеяле молодости. Нине было одновременно жаль и себя, и неоперившихся студенток. А ещё ей очень хотелось зарядить сумкой по этим хорошеньким пустым головкам, когда случался очередной взрыв смеха.

Глубоко увязнув в размышлениях и воспоминаниях, Нина не сразу заметила на соседнем сидении интересного пассажира. Чернющий одноухий кот, мирно покачиваясь в такт дребезжащему троллейбусу, щурясь от августовского солнца, никому не мешал, а только мурчал от сиюминутного счастья. Вот уж кто действительно умел жить настоящим моментом, и не сетовать на судьбу.

– Это ваше животное? – послышался сзади скрипучий неприятный голос.

Нина не сразу поняла о каком животном идёт речь. Начав крутить головой во все стороны, она увидела кота с порванным ухом, и женщину, обладательницу наипротивнейшего голоса и плоского лица, до безобразия напоминавшего мордочку мопса. Поэтому Нина после весьма продолжительной паузы ответила коротко и ясно: «Нет».

– Тогда надо его высадить. У меня аллергия! – во всеуслышание объявила дама-мопс, и вызывающие розочки на её соломенной шляпе гордо закивали в знак согласия со своей хозяйкой.

Нина предпочла бы высадить визгливо тявкающую собаку, от которой у неё начиналась мигрень.

– Пересядьте подальше, вот и всё. – сказала она устало. Её разморило от жары.

Одноухий кот с благодарностью посмотрел на соседку.

– Женщина-а-а, – протяжно и деловито обратилась дама-мопс.

«Ну начинается»

– Какого рожна я должна пересаживаться, когда в салоне находится помойный кот? Ему здесь не место!

– В чём дело? – подоспел кондуктор.

– Нужно высадить этого бездомного кота! У меня аллергия!

– Валера! Остановись! Здесь кот ничейный!

– Стойте! Зачем прямо на мосту? Пусть доедет до остановки! Вон как гоняют! Собьют же. – вступилась Нина за кота.

– Нет! Ну вы это слышали? А реанимировать меня вы будете? Я поражаюсь с этих кошатниц! Им помойные коты дороже человеческой жизни!

– Да заткнись ты уже! Не тявкай! – вскипела Нина.

Тем временем троллейбус остановился на полпути, и пассажиры тихо-мирно ждали дальнейшего развития событий. У дамы глаза от возмущения полезли из орбит, она ещё больше стала походить на мопса.

– Вы это слышали? Вы слышали? – как заезженная пластинка, глотая воздух, скрипела от негодования дама.

Наконец, Нина, кряхтя и обливаясь потом, с трудом вытащила себя из заточения уродливых, съеденных временем, сидений, взяла в охапку кота, стукнула своей сумкой по желейному плечу дамы и раздражённо зашипела:

– Угомонись уже! Все всё прекрасно слышали!

Двери троллейбуса клацнули беззубым ртом, пассажиры, все как один, замерли и уткнулись носом в стекло, словно рыбы в аквариуме. Дама-мопс, так и не смогла прийти в себя после нанесённого ей оскорбления, и продолжила беззвучно шевелить губами.

Нина раздосадовано проводила взглядом злополучный троллейбус, заметив при этом в окне скользкую ухмылку седовласого мужчины. Кажется, он остался очень доволен представлением, одобрительно кивнув, и свернув голову в сторону удаляющейся фигуры колоритной и характерной женщины с котом подмышкой.

– У-у, я тебе! Старый хрыч! – Нина пригрозила кулаком нахальному мужлану, посмевшему над ней смеяться.

Когда у Нины ничего не болело, она была жутко принципиальной. Казалось бы, какое ей дело до замызганного кота. А никакого! Сопротивление было в её приоритете. Будто сама себе она хотела доказать, что ещё есть порох в пороховнице. Что ничего не стоит вот так взять, и хвостом вильнуть, совсем как в молодости. Но действие любого зелья имеет свойство заканчиваться. И карета рано или поздно превращается в тыкву. Особенно, когда тебе далеко за двадцать.

– Ну и что ты на меня так смотришь? Обидно, наверное, когда помойным котом обзывают. Так нечего по помойкам лазить. Всё, ступай с Богом. – обратилась Нина к одноухому коту. – Да смотри, аккуратно, на дорогу не ходи! Гоняют, как ошалелые! Давай, шагай впереди, а я сзади послежу за тобой.

Одноухий кот безоговорочно последовал указаниям своей заступницы, а Нина, переваливаясь в разные стороны, поковыляла по тротуару моста, чертыхаясь на мимо пролетающие гулкие автомобили.

Глава 3.

– Бабушка! Бабушка! – послышался то ли женский, то ли мужской голос сверху.

Нина почувствовала настолько зловонное дыхание, что, грешным делом, решила – смерть пришла. Единственное, что навевало сомнения в её ошибочном предположении – больно заботливый тон. «Смерть церемонится бы не стала.» – размышляла Нина с закрытыми глазами. Она бы ещё долго могла так рассуждать, но кто-то сверху решил всеми правдами и неправдами привести её в чувство, окропив водой (Нина надеялась, что не святой)

– Едрить твою налево!

Нина ожила, и машинально замахнулась сумкой, которая была всё время, словно это Святой Грааль, крепко зажата в руке. Только потом, ей удалось с трудом приподнять опухшие веки и сквозь тонкие щёлочки увидеть вредителя, считавшего себя, несомненно, спасителем. Плавясь и сливаясь вместе с горячим асфальтом, щурясь от солнца, и гримасничая от боли, Нина ощущала себя пережаренным и одновременно разваливающимся блином, приготовленным неумелой хозяйкой.

Худощавый мужчина, пытаясь изобразить смущённую улыбку, и делая вид, что ничего, собственно, не произошло, поправлял съехавшие на нос очки.

– Бабушка! Давайте я вам помогу!

Мужчина продолжил спасательную операцию, намереваясь взвалить на себя непосильную ношу. Таких мужчин Нина не принимала всерьёз, и говорила про них: «Не по Сеньке шапка». Однако, когда ты лежишь посреди дороги с оживлённым движением, и ты – не прекрасная царевна, а скорее – Баба Яга со скверным характером, выбирать не приходится. Хотя, даже Бабе Яге хочется быть принцессой.

– Стоять! – жестом его остановила Нина. – Во-первых, я тебе не бабушка, во-вторых, бросай курить, вставай на лыжи, в-третьих, не надо меня тягать, как мешок с картошкой, дай руку, и всё.

Мужчина покраснел от замечаний, и не рассчитав длины своих конечностей, в растерянности ткнул костлявыми пальцами Нине в нос. Нина исподлобья, не до конца подняв тяжёлые веки Вия, кинула на него презрительный взгляд.

С горем пополам долговязому мужчине удалось договориться со своими непослушными руками, а Нине – с дряхлеющим телом.

Поднявшись на ноги, Нина с удивлением обнаружила возле себя чёрного одноухого кота, томящегося от жары, но вполне расслабленного и довольного жизнью. Он сидел чуть поодаль, лениво наблюдая за поддразниваниями юрких птиц.

– Давайте я вас отвезу в больницу? – предложил худощавый мужчина.

– Вот уж дудки! Чего я там не видела? – ответила Нина, и не попрощавшись, резвым шагом пошла дальше по дорожке, словно бы пять минут назад она не лежала пластом, а вытанцовывала чечётку.

– Стойте. Давайте хотя бы до дома подвезу!

Нина лишь махнула рукой. Мужчина с трудом поспевал за ней, решив не оставлять без присмотра до конца моста.

– Я вам помогу сумку донести. – не унимался спаситель, стараясь перехватить ручку сумки своими крючковатыми пальцами.

– Ой… Караул, грабят, – закричала Нина, забывшись. Она уже давно погрузилась в свои мысли. Мужчина отпрянул.

– Да вы что. Я же помочь хотел. – растерянно произнёс он.

– Едрить твою налево. Тебе че, больше всех надо? Какого лешего ты за мной ходишь? –Нина с укором покосилась на одноухого кота, замыкающего троицу. – И ты здесь?

– Послушайте, раз вы категорически отказываетесь от помощи... Вот… Возьмите визитку.

– На кой мне твоя макулатура сдалась. – бубня, Нина опять лихо зашагала, оставив стоять мужчину в недоумении.

И всё же, он остался собой доволен, успев проворно засунуть визитку в маленький кармашек сумки.

Глава 4.

Между панелек, в воздухе пахло смесью яблок, сырости, мусора и жареного лука. Дома безразлично глядели своими усталыми глазницами друг на друга. Кажется, тут уже сто лет ничего не менялось. Одни и те же ухабистые узкие дороги, скрипучие железные качели, косой деревянный заборчик, отделяющий цветник, лебеди из покрышек, и окна со своими вечными понятными до боли историями.

Нина всю дорогу до дома пыталась отвязаться от приставучего кота. И «брыськала», и «шикала», и ногой топала, и сумкой отмахивалась, но кот был непреклонен.

– Что за день такой сегодня! – причитала Нина. – Если я за тебя вступилась один раз, это не значит, что нужно меня преследовать! Пора и честь знать! Всё! Пшёл! Иди по своим делам.

Кот вальяжно шагал рядом, изредка отвлекаясь на заигрывающих с ним воробьёв. И всё же совершенно не намеревался пойти по своим делам. Похоже, он точно знал, что делает.

Нину совсем не прельщала мысль стать благотворительницей для ещё одного кошачьего индивида, который, вдруг, с чего-то решил за ней увязаться. К его, кошачьему сведению, Нина не уважает навязчивых котов, и может даже кинуть в них тапком, чтобы не крутились возле беззащитных кошечек. Не нужен ей, бедной пенсионерке, ещё один приплод голодных ртов.

– Ну что, орава, опять жрать хотите? – обратилась Нина к розовым носам, выглянувшим из подполья, учуяв запах своей кормилицы. Кошка-мать, недовольно покачивая пушистым хвостом, кинула подозрительный взгляд на незнакомца с одним отгрызенным ухом. Одноухий слегка потянул мордочку к кошке, чтобы обнюхать её, но та была настроена воинственно, сразу показав, кто здесь главный, зашипев и почти приготовившись к нападению.

– Ну тише, тише, Муська. Перестань. Я тоже не в восторге от него. А ну пшёл отсюда! – Нина ещё раз попробовала прогнать нахального кота, топнув ногой. Одноухий лишь слегка попятился, но вызывающее спокойствие на его бесстыдной морде не оставляло недоброжелателям никаких шансов.

– Нет, вы только посмотрите на него! Впервые вижу такого наглеца!

Терпению Муськи пришёл предел, когда один любопытный котёнок выбился из стаи и резво подскочил к одноухому, играючи пружиня лапкой его хвост. Кошка одним прыжком накинулась на кота, предварительно откинув от него котёнка. Завязалась нешуточная борьба. Одноухий с трудом мог уворачиваться от острых когтей Муськи.

– Ну-ка быстро прекратите! – вмешалась Нина, используя своё неизменное орудие защиты – дамскую увесистую сумку.

Кое-как женщина высвободила из цепкого клубка пыли перепуганного кота и шмыгнула с ним в подъезд. Выражение его потрёпанной мордочки как будто вопрошало: «Что я такого сделал? В чём я виноват?» Он не знал одного – Муська на дух не переносила всех особей противоположного пола.

– Тьфу ты, что за напасть такая! – причитала Нина, поднимаясь по лестнице, с котом в охапку, и тщетно пытаясь справиться с одышкой. Навстречу, весело напевая незамысловатую песенку и перепрыгивая через ступеньки, спускалась девчушка лет девяти. Заметив Нину, она тут же притихла, сжалась и потупила взгляд, но не без удивления, стараясь исподлобья подглядывать на кота, и в то же время незаметно просочиться между стенкой и Ниной.

Все мысли Нины были заняты внезапно свалившимся на неё котом, потому она не обратила внимания на маленькую соседку. Поднявшись, наконец, на второй этаж, Нина опустила кота на коврик рядом с дверью, предварительно приказав ему сидеть смирно, и начала судорожно выискивать ключ, не забывая при этом проклинать всё вокруг. Найдя ключ, и приготовившись им воспользоваться, она, вдруг, замерла. Её взгляд зацепился за белое пятно, на котором сидел кот. Надо сказать, что зрение Нины оставляло желать лучшего, но только в том случае, когда предмет не представлял для неё интереса. У глаз Нины было удивительное качество – в своей квартире она могла бы обнаружить даже инфузорию туфельку невооружённым взором. Она примечала одинокую пылинку на комоде, или капельку на скатерти, не вытерев которую, она ни за что бы не села пить чай. Стоило Нине выйти за пределы жилища, как феноменальное зрение мгновенно трансформировалось в неизбежно уставшее, старческое.

Кряхтя и всё также тяжело дыша, Нина подняла белое пятно. Это оказался согнутый пополам листок бумаги. Открыв его и сфокусировав взгляд, Нина увидела две маленькие треугольные фигурки с круглыми головами, большими глазами и длиннющими ресницами, и одна каракуля чуть пониже, на тонкой палочке овальный кокон с открытым круглым ртом, по всей видимости он что-то кричал. Каракуля была не такая милая и веселая, как остальные. Картина была разделена на две части, сверху – держащиеся за руки фигурки в платьицах и с бантами, снизу – нечто, похожее на монстра из детских страшилок. И это нечто была Нина. Она сразу это поняла, потому что, как ни тяжело было признать, но художник очень точно передал детали её замысловатого гардероба – красный в жёлтый цветочек шарфик на шее, коричневые штаны в клеточку, и самое главное – характерная высокая причёска, на картине больше похожая на ворох спутанных клубков. И всё бы ничего, если бы не устрашающего вида зубы, тяжело-нависшие брови и руки-палки с острыми когтями, поднятые высоко над головой.

Нина долго всматривалась в чудище, критично придираясь к каждой детали. Например, где её любимые красные ботинки? Куриные лапы вместо ног – совсем непорядок. Минус один балл. И потом, брови у неё не такие широкие, а тоненькие и изящные. И пусть она будет хмурой, с этим не поспоришь, но уж изображать такое безобразие на лице – это верх неуважения. Она никогда бы не позволила себе выйти в люди с непричёсанными бровями. Ещё минус один балл. А зубы! Такое ощущение, что она их совсем не чистит. Конечно, она не будет отрицать, что её зубы ненастоящие, но это не отменяет того факта, что они совсем другого цвета. Ещё минус балл. Итого оценка – два. Так она и написала прямо на картине.

Нина пообещала себе обязательно разобраться с оскорбительными художествами, но только после того, как разберётся с котом.

Глава 5.

Место кота в квартире Нины было определено маленьким клочком газеты, постеленным возле двери в прихожей. Одноухий пару раз пытался, как и подобает нормальному коту, разведать незнакомую территорию, но его попытки были тут же пресечены строгой надзирательницей, пообещавшей «отрезать бубенцы». Да, Нина была серьёзно настроена это сделать. Во-первых, она надеялась, что Муська его всё же примет в свою стаю, во-вторых, это было дело принципа – кастрированным котом больше, беспризорным приплодом меньше. План по избавлению кота от «проблем» упирался в деньги. Их катастрофически не хватало у пенсионерки. Мало того, что она потратилась на лоток, наполнитель, средства от блох, глистов, так и еды теперь нужно было рассчитывать ещё на один рот, а Муськины котята росли не по дням, а по часам.

Нине нужно было что-то придумать. И решение нашлось быстро, но далось ей нелегко. Пенсионерка могла сдать одну из комнат в своей квартире, как это делали многие её знакомые. Осень не за горами, а значит студенты с небольших городков ринутся искать жильё в административном центре. Но, как же тяжело было впускать в свою обитель спокойствия и стерильной чистоты всё новых и новых постояльцев, которые, рано или поздно, начнут создавать хаос. Сначала этот блохастый приставучий кот, теперь сопливые студентки, не умеющие экономно пользоваться благами цивилизации, думая, что, если воду берут из водоёмов, то значит она бесплатная. Нет, одна мысль об этом ввергала Нину в шок. Она надеялась дожить остаток своих дней, находя счастье в истреблении мелких пылинок с окружающих её сервантов, картин, зеркал, шкатулок. Это занятие могло подарить ей хоть какой-то смысл нахождения в сломанном теле и в сломанном мире. Для кого-то забота о близких и внуках является локомотивом их второй молодости, а для Нины это была забота о любимых вещах – дулёвском сервизе, венских стульях, фарфоровых фигурках, хрустале, репродукциях любимых картин. Они дарили Нине ощущение безопасности и неизменности. Если её дорогие вещи рядом, значит есть, ради чего вставать по утрам. Женщина старательно вычищала щеточкой самые укромные и заковыристые места в изгибах чашечек, или в струящихся складках изящных фарфоровых танцоров. Изредка, замечая потёртости краски, или мелкие сколы, Нина лихорадочно пыталась зачистить их до прежнего вида, думая, что это налипшая грязь, ведь ещё вчера ничего такого не было. Тогда, женщина осознавала, насколько быстротечно время, и что всё вокруг, даже застывший в энергии танца фарфор подвержен усталости от жизни.

Нина кропотливо принялась за дело, досконально расписывая требования и скрупулёзно, по линеечке, отмечая деления. Она расклеивала написанные от руки объявления о сдаче комнаты на подъездные двери и остановочные павильоны. Несмотря на все усилия, Нина уже две недели не могла найти квартирантку просто потому, что телефон разрывался от звонков риелторов и Нина его отключила, чтобы не трезвонили попусту, и не мешали смотреть Рен-ТВ. В конце концов она и вовсе забыла, чего ради, она, собственно, всё затеяла. А работа в палисаднике ненадолго отогнала её тревожные мысли о деньгах.

Поэтому, когда раздался звонок в дверь, Нина ожидала этого меньше всего.

Это был тот самый внезапный звонок, который заставляет сердце биться чаще, особенно если вы уже лет десять никого и ничего не ждёте, кроме обещанного конца света, потому что у каких-то там «майя» закончится календарь.

Нина в мгновение ока сжалась до размеров крохотного зверька, напоминая себе то увеличивающуюся, то уменьшающуюся девочку из страны чудес. Это был не первый раз, когда Нина невольно проводила параллель с героиней сказки. Также, как и Алиса, Нина постоянно разговаривала сама с собой, ругая себя за любую мелочь, в особенности за то, что разговаривает сама с собой, а её квартира напоминала кроличью нору, где предметы исчезали и появлялись вновь. Впрочем, сказка ей не нравилась. Вся эта абсурдность не для неё. Она, человек старой закалки, рациональный и давно уже не верит в чудеса.

«Перестань, Нина, сойти с ума ты всегда успеешь!» – говорила она себе в таких случаях, и тут же добавляла потише: «Только не забудь мне сообщить, когда соберёшься сходить с ума, хоть подготовлюсь…»

По ту сторону двери кто-то настойчиво трезвонил, не оставляя попыток прорваться сквозь глухую стену. В голове Нины, как обычно, усиленно происходило строительство связных и не очень, мыслеформ, переходящих в непрекращающийся поток моно-диалогов. Нина, буквально, раздваивалась в попытке переложить ответственность с себя на саму себя.

– Кто это? Я никого не ждала. – сказала первая Нина.

– Это должно быть Марковна, – предположила вторая.

– У Марковны больные коленки, как и у меня, и она дико ленива, она никогда сюда не поднимется по своей воле.

– Может, это участковый? Кажется, я его вызывала, когда шумели соседи.

– Или не вызывала.

Дверь по-прежнему содрогалась под напором кого-то чрезвычайно упрямого.

– Мошенники…

Чертыхаясь, и одновременно крестясь, Нина громогласно протрубила: «Ничего не надо! Никого не ждём! Уходите!»

По ту сторону двери притихли. Нина, всё ещё не двигалась с места, насторожившись.

– Я по объявлению! – раздался голос в подъездной тишине.

Глава 6.

Ох уж эти пресловутые «если бы, да кабы». Иногда, вся прежняя жизнь идёт коту под хвост (в данном случае чёрному и одноухому), а ты сидишь и думаешь: «если бы так, а если бы этак», и только ещё больше закапываешься, как страус, боясь нарушить иллюзорную привычность бытия.

Нина любила привычное, и презирала всё, что не соответствовало её представлениям о правильном мире. Правильно было, когда все жили одинаково, пальто у всех серое, а глаза кристально-ясные, что называется, без подковырки, и сразу понятно, кто есть кто – кто честный человек, а кто тунеядец. Поэтому, она никак не ожидала увидеть у себя на пороге лысоватую мужеподобную девицу в широких штанинах, когда сообщала в объявлении о поиске аккуратной, чистоплотной, домашней девушки без вредных привычек, животных и мужчин.

– Здравствуйте, вы – Нина Константиновна? А я Варя. Я по объявлению.

Варя с виноватым видом заглянула в дверную щель и просунула клочок рваной бумаги.

– Сектанты? Денег нет!

– Да нет же. Насчёт комнаты. По вашему объявлению. Вот, посмотрите. –

Варя, робко улыбаясь, вновь ткнула Нине её собственноручную писанину.

– … без вредных привычек…, без мужчин… – пробубнила Нина, щурясь и одновременно косясь на голову девицы. – Нет, это не моё… не тут это… не тот адрес…

Нина поспешно вернула бумажку обратно в руки растерянной девушки и намеревалась прикрыть дверь, но Варя силой удержала её.

– Как же? Мне ваши соседки сказали…

Нина собиралась пресечь разговор, объявив настырной девице, что всё это ошибка, что не было никаких объявлений, но лысая, широко улыбнувшись, словно чеширский кот, поспешно протянула мятые купюры. Она продемонстрировала (на зависть Нине) все свои тридцать два зуба, словно ей больше ничего не оставалось, кроме как молча заслужить доверие. И других способов она не знала.

– Я готова заехать сегодня же. – не сдавалась она. – Студентам сейчас тяжело найти жильё по адекватным ценам, особенно через риелторов. Это просто чудо, что я наткнулась на ваше объявление. Прошу не делайте поспешных выводов. Я гарантирую, что не доставлю вам проблем.

Нина задумалась. В ней боролось желание взять деньги и страх перед неизвестностью, грозившей нарушить её привычный уклад.

– А с головой что? – бесцеремонно поинтересовалась она.

Варя провела рукой по голове. В тёплом рассеянном свете, маленькие, едва проклюнувшиеся белобрысые волоски, встали дыбом и напоминали мягкий пух цыпленка.

– Что с головой? – смутилась девушка.

– Почему волос нет?

– А-а…это…, это так получилось. Неудачно покрасилась, волосы испортила. Скоро отрастёт. – беззаботно отмахнулась она.

– Хотите осмотреть квартиру? – поинтересовалась Нина после некоторого раздумья.

Она по-прежнему с подозрением наблюдала за гостьей, предусмотрительно держа дверь на цепочке. В её голове то и дело возникали сюжеты по мотивам: «Следствие вели».

– Я бы осмотрела, если бы вы меня пустили. – простосердечно рассмеялась Варя.

– Да-да… – растерянно мямлила Нина, нерешительно снимая защитную цепочку. –

Я хочу сразу предупредить, что у меня строгие правила…

– Конечно-конечно. – Варя перебила. – Без мужчин, без вредных привычек, без животных… Ой, теперь понимаю! Я-то думала вы просто не любите животных, а тут, оказывается, уже есть один пушистик. Какой милый зайка!

Варя потянулась к одноухому коту, который покорно ютился на «Сенсации» в газетной странице.

– Не стоит брать его на руки. Это одно из правил. – осекла Нина Варю.

– Простите. Но, почему?

– Он здесь временно. Как только кастрирую, он сразу же отправится на улицу.

Одноухий с укором покосился на строгую хозяйку.

– Очень жаль. Неужели вы к нему не привязались? И даже имени не дали?

– Нет.

– А я знаю! – просияла Варя. – Это Ван Гог! Правда ведь? Ну скажите же, что это идеальное для него имя?

– Действительно, подходит. Но, это ничего не меняет.

– Ну вот. Теперь у тебя есть имя. И неважно, что будет дальше. – обратилась Варя к Ван Гогу, и он в свою очередь, кивнул ей мордочкой в знак благодарности. Или ей так показалось. В любом случае, приятно было поверить в жест кошачьей признательности. Ван Гог свернулся калачиком на своей газетной подстилке, и его мурлыканье зазвучало во внезапно повисшей тишине, как тихий ответ на доброту Вари.

– Что-ж… – Нина первой нарушила неловкое молчание. – Работаешь, учишься?

– Пока ни то, ни другое. Собираюсь найти работу. Но, деньги у меня есть. Задержек в оплате не будет. Не волнуйтесь.

– Кажется, вначале нашего разговора, ты обмолвились, что «студентам сейчас тяжело…»

– Э-э… Да… Я в общем сказала. Ну, в том плане, что вообще… всем студентам… и комната почти даром… Так можно посмотреть?

– Ладно, проходи. Но учти: я буду проверять, как ты моешь полы. У меня критерий – белый носок. И снимай свои копыта, прости-Господи, как-нибудь аккуратнее. Грязь сыпется.

– А где комната?

– Вон там. – Нина кивнула.

– Ой, мне нравится. – сказала Варя, едва кинув взгляд на своё будущее пристанище.

Нина недовольно покосилась. Она не привыкла, что так быстро можно принимать важное решение. Она капусту на рынке и то дольше выбирает.

– Как это? И всё? – переспросила она. Ты квартиру смотришь или шаурму на вокзале берёшь? Надо всё облазить, под кровать заглянуть.

– Зачем под кровать? – Варя удивилась по-настоящему.

– На всякий случай! Поди, покажу розетку. Её не трогай. Она искрится.

– Так может электрика вызвать?

Нина с укором взглянула на Варю.

– Ещё чего! Это моя личная розетка! Она характер проверяет. Кого током не шарахнет – тот остаётся.

– Ясно.

– Ну так что? Остаёшься что ли?

– Остаюсь. – ответила Варя.

Голос её прозвучал не столь уверенно, как раньше. И улыбка показалась Нине как будто вымученной.

Тем не менее, тактика Вари сработала на «ура». Нина крепко сжимала купюры в потных руках и была уже не в силах с ними расстаться. Благодаря им она сможет решить внезапно навалившиеся проблемы, которые сама же себе и создала. Сколько раз Нина себя корила за расточительство, за покупку провизии впрок, за кошек, в конце концов. Всё бесполезно. «Нина, ты бесполезная единица общества», – твердила она себе, когда лотерейный билетик не выигрывал, а кошки, которых она прикормила, приносили потомство.

«Вот если выиграю миллион, перестану заниматься ерундой. Обязательно перестану», – мечтала Нина, в глубине души зная, что это совершенно не так. Миллион ей был не нужен. Конечно, деньги никогда не бывают лишними. Зато чувства важнее. Чувства в дефиците, когда тебе уже давным-давно не терпится сказать этому миру: «Прощай». Хочется ещё хоть раз испытать наслаждение, восторг, изумление, дрожь по телу, триумф, и предвкушение… Да, Нина не верила в чудеса. Но, она ничего не могла поделать с ломкой из-за нехватки очередной дозы чувств.

Глава 7.

Честно говоря, Нина совсем не ожидала, что вот так, в один миг, в её квартире появится и кот, и лысоголовая девица, и что они будут даже заодно. И что на старости лет ей придётся познать хаос. И что она даже смирится со всем этим. И если бы ей сообщили, что так будет, она бы сказала, что будущая Нина сошла, наконец, с ума, чего и следовало ожидать, раз позволила вершиться ТАКОМУ безобразию в своей квартире.

Ну а пока Нина ещё не знала будущего, она думала, что всё у неё будет под жесточайшим контролем.

Она ходила за Варей буквально по пятам. И в её голове то и дело возникали устрашающие мысли, озвученные голосом Леонида Каневского. В первую ночь Нина не сомкнула глаз. За стенкой, где поселилась Варя, было бесшумно.

«Нормальный человек не может так тихо дышать, – рассуждала Нина, – Нормальный человек в новой комнате обязательно шуршит вещами и скрипит кроватью».

Она привстала, натянула тяжёлые допотопные резиновые тапки, которыми прихлопнула не один десяток мух, и поковыляла к двери, стараясь не шуметь, но тапки предательски шаркали и топотали.

Сама Варя тоже была, как на иголках. Она лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок уже минут сорок. Потому что слышала каждый скрип половицей, шорох накрахмаленного одеяла и грузные вздохи Нины. Несомненно, в голове у Вари зрели разного роды планы, но совсем не такие, как рисовала разбушевавшаяся фантазия Нины. Варя ворошила свои навязчивые мысли, как осиное гнездо. Она не могла осознать, во что ввязалась. И ей было страшно.

Нина прислонила самое чуткое ухо к двери.

«Боже», – промелькнуло у Вари в мыслях, – «Она караулит. Как спецназ».

Дверь приоткрылась. Варя быстро зажмурилась, а затем расслабила веки и приоткрыла рот, чтобы её сон казался правдоподобным. Сквозь ресницы, Варя увидела силуэт в бигуди. Нина стояла на пороге и всматривалась в темноту.

– Спит, – прошептала она разочарованно. – Или притворяется. Слишком тихо. Нормальные люди храпят, или хотя бы посапывают.

Варя задержала дыхание. Потом нарочно всхрапнула.

Нина промолчала. Удовлетворившись «нормальностью» Вари, она, наконец, закрыла дверь.

Варя с облегчением выдохнула и открыла глаза.

Дверь резко распахнулась снова. Варя замерла. Снова зажмурилась.

– Ага! – воскликнула Нина. – Я всё видела!

– Я пытаюсь уснуть. – жалобно простонала Варя с закрытыми глазами.

– Я вообще-то тоже!

– Так давайте уже спать!

– Уснёшь тут с тобой! То притаилась, как мышь, то храпишь специально. Может ты убийство замышляешь. Кто тебя разберёт?

– А может вы?

Варя привстала на локтях и уже в упор смотрела на Нину.

– Я? – возмутилась она.

– Ну не я же стою сейчас у вас в комнате!

Нина хмыкнула, не найдя чем парировать. Она вновь прикрыла дверь. Шагов слышно не было. Значит она всё ещё была здесь.

«Завтра же съезжаю», – Варя тяжело вздохнула. Ещё пару раз она поглядывала в сторону двери, ожидая очередной засады. Но всё утихло. Может ей вообще это приснилось. Она медленно проваливалась в небытие.

Утро выдалось солнечным. Ничего не напоминало о странной беспокойной ночи. Варя сладко зевнула, растянувшись в кровати. Под пуховым одеялом было жарко, но приятно. Она давно не испытывала такого чувства. Точнее, почти никогда. Отец был аскетичным в вопросах комфорта. В их доме никогда не пахло духами, ароматизированным порошком, жасмином. Скорее, хозяйственным мылом. А здесь, несмотря на лёгкий флёр бабушкиного сундука, было уютно, хорошо – подоконник не завален жестяными банками с гвоздями и окурками, а благоухает зеленью, цветами. Каждый предмет на своём месте. Всё было бы идеально, если бы не хозяйка. Кажется, было большой ошибкой думать, что с ней найдётся что-то общее…

Варя нехотя встала и на цыпочках подкралась к двери. Послышалось чьё-то урчание. «Наверное, кот», – предположила Варя и осторожно надавила на ручку. Вместо ожидаемого заискивающего пушистого хвоста, она обнаружила прикорнувшую Нину, сидящую прямо на полу, опершись о дверной косяк. Её голова была запрокинута, рот приоткрыт, бигуди съехали набок, и она не храпела. Она натурально урчала. На ноге у неё был всего один тапок, второй она крепко прижала к груди.

– Подозреваемая поймана с поличным. В её руке обнаружено орудие убийства – резиновый женский тапок. – прошептала Варя с усмешкой и уже во весь голос добавила, – Доброе утро!

Нина подскочила на месте, отмахиваясь от невидимого врага и солируя не хуже оперной певицы. Ван Гог выстрелил, точно пробка от шампанского и приземлился уже в соседней комнате.

Опомнившись, Нина обмякла, словно неудавшееся тесто.

– Наверное, лунатила. – сообщила она, с виноватой улыбкой поправляя съехавшие бигуди, и привычно кинув взгляд на настенные часы, вскочила, как девочка. – А время-то какое! Уже чай давно пора! Пойду поставлю чайник. А ты иди и умойся.

Нина проговорила всё это настолько обыденно, будто секунду назад не тапком замахивалась, а печеньки предлагала.

– И кстати, – она задержалась на секунду, – самодеятельности не нужно.

– Вы это о чём? – не поняла Варя, всё ещё удивлённая и обескураженная.

– Я о кранах в ванной. Ты вчера их перекрутила. И я чуть не обожглась. Ты это нарочно сделала?

– Нет, я не хотела вам навредить. Они ведь перепутаны. Где холодный – горячий, где горячий – холодный.

– Кто сказал, что перепутаны?

– Там цветом показано…

– Цвет тут не при чём. Это дело привычки. В моём доме всё должно быть по моему. Это ясно?

Варя послушно кивнула. Она не стала спорить, не стала собирать вещи и уходить, как планировала ещё ночью. Ей нужно было остаться. Несмотря ни на что.

И с этого дня она начала учиться сосуществовать со странностями хозяйки. Когда та брюзжала, Варя говорила тихим, занудным голосом, очень медленно, с повторениями: «Вам… нужно… меньше… нервничать. Давление…подскочит. Давайте…посидим…молча». И замолкала первой. На удивление, это работало безотказно. Самое главное было – соглашаться. Даже с тем, что всё в этом мире – заговор против бедной несчастной пенсионерки.

Поэтому, когда произошёл инцидент, Нина стала ещё подозрительнее и запретила Варе приближаться к плите. Не то, чтобы Варя расстроилась. Готовка никогда не была её сильной стороной. «Руки выросли не из того места, а судьба не позаботилась о бронежилете», – говорил отец, в очередной раз залечивая её порезы, ожоги и шишки.

Так бывает – одно неловкое движение, и сети, что тщательно, ювелирно плетутся самой судьбой, внезапно рвутся вопреки законам мироздания.

Вы же не думали, что всё, о чём здесь пишется – это стечение обстоятельств? Нет, так не бывает. Ни в книгах, ни даже в жизни. Всё происходит с целью, и ради цели. И коты. И горелые сковородки.

Кстати, о сковородках. Вот что произошло.

Пока Нина натирала до шершавого блеска бедную ванну, Варя решила приготовить на обед замороженную овощную смесь. Она зажгла плиту, поставила сковородку, налила масло. Всё по протоколу. Кроме того, что она забыла про смесь. Масло раскалилось, задымилось и начало взывать к Вариной совести. Совесть проснулась, но было уже поздно. Варя с размаху всыпала пакет овощей. Сковородка вспыхнула яростным пламенем. В долю секунды всё, что когда-либо могло претендовать на звание «обитель благородной чистоты», превратилось в хаос. Варя от неожиданности схватилась за раскалённую сковороду, и тут же отдёрнула свою руку. Морковные кубики, баклажаны и кабачки устроили феерическое шоу, приземляясь куда угодно, но не на сковороду и уж тем более не в тарелку. Нина Константиновна появилась на сцене в апогее волнения, задыхаясь и готовясь упасть в обморок. Даже маленькая соринка выводила Нину из равновесия, что уж говорить о целом хаосе, до сих пор никогда не виданном в её квартире. Каждая вазочка, каждая салфеточка были на своём положенном месте. Фотографии и картины ежедневно щепетильно поправлялись ровно, почти по линейке. Сервант блестел, как новенький, словно не было десятков лет за его прозрачной душой. Теперь, Нина, которая по крупицам собирала образ своего жилища, лелеяла каждую складочку и ниточку, сама всё уничтожила, впустив к себе домой безрукое и совершенно неприспособленное к жизни лицо.

Нина медленно присела на стул. Варя суетилась, наливая и проливая мимо стакана, воду. Нине, при виде этого зрелища, хотелось снова и снова падать в обморок.

– Я сейчас всё уберу, вы только не волнуйтесь.

Варя дрожащими обожжёнными руками хваталась за всё подряд: за кусочки морковки, за голову, за кота, за Нину Константиновну, в конце концов.

– Вам получше? Вот, попейте водички.

Варя сдуру заливала воду Нине прямо в глотку. Нина откашливалась, а Варя со всей силы дубасила её по спине.

У Нины снова и снова крутилась в голове по кругу одна и та же мысль: «А не собирается ли она меня убить?»

Глава 8.

Нина не любила скамейку у дома. Она чувствовала, как скрипят её дряхлые доски. Этот звук напоминал ей о её собственных немощных костях.

Нина не любила Марью Марковну, которая моментально забывала всё то, о чём только что говорила, и начинала рассказывать сплетни по второму кругу, на ходу выдумывая новые пикантные детали. А когда к двум женщинам присоединялись другие соседки, истории Марьи Марковны становились до того непристойными, что «Охи» и «Ахи» были слышны на весь двор.

Нина терпеть не могла пустой трёп.

Однако. Нина сидела на дряхлой скамейке. Она с наслаждением слушала старушечье щебетание, не вникая ни в единое слово. Всё ради того, чтобы заглушить боль пресловутых коленок. Пусть у неё лучше будет мигрень и шум в ушах, но только не эта изматывающая пакость.

Нина долго сопротивлялась скамейке. Она ходила вокруг да около под напором пристальных взглядов соседок, думая о том, как они безобразно ленивы. Ей казалось, что если она сядет рядом, то непременно станет бабушкой. Но сейчас. Нет. Сейчас она ещё женщина. Пусть немного за шестьдесят. Но женщина.

«Сплетницы пустоголовые». – читалось на её лице, когда она, грациозно перебирая новомодными палками для скандинавской ходьбы, проплывала мимо с протяжным: «Здра-авствуйте».

– Ой, как ты похудела, Нин, килограмма два точно скинула. – лепетала тучная Марья Марковна, и её подбородок ханжески сжимался в жабьи складки.

«Как корова на льду». – дышали в след молчаливые упрёки.

Судьба, как водится, взяла своё: рано или поздно Нина всё же заняла свободное место рядом со сплетницами.

Андре Моруа сказал: «Настоящее зло в старости – это не слабость тела, а безразличие души». Когда Нина впервые села на ту скамейку, она поняла, что проиграла старости. И смирилась. Она смирилась с дряхлостью скамейки, с болтливостью Марковны, и даже с больными коленками.

Так, день за днём, она сидела на ненавистной лавочке среди подруг «по несчастью», завидуя цветущей молодости, наблюдая за тем, как счастливые матери поправляют выбившиеся пряди, и как чужие дети ловят солнечных зайчиков, и как жизнь течёт мимо, полная красок и надежд. А её собственные надежды были давно зарыты в самые тёмные уголки памяти.

Сентябрьское солнце щедро заливало двор. Маленькая девочка надоедливо тарахтела на своей пластмассовой машине, улыбаясь, щурясь и уклоняясь от солнечных зайчиков. Её смех звенел, как хрустальный колокольчик.

На лицах женщин тоже расцветали улыбки.

– Смотрите-ка, цыпленочек наш, – просияла всегда добродушная Вера Ивановна, и морщинки у её глаз сложились в лучистые вееры. – А глаза-то, синие, лучезарные, совсем как у моего Вовочки в её возрасте…

– Дай покататься? А? – подхватила Марья Марковна.

Девочка смутилась, продолжая куролесить вокруг заинтересовавшихся ею бабушек.

– Да куда уж тебе. Раздавишь. – буркнула Нина.

– Не волнуйся! Не раздавлю. – обиделась Марковна. – А тебе всё не так. Пошутить нельзя прям.

– Да шути, мне-то что? Мне вот не до шуток…

– Чего это?

– Чего, чего. Того! Как чувствовала, что не надо пускать эту девицу странную. А вы ещё, молодцы, подсобили. Спаси-ибо!

– Чего случилось-то?

– Это не девица, а несчастье ходячее. За одну неделю разбила две кружки и одно блюдце из моего фиалкового сервиза. А потом чуть пожар мне не устроила. Я её уже готова была выгнать к чёртовой матери, и плевать на те деньги. А она мне заладила: «простите, простите» И кот ещё этот… Всё-таки жалость – враг здравомыслия.

– Зря ты так. Хорошая девочка. Вежливая, обходительная. – сказала Вера Ивановна. – А уж ошибки по молодости, у кого не бывает?

– Правильно. – поддержала её Марковна. – Ещё исправится. И вообще…

Марковна, вдруг, понизила голос, заговорщически прикрыв рукой рот.

– Может больная. – прошептала она.

Нина округлила глаза.

– Думаешь, психическое?

– Да какое психическое? Ёклмн. Я про…

Марковна опять по-интригански скукожилась, словно собираясь выдать великую тайну.

– …онкологию…

– Да ну тебя! Опять ты за своё! Выдумываешь!

– А ты попомни мои слова. Вид у неё болезненный. И волосков то вон, совсем… тю-тю…

Марковна развела руками и по-ребячьи высунула язык, издав при этом некультурный звук.

– Сказала, мол, волосы краской испортила.

– Ну а что она тебе ещё скажет? Скрывать будет, понятное дело. Вон, у Степановны, у двоюродной сестры подруга, а у той подруги её подруга померла от рака, а никто не знал, что она болела, даже мать.

– Да уж... И слова, главное, не вытянешь из неё. Правда твоя, выглядит весьма болезненно. Как тросточка.

– Говорю тебе!

– Батюшки…

– А ты тоже хороша! Чего девку загнобила?

– Кто ж знал?

– Нин, ты это… Будь с ней поласковее. А то мало ли что.

– Да тьфу на тебя! Поганый твой язык! Ой-ё-ёй…

– Ой-ё-ёй! Ай-я-яй! Чего разохались дуры старые? – вмешался голос.

Он принадлежал невнятной фигуре, которая пыталась изображать равновесие и трезвость. Голос был хриплым, громким, как скрип ржавой двери.

– Симпо-озиум! Суд праведный! – продолжил измываться он.

Марковна покривила щербатым носом, презрительно кинув оценивающий взгляд. Надо сказать, вид фигуры был весьма отталкивающий и жалкий. Но, фигура о себе была другого мнения.

– Ну-ка, ну-ка, расскажи-ите, пожалуйста! Все уже чистенькие? Все косточки перемыли?

– Иди проспись, Семёныч! – поджав губы, прошипела Марковна.

– Сидеть! – заорал Семёныч куда-то вглубь себя.

Он побагровел и надулся. Его объёмная, видавшая виды, куртка, вдруг, заходила ходуном. Семёныч, пытаясь утихомирить куртку, обхватил себя руками, завязавшись в узел, словно юная гимнастка, вызвав тем самым неподдельный интерес публики. Особенно, оживилась заинтригованная Марковна, чувствовавшая себя оскорблённой.

– Что это там у тебя, Семёныч? – заискивающе пошевелив картошечкой носа, спросила она.

– Ничего. – буркнул Семёныч.

Он опомнился, встрепенулся, будто вмиг протрезвев и, всё ещё придерживая подол куртки, резво направился к подъезду. Марковна встала в позу. Уж что-что, а ни один секрет не прошёл бы мимо неё.

– Ну-ка стой! – велела она.

– Да иди ты! – отмахнулся Семёныч.

Марковна вскочила с места, точно вчерашняя школьница, и, расправив массивные плечи, преградила путь хиленькому, щупленькому по сравнению с ней, Семёнычу. А он и не думал сдавать позиции перед дамой, шёл напролом, борзо и уверенно. Казалось, вот-вот, он сметёт её с ног. Нина и Вера Ивановна в ужасе протянули руки к Марковне, надеясь хоть как-то сгладить возможное падение.

Внезапно, произошло непредвиденное. Из Семёныча выпал пёстрый валенок, и с возмущённым кудахтаньем размашисто поскакал восвояси.

– Ловите курицу! – заорал Семёныч, прыгая, как абориген вокруг ритуального костра. – Курица! Стоять!

Женщины замерли на месте – Нина и Вера Ивановна, с разинутыми от ужаса ртами, всё ещё растянутые, точно старые тряпки, между скамейкой и Марковной, а сама Марковна – обескураженная и снова оскорблённая. При этом ей непостижимым образом удалось сохранить равновесие, но не благодаря протянутым рукам помощи, а успев ухватиться за самое заметное, что было в её поле видимости – рыжую, пушистую, и как оказалось, довольно крепкую копну волос Нины.

Нина не успела даже возмутиться, потому что виновник всего этого безобразия, именуемый «курицей», громогласно произнёс своё торжественное «ку-ка-ре-ку», прозвучавшее, как издёвка.

Нина, Вера Ивановна и Марковна одномоментно прыснули от смеха. Они смеялись до надрыва, пока Семёныч гонялся за своенравной «курицей».

– Семёныч, …ха-ха…, у тебя чё, …ха-ха…, из-за пойла…, ох-хо-ха-ха-ха, …все мозги в скворечнике высохли? – Марковна еле выговаривала слова, срываясь на повизгивание от распирающего хохота.

– Какая это тебе курица? Это же петух молоденький! – Вера Ивановна была слишком добра, чтобы смеяться над глупостью.

– Да уж… – еле слышно добавила Нина с отстранённой, едва заметной улыбкой. Нелепые и нескоординированные телодвижения Семёныча в попытках поймать норовистого петуха всколыхнули в ней самой вспышки детских воспоминаний, которые трудно было отправить на задворки памяти прошлого: она, ещё маленькая тоненькая девчушка, в старых облезлых туфельках с обрезанными задниками и выпирающими пяточками, также гоняется по грязной жиже скупого двора, беспомощно размахивая своими ручками-веточками. Ей совсем не до смеха. Туфельки то и дело спадают с ног, и их затягивает в это неприятное холодное месиво. Но сдаваться она не намерена. Голод заставляет её, такую миниатюрную и беззащитную, обрести недюжинную силу. Баба обещала наваристый суп из петуха. От этой мысли девочке становится невыносимо дурно. Непроизвольно текут слюни и сосёт под ложечкой. Почти мужицкой хваткой она зажимает петушиное горлышко, и с победной улыбкой, чумазая, кровожадная, приносит трепыхающуюся птицу бабе, как трофей. Баба, чертыхаясь и одновременно моля Бога дать ей сил, срываясь на крик, вопрошает какого, мол, рожна она это сделала; «и отмываться теперь неделю»; «и в школу теперь в чём идти»? Потом её пыл немного ослабевает. Она громко и свистяще дышит, отворачивается от внучки в сторону и резким движением натруженной жилистой руки с буграми на пальцах, точно соломинку, легко, с хрустом сворачивает петушиную шейку. «Будет тебе суп», – выдыхает она.

Глава 9.

Видит Бог, Нина не хотела портить и без того напряжённые соседские отношения. Но ей не оставили выбора, филигранно изобразив мокрое пятно на потолке, которое ежесекундно увеличивалось. Женщина, забыв о своих трудностях передвижения, стремглав кинулась на этаж выше и принялась колотить дверь, что есть силы.

Дверь сдалась. В проёме показалась чернобровая девчушка, которая остолбенела от страха, округлив и без того огромные черешневые глаза.

– А вот и художница… от слова «худо».

Нина припомнила недавний рисунок, изображающий её в нелицеприятном свете.

– Быстро, зови мать! – скомандовала она.

Девчушка не сдвинулась с места. Страх сковал её тоненькое тельце.

Нина, недолго думая, ловко подняла живую статую и переставила её подальше, чтобы самой втиснуться в проём. Услышав журчание в ванной комнате, она направилась прямиком к двери с весёлым дельфинчиком. Её взору предстала милейшая картина – настоящее морское представление. Малышка лет трёх с куцыми хвостиками, повиснув на ванной, озорно плюхала ручками по воде, и технично управляя корабликами среди ярких пластмассовых рыбёх, то и дело топила одно судно, и проводила спасательную операцию с помощью другого.

– Безобразие!

– Не беблазие!

Кроха насупила брови и топнула ногой. Нина быстро закрутила краны, и вынула пробку. Вода начала стремительно убывать, а юная капитанша разразилась громким плачем.

– Ш-што здесь происходит?

Из темноты вынырнуло грустное привидение. Нина подпрыгнула на месте, схватившись за сердце.

– О-ой! Батюшки! Едрить твою налево! Нельзя же так пугать!

Прищурившись и поморщив нос, Нина добавила:

– Вгретая что ли? За детьми кто будет следить? Мало того, что козлиный топот с утра до вечера, так ещё и затопить меня решили!

– Бабка! Не лугайся!

Нина побагровела, а привидение ещё больше побледнело.

– Ева! Нельзя так разговаривать со взрослыми! П-простите… Она не специально.

Ева насупилась, и по-деловому скрестила руки. Нина укоризненно просверлила взглядом снизу вверх сначала капризную девчушку, мокрую с ног до головы, а затем её мать, бледную с ног до головы. Она заметила, что та, несмотря на послеобеденное время, одета в пижаму, и имеет весьма помятый вид.

– Детьми заниматься надо, а не дрыхнуть весь день.

– Да я же…

Женщина хотела было объясниться, но Нина её перебила, обращаясь к малышке.

– Тебя как зовут, ребёнок?

– Ева! – гордо воскликнула девочка, выпятив грудь.

– А я – Нина Константиновна, а не бабка. Так вот, заруби себе на носу, девочка! Ещё раз ты устроишь наводнение у себя в ванной, Нина Константиновна тебя за уши оттянет!

Нина ткнула девочку толстым корявым пальцем так, что та чуть пошатнулась, и направившись к двери, остановилась возле статуи.

– А ты, больше и не думай марать бумагу своими каракулями и подкидывать их мне! Увы, до Пикассо тебе далеко.

– Нина Скатинавна! – послышался детский голосок, когда Нина была уже почти за дверью. – Это не Майя, это я налисовала.

– П-простите ещё раз! – виновато улыбаясь, пролепетало привидение, пытаясь побыстрее прикрыть дверь.

– Займитесь детьми! – буркнула Нина напоследок.

Глава 10.

Когда ты становишься матерью, то невольно сталкиваешься с постоянным недовольством окружающих. Ты мешаешь, раздражаешь, ты – лишняя единица в бесконечном колесе жизни. Детский плач сводит всех с ума. Целый мир сумасшедших взрослых людей, которых дети свели с ума, а твоё место в нём – детская площадка, вид которой с каждым днём всё больше вызывает у тебя рвотные позывы. И не суйся туда, где обитают занятые люди. Не позволяй детям громко смеяться, кричать, проявлять эмоции и чувства. Просто нажми на кнопку: «выключить», пусть сидят дома и никому не мешают. Это привилегия серьёзных людей – ходить по магазинам, кафе, летать на самолётах, смеяться, говорить, жить жизнью. А твоё дело – «заняться детьми».

Заняться детьми! Ася только и делала, что занималась детьми. Гуляла с ними, водила в парки развлечений, придумывала развивающие игры, лепила поделки, делала уроки со старшей, а с младшей читала книжки. Помимо этого, она умудрялась совмещать материнство и работу. За небольшую плату, но ужимаясь в расходах, экономя на себе, детям она могла дать всё самое лучшее, начиная от кукол, заканчивая эксклюзивными, вышитыми вручную, гимнастическими костюмами для выступлений старшей. И несмотря на усилия Аси, ею вечно были все недовольны. Соседка ворчала от каждого чиха, начальница раздражалась из-за регулярных больничных, а муж равнодушно ковырял еду, сетуя на её однообразие.

У Аси был муж. Или, возможно, тень от него. Ася не могла отделаться от чувства, что мужа как будто и нет. Он постоянно пропадал на работе, в командировках, а денег не прибавлялось. Глядя в его щенячьи глазки, Ася почему-то верила, что вот, ещё чуть-чуть надо поработать, а потом ещё чуть-чуть, и ещё… Это же всё ради будущего детей, на ремонт, на отпуск, на обновки…

Ася верила, потому что боялась. Она боялась, что правда, которая скрывается за толстой стеной лжи, сделает ей больно. «А может и нет никакой лжи?» – успокаивала она себя.

«Он устал, худой совсем, синяки под глазами, а я тут выдумываю что-то. Нет. Он честный и порядочный. А деньги будут. Он же пообещал. Значит, будут. А вот мне надо брать с него пример, и трудиться больше.»

И Ася трудилась. Трудилась до тех пор, пока её не угораздило свалиться в постель с высоченной температурой. Именно в этот момент дети решили, что для полного «счастья» ей не хватало затопления и угроз ворчливой соседки.

Ася взглянула в зеркало, как будто сквозь него. Она только заметила разводы от детских ручонок, и первым её порывом было взять тряпку и побыстрее всё стереть. Так она каждый раз и поступала со своей жизнью. Она смотрела на неё сквозь пелену забот, проблем, различных происшествий, которые надо решить прежде всего, и только потом можно подумать о себе. Но каждый раз, когда она разгребала одни проблемы, появлялись другие. И в этом круговороте забот она была центром спасения всех и вся, кроме самой себя.

Где все те мамины сказки, сулящие мечту о счастливой жизни после пройденных испытаний? Где пышные платья цвета чистейшего беззаботного восторга и пластмассовые короны, дорогие детскому бесхитростному сердцу? Где кукольные домики с бархатными стульчиками, аляповатыми обоями и кроватками с невообразимыми крендельками?

«Где-то здесь, – подумала Ася, – под слоем дешёвых синтетических тканей и копчёных подъездных стен.

Когда-то, будучи маленькой девочкой, ещё не обременённой тяготами жизни, Ася мечтала стать не то изобретательницей, не то путешественницей, не то писательницей. В общем, кем именно, было не важно. Важно, чтобы это непременно было волнующе и увлекательно.

Теперь, глядя на себя со стороны прожитых лет, борясь с бесконечной усталостью и детскими капризами, Ася невольно задумывалась, как бы могла сложиться её жизнь, если бы она не совершала ошибок молодости? Что такого великого она могла бы создать? Или просто сожгла бы себя дотла, как спичка? Сейчас, по крайней мере, у неё есть, ради кого ещё гореть.

Глава 11.

Стоило только Ван Гогу показаться Нине на глаза, она тут же твердила: «Отрежу тебе бубенцы!» Она говорила это, собираясь на прогулку и скрупулёзно убирая с пальто шерстинки, при этом пуская стрелы презрения в их обладателя. Она говорила это, просто проходя мимо. Поэтому, неудивительно, что именно в тот момент, когда Нина, наконец, собралась везти Ван Гога на кастрацию, он улизнул.

– Я так и знала! Так и знала! – Нина причитала без конца, мечась по комнате, не находя себе места. – Говорила же тебе: не отворяй дверь нараспашку! Вот где теперь его искать? Где? Ты мне скажешь? Нет, ты не скажешь! Потому что ты рассеянная и вечно летаешь в облаках!

– Как будто он был вам так важен! Посадили на клочок газетки в коридоре! Кому такое понравится?

– Он сам ко мне прибился! Никто его не заставлял за мной волочиться! А в моей квартире мои правила! Вот будет у тебя своя квартира, тогда будешь кошек хоть за стол сажать! И долго ты ещё будешь препираться? Кот сбежал по твоей милости!

– Успокойтесь! Он не мог уйти далеко, скорей всего даже из подъезда не выходил. Я сейчас быстро его найду.

– Пошевелись! – скомандовала Нина. – И без кота сюда не возвращайся! – подумав, гаркнула она напоследок, тщетно борясь с приступом бешенства. Казалось, из её ноздрей вот-вот повалит густой дым.

Варя бросилась искать кота, несколько раз проштудировав все пять этажей. Его след простыл. Неужели он уже успел выйти из дома? Ведь прошло буквально пять минут с тех пор, как Варя зашла в квартиру и по неосторожности оставила дверь открытой. А за то время, пока она бегала между этажами, клацающего звука тяжёлой подъездной двери слышно не было.

Варя ринулась из подъезда и стала лихорадочно обшаривать придомовые кусты, найдя лишь Муську с подросшими котятами, которых к этому времени осталось двое, самых норовистых и нелюдимых. Остальные были разобраны неравнодушными жильцами.

Девушка пару раз оббегала дом, зовя кота по имени, но всё безрезультатно.

У Вари всё внутри упало. Мучаясь от чувства вины, опустив голову, она нехотя поплелась домой. Похоже, это был её последний день в качестве квартирантки здесь. Но она не могла всё вот так оставить…

Видавшая виды дверь чуть не сбила Варю с ног, когда та погружённая в самобичевание, проходила мимо.

– Поди, поди… – жестом подозвал к себе помятый дедок в растянутых шароварах.

Варя почему-то подумала, что он нашёл Ван Гога. Дедок мог увидеть с балкона, как она рыщет в поисках кота. Девушка подошла поближе. Из квартиры повеяло въедливым приторно-сладким ароматом.

– Извините, вы не находили кота? – спросила Варя осторожно.

– Атста-авить! Штабс-капитан Лукьянов Василий Семёныч. – вдруг громогласно отрапортовал дедок. – С кем имею честь гава-арить?

– Варя. – тихо ответила Варя, пятясь.

– А-а-а! Варвара-краса…

Семёныч озадачился, прищурив один глаз и шевеля усами.

– Лысая башка! – закончил он, довольный собой, расплывшись в беззубой улыбке. – Не желаете бокал кака-ао, сударыня?

– Нет, нет, спасибо, я ищу кота.

– Извольте-с, не откажите па-акорному слуге в приятной компании, и все ка-аты мира будут у ваших ног!

– Нет, нет, простите, – робко заулыбалась Варя, пытаясь отделаться от навязчивого соседа. – Мне нужен только один кот, у него ухо…

Варя не успела договорить, потому что, мимо неё, растопырив взъерошенные крылья с недовольным кудахтаньем, пролетела пёстрая птица.

– Семёныч забирай своего петуха, он мне всю квартиру обосрал! – послышался над ухом гулкий грудной голос.

– Ох ты, Ёшкин-Матрёшкин! Ты чё творишь-то! А ну стой, безмозглый мешок костей!

Семёныч ринулся за петухом, будто это была красная тряпка. Перья несчастной птицы, газетные вырезки, разбросанные по коридору, растрёпанные книги – всё взвилось в воздух.

Варя в переполохе ничего не могла разобрать, и лучшим решением посчитала незаметно улизнуть. Возвращаться без кота к Нине она не хотела, ей и так по горло надоели её вечные упрёки, на улице было по-осеннему мерзко, пробирало до костей, а она захватила лишь тонкую ветровку, надеясь на скорое возвращение Ван Гога домой. Оставался путь наверх. Ей нужно было посидеть, успокоиться, подумать.

Варя примостилась на тонкой ступеньке лесенки, ведущей на чердак. На площадке были расположены, как обычно, две двери – одна ухоженная и чистая, с гостеприимным ковриком и надписью: «Welcome» у порога, другая – вся в следах ботинок и жирных пальцев с кучкой пыли вместо ковра. Услышав шаги, девушка напряглась. «Хоть бы не сюда», – молила она в сердцах.

Но тень неумолимо приближалась и увеличивалась. Варя с тревогой ждала, когда силуэт материализуется. Наверняка, этому человеку не понравится её присутствие, и он (или она) обязательно поинтересуется, что она здесь забыла. В лестничном проёме показались спутанные кудри. Они прыгали в такт каждому движению тела. Варя узнала в незнакомце парня с петухом. Вид у него был удручающий – щетина, сальные пакли волос на лбу, растянутые треники – ничем не лучше штабс-капитана Семёныча. Незнакомец подошёл ближе, глядя на Варю сверху вниз. Она не знала, куда себя деть от его изучающего взгляда. Она отметила, каким нездоровым блеском горели его синие глаза. Словно бушующее море, которое она видела лишь на картинах Айвазовского из любимой отцовской коллекции художественных журналов. Ей, вдруг, показалось, что парень невероятно притягателен, даже красив, и она моментально покраснела.

– Ты чего здесь? – он кивнул головой.

Сейчас ей меньше всего хотелось что-то объяснять.

– Просто. – ответила Варя, опустив голову, и стараясь больше не встречаться с ним взглядом.

Незнакомец ожидаемо подошёл к неухоженной двери.

– Могла бы и спасибо сказать, – заметил он, оборачиваясь, и всё ещё держась за ручку.

– В смысле? – не поняла Варя.

– Может, я спас тебя от маньяка.

– Я не просила меня спасать. Может маньяк здесь ты, вообще? – поддразнила Варя.

Парень угрожающе приблизился, изображая нарочито злобную улыбку.

– Тогда что ты ещё здесь делаешь? Овец считаешь?

От него пахнуло сигаретами и лёгким перегаром.

Варя вскипела и резко вскочила с места, стукнувшись лбами со своим назойливым спасителем так, что в глазах замерцали звёздочки.

– Ой… – она схватилась за голову, и невольно села обратно на место. – Прости, пожалуйста.

– Мда… С тобой каши не сваришь.

– В смысле? – опять не поняла Варя.

– Ну, в смысле, можешь быть свободна, я не буду есть твоё сердце.

– Вы тут все, что ли, неадекватные?

– А я думал, что ты из наших…

Незнакомец обвёл глазами Варину ершистую голову. Варя укоризненно посмотрела исподлобья, всё ещё потирая больное место.

– От меня хотя бы не воняет. – зачем-то сказала она обиженно и её бросило в пот от мысли, что, возможно, она взболтнула лишнего, не подумав. Но, к счастью, парень не обратил внимания на её едкое замечание и заливисто расхохотался.

– Коля... – представился он, обнажая удивительно белоснежные зубы и протягивая руку в знак приветствия.

Варя с нескрываемым презрением покосилась на его чёрные ногти. Коля заметил это.

– Ладно. – сказал он, убирая руку обратно в карман. – Зайдёшь в моё болото? Будем с тобой Шреком и Фионой.

– Нет. Мне надо найти кота в сапогах.

– А, не переживай. Семёныч суп сварит.

Варя обомлела.

– Что…

Она вскочила с места и опрометью ринулась спускаться по лестнице.

– Стой! Да куда ты… – крикнул вдогонку Коля. – Хоть бы имя сказала...

Ровно через десять секунд Варя со всей силы барабанила ветхую дверь кулаками. Семёныч не заставил себя ждать. Он возник на пороге так стремительно, будто всё это время стоял по стойке «смирно» с другой стороны. Варя скривилась при виде Семёныча. Он потирал сальные руки о шаровары, а его распухший нос ещё больше расширился от ядовитой улыбки.

– Отдавай кота, чудовище! – приказала она, метая громы и молнии в маленького убогого старичка.

– А! Ба-арышня вернулась! Сколько лет, сколько зим! И как раз во-овремя, к столу! – радостно пропел Семёныч, не обращая внимания на оскорбительные выпады.

У Вари ноги подкосились. Внутри всё упало. Дрожь сковала её тело.

– Так… э… эт…то прав…да? – заикаясь, зуб на зуб не попадая, она еле выдавливала из себя звуки, не совладея с языком.

– Котов много, а суп такой один! Успеется, всё успеется! – не унимался Семёныч. – Поди. Поди, покажу!

Он крепко схватил крючковатыми пальцами Варину худенькую кисть и потянул её вглубь своего логова. Девушка спотыкалась о разбросанные по полу старые книги и кипы связанных газет, о рулонные свёртки, ботинки, покрытые плесенью, мешки с звенящим в них не пойми чем, картины с отколовшимися рамами, кубки и почётные грамоты.

Семёныч резко притормозил, когда они галопом долетели до захудалой кухонки, где шагу негде было ступить среди пустых бутылок, вросших в пол. На плите, как на постаменте, возвышалась кастрюля с дымящимся колдовским варевом. Семёныч с наслаждением потянул носом и махнул ладонью, сгоняя весь аромат в сторону Вари.

– Чуешь? Вкусня-ятина. – причмокнул Семёныч.

При виде жирных кругов на поверхности супа Варе поплохело. От приторного запаха скрутило живот. В глазах помутнело, и её сознание провалилось в темноту.