Kitobni o'qish: «След магии»

Пролог

В кабинете мастера Грейна всегда было тепло.

Камин горел ровно, по-хозяйски, отбрасывая рыжие отсветы на корешки книг и на тяжёлую дубовую дверь. На двери светилась печать — тонкая вязь золотистых линий, видимая только тому, кто умел смотреть. Печать работы самого Грейна. Лучшая в Кайрне. Сквозь неё не прошёл бы ни вор, ни маг, ни сам Совет в полном составе.

Освальд Грейн писал. Перо поскрипывало, часы на каминной полке отмеряли ночь мягкими щелчками. Было уже за два, и город под Верхним холмом давно спал, а мастер печатей всё не мог закончить запись.

«Он знает, что я…» — вывела рука и остановилась.

Пламя в камине дрогнуло. Не погасло — съёжилось, прижалось к углям, как пёс, которого пнули. Грейн поднял голову.

Золотистая вязь на двери медленно бледнела. Линии не рвались, не ломались — просто тускнели, одна за другой, как если бы кто-то с той стороны осторожно смывал их водой. Потом дверь беззвучно отворилась.

Вошедший был в длинном тёмном плаще с глубоким капюшоном. Он не торопился. Остановился у порога, и Грейн увидел, как на стекле за его спиной, в тёплой, натопленной комнате, проступает иней. Белые кружева ползли от краёв к середине окна, быстро, жадно.

— Ты, — сказал Грейн. Не спросил. Узнал.

— Книга, мастер Грейн.

Голос был спокойный, почти вежливый. Грейн хотел ответить — что угодно, что спасло бы его, — но вместо этого, против воли, бросил короткий взгляд на резную панель в углу. Всего один взгляд. Этого хватило.

В комнате стало холодно. Не так, как бывает холодно зимой, а так, как бывает холодно на дне колодца, куда никогда не заглядывает солнце. Холод лёг Грейну на плечи, на грудь, на горло. Мастер печатей открыл рот, но звука не было.

Часы на каминной полке щёлкнули в последний раз и остановились. Стрелки показывали семнадцать минут третьего.

Незнакомец достал из тайника за панелью толстую книгу в чёрном переплёте, бережно, как берут спящего ребёнка, и спрятал её под плащ. Потом медленно обошёл комнату, ведя ладонью по воздуху. Там, где проходила его рука, гасли невидимые краски: следы долгих лет работы, следы печатей и заклинаний, следы самого Грейна. Комната становилась чистой. Пустой. Такой, какой не бывает ни одна комната, где жил маг.

У порога он задержался и оглянулся на того, кто сидел за столом с открытыми глазами.

Затем дверь закрылась. Золотистая вязь печати медленно вернулась на место, линия за линией, будто её никто никогда не тревожил.

В камине снова разгорелось пламя. Но тепло в кабинет мастера Грейна больше не вернулось.

В Кайрне каждый ребёнок знал: магия всегда оставляет след.

Часть I. След, которого нет

Глава 1. Утро стажёра

Следы я увидел раньше, чем дверь.

Они висели над крыльцом ювелирной лавки на улице Литейщиков, как пар над остывающим котлом: бледно-зелёные, с медным привкусом, который чувствуешь не языком, а где-то за глазами. Свежие. Обычный прохожий не заметил бы ничего, кроме вывески с облупленным золотым кольцом и сонного стражника у входа. Я бы заметил их, даже если бы мне завязали глаза.

— Стажёр Корр, Палата следов, — сказал я и показал бляху.

Стражник смерил взглядом сначала бляху, потом мой плащ, который был велик мне на ладонь в плечах, потом подвёрнутые рукава. Взгляд задержался на лице, на шраме у подбородка, и стал таким, каким в верхнем Кайрне смотрят на людей из Сточного квартала. Я к этому взгляду давно привык. Как к погоде.

— Ваша уже внутри, — буркнул он и посторонился.

«Наша» стояла посреди лавки с раскрытой тетрадью и писала. Элин Вейл всегда писала. Светлые волосы убраны в строгий узел, плащ сидит так, будто его шили по ней. Впрочем, наверняка так и было. Она подняла глаза ровно на мгновение, ровно настолько, чтобы я понял: я опоздал.

— Мастер Хольт велел начинать без него, — сказала она. — Я начала.

— Это я вижу.

Лавка была маленькой и душной. Витрины под стеклом, бархатные подушечки, на которых теперь ничего не лежало, весы, лупа на цепочке. У задней стены стоял тяжёлый кованый сундук с распахнутой крышкой. Пустой. Над ним дрожало то же зелёное марево, что и на крыльце, только гуще.

Хозяин, мастер Пенн, круглый, в ночной рубахе под наспех накинутым сюртуком, сидел на табурете у прилавка и промокал лоб платком.

— Ограбили, — сообщил он мне так, словно я мог этого не заметить. — Магией! Печать на сундуке работы самого мастера Грейна, за двести серебряных, а её вскрыли, как банку с вареньем!

Я прошёл к сундуку и встал так, чтобы стена оказалась за спиной. Привычка, от которой я даже не пытался избавиться: в Сточном квартале тот, кто стоит спиной к двери, долго не живёт. Потом присел на корточки и стал смотреть.

Элин подошла и встала рядом, не слишком близко. Как будто бедность заразна.

— Вскрывающее заклинание, — сказала она, сверяясь с тетрадью. — Зелёный оттенок, медный привкус. Отмычка второго порядка. Вор — маг средней силы, проник ночью, около полуночи…

— Не ночью, — сказал я.

Перо в её руке замерло.

Я не стал отвечать сразу. Я смотрел. Объяснить это тем, кто учился по книгам, трудно. След похож на свежую краску. За ночь он тускнеет, края расплываются, цвет уходит в серое, как заварка в кипятке. А этот горел ярко, и края у него были острые, будто его нарисовали только что. Час назад. Может, меньше.

— Мастер Пенн, — я поднялся. — Когда вы обнаружили кражу?

— В полночь! Проснулся от шума, спустился, а тут…

— И сразу позвали стражу?

— Сразу же!

Я обернулся к двери. Стражник у входа зевнул, не прикрыв рта.

— Он прибежал за нами, когда уже светало, — сказал тот. — Сказал, только что обнаружил.

Мастер Пенн перестал промокать лоб.

А я уже смотрел на прилавок. Там, рядом с весами, лежал пухлый кожаный кошелёк. Воров я знаю. Знаю лучше, чем хотелось бы Палате. Вор, который вскрыл печать Грейна за двести серебряных, не оставит на прилавке набитый кошелёк. Он заберёт всё, что блестит, и всё, что звенит, и даже лупу на цепочке, потому что за неё в Сточном квартале дадут пару медяков.

— Никто вас не грабил, — сказал я. — Вы сами открыли сундук. Час назад, перед тем как пойти за стражей. Купили где-нибудь отмычку-заклинание, верно? В нижнем городе их продают на каждом углу. Думали, Палата увидит магический след и запишет кражу. А потом вы получите за пропажу по страховке.

Мастер Пенн открыл рот. Закрыл. Платок выпал из его пальцев на пол.

— Долги, — сказал он наконец очень тихо. — Если бы вы знали, какие у меня долги…

Я знал, что такое долги. Только у нас за них не страховку получали, а ломали пальцы. Жалеть его почему-то не хотелось.

— Свежесть следа определяют по таблице угасания, — холодно произнесла Элин. — А не на глаз.

— Ну так сверься с таблицей, — пожал я плечами.

Она сверилась. Долго водила пальцем по строчкам, потом ещё раз посмотрела на сундук. Что она прочла, я не видел. Зато услышал, как тетрадь захлопнулась. Очень громко.

* * *

Бран Хольт явился, когда мастера Пенна уже уводили. Небритый, в мятом плаще, пахнущий вчерашним пивом и табаком, он остановился в дверях, оглядел пустой сундук, кошелёк на прилавке, бледного ювелира между двумя стражниками и хмыкнул.

— Ну и кто тут у нас такой умный?

Элин открыла было рот, но Бран смотрел на меня.

— След свежий, — сказал я. — Час, не больше. А кражу будто бы нашли в полночь.

— Хм. — Бран почесал щетину. — Неплохо, Корр. Для уличного мальчишки — совсем неплохо.

От Брана это была почти похвала. Я сделал вид, что не услышал. Иначе пришлось бы как-то на неё отвечать, а я не умею.

Палата следов стоит на Верхнем холме, над всем Кайрном: белый камень, высокие узкие окна, ступени, стёртые за три сотни лет тысячами сапог. Где-то в её подвалах хранится реестр — книги, в которые занесён почерк каждого мага города. Каждый, кто хоть раз колдовал в Кайрне, оставил здесь свой отпечаток. Поэтому в Кайрне и не боятся магических преступлений. Над входом это выбито крупными буквами, чтобы все видели: «Магия всегда оставляет след. След всегда ведёт к магу».

Когда меня впервые привели сюда, я полчаса стоял под этой надписью и думал, что меня обманули. Что так не бывает. Что где-то обязательно есть лазейка. В Сточном квартале лазейка есть всегда.

На лестнице нам навстречу спускался Северин Ласк.

Старший смотритель Палаты всегда выглядел так, будто только что вышел от портного: тёмный сюртук без единой складки, седина на висках, серые перчатки, которые я ни разу не видел снятыми. Элин сразу выпрямилась, как струна, и голос её стал звонче.

— Господин смотритель! Дело на улице Литейщиков закрыто. Хозяин сам инсценировал кражу ради страховки, след был нанесён не ночью, а на рассвете…

Северин слушал её внимательно, чуть склонив голову. Потом перевёл взгляд на меня.

— Говорят, свежесть следа заметили вы, Корр?

Я кивнул. Под этим спокойным взглядом мне всегда становилось неловко, будто я снова стою в том переулке два года назад, а рука в серой перчатке держит меня за шиворот. «Тюрьма или Палата, мальчик. Выбирай». Тогда я думал, что мне конец. А оказалось — начало. Никто никогда не давал мне второго шанса. Он дал.

— Хороший глаз, — сказал Северин. — Помните, Корр: Палата держится на одном. Люди лгут. Следы — никогда.

Он положил руку мне на плечо, всего на мгновение, и пошёл дальше вниз по ступеням. Я поёжился: из распахнутых дверей тянуло осенней сыростью.

— Он похвалил тебя, — сказала Элин, глядя ему вслед. Таким тоном, каким говорят «пошёл снег в июле».

— Завидуешь? — спросил я.

Элин не ответила. Развернулась и ушла вверх по лестнице, громко стуча каблуками. А я остался стоять под надписью про следы и, кажется, впервые за два года в неё почти поверил.

* * *

Моя комната под самой крышей: косой потолок, узкое окно, кровать, придвинутая вплотную к стене. Стажёрам полагается жить при Палате, и первые недели я здесь не спал. Слишком тихо. Слишком чисто. Никто не храпит за перегородкой, никто не крадётся ночью к твоим сапогам. Потом привык. Почти.

Я достал из-под тюфяка книгу — потрёпанные «Странствия капитана Ортвина», купленные за три медяка у старьёвщика. Если бы Элин узнала, что уличный выскочка читает по ночам романы, смеху ей хватило бы на месяц. Поэтому книга живёт под тюфяком, а я читаю её при свече, спиной к стене, и вздрагиваю от каждого шага на лестнице.

Сегодня не читалось. Я отложил книгу и вытащил из-под рубахи подвеску.

Серебряный медальон размером с ноготь большого пальца, гладкий, тёплый от кожи. Без замочка, без узора — просто овал серебра на тонкой цепочке. Филин однажды предлагал за него тридцать серебряных. Мне было десять, и я впервые в жизни ударил взрослого. Филин рассмеялся, потрепал меня по голове и больше никогда не предлагал.

Мать я почти не помню. Помню руки: тонкие, в мелких порезах, пахнущие горькими травами. Помню, как эти руки надели мне на шею цепочку и долго не отпускали. Больше ничего. Ни лица, ни голоса. Только запах и серебро.

Я сжал медальон в кулаке и уснул, сам не заметив когда.

Разбудил меня стук. Не вежливый, а такой, от которого дрожит дверь.

— Подъём, Корр!

За окном едва серело. Я скатился с кровати, сунул книгу под тюфяк и распахнул дверь. На пороге стоял Бран, полностью одетый, трезвый и очень мрачный. Трезвый Бран на рассвете — это само по себе плохая примета.

— Собирайся. На Верхнем холме покойник.

— Кто?

— Освальд Грейн. Мастер печатей.

Я замер с сапогом в руке. Перед глазами встал кованый сундук в лавке на улице Литейщиков. Печать работы самого мастера Грейна, за двести серебряных.

— Шевелись, — бросил Бран и загрохотал вниз по лестнице.

Я натянул сапог и обернулся к окну. По краю стекла, тонкий, как кружево, полз первый осенний иней.

Глава 2. Чистая комната

Дом мастера Грейна стоял на самой макушке Верхнего холма, там, где улицы уже не улицы, а аллеи, и вместо фонарей горят магические шары в кованых клетках. Три этажа серого камня, острая крыша, узкие окна. Я посмотрел на него и подумал первое, что подумал бы любой вор из Сточного квартала: в этот дом я бы не полез.

Печати были везде. На воротах, на калитке, на парадной двери, на окнах первого этажа — тонкая золотистая вязь, сплетённая так плотно, что у меня зарябило в глазах. Это был почерк мастера. Уверенный, спокойный, без единой лишней линии. Так пишет человек, который никогда в жизни не сомневался.

— Красиво, — сказал я.

— Что? — Бран тяжело дышал после подъёма.

— Печати. Красиво сделано. Сюда никто не войдёт.

— Кто-то, видать, вошёл, — проворчал Бран.

Во дворе уже толпились стражники, у крыльца стояла карета с гербом Совета, а в холле нас встретила тишина — та особая, вязкая тишина, которая бывает в богатых домах, когда случается беда. Слуги жались по углам. Пожилая служанка тихо плакала в фартук.

На лестнице стояла женщина в тёмно-синем платье, очень красивая и очень бледная. Молодая — лет на тридцать моложе покойного, если я хоть что-то понимаю в людях. Она держалась прямо, руки сложены, лицо спокойное. Слишком спокойное. Так держатся, когда боятся, что если хоть на миг расслабишься, рассыплешься на куски. Или когда очень хорошо знают, что на тебя смотрят.

— Госпожа Лиора Грейн, — шепнул мне Бран. — Вдова.

Рядом с ней, ступенькой ниже, стоял парень постарше меня, лет двадцати семи, с красными глазами и чернильными пятнами на пальцах. Он кусал губу и всё время оглядывался наверх, туда, где был кабинет.

— А это?

— Ученик. Дарен Фойль.

Бран поднялся к ним, пробормотал что-то положенное про скорбь и Палату, и вдова кивнула, не глядя на него. Я остался внизу. Стажёрам не полагается разговаривать с вдовами. Стажёрам полагается носить сумку.

* * *

Кабинет был на третьем этаже, в конце длинного коридора. Дверь заперта изнутри, и на ней горела печать — та же золотая вязь, что и на воротах, только сложнее, гуще. Перед дверью стоял печатник Палаты, сухонький старичок с лупой, и уже второй час осторожно, линию за линией, расплетал её.

— Утром служанка принесла ему чай, — рассказывал Бран, пока мы ждали. — Постучала — не отвечает. Позвали ученика, ученик тоже постучал. Потом позвали нас.

— А ученик не мог открыть? Он же знает печати мастера.

Бран покосился на меня.

— Говорит, не мог. Это личная печать Грейна. Её знал только он сам.

Я промолчал. Но запомнил.

Наконец старичок выпрямился, вытер лоб и сказал:

— Готово.

Бран толкнул дверь.

Первым меня встретил холод. Не сквозняк, не утренняя свежесть — настоящий холод, как в погребе. Я машинально посмотрел на камин. Камин горел. Ровно, спокойно, дрова уже прогорели наполовину. А по краям окна, изнутри, на стекле белел иней.

В тёплой комнате. Рядом с горящим камином.

Мастер Грейн сидел за столом, откинувшись на спинку кресла. Седой, грузный, в домашнем бархатном халате. Глаза открыты. Я видел мёртвых и раньше, в Сточном квартале их видят все, кто доживает до десяти лет. Но такого лица я не видел никогда. Он не был удивлён. Не был испуган. Он был в ужасе — так смотрят, когда понимают, что всё кончено, и успевают понять, почему.

Бран осторожно коснулся его руки и отдёрнул пальцы.

— Холодный, — сказал он глухо. — Как лёд.

На столе лежал раскрытый дневник, перо выпало, чернильница опрокинулась, и чёрное пятно расплылось по бумаге, захватив последнюю строку. Я наклонился. Почерк был тот же, что и на печатях: ровный, уверенный. Только последние слова вышли неровными, будто рука дрогнула.

«Он знает, что я…»

Дальше — ничего. Только чернила.

На каминной полке стояли часы. Стрелки показывали семнадцать минут третьего. Маятник не двигался.

— Ну? — сказал Бран. — Что видишь?

И тут я понял, что ничего.

* * *

Попробую объяснить. Комната мага — это как палитра художника, которую никогда не моют. Каждое заклинание оставляет след, и следы ложатся друг на друга, слой за слоем, годами. Свежие — яркие, старые — бледные, совсем старые — едва заметная дымка, но она есть всегда. В кабинете мастера печатей, который сорок лет колдовал здесь каждый день, должна была висеть такая дымка, что хоть ножом режь. Золотые нити его почерка на каждой полке, на каждом ящике стола, на каждом корешке книги.

Я не видел ничего.

Ни одной нити. Ни одного пятнышка. Ни следа убийцы, ни следа хозяина. Ни даже следа печатника, который только что работал у двери, — а уж его-то след должен был гореть, как свечка.

Комната была чистой. Как новая простыня. Как свежевыпавший снег. Я поймал себя на том, что задерживаю дыхание, и не мог понять почему. Потом понял. Это была не пустота. Это было похоже на тишину сразу после крика, когда звук уже кончился, а уши ещё звенят.

— Корр?

— Здесь ничего нет, — сказал я.

Бран нахмурился.

— Так не бывает. Грейн здесь жил.

— Вот именно, — сказал я. — Так не бывает.

Бран долго смотрел на меня. Потом сам закрыл глаза, постоял, медленно поворачивая голову, как старый пёс, который ловит запах. Открыл глаза. Лицо у него стало серым.

— Сердце, — сказал он наконец, но как-то неуверенно. — Старик. Сердце не выдержало. Магии нет — значит, и убийства нет.

— А иней?

— Окно старое. Дует.

— А часы?

— Завод кончился.

Он говорил это не мне. Он говорил это себе. И сам себе не верил — я видел.

Я стоял посреди мёртвой, вымытой до блеска комнаты, и что-то во мне, что-то старое, уличное, говорило: здесь слишком чисто. Так чисто не бывает. Так чисто бывает только там, где кто-то очень постарался убрать за собой.

В коридоре послышались шаги. Ровные, неторопливые. Бран обернулся и выпрямился.

В дверях стоял Северин Ласк.

Глава 3. Сердечный приступ

Северин вошёл в кабинет так, как входят в собственную гостиную: неторопливо, оглядывая всё с вежливым интересом. Задержал взгляд на теле, на опрокинутой чернильнице, на часах. На инее у окна — чуть дольше, чем на остальном. Потом снял шляпу и наклонил голову.

— Мастер Грейн, — сказал он тихо. — Какая потеря для города.

Бран откашлялся.

— Господин смотритель. Следов нет. Ни одного.

— Я вижу. — Северин медленно обошёл стол. — Значит, магии здесь не было. Сердце. Ему шёл шестьдесят третий год, он работал по ночам и не щадил себя. Я давно говорил ему, что так нельзя.

Он произнёс это мягко, с сожалением, как говорят о старом знакомом. И всё в этой комнате — запертая дверь, мёртвое лицо, остановившиеся часы — вдруг сложилось в простую и понятную картину. Старик. Ночь. Сердце. Так просто, что мне самому захотелось в это поверить.

Почти.

— Здесь нет даже его следов, — сказал я.

Бран быстро на меня взглянул. Северин обернулся — без раздражения, с лёгким любопытством, как оборачиваются на воробья, который неожиданно заговорил.

— Простите?

— Мастер Грейн колдовал в этой комнате сорок лет, — сказал я. — Здесь должна быть дымка его почерка на каждой полке. А её нет. И печатника, который только что открывал дверь, тоже нет. Здесь не просто нет следа убийцы. Здесь вообще ничего нет. Так не бывает.

Северин помолчал.

— Вы видели много кабинетов мастеров печатей, Корр?

Я не ответил.

— Старые следы угасают, — продолжил он тем же ровным голосом. — Печати Грейна тонкие, их почерк выцветает быстрее обычного, это известно любому, кто читал его трактаты. А печатник работал снаружи, не внутри. Вы устали. Вас подняли до рассвета. — Он чуть улыбнулся. — У вас хороший глаз, я говорил это вчера и повторю. Но в Палате доверяют таблицам угасания, а не ощущениям. Ощущения — это для гадалок с Рыбного рынка.

Щёки у меня загорелись. Бран смотрел в пол.

— Хольт, — Северин повернулся к нему. — Опишите тело, опросите домашних для порядка. Заключение — к вечеру. Не будем держать вдову в неведении дольше, чем нужно.

— Да, господин смотритель.

Северин отошёл к окну и заговорил с Браном вполголоса — о бумагах, о лекаре, о похоронах. На меня больше никто не смотрел. Стажёр сказал глупость, стажёра поставили на место. Обычное утро.

И вот тогда, раз уж на меня никто не смотрел, я сделал то, что умею лучше всего.

* * *

Когда грабишь богатый дом, первым делом ищешь тайник. Не потому, что там всегда лежит самое ценное. А потому, что тайник есть всегда. Богатые люди не могут без тайников, как без зеркал.

В кабинете Грейна их могло быть три. Под половицей у камина — нет, половицы лежали ровно, без щелей. За книгами на верхней полке — слишком очевидно для человека, который делает лучшие печати в городе. А вот резная панель в углу, за креслом, мне сразу не понравилась. Вся стена была обшита тёмным деревом, гладким, старым. И только у этой панели нижний край был чуть светлее. Затёрт. Пальцами. Много раз.

Я присел, будто поправляю сапог, и нажал на завиток резьбы. Ничего. На соседний. Ничего. На третий — и панель беззвучно, на ладонь, отошла от стены.

Меньше минуты. Филин бы мной гордился.

Тайник был пустой. Неглубокая ниша, обитая бархатом. Но бархат был покрыт тонким слоем пыли — везде, кроме ровного прямоугольника посередине, размером с толстую книгу. Чистого, тёмного, как след от стакана на пыльном столе. То, что лежало здесь, лежало долго. И забрали это совсем недавно.

И ещё был запах.

Слабый, горьковатый, едва заметный. Сухая трава. Я узнал его раньше, чем понял, что узнал: так пахли руки матери. Полынь. У меня закружилась голова — от холода, наверное, — и я быстро закрыл панель.

Я мог бы позвать Брана. Должен был. Но что-то меня остановило. В Сточном квартале есть правило: если нашёл что-то и не знаешь, кто смотрит, — молчи. Сначала пойми, кому это нужно. А потом уже решай.

Я поднялся. Северин стоял у окна, спиной ко мне, и разглядывал иней на стекле. Долго. Очень внимательно. Потом поправил перчатку и сказал Брану, что вдову нужно известить первой.

* * *

В холле людей стало больше. У дверей гостиной стояла вдова, а рядом с ней — высокий мужчина в тёмно-сером, которого я раньше не видел. Ему было лет сорок пять. Тёмные волосы с проседью, которые он, в отличие от меня, умел причёсывать. Лицо резкое, красивое и такое неподвижное, будто его вырезали из того же серого камня, что и дом. Он говорил с вдовой вполголоса, и она слушала его так, как не слушала Брана.

— Кто это? — шепнул я.

— Кассиан Орвел, — так же шёпотом ответил Бран. — Глава дома Орвелов. Совет. Грейн ставил печати всем Высоким домам, вот они и съезжаются. Не пялься.

Я и не пялился. Я тащил сумку Брана, тяжёлую, как камень, и ремень, разумеется, лопнул прямо посреди холла. Сумка грохнулась на мраморный пол. Склянки зазвенели. Я нагнулся собирать, и подвеска выскользнула из-под рубахи, закачалась на цепочке, поймала свет из высокого окна.

Я поднял голову — и встретился взглядом с Кассианом Орвелом.

Он смотрел на меня. Не так, как смотрят знатные на уличного мальчишку, — сверху вниз, мимо, сквозь. Он смотрел прямо на меня. Сначала на подвеску. Потом на лицо. Долго. Так долго, что вдова рядом с ним замолчала на полуслове и тоже обернулась.

У меня внутри всё сжалось. Я знал этот взгляд. Так смотрят, когда узнают. Когда-то я обчистил половину верхнего Кайрна, и кто знает — может, однажды это были его карманы. Может, он запомнил лицо мальчишки, который толкнул его на рынке. Может, сейчас он скажет: «Это тот вор». И Северин, который стоит наверху, на лестнице, услышит.

Я сунул подвеску обратно под рубаху и уткнулся в склянки.

Когда я снова поднял глаза, Кассиан Орвел уже отвернулся. Он что-то говорил вдове, ровно и спокойно, как ни в чём не бывало. Только рука его, лежавшая на спинке кресла, сжалась так, что побелели костяшки.

Наверное, всё-таки узнал. Или решил, что ошибся. Мне было всё равно. Главное — промолчал.

* * *

Мы вышли на улицу, когда солнце уже поднялось над крышами. Бран шёл молча, тяжело, глядя под ноги. У ворот он остановился, достал трубку, долго набивал её и так и не закурил.

— Сердечный приступ, — сказал он наконец, ни к кому не обращаясь.

— Вы в это верите?

Бран посмотрел на меня. Глаза у него были красные, усталые и очень старые.

— Я верю, что стажёру, который спорит со Старшим смотрителем при свидетелях, в Палате долго не продержаться, — сказал он. — Вот во что я верю.

Он пошёл вниз по улице. Я постоял у ворот ещё немного, глядя на дом мастера Грейна. Золотые печати горели на солнце — ровные, красивые, нетронутые.

Никто не мог сюда войти. Никто не мог отсюда выйти. Никто не оставил ни одного следа.

И кто-то забрал из тайника толстую книгу.

Я сунул руки в карманы. Пальцы почему-то никак не могли согреться.