Kitobni o'qish: «Разноцветные грани жизни»

Часть 1. Нелегко быть молодым

Голубь – не птица

В пятом классе шёл урок биологии. За окном ярко светило весеннее солнышко, но строгая и даже чопорная Елизавета Анатольевна, учительница, была выше этого. Ну и пусть появившееся не так давно после хмурых дней солнце обманчиво сверкает, пусть свежий ветерок приносит откуда-то издалека будоражащие душу запахи, пусть глупые птицы заливисто щебечут о радостях любви, она не поддастся на эту коварную уловку природы. Вот уж нет! Она женщина грамотная, определённо относится к биологическому виду Homo sapiens, иначе говоря, человек разумный, и обмануть себя не позволит. Она хорошо знает, на собственном жизненном опыте убедилась – всей это красоте верить нельзя. Весна поманит-поманит, разнежит, расслабит, а следом жаркое лето испепелит все надежды, и потом холодная осень накроет всё нескончаемой пеленой дождя. И что впереди? Только мороз и снежные метели, гипертонические кризы и постоянные тянущие боли в правом подреберье? Нет уж! Её этими улыбками весны не задобришь. Стреляного воробья на мякине не проведёшь.

Кстати о птицах. Это как раз тема сегодняшнего занятия.

Елизавета Анатольевна поднялась из-за стола, расправила плечи и привела в порядок свою и без того безупречную осанку – нельзя ведь перед детьми свои, пусть и минутные, колебания показывать, они должны видеть учителя всегда сильным и несгибаемым. Ведь само слово «учитель» просто до самых краёв переполнено гордостью. «Да, было когда-то благословенное время, когда учителю внимали, ловили каждое слово, да оно кануло в Лету, – пронеслось в голове у женщины. – Этих же, слишком умных и самостоятельных, так просто слушать не заставишь».

Она незаметно вздохнула. Чувства – это тоже то, чего ученики видеть не должны. Учитель выше каких-то там чувств. Он – кладезь знаний.

Женщина величественно повела головой, на которой не слишком густые волосы лежали в строгом порядке, один к одному и были собраны в изящный узел на затылке.

– Сегодня, дети, мы будем говорить о птицах, – начала она.

Голос звучал уверенно и красиво. Её голос, несомненно, мог быть, и был предметом гордости для Елизаветы Анатольевны. Ведь для учителя так важно красиво говорить.

– Давайте вспомним, каких птиц мы видим вокруг себя в нашем городе, – предложила учительница, и дети загомонили.

Названия посыпались как горох из перезревшего и громко взорвавшегося стручка: воробьи, синицы, грачи, вороны, галки, голуби и даже сороки. Их ведь теперь тоже много развелось возле наших городских жилищ.

– Голубь – не птица, – раздался вдруг звонкий девчоночий голос.

Все обернулись к третьей парте ближнего к окну ряда. Ну конечно, это Санька Соколовская, она всегда что-нибудь интересное выдаст.

Елизавета Анатольевна изменилась в лице и ещё больше выпрямила спину, хоть это и казалось уже невозможным.

– Что ты говоришь, Соколовская, одумайся, – строго проговорила она, не забывая следить, чтобы голос по-прежнему звучал красиво, и в нём, боже упаси, не прорвались визгливые бабьи нотки.

– Голубь – не птица, – упрямо повторила девочка, – это летающая курица. Так мой папа говорит, а он знает всё.

Елизавета Анатольевна застыла в позе соляного столба и прямо задохнулась от возмущения. Во-первых, знать всё может только учитель. А во-вторых…

Но тут в классе поднялся такой шум, что она опешила. Кто-то кричал, кто-то смеялся, а кто-то нагло стучал ногами от удовольствия.

– Тихо! – во всю мощь своих лёгких закричала учительница и с ужасом услышала, как её голос сорвался на визг.

Этого унижения женщина стерпеть уже не могла. Пулей вылетев из класса, она походила минут десять по коридору, успокаивая и приводя в порядок растрепавшиеся чувства, и отправилась в кабинет директора. Анна Евдокимовна правильная женщина, она поймёт всё и сумеет поставить на место эту строптивую девчонку и её слишком умного папу.

Вечером за ужином Саня долго мялась, не решаясь передать отцу строгое приглашение от Анны Евдокимовны.

– У тебя что-то не так, Сашка? – догадался мужчина.

Саня ещё чуть помялась и выдала:

– Тебя вызывают в школу. К директору. Завтра.

– И что на этот раз? – не дрогнув, поинтересовался отец.

Он знал, что его дочь растёт самобытным ребёнком и не всегда вписывается в привычно очерченные обществом рамки. Нет-нет, ничего, нарушающего покой и порядок, о таком даже речь не идёт. Просто его девочка мыслит шире и свободнее, чем многие её сверстники и не готова повторять слова других, которые часто слышит от окружающих, если сама не уверена в этом. И ей не всегда нравится то, чем восхищаются подружки. Потому её и называют иногда странной. Белая ворона, как говорится.

Иван Сергеевич вздохнул. В этом дочь повторяет его. А он в своей жизни тумаков набил без счёта. И очень хотелось бы, чтобы его девочке удалось избежать особенно болезненных ударов. Хотя жизнь её лёгкой не будет, это понятно уже сейчас. И всё же мужчина не жалел, что дочь пошла в него, а не в мать. Жена хорошая женщина, добрая, отзывчивая, хозяйственная. Но – Бог ты мой! – как же с ней оказалось скучно жить рядом, когда отгорели последние всполохи любовной горячки. Для жены главное, чтобы всё было, как у всех – слова, поступки, одежда и даже обстановка в доме. И то, что говорят по телевизору, для неё истина в последней инстанции.

И всё же он должен помочь своей девочке. Должен научить её избегать острых углов и болезненных синяков.

– Так что ты натворила на этот раз, Сашка? – повторил он свой вопрос.

Девочка ещё немного помялась.

– Я сказала учительнице биологии, что голубь не птица, а летающая курица, – призналась она, – и получилось так, что я сорвала урок.

Мать громко ахнула и схватилась за то место, где у человека сердце. Отец взглянул с удивлением. А Саня вдруг ринулась в атаку, защищая себя, поскольку никто больше этого делать не собирался, как она поняла.

– Ты сам так говорил, папа, я своими ушами слышала, – затараторила она. – Ты говорил маме, чтобы она не кормила этих разъевшихся голубей, особенно летом, когда еды для птиц вокруг навалом. А эти летающие курицы совсем разучились работать и только и умеют, что побираться возле мусорки. От любого воробья пользы больше, чем от голубя. Это твои слова, папа.

Иван Сергеевич всё понял и поморщился в душе. Уже не в первый раз наступает он на одни и те же грабли – забывает, что дети имеют на удивление длинные уши и внимательно вслушиваются в слова родителей, даже когда находятся на расстоянии и кажутся увлечёнными своими делами. Они даже выражение лица и жесты родителей повторяют. И он не склонен считать, что это генетически передаётся по коду. Не до такой же степени. Дети просто очень наблюдательны и впитывают как губка полученные от родителей впечатления. Ему как-то пришлось даже читать об истории, когда один очень умный детектив вывел на чистую воду преступника, понаблюдав внимательно за его маленьким сыном.

Но делать нечего, свои ошибки нужно исправлять. А ради блага собственного ребёнка можно и себя не жалеть.

– Да, Сашка, я говорил такое, помню, – согласился мужчина, уведя дочь в гостиную и удобно устроившись с ней на диване. – Но ты ведь уже большая девочка и должна понимать, что слова могут быть прямыми и иносказательными.

– Это как? – оживилась любознательная девочка.

– Очень просто, детка, – принялся объяснять отец. – Формально, то есть по внешним признакам и по научной классификации голуби, несомненно, относятся к классу птиц. У них есть крылья, хвост, клюв, две лапки, их тела прокрыты перьями. Но по сути своей, во всяком случае, наши городские голуби, которых мы видим каждый день во дворе, птицами в полном смысле слова быть перестали. Они не отлавливают насекомых на лету, как ласточки, не выклёвывают вредителей из коры дерева, как дятлы, и даже не отыскивают гусениц в зелёных зарослях, как воробьи. Они просто превратились в побирушек.

Иван Сергеевич внимательно посмотрел на дочь – понимает ли девочка то, что он хочет объяснить ей? Саня смотрела на него очень серьёзно, на чистом лбу даже морщинки попробовали зашевелиться. Девочка думала.

– И теперь эти птицы ни на что практически не годны, – продолжил он. – Они отяжелели и даже в воздух поднимаются с натугой, громко хлопая крыльями, как горластый петух, взлетающий на забор. И пользы от них природе нет никакой. Это я и хотел втолковать твоей матери. Вот и всё.

Девочка подумала ещё немного.

– Значит, я сказала неправильно, папа? – спросила. – И получается, я виновата в том, что сорвала урок? Да?

– Получается так, дочка, – согласился Иван Сергеевич.

А про себя подумал, что будь учительница умной женщиной, легко перевела бы спор в нужное русло и не позволила бы сорвать урок.

– И ещё хочу сказать тебе, Сашка, что сами птицы под названием голуби в своей беде виноваты меньше всего. Такими их сделали люди своей бестолковой добротой.

Девочка вновь подняла голову, глаза её загорелись любопытством.

– Видишь ли, дочка, доброта человеческая тоже бывает разная. Благодушная доброта – это, по сути, потакание себе и самолюбование. А вот деятельная доброта уже совсем другое дело. Она требует от человека усилий, действий. И ещё одно важно – доброта не должна быть бездумной. Чтобы быть добротой настоящей, она должна строиться на разумных посылах. Человек, проявляющий доброту к кому бы то ни было – другому человеку, животному, птице, – должен отдавать себе отчёт, к чему приведут его действия. Понимаешь меня?

Мужчина вгляделся в лицо дочери. Она, по всем признакам, его понимала.

– Рассмотрим это на нашем примере – на птицах, – продолжил он. – Одно дело сделать скворечник и повесить его на дереве, чтобы птицы могли выводить своё потомство, не опасаясь врагов. Или в морозную зиму закрепить кормушку на ветке, не забывая подсыпать туда семечек для синиц и воробьёв. Это хорошая доброта, деятельная и разумная. И совсем другое выбрасывать бездумно хлеб возле мусорок голубям детом. Зачем? Здесь нет ни доброты, ни логики.

Мужчина задумчиво помолчал.

– Вот так, дочка, – подвёл он итог неожиданному разговору, оказавшемуся очень серьёзным. – Надеюсь, ты поняла меня правильно.

Девочка энергично закивала головой.

– Я поняла тебя, папа, – ответила очень серьёзно, – и знаю теперь, что поступила неправильно.

Она слегка поморщилась, но решительно продолжила:

– И я извинюсь перед Елизаветой Анатольевной, папа. Она мне совсем не нравится, и её многие в классе не любят. Но я так поняла, что это сделать нужно.

Иван Сергеевич наконец улыбнулся.

– Ты всё правильно поняла, малышка моя, и я горжусь тобой.

И мужчина ласково обнял худенькие плечики девочки, прижимая её к своей груди. А Саня блаженно замерла. Ей было так хорошо в кольце сильных рук отца, глядя на которого она строила свою жизнь.

К директору школы Иван Сергеевич, конечно же, сходил, и они хорошо поняли друг друга. Анна Евдокимовна была человеком старой закалки и умела видеть людей в истинном свете. Перед учительницей биологии Саня Соколовская извинилась при всём классе, и травмированное самолюбие Елизаветы Анатольевны получило целительный бальзам на рану. А отцовское беспокойство Ивана Сергеевича только возросло. Сколько раз ещё ему предстоит наступить на спрятанные в траве грабли, пока его дочь повзрослеет? И станет ли ему спокойней, когда это произойдёт?

Урок литературы

Школьный звонок, громкий и требовательный, уже отзвенел, и в длинных коридорах стало пусто и тихо. А немолодая уже учительница русского языка и литературы припаздывала в свой класс. За грудиной что-то сдавило сильней обычного, а ноги стали как ватные. И женщина позволила себе малюсенькую, совсем крошечную передышку – сунула под язык таблетку и на минутку остановилась, привалившись плечом к стене. «Вот так и отдам Богу душу когда-нибудь прямо в школе, – подумала невесело, а потом всё же приободрила себя, – хотя на самом деле это куда лучше, чем умирать одной в своей комнатёнке в многокомнатной коммуналке или на продавленной койке в больнице». И она бледно улыбнулась своим мыслям.

А в седьмом «Б» классе было шумно.

– И где это заблудилась наша Крупская? – негромко спросил известный на всю школу хулиган и задира Колька Петров.

Вокруг раздались угодливые смешки. Колькин кураж многими воспринимался как шик. А учительницу и правда звали Надежда Константиновна, хотя фамилия была совсем другая, разумеется.

Но тут дверь открылась, и на пороге появилась сама учительница. Она выглядела немного бледнее обычного, хотя в целом была строгой и подтянутой как всегда.

– Здравствуйте, дети, – проговорила негромко и прошла к своему столу.

Начало урока Колька пропустил мимо ушей – отвлёкся на самозабвенную драку воробьёв за окном. Но вдруг что-то привлекло его внимание, и он прислушался. Оказывается, учительница вела речь о знаменитом пролетарском поэте, певце революции Владимире Маяковском.

– И я достаю из широких штанин… – начала она декламировать стих изучаемого по программе поэта и вдруг замолчала, наткнувшись на откровенно издевательский взгляд Кольки.

И было в этом взгляде нечто такое, что она, как педагог, оставить без внимания просто не могла.

– Нет, совсем не то, что ты подумал, Петров, – проговорила сухо, и класс грохнул смехом.

А учительница пояснила:

– Пламенный революционный поэт с гордостью говорит здесь о советском паспорте, который образно называет молоткастым и серпастым.

– И почему же он застрелился тогда, если был такой пламенный? – не удержал язык за зубами Колька.

– А ты откуда такое взял? – опешила учительница.

Ведь в школьном учебнике об этом не было ни словечка.

– Так мне бабушка рассказывала, – откровенно признался мальчик. – Она у меня много чего знает.

– А кто твоя бабушка? – позволила себе полюбопытствовать Надежда Константиновна.

– Она контрреволюционерка, – брякнул в запале Колька и сам понял, что хватил лишку.

В классе установилась гробовая тишина, а учительница замерла перед ним как громом поражённая и только смотрела расширившимися непонимающими глазами.

– Ну, она по молодости лет сказанула что-то не то, да ещё и не в той компании, – сделал он шаг назад, – вот и загремела на Акатуй на долгие годы. Потом-то её выпустили, конечно, поскольку было доказало, что вина её не так и велика. Однако расплатиться пришлось сполна.

Но тут привычный кураж вновь вспыхнул в душе мальчика, которому бунтарский дух, как видно, достался по наследству, и он счёл, что уже достаточно слов потратил на своё оправдание.

– И она говорила потом, что у американских индейцев в их резервациях просто курорт по сравнению с тем, как живут политзаключённые в стране советов.

И глянул вокруг с вызовом.

– И ещё она говорила, я помню, что все эти буревестники революции никакие не писатели и не поэты, а просто приспособленцы, которые нашли себе удобную кормушку. А писатели и поэты были раньше, когда писали о том, от чего душа болит, а не то, что велено.

– Ты бы придержал язык свой, Петров, – тихо проговорила в ответ на эту тираду Надежда Константиновна, – и тебе самому лучше будет, и близким твоим спокойней.

На одну долгую минуту взгляды ученика и учительницы встретились. Что прочёл хулиган и задира Колька Петров в глазах пожилой женщины, то знал лишь он один. Но это заставило его смиренно опустить голову и проговорить тихонько:

– Я понял, Надежда Константиновна.

Учительница чуть заметно улыбнулась.

– Вот и хорошо, Коля, – только и сказала.

И урок плавно потёк дальше, не прерываемый больше никакими бунтарскими выходками.

Шли годы. Голенастый и нескладный мальчишка превратился в сильного и уверенного мужчину. И пришло его время защищать мирно текущую в стране жизнь. Николай Петров прошёл всю войну 1941-го года, от первого до последнего дня. Прошёл её младшим командиром. И не раз поднимал своих бойцов в атаку на врага. И бежал впереди всех с пистолетом в руке и вместе со всеми громко кричал: «За Родину!», «За Сталина!». Кричал искренне, от души. Потому что главным сейчас было защитить свою страну, не позволить ей лечь под чужой сапог. А что там у себя внутри делается, с тем можно и позднее разобраться по свободе. Потому что Родина – это всё. Это то единственное и неизменное, что есть у человека. А правители что? Они приходят и уходят, оставляя по себе память, кто добрую, а кто и злую. Больше одной человеческой жизни никому ведь не прожить. А «время окончательной расплаты», как писал поэт, ждёт в конце пути каждого, кем бы он ни был. Весы для всех едины, только кому больше дано, с того больше и спросится. Закон мироздания.

Выбравшись живым из этой страшной четырёхлетней мясорубки, и даже не получив ни одного серьёзного ранения (редкостное везение для того, кто был все эти годы на передовой!), Николай первым делом надрался до чёртиков, празднуя с товарищами по оружию так дорого доставшуюся им одну на всех победу. А потом отправился домой, к своей семье. «Только бы они все были живы, – молил он в душе, сам не зная кого. – Только бы смерть и разруха обошли родной дом!».

Дом на тихой окраине большого города остался на месте. Но встретила его одна только мать. Бабушка умерла в 1943-ем, а в память об отце и старшем брате остались лишь серые листки «похоронки», сами они в родной дом не вернутся уже никогда. Это было ужасно больно. К тому же, он хорошо знал, как всё это происходит в реальной жизни. И когда представлял себе мёртвые тела отца и брата, оставшиеся валяться на поле боя, а потом сброшенные в одну общую яму и закиданные землёй равнодушными руками, в душе вскипала буря. Но знал он и другое. Люди, оставшиеся на земле, по которой огненным смерчем прокатилась война, оглушённые собственными бедами и потерями, нередко становились бесчувственными к чужой смерти. И он не мог винить их. Наверное, это естественная реакция слабой человеческой психики на превышающие всякие мыслимые пределы жестокости военного лихолетья. Но никакое понимание, однако, не способно уменьшить боль того, кто сам испытывает удары и потери.

Мать выплакала слёзы, которые ещё остались, на груди сына, своей единственной уцелевшей кровиночки, а Николай снова надрался, на этот раз один и до бесчувствия.

А потом принялся думать, как будет жить дальше. Думал долго.

– Знаешь, мама, – заявил он после мучительных раздумий, – я хочу учиться дальше. В университет хочу поступить и историком стать. Чтобы не позволять людям забывать о том, через что приходится проходить ради сохранения жизни и мирного неба над головой.

Мать посмотрела на сына с удивлением, ведь её младшенький никогда особым рвением к учёбе не отличался, насколько она помнила. Но потом в глазах зажглись огоньки понимания и даже уважения.

– Вот и хорошо, сынок, – сказала, – значит так и будет.

Николай только головой покачал.

– А жить как станем? – усомнился. – Мужик в доме работать должен, деньги зарабатывать.

– Ничего, выдюжим, – заверила сына женщина. – Нас двое ведь, и у нас четыре руки. А я ещё совсем не старая, работать могу много. Лишь бы только ты был рядом со мной, родименький мой.

На глазах матери появились слёзы, а Николай обнял её, крепко прижал к груди, и они замерли на миг.

Поступить в университет молодому фронтовику было плёвым делом, хоть он и порядком порастерял те небогатые знания, что вынес из средней школы. Но теперь дело пошло совсем по-другому. Николай напрочь забыл об отдыхе и развлечениях. Всё его время поглощали учёба, дом, постоянно требующий мужской руки, да ещё время от времени какая-никакая работа на стороне.

Так и летело время. Но вдвоём с матерью они справились со всеми трудностями. И пришёл день, когда Николай получил долгожданный диплом. Ему предлагали остаться в университете, диссертацию делать. Но он отказался.

– Я хочу живой работы, – сказал, – в школу пойду. Буду в головы таких оболтусов, каким был сам когда-то, разумные мысли вкладывать и ещё уважение к истории прививать. Без этого ведь идти вперёд трудно.

И он сделал то, к чему стремился. Учителем стал отменным. На его уроках даже самые отчаянные сорванцы сидели тихо, словно мышата, широко открыв рот и глаза. Слушали и запоминали. А ему было в радость, когда в детских глазах зажигались искорки интереса и понимания.

– У вас видно секрет какой-то есть, Николай Павлович, – с улыбкой заметил как-то директор школы, всеми глубокоуважаемый Василий Сергеевич. – На ваших уроках всегда тихо, будто в классе вовсе никого нет. Только ваш голос и слышно.

– Секрет здесь один, – ответно улыбнулся Николай, – нужно просто любить свой предмет и искренне желать по-настоящему полной и счастливой жизни тем, кому его преподаёшь.

Молодой бравый фронтовик не мог, естественно, не привлекать в школе женского внимания. На него заглядывались и молодые учительницы, и старшеклассницы. Нежных улыбок и откровенно зазывных взглядов он получал каждый день в изобилии. Но место в его сердце было уже давно и прочно занято. В нём царила милая скромная Оленька, его любимая, его жена и мать его сынишки Павлушки.

Однажды после уроков, задержавшись в опустевшей учительской, Николай разговорился с пожилой преподавательницей русского языка и литературы, вспомнив мимолётом глубокоуважаемую им Надежду Константиновну из далёкого детства.

– И как вы выдерживаете, Елизавета Алексеевна, эти жёсткие рамки, в которых должны держать учеников? – от души удивился он. – Образ Онегина, например, нужно трактовать вот так, а образ Печорина – так. И никак не иначе. Ведь это ограничивает кругозор учеников и притупляет мышление, приучая к штампам.

– Вы не правы, Николай Павлович, – с высоты своего возраста и преподавательского опыта возразила женщина. – Детям полезно и нужно усваивать общепринятые стандарты и встраиваться в единый мыслительный процесс, сформированный в обществе. Так им легче будет жить в будущем. Вы сами поймёте это с возрастом.

И она покровительственно улыбнулась молодому, неопытному и потому немного горячему учителю.

Николай не стал затевать никому не нужный спор, понимал, что это бесполезно. Но про себя только головой покачал. Он много повидал на фронте вот таких, хорошо усвоивших в школе жизненные стандарты и мыслящие общепринятыми формулами. Они воевали, как все, но вперёд никогда не высовывались. А под танки с одной лишь гранатой в руке или грудью на пулемёт бросались именно те, кто избежал причёсывания под одну общую гребёнку и не утратил способности самостоятельно мыслить и принимать решение.

Да, жизнь общества исключительно сложное явление, думал он. И только будущее покажет, насколько правильны принятые сегодня стандарты и разумен сформированный образ мышления.

Шли мирные пятидесятые годы. Завершался период сталинского террора, а впереди были хрущёвская оттепель, брежневский застой, андроповские клещи, горбачёвская перестройка. А потом громкий, на весь мир, взрыв и развал того, что принято было считать могучим и незыблемым.

А потом? Что будет потом? Но это узнает уже его сын. К счастью он, отец, сумел научить его разумно воспринимать социальные явления и мыслить свободно, без штампов и ненужных шор на глазах. Сын не подведёт отца.

Золушка из Шепетовки

Анюте не повезло в жизни, на её взгляд. Она родилась и выросла не в шикарной и гламурной столице, а в маленьком провинциальном городишке, не слишком чистом, но очень зелёном. И родители у неё оказались не крутые бизнесмены – мама работала в городской библиотеке, еле держащейся на плаву, а отец шоферил на междугородних рейсах. Правда в этом вопросе она ни о чём не жалела, потому что родителей своих глубоко и искренне любила, независимо от того, кем они работали и сколько денег получали. А красивой жизни хотелось, ох, как хотелось. Она запоем читала глянцевые журналы, любовалась на этих сногсшибательных моделей, на шикарные рекламные картинки и мечтала, мечтала, мечтала…

Козырная карта попала ей в руки можно сказать случайно. Формировалась молодёжная группа для поездки в Великобританию – в рамках какого-то образовательного проекта ЮНЕСКО. Основное требование – свободное владение английским языком. Был объявлен конкурс, который проводила и оценивала по результатам принимающая сторона. И тут уж Анюта не подвела – обошла всех претендентов. Английский она знала не просто хорошо, она владела им практически как вторым родным языком. И не потому, что так уж хорошо учили их в школе, совсем нет. Просто её тётка, мамина родная сестра, несколько лет жила в Америке, зарабатывала там на жизнь низко квалифицированным трудом – работала официанткой в третьеразрядном кафе. Больших денег не заработала, но язык, конечно, освоила, а, вернувшись домой, стала обучать племянницу. Анюта училась охотно, а когда вошла во вкус, прикупила образовательных дисков, книг и стала осваивать язык уже всерьёз. Главное, общаясь с тёткой, она имела как бы языковую среду, и это ёй очень помогало. Так и выиграла она в жизни свой первый приз – поездку в Великобританию с посещением Англии, Шотландии и Уэльса. Лондон, Бирмингем, Ноттингем, Манчестер, Шеффилд, Эдинбург, Кардифф… Сколько впечатлений, сколько новых мыслей и понятий! Сколько новых знакомств!

Конечно, знакомства – это очень важно. И не только друзьями-однолетка-ми обзавелась в этой поездке Анюта. Её взяли на заметку организаторы проекта, и когда формировалась молодёжная группа из Великобритании в Украину, Анюте предложили участие в работе в качестве переводчика и гида. Так Анюта изучила свою столицу и несколько украинских городов. Убедилась, что и у нас есть, что показать иностранцам, есть чем гордиться. Во всяком случае, традиционно сдержанные в эмоциях англичане, буквально открыв рот, смотрели на шикарный европейский город на Днепре, сказочную красоту Синевира и Шацких озёр, рукотворную прелесть Софиевки. А Анюта зарабатывала свой второй приз.

Вторым призом было приглашение в Лондон на очередную молодёжную ток-шоу программу, проводящуюся в одном из университетов и идущую прямой трансляцией в эфир. В этой-то программе и углядел её молодой дипломат с красивым именем Ярослав. Вот он-то как раз и был из столицы и из той жизни, по которой так томилось Анютино сердце. Высокопоставленные родители, обеспеченная жизнь, элитные учебные заведения в стране и за рубежом и открывающаяся перспектива прекрасной карьеры. Что ещё нужно молодому, интересному, блестяще образованному молодому человеку? Оказывается, для полноты картины нужна молодому человеку жена. Без наличия жены дипломатическая карьера как-то не складывается. Будучи человеком умным и в высшей степени прагматичным, Ярослав понимал, что те куколки, с которыми он так хорошо проводил время, на эту роль не годятся. Нужно искать какой-то более подходящий вариант. Где? Как? И тут как ответ с небес эта передача. Славная украинская девушка, свободно говорящая по-анг-лийски – что может быть лучше? И Ярослав, узнав координаты, позвонил Анюте. Наплёл что-то там о впечатлении, произведённом на него английским ток-шоу с её участием, и предложил встретиться. Интересно как, удивилась Анюта, когда между их городами несколько сотен километров расстояния. Он пообещал приехать – что такое расстояние для молодого героя, в самом деле. И приехал. Знакомство состоялось. Целый день общения кое-что показал нашему искателю подходящей жены. Девочка, конечно, серенькая, не чета тем куколкам, к которым он привык, светским манерам не обучена – это минус, как пелось в каком-то старом мультике. Но с другой стороны, явно порядочная, знает язык и имеет опыт общения с иностранцами – это, несомненно, плюс. Тут было над чем подумать. И Ярослав думал. Они встретились ещё пару раз, и решение было принято.

Так Анюта получила от жизни третий и главный приз – предложение руки и сердца, так сказать, от молодого перспективного дипломата. Это было и заманчиво и очень страшно. Заманчиво, потому что обещало ту самую гламурную жизнь, о которой она мечтала. А страшно, потому что к этой жизни она не была готова совершенно. Анюта попросила месяц на размышления. И тут же обложилась учебными пособиями по шикарной жизни. Глянцевые журналы отмела сразу. Они заманивали и дразнили результатом, но не показывали путей к нему. Кое-что дали фильмы, благо какой-никакой DVD-плеер в доме имелся. Но этого было совершенно недостаточно. А где, скажите, можно посмотреть на светскую жизнь в заштатном маленьком городишке? И как можно определить, годишься ли ты для этой жизни, осилишь ли эту науку или с этим надо родиться? Ответ на этот вопрос помогла найти старенькая учительница русского языка и литературы, у которой училась ещё мама. Она дала в помощь пару хороших книг по этикету и показала на практике, как это всё делается. Оказалось, что научиться всем этим премудростям при желании вполне возможно. Конечно, парой книг дело не ограничится. Но какой-то минимум из них извлечь можно – свой стартовый капитал, если можно так выразиться. Одна из книг, написанная баронессой де Ротшильд, Анюту не просто впечатлила, а вдохновила. Баронесса, сама прошедшая путь от сцены затрапезного театра до самых высоких вершин самого высшего света, утверждала, что это возможно, только надо очень хотеть и очень много работать. Вдохновлённая Анюта выразила готовность очень хотеть и очень много работать и дала Ярославу положительный ответ.

Самое интересное заключалось в том, что когда пришло время свадьбы, и жених прибыл за своей нареченной, перед ним была уже не серая мышка, а интересная и достаточно уверенная в себе молодая девушка, вполне пригодная для представления высокопоставленным родственникам. Старенькая учительница вместе с баронессой де Ротшильд сделали своё дело хорошо – Анюта преобразилась. И это был её первый шаг в ту жизнь, о которой она грезила. Гламурная жизнь с изнанки оказалась, конечно, не так хороша, как снаружи. Но Анюта не жаловалась. Она сама выбрала свой путь и продолжала настойчиво учиться, шагая со ступеньки на ступеньку и становясь всё более умелой, более уверенной, более смелой. Жизнь, которая открылась перед ней, давала ей много возможностей, и Анюта не собиралась упустить ни одну из них. Ярослав был поражён. То, что задумывалось как чисто прагматическое решение сложной проблемы, превратилось в весьма приятную и радующую душу реальность. Оказалось, что именно с этой женщиной ему хорошо и спокойно. Именно с этой женщиной ему хочется идти по жизни и растить детей. Именно с ней ему хочется проводить часы досуга и отпускные дни. Вот как оно обернулось. И кто бы мог подумать, что серенькая Золушка из маленького провинциального городка способна превратиться в настоящую светскую львицу?

Люди в белом

В этот день Маша, как назло, поздно вернулась из колледжа – задержалась с девочками, к предстоящему празднику 8 Марта подготовку начали. Открывая ключом дверь, она почему-то почувствовала лёгкое беспокойство.

– Бабуля, я дома, – крикнула она в сторону кухни, снимая пальто.

Ответа не последовало. Быстро сбросив с ног сапоги, Маша устремилась в кухню. Бабушки там не было. Она метнулась в бабушкину комнатку. Бледная как полотно женщина корчилась от боли, лёжа прямо в халате на нерасстеленной постели.

– Что, бабулечка, что случилось? – замирая от страха, прошептала Маша. Бабушка была вечной и неизменной величиной в жизни девушки, единственным родным человеком, её семьёй и её другом.

– Не знаю, Машенька, – сквозь стиснутые зубы с трудом прошептала бабушка, – очень болит вот тут.

Её судорожно сжатые руки были прижаты к животу.

Несколько мгновений Маша беспомощно смотрела на бабушку, потом выскочила из комнаты и кинулась к соседу напротив. Дядя Миша был хорошим соседом и помогал всегда, когда возникала надобность. И у него была машина – старый, видавший виды Москвичёнок, чудом уцелевший в век технического прогресса и странно смотревшийся на фоне блестящих современных иномарок. Но бегал он довольно бодро – у дяди Миши были золотые руки.

– Спасайте, дядя Миша, – кинулась к нему Маша. – Бабушке совсем плохо. Еле держится, живот у неё болит. Скорая быстро не приедет. А больница ведь недалеко. Отвезите, дядя Миша, пожалуйста.

По щекам девушки текли крупные слёзы. В глазах стыл страх.

– Ну, какой разговор, девочка, – отозвался пожилой мужчина, – сейчас быстренько всё сделаем. Одевайся.

Через несколько минут они вдвоём с большим трудом поместили стонущую женщину в салон автомобиля, и водитель лихо рванул с места. Как человек, умудрённый жизнью, он понимал, что в этом случае любое промедление может обернуться плохими последствиями.

В приёмном покое, куда бабушку внесли уже почти без сознания, молоденькая сестричка сразу засуетилась и схватилась за телефон.

– Скорее, Иван Александрович, – прокричала она в трубку, – здесь женщина очень тяжёлая. Совсем плохая.

Люди в белых халатах пришли быстро. Их было трое. Старенький Иван Александрович, дежурный врач, с ним молодой стажёр, а при них ещё заведующий отделением – представительный лощёный мужчина средних лет, имеющий очень уверенный и спокойный вид.

Старый доктор тут же устремился к больной и стал её осматривать. Потом обратился к медсестричке.

– Готовь шприц, Танюша, – не оборачиваясь, сказал он. – Надо быстро болевой шок снять, потом посмотрим, что там.

Девушка быстро и чётко выполнила приказ дежурного врача. В глазах её стояли жалость и страх. Она была полна сочувствия к пожилой женщине и ещё к этой молоденькой девчонке, что, не помня себя, огромными перепуганными глазами следила за происходящим. Как бы ей тоже плохо не стало, подумалось медсестричке, надо приготовить нашатырь.

А врачи тем временем приступили к осмотру. Они что-то обсуждали между собой, сыпали терминами, которых Маша не понимала, и от этого становилось ещё страшней. Потом старший из них повернулся к Маше.

– Дело плохо, девочка, – сказал он, стараясь смягчить голосом жестокость своих слов. – Нужна операция, срочная. Без этого она, боюсь, не выкарабкается. Ей сколько лет? Она кто тебе?

– Бабушка, – дрожащим голосом ответила Маша. – Ей пятьдесят четыре.

– Должна справиться, если быстро всё сделать.

И тут в разговор вмешался заведующий.

– У неё есть страховка? – спросил и увидел отрицательное движение головы. – Тогда надо внести в кассу больницы…

И он озвучил сумму в долларах, от которой у Маши ещё шире раскрылись глаза, хотя и так были на пол-лица, и на минуту отнялся дар речи. Придя в себя, она едва смогла выговорить:

– У нас нет таких денег, и взять их негде, мы только вдвоём живём. Я учусь в колледже, бабушка работает технологом не макаронной фабрике и подрабатывает в бутике на площади, убирает там. У нас отложено всего полторы тысячи наших денег – на новый холодильник собираем, наш уже почти совсем не холодит.

– Значит, постараемся вывести её из этого состояния консервативно, – заключил заведующий. – На это у вас должно хватить.

Старенький Иван Александрович поморщился. Он понимал, что женщине не выжить без операции.

– А что, если мы быстренько её прооперируем, а потом оформим обращение в Фонд помощи, Павел Арсентьевич, – повернулся он к заведующему, – мы уже делали так два года назад, помните?

– Ну да, – отозвался заведующий. – И ждали полгода, и получили чуть больше половины того, что должны были. Это не выход, Иван Александрович. При таком положении дел операции не будет, это моё последнее слово. Будем делать всё, что можно, но без операции.

Старый врач и молодой стажёр переглянулись и отлично поняли друг друга. Оба были готовы идти ва-банк, как говорится. На кону была человеческая жизнь.

– Хорошо, Павел Арсентьевич, я понял, – сказал старший. – Мы сейчас всё с Лёшей сделаем. А вы поезжайте, чего вам тут время терять.

Но лощёный заведующий уехать отказался.

– Я не могу просто так оставить тяжёлую больную, – сказал напыщенно. – Я же отвечаю за отделение. И я врач, клятву Гиппократа помню. Но действую только в рамках того, что предписано инструкцией. И хватит разговоров, коллеги, давайте действовать. Мы её даже перевести никуда не можем, не выдержит. Здесь будем работать.

И они принялись что-то делать. Поставили женщине капельницу, брали какие-то срочные анализы, что-то обсуждали. Про Машу все забыли, и она замерла в углу за стеклянным шкафом, сжавшись в комок, как перепуганный котёнок.

Через несколько часов заведующий, устало поморщившись, сказал:

– Мы сделали всё, что могли, коллеги, но мы не боги.

Маша во все глаза смотрела на неподвижную бабушку, лицо которой постепенно приобретало неживой серый оттенок. Она просто не могла поверить в то, что случилось. И вдруг стремительно сорвалась с места и кинулась к коченеющему телу.

– Она умерла, да? – страшным неживым голосом спросила.

– Почему эта девочка осталась здесь? – строго вопросил заведующий. – Кто допустил такую халатность? Вы получите за это взыскание, Таня.

– Вы могли её спасти, – таким же тихим страшным голосом продолжала Маша, сама мало похожая на живого человека в своём отчаянии и горе. – Вы могли, но не захотели. Из-за денег. Вам жизнь человека – ничто. Вам деньги только нужны. Врачи, называется.

И она зашлась тяжёлым истерическим плачем, содрогаясь и корчась, как от боли. Медсестра Таня кинулась её отпаивать. Пришёл санитар с каталкой и увёз в морг неживое тело. Врачи покинули помещение.

Через некоторое время Маша пришла в себя, поблагодарила сердобольную Таню, которая так долго приводила её в чувство, а напоследок напоила горячим сладким чаем, оделась и вышла на улицу. Но далеко уйти она не смогла, села на скамейку рядом с больничным подъездом и сидела так, ничего не чувствуя, не в силах собраться с мыслями. Сколько времени прошло, она не знала. Из подъезда вышли трое врачей, которые были там, в той страшной комнате, где Маша потеряла единственного родного человека. Они продолжали ещё что-то обсуждать, яро, даже зло. Потом старый доктор махнул рукой и пошёл по улице, ссутулившись и медленно передвигая ноги, как будто нёс на плечах тяжёлый груз. Молодой стажёр сказал на прощание что-то злое, жёсткое и ринулся ловить такси. Заведующий пожал плечами и направился на стоянку, где ему навстречу весело мигнул фарами серебристый Лексус. Всё. Инцидент исчерпан. Да, для них это инцидент. Для неё, Маши, это крах жизни.

Она поднялась и пошла на трамвай. Надо было ехать домой. Перед ней вставало множество вопросов, надо было что-то делать, что-то решать, но она понятия не имела – что. Как теперь быть? Ведь бабушку надо похоронить. Как? За какие деньги? И очень трудно было представить, что, придя домой, она не увидит больше любящие бабушкины глаза, не услышит её голос, не почувствует ласковую руку на своей голове. Это было самое страшное. И уже непоправимое. Всего один день – и всё рухнуло, вся привычная жизнь полетела в тартарары. Она осталась одна в пустой квартире – это так страшно!

Но первое и самое главное – как похоронить бабушку? С этим она и пришла к соседке этажом выше, которая много лет была в дружбе с её бабушкой. Она рассказала тёте Нюше о горе, которое обрушилось на неё и сломало всю её жизнь, потому что, как жить дальше, Маша не понимала.

– Ты погоди, девонька, не убивайся, – сказала соседка, утирая слёзы. – Главное сейчас похоронить твою бабулю достойно. Не отдавать же её, право, на государственные похороны – в яму без имени. Я сейчас по соседям пойду, деньги собирать и людей организовывать. Ты мне ключи оставь, мы ей одежду подготовим и всё, что нужно сделаем. А сама на работу к ней пойди, может там помогут. И в бутик тот сходи на всякий случай.

Маша взяла себя в руки и отправилась на работу к бабушке. Там её новость встретили с большим огорчением, но помочь могли разве что венком на похороны и кое-чем для поминального стола – их фабрика едва-едва держалась на плаву.

Ни на что уже не надеясь, Маша пошла всё же на бабушкину многолетнюю подработку – в шикарный бутик на площади. Продавщицы ахали и утирали слёзы, но решить ничего не могли. Одна из них позвонила хозяину и рассказала о случившемся несчастье. Тот велел его ждать и никуда не отпускать девочку. Приехал быстро, минут через двадцать. Его ввели в курс дела более подробно и предъявили ему бесчувственную полуживую Машу. Он посмотрел на девочку внимательно, пару минут подумал и заговорил.