Kitobni o'qish: «Царица Синдов»

* * *

Глава 1. Незнакомец

Степь ровной дорогой стелилась под копыта каурого жеребца. Тиргатао любила быструю скачку по высокой траве, а верный друг Гунн всегда чувствовал настроение всадницы и мчался, обгоняя ветер. Только звенели подвески на бронзовых псалиях,¹ и бились о лоснящиеся бока чересседельные сумки, в которых лежала богатая добыча.

Костяной лук Тиргатао сегодня не знал промаха, острые стрелы настигли нескольких степных зайцев и жирную дрофу. Вот обрадуется старая Псатия успеху своей воспитанницы, когда будет ощипывать птицу и готовить ужин. Совсем нелегко найти дрофу в высокой траве, хорошо скрывается она от охотников. Но у любимицы Тиргатао, рыжей гончей Арры, отличный нюх. Легко поднимает она в небо серых куропаток, выгоняет из нор сурков и сусликов. Вот и сейчас бежит Арра чуть поодаль хозяйки, вытянутая рыжая морда в крови. Тиргатао отдала собаке одного из зайцев в качестве поощрения за верную службу и удачную охоту. Отец бы назвал это баловством, но он не узнает.

Внезапно Арра остановилась и зарычала, показывая ещё невидимому врагу острые белые клыки. Тиргатао остановила жеребца и, подозвав собаку поближе, быстрым движением достала из колчана стрелу и наложила на тетиву лука. Слезать с Гунна не стала, всех сегодняшних зайцев Тиргатао подстрелила из седла.

Из густой травы впереди раздалось тихое жалобное ржание. Тиргатао была напряжена до предела и готовилась спустить тетиву в любой момент. Арра, вздыбив шерсть и пригибаясь к земле, осторожно принюхивалась к опасности. И только Гунн ответил призывным ржанием и двинулся на зов о помощи, не дождавшись понукания всадницы.

Открывшаяся картина одновременно успокаивала и пугала. Человек был один, и похоже, что он уже отправился в небесные чертоги. А вот лошадь очень мучилась. В её крупе и боках торчало десятка два стрел с рыжими перьями пустельги, раны кровоточили и привлекали насекомых. Измученное животное пыталось согнать назойливых мух и слепней, но сил уже не хватало.

Тиргатао всматривалась в степь, пытаясь угадать засаду кочевников по колыханию травы. Но кругом было тихо. Девушка спешилась и сначала подошла к раненой лошади. Опустилась на колени и погладила изящную шею, на пальцах остались следы крови. Жизненный забег этой красавицы подошёл к концу. Животное прикрыло глаза, принимая последнюю ласку.

– Потерпи, маленькая, – Тиргатао потянула кинжал из поясных ножен и прошептала на ухо лошади несколько слов, затем коснулась ладонью её глаз, носа и быстрым движением перерезала горло. Девушка гладила её, пока не затихли судороги, ласково напевая савроматскую колыбельную, под которую сама засыпала в детстве. И только убедившись, что животное отправилось в небесные чертоги, Тиргатао подошла к человеку.

На мужчине была белая эллинская туника, которая с левой стороны пропиталась кровью из глубокой рваной раны на боку. Похоже, грек сам выдернул стрелу, чем безмерно удивил Тиргатао, слышавшую об изнеженной натуре эллинов. А этот мужчина был бойцом, он храбро сражался со смертью, правда перевязать рану уже не успел. Трава вокруг была примята и блестела от крови.

Уверенная, что Арра чутко сторожит, Тиргатао осторожно присела на корточки, стараясь не испачкаться в крови, и склонилась к незнакомцу. Она прислушивалась к дыханию грека, чтобы убедиться, что он покинул мир живых. Его русые волосы, подстриженные на эллинский манер, сейчас слиплись от крови, черты лица заострились, под глазами залегли глубокие тени. Девушка положила ладонь на грудь мужчины и услышала слабые удары сердца. Она прижала руку сильнее, чтобы убедиться, что это ей не почудилось. И вдруг грек схватил её запястье и сильно сжал, прохрипев на меотском наречии:

– Помоги мне.

Тиргатао так резко отпрянула от незнакомца, что поскользнулась и упала, выпачкавшись в его крови. Он ещё жив! Это открытие сбило её с толку. Конечно, Тиргатао видела раненых. И даже умирающих. Но одно дело наблюдать за умелыми действиями племенных лекарей. И совсем другое – оказаться наедине с умирающим человеком посреди степи.

Савроматы, к племени которых принадлежала Тиргатао, не враждовали с эллинами. С детства Тиргатао привыкла к караванам греческих купцов, которые часто проезжали через меотское Городище. До сих пор бережно хранила она купленную матерью деревянную шкатулку, украшенную бронзовыми фигурками животных и витыми столбиками, а в ней – свои самые дорогие сокровища.

Этот мужчина не враг. Будь он кочевником, Тиргатао точно знала бы, как поступить. А с этим греком ей нужно самой принимать решение и нести ответственность за свой выбор. Оказать ли ему последнюю милость или бороться за его жизнь?

Несмотря на то, что Тиргатао окунулась в своё восемнадцатое лето и была одной из лучших охотниц Городища, убивать людей ей ещё не приходилось. Савроматы, возглавляемые её отцом, стали самым большим и сильным меотским племенем. Выбрав оседлый образ жизни, построив Городище и городки, племя занялось земледелием и торговлей. Дружина вождя охраняла границы племенных земель, отражая всё более редкие набеги кочевников. Савроматы стали мирным народом. Сытая жизнь лишила необходимости бороться за существование, а вместе с тем грабить и убивать себе подобных.

Можно было бы оставить его здесь и отправиться в Городище за помощью. Тиргатао посмотрела вверх, в пронзительно голубом небе кружили чёрные точки стервятников. Вряд ли эллин дождётся её возвращения. Значит, придётся забрать его с собой.

Тиргатао опустилась на колени перед незнакомцем, штаны были измазаны в крови, можно уже не бояться за их сохранность. Она легонько ударила мужчину по щеке:

– Эй, очнись.

Его голова мотнулась, но глаза по-прежнему оставались закрытыми. Тиргатао ударила сильнее, он только застонал.

– Гунн, иди сюда.

Жеребец, мирно жевавший травку, тут же подбежал к хозяйке, лишь недовольно всхрапывая, когда копыта касались маслянистых пятен. Тиргатао достала из сумки кожаную флягу и, набрав в рот воды, прыснула незнакомцу в лицо. Он недовольно застонал и открыл глаза.

– Смотри на меня и слушай, что я говорю, – Тиргатао удерживала подбородок мужчины, не позволяя ему отвести взгляд. – Я помогу тебе, но ты должен найти в себе силы, чтобы забраться на коня. Если понял меня, кивни. Если не хочешь жить, просто закрой глаза, и я помогу тебе уйти в небесные чертоги, как помогла твоей лошади.

Грек слишком долго обдумывал слова меотиянки. Его зелёные с золотистыми крапинками глаза вглядывались в её карие. Тиргатао боялась, что он не справится, и ей придётся перерезать ему горло или оставить стервятникам. Наконец он медленно наклонил голову.

– Попей, – она поднесла флягу к его губам и начала тонкой струйкой лить ему в рот воду. Он морщился, но глотал. Когда убрала флягу, раненый прошептал:

– Ещё.

– Пока хватит.

Тиргатао достала из сумки половину ковриги хлеба, завёрнутую в выбеленную холстину. Порвав ткань на полосы, она перевязала незнакомца, из раны которого всё ещё сочилась кровь.

Закончив с перевязкой, девушка подозвала Арру. Она присела перед собакой на корточки и, пристально глядя ей в глаза, сказала:

– Встань рядом с Гунном и не двигайся. Если грек упадёт, второй попытки может и не быть.

Арра помахала хвостом и, расставив лапы для устойчивости, замерла возле Гунна. Если бы эллин не находился между жизнью и смертью, Тиргатао не осмелилась показать своё умение разговаривать с животными. Кормилица Псатия вместе со своим молоком заложила в неё страх перед людьми, которые боятся того, чего не понимают, и убивают тех, кого боятся. Вряд ли грек сейчас в состоянии понять, что она не просто разговаривала со своей собакой.

Тиргатао подошла к мужчине, наблюдавшему за ней из-под полуприкрытых век.

– Ты готов? – он слабо кивнул. – Тогда давай подниматься.

Встать на ноги ему удалось не сразу, только с третьей попытки. Стоя, незнакомец оказался крупным и намного выше Тиргатао. Он покачивался, опираясь на неё почти всем своим немалым весом. Поднимая его, девушка вспотела, но не осмелилась дать себе и раненому передышку, опасаясь, что, если они упадут, подняться снова уже не смогут.

Маленькими шагами они продвигались к животным, замершим на границе окровавленной травы. Ближе подзывать Гунна Тиргатао не решилась, уж очень напряжённо он всхрапывал от запаха человеческой крови.

Пройдя шесть коротких и в то же время таких долгих шагов до жеребца, Тиргатао с раненым сделали передышку, опираясь о лошадиный круп. Гунн тревожно переступил с ноги на ногу.

– Гунн, не двигайся! – приказала девушка, и конь замер.

Незнакомец тяжело дышал, его лоб покрывала испарина. Сделали ещё два шага до Арры, замершей под боком жеребца.

– Ты готов? – спросила Тиргатао, и мужчина кивнул, хотя было видно, что даже это движение далось ему тяжело.

Грек перенёс вес тела на левую ногу, левой рукой он опирался на бок Гунна. А Тиргатао подняла его правую ногу и поставила её на спину неподвижной Арры.

– Теперь я поддерживаю тебя сзади, а ты отталкиваешься от собаки и грудью ложишься на коня. Собери все свои силы и отдай этому движению, на вторую попытку никого из нас не хватит. Ты понял меня, эллин?

– Я синд, – прохрипел мужчина и, подобравшись, взметнулся верх. Тиргатао покачнулась от резкого движения. Взвизгнула от неожиданной боли Арра. Незнакомец лежал на животе поперек седла и снова был без сознания.

Глава 2. Ведьма

Тиргатао не решилась забраться на Гунна, которому и так приходилось осторожничать при каждом шаге, чтобы лежавший кулем мужчина не сполз на землю. Девушка подхватила седельную сумку незнакомца и аккуратно пристроила на спине недовольно косившего глазом коня.

Солнце уже поднялось высоко и начало припекать. Жаркий сухой ветер трепал волосы и колол щёки. Бросив взгляд на так и не пришедшего в себя эллина, Тиргатао заметила, что светлая ткань повязки побурела.

С такой скоростью им не попасть в Городище до заката, а ночёвки в степи раненый точно не переживёт. Значит, придётся свернуть к реке. Антикитес² протекает совсем рядом, а на берегу наверняка будет какое-нибудь поселение, где дочери савроматского вождя окажут помощь. Главное, сразу обещать большое вознаграждение.

Она знала, что отец не поскупится.

К Антикитесу вышли уже за полдень. Вода в кожаной фляге давно закончилась. Арра, высунув язык, трусила впереди. Гунн тяжело ступал и только устало прикрывал глаза от назойливых насекомых, боясь даже мотнуть головой, чтобы не стряхнуть мужчину.

Который, кстати, не подавал никаких признаков жизни.

Сопревшая Тиргатао, передвигавшая натёртые ноги исключительно на одном упрямстве, проклинала незнакомца и своё глупое желание спасти его, а более всего кожаные штаны и рубаху, задубевшие от пота и не дававшие телу дышать.

С какой тоской вспоминала она сейчас вышитые льняные и невесомые шёлковые платья, сложенные в сундук не менее упрямой Псатией, уверенной, что рано или поздно её любимица повзрослеет и возьмётся за ум.

При воспоминании о кормилице и доме у девушки защипало в глазах, и она усилием воли отогнала непрошеные мысли и чувства. Ведь негоже воину плакать как какой-то сопливой девчонке.

Тиргатао, несмотря на то, что была женщиной в невестиной поре, заслужила называться воином, и не только делами – ловкостью, меткостью, охотничьей удачей, но и происхождением.

С младенчества Псатия баюкала девочку рассказами о смелости и удали её красавицы-матери, которая происходила из воинственного племени амазонок. Прекрасная Алата могла без узды и седла скакать на лошади и, держась лишь босыми ногами за бока, попасть стрелой из костяного лука в глаз сокола, высматривающего в степи добычу.

Когда на пятом лете Тиргатао, забралась на стреноженного жеребца, мирно пасшегося у ограды Городища, рассказы о смелости воительниц-амазонок прекратились. Но было уже поздно, зёрна упали в плодородную почву и проросли. Ни одно соревнование юных меотов, приходящих в пору расцвета, не обходилось без Тиргатао. И если поначалу её промахи и нелепые падения встречали дружным и обидным смехом, то сейчас ровесники провожали хмурыми взглядами и её лёгкую фигурку, грациозно держащуюся в седле, и полные дичи сумки.

Не слушала Тиргатао советов мудрой Псатии, грозившей вечным девичеством. Сердце её не знало любовного жара и тревог. Беспечальная скакала она по степи на верном Гунне или лежала в высокой траве, прижавшись к тёплому боку Арры и любуясь яркими звёздами.

Гунн всхрапнул, почуяв воду. Тиргатао очнулась от раздумий и подняла глаза. Впереди блестела широкая лента реки.

Животные даже и не подумали убыстрить шаг, хотя возбуждение, вызванное близостью воды, отчётливо сквозило в каждом движении, выдавалось расширенными ноздрями при каждом вздохе.

Сложнее всего дался спуск к воде по достаточно крутому берегу. Тиргатао приходилось постоянно поддерживать мужчину, так и норовившего сползти вниз по конскому боку. Наконец цель была достигнута. Тиргатао пристроила незнакомца под ветвистой ивой и вместе с животными спустилась к воде. Арра резвилась на мелководье. Рассёдланный Гунн жадно пил, стоя по грудь в воде.

– Гунн, хватит! – приказала Тиргатао, жеребец послушно поднял голову и направился к берегу.

Девушка сняла одежду и с удовольствием несколько раз окунулась в прохладную воду. Не спеша одеваться, она набрала полную флягу, с удовольствием напилась и влила несколько глотков в рот эллина.

Затем подозвала мокрую, довольную Арру, присела перед ней и, удерживая рукой за подбородок, чтобы смотреть прямо в глаза, сказала:

– Ты должна привести того, кто поможет этому человеку.

Арра моргнула, недовольная необходимостью оставить хозяйку, но умчалась выполнять приказ. А Тиргатао растянулась на траве подле незнакомца и уснула, слушая его слабое дыхание.

Меотиянка незаметно для самой себя отправилась в мир снов и уже не видела, как пробежала рядом изумрудно-зелёная ящерка, выискивая нагретый солнцем камень, как пели в высокой траве цикады, как верный Гунн мягкими губами срывал тонкие стебельки цветов, в то же время чутко замечая все, что происходит вокруг. Вот конь заметил приближение чужака и уже вскинул голову, собираясь ржанием предупредить хозяйку об опасности, но, почувствовав в своей голове ласковые, успокаивающие слова, расслабился и вернулся к своему занятию.

Тира сквозь сон ощутила нежное поглаживание чьих-то пальцев по своей щеке. Так гладила мама, всплыло откуда-то из глубин детское воспоминание. Девушка беспокойно зашевелилась.

– Спи, спи, милая, – раздался ласковый голос, не позволивший открыть глаза.

Охотница сквозь сон почуяла чужое присутствие, но проснуться как ни странно не смогла. Дёрнувшись, Тиргатао провалилась в кошмар. Снова она оказалась в маленьком селении, в котором жила много лет назад вместе со своими родителями.

Вокруг было темно.

Потому что была ночь.

Та самая ночь, которая изменила всё и для Тиргатао, и для её отца. Та самая ночь, которую она никогда не забудет.

Ещё не раздались на улице крики раненых и умирающих, не было ещё испуганного ржания стреноженных лошадей и отчаянного лая собак, не вспыхнули ещё крытые камышовой соломой крыши домов, озарив ночь ярким светом. Только мать, босая и с распущенными чёрными волосами, защекотавшими девочке лицо, прошептала: «Проснись, Тиргатао».

И она проснулась.

По её щеке мягким листком водила колыхаемая лёгким ветром травинка. Лишь малой толики мгновения хватило меотиянке, чтобы заметить и оценить опасность. В следующий миг в дело вступили уже тренированные мышцы охотницы. Отпрыгнув назад, перекатилась к брошенной под ивой одежде и седельным сумкам, чтобы в следующее мгновение вскочить, уже держа в руке острый акинак³.

– Постыдилась бы голой перед бабушкой скакать-то, – раздался ехидный старушечий голос. – Чай, уже не дитё малое.

Его обладательница, опираясь о сучкастую клюку, стояла у распростёртого на земле тела эллина. Она была одета в некрашеное холщовое платье и длинную накидку с капюшоном, который почти полностью скрывал её лицо.

У её ног, с правой стороны, удобно устроилась Арра. А в левую руку доверчиво тыкался носом Гунн в надежде на угощение.

«Вот предатели», – подумала Тиргатао. – «Но как ей это удалось?».

«Думаешь, только ты одна умеешь разговаривать с животными?» – прошелестел прямо в голове тот же противный голос.

От удивления у меотиянки приоткрылся рот, но она даже не заметила этого. Вряд ли бы Тира обрадовалась, если б увидела сейчас своё отражение: обнажённая, со спутанными после купания в реке волосами, с испачканными зелёной травой локтями и коленями, коротким мечом в правой руке и приоткрытым от удивления ртом.

– Закрой рот, а то муха залетит, – уже человеческим голосом сказала старуха и гаденько захихикала.

– Ведьма! – ахнула озарённая догадкой девушка и приняла боевую стойку.

– Сама ведьма, – обиделась старуха. – Ты ведь тоже понимаешь слова-мысли, а я тебя не обзываю. Во мне нет зла. Вон можешь спросить у своих животных, иначе они ко мне бы не подошли.

Будто в подтверждение её слов собака, не двигаясь с места, меленько завиляла хвостом.

– Как ты заставила их предать меня? – голос у Тиргатао дрожал от обиды.

Ведь Гунна она взяла из племенного стада ещё жеребёнком. А Арру, от которой отказалась мать, вообще выкармливала парным молоком, для чего почти месяц вставала до рассвета и шла со старшими женщинами в поле, чтобы подоить коров.

И вот теперь, после всего, что было, предательство?

– Они верны тебе, просто я сильнее. Я велела не будить тебя, и твой конь, не почуяв во мне зла, послушался. Если бы у меня были дурные намерения, он, скорее всего, стал сопротивляться моему воздействию. А твоя сука позвала меня сюда, чтобы помочь раненому человеку.

– Хорошо, – Тиргатао не до конца успокоилась, но ей очень хотелось поверить этой странной незнакомке, которая тоже понимала животных и разговаривала с ней при помощи слов-мыслей.

– Теперь ты оденешься? – в голос женщины вернулась насмешка.

А Тиргатао теперь, когда схлынуло возбуждение, навеянное опасностью, заметила, что она и правда обнажена. Тут же пришло смущение, а вслед за ним воспоминание о заветах Псатии, что негоже дочери вождя в недостойном виде на люди показываться. Стараясь всё же не терять достоинство, и держа незнакомку на виду, меотиянка прошла к своим вещам и брезгливо скривилась. Но деваться было некуда, сменной одежды девушка, которая уже давно должна была вернуться домой, не взяла.

Пропитанные потом кожаные штаны и рубаха, высохнув на солнце, задубели и тут же начали натирать во всех возможных местах, едва Тиргатао натянула их на себя. «Настоящие воины не жалуются», – напомнила себе меотиянка, стиснув зубы.

Расстроившись из-за одежды, девушка не заметила внимательного взгляда серых глаз незнакомки, блеснувших из-под капюшона, перед тем, как она склонилась над раненым.

Завязав пояс и прикрепив к нему ножны, Тиргатао почувствовала себя гораздо увереннее.

– Иди сюда, – раздался старушечий голос, – помоги мне.

Тиргатао на несколько мгновений замерла с акинаком в руке, не в силах принять какое-либо решение. Меч придавал руке вес, а без оружия меотиянка чувствовала себя беззащитной. Но, глядя на своих верных друзей, расслабленно нежащихся в тени раскидистой ивы, Тиргатао всё же вложила акинак в ножны. Чутью Гунна и Арры она привыкла доверять даже больше, чем своему. И если животные не видят в старухе зла, значит, его там нет.

Даже если у этой ведьмы, а про себя девушка звала её именно так, склочный характер.

– Вот, держи здесь, – незнакомка сразу же взяла её в оборот, едва Тиргатао присела по другую сторону от раненого. Старуха взяла руку девушки и, вложив в неё чистую тряпицу, сильно прижала к некрасивой рваной ране на боку эллина. – Прижми крепко, но нежно.

Она снова захихикала, заметив, как щёки меотиянки от смущения покрылись румянцем. Она и раньше помогала лекарям в Городище, но никто и никогда не осмеливался обращаться с ней так неуважительно, равно как и отпускать грубые шутки в её адрес.

Тиргатао наблюдала, как ведьма рвёт на мелкие кусочки пучок какой-то травы и бросает в глиняный горшок, выуженный из недр большой холщовой сумки. Затем к траве она насыпала порошков из разных мешочков, понюхала и, оставшись довольна, велела Арре принести воды из реки.

Тиргатао, никогда раньше не дававшая собаке подобных команд, с интересом следила, как та решит непростую задачу. Арра порадовала хозяйку своей находчивостью, уже через несколько мгновений примчалась назад и выплюнула воду из пасти прямо в подставленный ведьмой горшок. Замешав целебное зелье, старуха щедро намазала его на новую тряпицу и, быстрым движением приподняв ладонь девушки, наложила лекарство на рану.

– Теперь держи, пока я наложу повязку.

Хоть старуха и была противной, но действовала она умело. Арра не ошиблась и привела настоящую лекарку. Быстро перевязав грека, ведьма скомандовала собаке сторожить, а Тиргатао и Гунну следовать за ней. Девушка чувствовала, как закипает в ней гнев от неуважительного отношения, и не раз уже готовились бранные слова слететь с её губ, но что-то неуловимое останавливало их, не давая сорваться. Бросив последний взгляд на мужчину, из-за которого она попала в такое положение, Тиргатао поторопилась догнать старуху, бодро шагавшую по берегу реки.

Глава 3. Пророчество

Старуха оказалась настоящей выдумщицей и мастерицей.

Нарезав длинных дубовых и тополиных ветвей, женщины связали их ивовыми прутьями и соорудили волокушу. Подстелив под раненого свой плащ и на нём с помощью Тиргатао и Арры затащив мужчину на передвижное ложе, ведьма прикрепила ветки к седлу Гунна и в своей обычной манере скомандовала следовать за ней. Сама же споро потопала по берегу, почти не опираясь на клюку.

Меотиянка даже опешила от такой наглости. С языка готовились сорваться бранные слова, а рука сжималась на рукояти акинака. Но почему-то Тиргатао снова подавила свой гнев и последовала за странной компанией, оставлявшей в густой траве длинную проплешину.

Шли они недолго, солнце ещё совсем не успело сдвинуться на небосклоне.

Избушка пряталась в камышах.

С одной стороны её скрывал от посторонних глаз высокий обрывистый берег, а с другой – широкая гладь Антикитеса. Чтобы во время весенних паводков и осенних дождей избушку не затапливало, она была расположена на высоких деревянных сваях, напоминающих куриные ноги.

«Вот уж страшилище», – хмыкнула про себя девушка.

Тиргатао никогда бы не призналась, но в присутствии старухи она начинала робеть. Уже не чувствовала себя дочерью всесильного вождя и даже животным своим лишний раз стеснялась что-то велеть, не дождавшись приказания ведьмы, чем та бессовестно пользовалась, командуя всеми тремя. Впрочем, меотиянка никогда бы в этой слабости не созналась, даже самой себе. Тиргатао расседлала Гунна и отправила его отдохнуть и попастись, решив напоить позже, перед уходом.

– Ночевать будете снаружи, – сообщила старуха, поднимаясь по сколоченной из кривых сучков лестнице.

Что?

А с чего она вообще решила, что они останутся здесь ночевать? Нашли для эллина добрые руки, теперь можно и домой вернуться.

Мысли Тиргатао прервал сам предмет её раздумий. Мужчина застонал и открыл глаза.

Старуха мгновенно оказалась рядом с ним, трогая лоб, оттягивая веки и проверяя дёсны.

– Принеси воды, – кивнула она на керамический горшок со сколотым краем.

Девушка молча пошла к реке. В поисках удобного подхода к воде она немного прошлась по берегу. Арра радостно скакала рядом, не ведая о тяжёлых мыслях хозяйки.

Тиргатао почему-то казалось, что так просто старуха её не отпустит.

А если она, и правда, ведьма? Что она сделает? Превратит девушку в лягушку? Чтобы квакала она в ожидании сильного, храброго и прекрасного ликом вождя одного из меотских племён, который спасёт горемычную из клюва большой белой цапли, поцелует в алые губы, вернёт красавице прежний облик и сделает своей женой?

Так это же сказки.

Ей Псатия в детстве столько их порассказала, чтобы припугнуть слишком уверенное в своих силах дитя. В степных речках и озерцах живут водные духи, они хватают за ноги детей и тянут их на дно. В высокой траве живут духи трав, они путают, заставляя сбиться с пути и блуждать до смерти в поисках дома. И прочие глупости, верить которым Тиргатао перестала много вёсен назад. Поэтому сейчас не могла объяснить свой, не то что бы страх, скорее, опасение перед старухой.

Девушка набрала полный горшок и плеснула в лицо водой. Вот ещё! Она здесь по своей воле и уйдёт, когда захочет. Подбодрив себя такими мыслями, она отправилась в обратный путь.

Тихая поступь охотницы позволила подойти к избушке незамеченной, даже сухой камыш не трещал под ногами. Арру важные собачьи дела задержали на берегу, и Тиргатао была одна. Услышав монотонное бормотание, она осторожно выглянула из-за кустов.

Все волоски на коже девушки встали дыбом.

Старуха, скрестив ноги, сидела подле обнажённого по пояс эллина. Прикрыв глаза, она держала руку на освобождённой от повязки ране, раскачивалась и напевала что-то то замедляющимся, то убыстряющимся речитативом.

– Ну что смотришь? Неси воду! – она, не открывая глаз, прервала песнь лишь на мгновение и снова вернулась к своему ведовству.

Тиргатао на мягких, подкашивающихся ногах подошла ближе и поставила котелок рядом с ведьмой. Та, по-прежнему не открывая глаз, обмакнула пальцы свободной руки в воду и начала рисовать какие-то символы на груди и животе мужчины.

Меотиянка замерла, будто что-то неведомое и невидимое стреножило её, не давая уйти, хотя от ужаса замирало дыхание. Она, и правда, ведьма и прямо на глазах Тиргатао сейчас творит свою тёмную волшбу.

А может, не такую уж и тёмную.

Вон незнакомец и задышал ровнее, и нездоровая бледность сменилась лёгким загаром. Рана на боку медленно затягивалась, пока не исчезла вовсе, остался лишь некрасивый шрам, которому, казалось, уже не менее года.

Старуха после волшбы выглядела намного хуже раненого, будто приняла на себя его мучения. Она была бледна и часто дышала.

– Воды дай, – прохрипела тихо.

Тиргатао подняла перевёрнутый горшок и помчалась назад к реке. Когда она вернулась, ведьма выглядела уже лучше, по крайней мере, сумела отдышаться и глаза снова сверкали. Она сидела на ступеньке сучковатой лестницы и хмуро смотрела на девушку. Протянутую воду взяла и пила долго, пока не осушила горшок почти полностью.

Затем подняла недобрый взгляд на меотиянку:

– Мы с тобой сделали свой выбор. Вернее, у меня его не было, я должна помогать всем, кто нуждается в помощи. А вот ты… Ты идёшь навстречу своей судьбе. Хочешь узнать, какой она будет?

– Нет, – Тиргатао покачала головой.

– А я всё же тебе расскажу. Дорога твоя будет прямой, и никуда теперь с неё не свернуть, даже не пытайся, – она засмеялась хриплым каркающим смехом.

Тиргатао медленно отступала назад, пока не уперлась в ствол ивы. Она стояла, окружённая этим смехом и словами:

– И будет кровь, и будет смерть, много смертей, и всё зло учинишь ты!

Внезапно ведьма замолчала и сникла. Сейчас она выглядела такой измученной и несчастной, что Тиргатао стало её даже немного жаль. Когда пришла жалость, исчез страх. Она нашла в траве клюку и подала старухе. Та удивлённо взглянула на девушку.

– Я не верю в твои предсказания, ведьма, человек сам вершит свою судьбу.

– Как зовут тебя, наивное дитя?

– Тиргатао.

– Ты будешь царицей, Тиргатао, ты убьёшь многих людей, и ты уже не сможешь уйти от своей судьбы.

Тяжело опираясь на клюку, старуха поднялась по ступенькам и скрылась в избушке на курьих ножках.

Ну будет и будет, а не будет, значит, не будет. Меотиянка пожала плечами, к пророчеству она отнеслась весьма спокойно, как и к самой ведьме, которая теперь не вызывала у неё страха. Она стянула с ветки дерева сушившееся одеяло и накрыла им эллина, спящего крепким здоровым сном.

– Гунн, как насчёт искупаться? – весело позвала она.

Настроение поднималось наперекор пророчеству, которое Тиргатао постановила себе забыть как можно скорее. Жеребец показался из-за высокой травы, на ходу дожёвывая сочный пучок шалфея. Предложение пришлось по нраву обоим друзьям девушки, и они вдосталь накупались в прохладных и чистых водах Антикитеса. Заодно Тиргатао насобирала для костра сухого плавника, выброшенного течением на берег.

Девушка уже решила, что останется здесь, пока раненый не сможет продолжать путь. И это было её, Тиргатао, собственное решение, слова ведьмы тут не имели никакого значения. Меотиянку старуха больше не страшила, её захватило желание спасти раненого эллина и вернуть его домой. Когда-то в далёком детстве Тиргатао нашла в траве оленёнка, потерявшегося в высокой траве.

Сейчас ею двигали почти те же побуждения.

Отец и Псатия, она была уверена, не будут волноваться о её судьбе, зная, что она осторожна в пути и всегда возвращается домой, а если не сможет, то пришлёт кого-то из друзей. Таков был уговор с отцом, когда он, наконец-то признав её совершеннолетней, стал отпускать на охоту в степь.

К тому же, когда Багос узнает важную причину, которая задержала его дочь, то наверняка позволит купить знаменитый критский лук из рогов горного козла – её давнюю мечту. Для Тиргатао спасение человека из дружественного меотам народа эллинов виделось именно такой причиной. И она уже представляла, как возьмёт в руки тяжёлый лук, натянет тетиву из сухожилий молодого бычка.

Хорошо бы купеческий караван успел приехать до праздника Середины лета, чтобы она могла утереть носы всем охотникам Городища.

Исполненная предвкушения и надежд о почти сбывшихся мечтах Тиргатао возвращалась к избушке на курьих ножках.

И как можно жить в таком страшилище?

Проверив спящего мужчину и напоив его свежей водой, Тиргатао принялась за обустройство временного лагеря. Чуть поодаль она определила место для будущего костра, свалив туда сухие ветки. Достав из схрона, сооружённого в тени раскидистой ивы, седельные сумки, отнесла к реке добытые утром тушки и принялась за разделку дичи, а то ещё, не приведи Охотница, сопреет под таким солнцем.

Гунн вернулся к созерцанию зелёных зарослей, а вот Арра стремилась всячески помогать юной хозяйке: то отряхнётся поблизости, забрызгав водой и добытчицу, и добычу, то кусок зайца попытается ухватить из-под руки.

Тиргатао терпеливо относилась к её баловству, это ведь собака, она как дитё неразумное, у неё только игры на уме. Выделив любимице её долю добычи, Тиргатао достала мешочек с солью, смешанной с сухими ароматными травами, которые впрок заготавливала Псатия. Тщательно натёрла солью зайцев и дрофу, облепила тушки глиной, которой на берегу было вдосталь, и оставила подсыхать в тени. А сама наконец занялась костром.

Глава 4. Ночь на берегу

Когда старуха спустилась по шаткой лестнице, Тиргатао спала в тени. К её боку прижималась Арра, а Гунн дремал поблизости.

Старая Ганира смотрела на девчонку, и в душе пророчицы снова шевельнулось тёмным клоком тумана недоброе предчувствие. Но изменить чужую судьбу было не в её силах, как, впрочем, и свою.

Она проверила раненого, после волшбы он шёл на поправку. Ему теперь поспать вдосталь, да отлежаться денёк-другой и будет лучше прежнего.

Как эллин был связан с меотиянкой, для Ганиры оставалось непонятным. Может, муж, хотя девчонка держалась от него на некотором расстоянии, скорее, жених. Не привыкла ещё ощущать его рядом с собой.

Мысль о том, что Тиргатао потратила столько усилий ради спасения незнакомого человека, даже не пришла ей в голову.

Ганира подошла к девчонке и несколько мгновений стояла рядом с нею. Арра, приоткрыв один глаз и узнав пророчицу, несколько раз стукнула хвостом по траве и снова погрузилась в дремотное состояние. А Тиргатао слишком намучалась, перевозя раненого, и даже обострённое чутьё охотницы крепко спало и не спешило сообщать девушке о близости постороннего.

– Тиргатао, – позвала Ганира и усмехнулась, когда девчонка вскинулась со своего травяного ложа, осоловело зыркая глазами. – Успокойся, это всего лишь я, старая провидица Ганира.

– Что тебе нужно? – девушка устало опустилась обратно на траву. Недолгий сон принёс больше усталости намученному телу, чем ожидаемого отдыха.

– Надень, – женщина протянула ей тряпичный свёрток, который до этого держала в руках.

– Что это? – Тиргатао развернула свёрток. Это оказалось некрашеное льняное платье. – Зачем?

– Он скоро проснётся, – Ганира кивнула головой на мужчину, – тебе буде легче ухаживать за ним.

Как старуха узнала, что Тиргатао была на грани того, чтобы сбросить ненавистные кожаные одежды и остаться голышом, для девушки осталось загадкой. Но нежданную помощь она приняла.

Хоть и не смогли застывшие, будто камень, губы вымолвить слова благодарности.

Уже в который раз за этот долгий день Тиргатао в сопровождении верной Арры отправилась купаться. Она натёрла илом штаны и рубашку, тщательно прополоскала и аккуратно развесила на прибрежных кустах. А сама легла на мелководье, блаженно позволив течению омывать её тело.

Отец рассказывал, как в стародавние времена, когда савроматы ещё кочевали в степи, иногда по многу дней не встречали они большой воды. Драгоценной влаги хватало лишь на то, чтобы напоить лошадей и скот, и приготовить пищу людям. Мыть тело водой считалось большой глупостью. Пот счищали с себя травой, которая является настоящим степным морем. А сильный запах позволяет узнать крадущегося в ночи врага.

Тиргатао смеялась, когда Багос рассказывал такие глупые сказки, и кричала: «Фу-у!». Ну как можно человеку не мыться? Сейчас почти в каждом дворе Городища была своя мыльня, и даже умерших обмывали водой, прежде чем предать земле.

Тиргатао с сожалением вышла на берег, потянулась, чтобы размять затёкшие мышцы, отжала свои красивые длинные волосы, которые были тёмными и слегка вились, как и у её матери.

Одежда была ещё мокрой, поэтому чуть посомневавшись, скептически оглядев платье и не найдя в нём какого-либо подвоха, девушка натянула подарок на себя. Натёршие ноги сапожки она тоже не стала надевать и пошла к лагерю босиком.

Раненый наконец проснулся и хриплым голосом попросил воды. Ганира принесла ему настоя трав и помогла приподняться. Пока он жадно пил, женщина пристально разглядывала гривну⁴ на его шее.

Обруч был массивным, его концы спереди венчались змеиными головами, которые держали подвеску в виде головы быка. При взгляде на это украшение в памяти шевелились смутные воспоминания, отказывавшиеся всплывать на поверхность.

Мужчина всё ещё был слаб, но на щёки возвращался румянец, а взгляд был осмысленным.

– Где девушка? – был первый его вопрос.

– Скоро придёт. Лежи пока.

Ганира помогла ему принять полусидячее положение, прислонив спиной к дереву. Когда женщина уже собралась подняться и отойти, из зарослей вышла Тиргатао.

Ганира глядела на неё одобрительно, платье подчеркнуло изгибы девичьей фигуры, а распущенные мокрые волосы придавали образу хрупкости. Эллин же смотрел на неё во все глаза, даже слегка приоткрыв рот, будто узрел мимолётное видение, что является во снах и грёзах. По тому, как он смотрел на девушку, Ганира засомневалась, что он является ей хотя бы женихом. Слишком неподдельным было его удивление, слишком явным восхищение её красотой, которое неизменно должно было потускнеть с течением времени. Он не знаком с девчонкой, сделала вывод мудрая женщина.

Так зачем же она спасала этого мужчину?

И кто он, носящий гривну правителя эллинской колонии?

Тиргатао, заметив пристальное внимание незнакомца, смутилась. Она, конечно, привыкла к одобрительным мужским взглядам, провожавшим её на улицах Городища или на охоте. Но ни один из меотских воинов не заставлял её сердце забиться чаще, а щёки покрыться румянцем. Девушка волновалась и не могла понять почему.

– Здравствуй, эллин, – сказала она, приблизившись.

– Я не эллин, я синд, – ответил он, не отрывая от неё взгляда.

– Если ты из меотского племени, то почему носишь греческую одежду и стрижёшь волосы?

– Это долгая история…

– Что ж, я очень люблю послушать долгие истории после ужина.

Ганира молча смотрела на них и думала, что вот оно, то самое начало пути, ступив на который уже невозможно свернуть. Сейчас и здесь зарождается чувство, в силах которого либо соединить мужчину и женщину, либо разбить им сердца.

– Может быть, вы всё-таки покормите меня, я голоден как шакал, – синд первым нарушил установившуюся тишину.

– Да, конечно, – засуетилась Тиргатао, смутившись ещё больше, ведь она даже не подумала, что вместе с кровью он потерял много сил, и теперь их нужно восстановить сытной пищей.

Ганира что-то пробурчала про посуду и отправилась в свою избушку.

Тиргатао же, чувствуя спиной пристальный, изучающий взгляд незнакомца, и боясь повернуться, чтобы проверить это волнующее ощущение, ворошила остывающие угли костра, покрытые серым налётом пепла. Девушка решила сразу запечь всю свою утреннюю добычу, потому что уже не рассчитывала сегодня вернуться в Городище.

Одного кролика получила Арра и тут же прикопала в надёжном месте. Собачий желудок ещё был полон, но ближе к вечеру можно будет выкопать спасённую от насекомых тушку и полакомиться всласть молодым зайчишкой.

Пока Тиргатао при помощи двух сучковатых веточек сражалась с закопчёнными глиняными комами, не желающими выкатываться из глубоко выкопанной костровой ямы, Ганира принесла три деревянные широкие тарелки с низкими бортиками, три глиняных миски, большой пучок зелени, три ломтя пшеничного хлеба и один нож. На иронично приподнятую бровь синда с раздражением пояснила:

– У меня больше нет.

– У меня был в седельной суме, – с сожалением вспомнил мужчина.

– Арра принеси сумки, – велела Тиргатао, и собака мгновенно бросив принюхиваться к раздававшимся ароматам печёного мяса, понеслась к прибрежным кустам. Через минуту она уже пятилась задом из кустов, таща в пасти кожаную суму. Оставив её у ног хозяйки, отправилась за второй.

Синд, не ведавший об умении Тиргатао, поражённо застыл с открытым ртом. Меотиянка бросила ему принесённую сумку. Арра снова улеглась в тени и, позёвывая, с наслаждением чесала за ухом задней лапой.

Девушка со старухой дружно усмехнулись.

– Рот закрой, а то муха залетит, – не удержалась от замечания Ганира.

– На, поешь лучше, тебе много сил нужно, – поддержала её меотиянка, поставив рядом с мужчиной тарелку с самым большим комком, в котором находилась запечённая дрофа. Расколов глину, Тиргатао явила голодным взглядам истекающую соком птицу. Аромат запечённого мяса мгновенно разнёсся по поляне, заставив Арру просительно заскулить.

– У тебя есть кролик, – строго сказала девушка, заставив собаку переменить своё решение выпрашивать еду у людей и отправиться откапывать зайчатину.

Тиргатао взяла свой охотничий кинжал, отрезав несколько сочных ломтей, положила их в миску и подвинула ему с ломтём хлеба и зеленью.

– Ешь, потом послушаем твою историю.

Ганире и себе она положила по зайцу, предоставив провидице самой разбивать глину и нарезать мясо. Ели молча, каждый погружённый в свои мысли.

Только откусив первый кусок мяса, Тиргатао поняла, как она была голодна. Сначала долгая скачка по степи и охота, потом встреча с синдом и изматывающая перевозка его к реке, затем испытание знакомством с нелёгким характером провидицы, всё это отвлекало, не давая задуматься о своих потребностях. И сейчас вкус обычной крольчатины казался ей необыкновенным лакомством. Сочное, нежное, ароматное мясо просто таяло во рту, заставляя девушку прикрывать глаза от удовольствия.

Гекатей не мог оторвать взгляда от юной меотиянки с того самого момента, как увидел её выходящей на поляну. Все его мысли были сосредоточены на ней. Смутно вспоминался ему её голос в степи, велевший вставать и куда-то идти через силу и боль.

Гекатей был уверен, что именно она спасла его от неминуемой смерти. Его сил после нападения и бегства хватило только на то, чтобы вырвать стрелу кочевника, после чего он потерял сознание.

А потом была прекрасная девушка, всем своим видом обещавшая ему наслаждение в небесных чертогах. Во плоти она оказалась ещё прекрасней: её волосам позавидовала бы и бессмертная Афродита, а её глаза сверкали словно драгоценные камни.

Он уже знал, что сделает всё возможное, чтобы заполучить эту женщину.

Стемнело быстро, как всегда происходило в этих землях. Устроив синда поудобнее, Тиргатао снова занялась разведением костра. Ганира отправилась к реке мыть посуду. С ней увязалась Арра, подпрыгивая и норовя выхватить деревянные миски, чтобы облизать. Старуха шикала на собаку, но не злилась, девушка слышала это в её интонациях.

Меотиянка поймала себя на том, что ревнует своих животных к провидице. Никогда раньше не проявляли они ни к кому подобного доверия, а тут почти что берут пищу из чужих рук.

– Чего ты злишься? – спросил мужчина, который, оказывает, всё это время внимательно наблюдал за Тиргатао, и её резкие, раздражённые движения не укрылись от его взгляда.

– Я не злюсь, – буркнула девушка, так резко ударив камнем о камень, что один из кусочков кремня отскочил и ударил её по пальцу.

Дочь амазонки, один из лучших охотников племени, она сумела сдержаться от позорного вскрика, только крепче стиснула зубы, да украдкой смахнула выступившие слёзы. Воины не плачут. Она сумела поднять отлетевший камешек, снова уложила перед собой пучок сухой травы и начала ударами кресала о кремень высекать яркие звёздочки искр. Пучок побурел, от травы пошёл легкий дымок, Тиргатао легко подула на зарождающийся огонёк и добавила ему пищи. Уже совсем скоро сушняк весело трещал, освещая поляну и людей скачущим красноватым светом.

Ганира суетилась у костра, заваривая травяной настой, а девушка села с другой стороны от незнакомца и смотрела на него поверх огня в ожидании обещанного рассказа. Наконец провидица раздала каждому по кривобокой глиняной кружке с отваром и опустилась на примятую за день траву.

Над поляной повисла тишина. Было слышно, как всхрапывает в темноте Гунн и тоненько, но противно зудят вездесущие комары.

– Ну, – Ганира устала ждать, пока проклятый синд наконец решится начать свою историю, – и долго мы будем ждать?

– Я думаю, с чего начать, – он невозмутимо попивал горячий отвар.

– Начни со своего имени, – не выдержала девушка, уже несколько часов изнывавшая от любопытства.

– Меня зовут Гекатей. Я архонт Синдской Гавани, царь синдов.

Тиргатао и Ганира переглянулись.

Провидицу, уже догадавшуюся, что этот синд совсем не простой, интересовала реакция девушки. И увиденное её не разочаровало – для меотиянки это оказалось совершенной неожиданностью, судя по выражению крайнего изумления на лице девушки, не обратившей внимания ни на царскую гривну на шее мужчины, ни на дорогое одеяние. Хотя одежды синда были залиты кровью, сквозь которую непросто разглядеть качество ткани, особенно дочери вождя, с детства привычной к этому самому качеству.

«А что ты думала, милая, приведёшь в племя простого охотника, уговоришь отца, и будет у тебя муж, до скончания веков благодарный за то, что осчастливила своим вниманием?» – с некоторым злорадством подумала Ганира, любуясь на вытянувшееся лицо дочери вождя савроматов. Этот-то, небось, побогаче твоего отца будет.

– Меня предали, – продолжал рассказывать Гекатей, – мой советник, и как я, глупец, считал до недавнего времени, лучший друг.

После этих слов он горько усмехнулся и снова погрузился свои нелёгкие думы.

– Как он это сделал? – оторвала его от раздумий провидица.

– Он позвал меня на прогулку за город, якобы прознал о готовящемся заговоре, – мужчина снова усмехнулся и ударил сжатым кулаком по земле. – И ведь не к чему придраться – он действительно знал о заговоре, потому что сам его и подготовил. Продумал до мельчайших деталей: мы отъехали слишком далеко от города, чтобы нас могли увидеть или услышать со стен. Я ему доверял, поэтому не взял с собой охраны. Когда появились кочевники, хотя, скорее, это были переодетые наёмники, ведь опознать моих убийц должны были по стрелам. Он не предвидел двух вещей: мою лошадь, силы и выносливости которой хватило, чтобы даже раненой унести меня так далеко, и прекрасной девушки, которая в это время будет проезжать через степь и спасёт меня от верной смерти.

– Ты забыл меня, – подала недовольный голос Ганира.

– Конечно, уважаемая провидица, – он наклонил голову в её сторону, – твои лекарские способности достойны награды. Ты можешь просить всё, что хочешь.

– Я скажу тебе утром, – подумав, решила женщина. – А сейчас я иду спать. Тира, если хочешь получить одеяла, иди за мной.

Девушка чуть не взвилась от непочтительного тона старухи, которая посмела сократить её имя так, как было позволено только самым близким.

Но ночи у реки холодные, а надевать обратно свою охотничью одежду усталому телу не хотелось. Несколько мгновений посомневавшись и снова притушив вспыхнувшую гордость, меотиянка отправилась к избушке, стараясь держаться в тени, чтобы Гекатей не заметил её вспыхнувшие от гнева и унижения щёки. С этой проклятой старухой она ещё поквитается.

Едва Тиргатао подошла к лестнице, из дверного проёма вылетел свёрток, упав прямо перед ней.

Ууу, ведьма!

Девушка скорчила злобную рожицу закрывшейся двери и отправилась готовиться к ночлегу. Убедившись, что синд удобно устроился и вроде как уже заснул, она легла и сама по другую сторону костра. Как только Тиргатао уютно укуталась, её щеки коснулся холодный мокрый нос.

– Арра, – привычно уже, без раздражения попеняла девушка и приподняла одеяло. К животу прижался тёплый собачий бок. Девушка улыбнулась и погрузилась в сон, где были зелёные глаза с тёплыми янтарными крапинками.

Глава 5. Городище

Обратная дорога заняла у Тиргатао почти втрое больше времени, поскольку она уступила место в седле ещё не до конца оправившемуся Гекатею, а сама шла рядом с Гунном, держа того за узду.

Весь путь они проделали молча, потому что девушка не желала разговаривать, на все вопросы синда отделываясь одним-двумя словами. Причина была проста: меотиянка обиделась. Едва проснувшись, она видела, что Гекатей и Ганира стоят возле избушки и о чём-то спорят, оживлённо жестикулируя. Но едва она подошла, как спорщики притихли, не желая посвящать её в свои тайны.

Девушка уже хотела отправиться домой и проигнорировать просьбу синда, взять его с собой в Городище, чтобы Багос отправил ему в поддержку отряд воинов для возвращения власти над городом.

Конечно, если это понадобится.

Но подумав немного, здраво рассудила, что в одиночку Гекатей не доберётся до своего дома, а если и доберётся, то его может ожидать ещё одна засада кочевников. И упрекнув себя в излишней доброте, а точнее в излишней симпатии к синду (правда, в этом не хотелось признаваться), Тиргатао согласилась взять его с собой.

Путники позавтракали остатками вчерашнего ужина, не торопясь, собрали немногочисленные пожитки и отправились в Городище.

– Прощай, – бросила Тиргатао старухе, смотревшей им вслед.

– Ещё встретимся, – практически на грани слышимости ответила Ганира.

Обратной дороге радовалась только Арра, вволю набегавшаяся по густой высокой траве, гоняя сусликов и зайцев, громко облаивая выпрыгивающих из-под лап кузнечиков. Гунн был недоволен тем, что приходилось идти шагом, к тому же нести на себе чужака. Тиргатао была раздражена, вряд ли и сама до конца понимая причину плохого настроения.

А о чём думал Гекатей, девушке было неизвестно, потому что после нескольких бесплодных попыток завязать беседу, он насупился, прикрыл глаза и ехал так почти весь оставшийся путь.

Когда наконец вдалеке стала видна саманная⁵ стена, окружавшая Городище, вся компания заметно приободрилась, предчувствуя, кто плотный обед и крепкий сон в тени родного двора, кто торбу душистого овса и возможность спокойно постоять в прохладном стойле, а кто и возможность наконец-то избавиться от этого проклятого синда, надоевшего и намозолившего глаза хуже горькой редьки.

Из Городища их тоже заметили.

Сердце Тиргатао радостно забилось, когда увидела она, что во главе отряда, выехавшего из ворот, был вождь савроматов. Он волновался и отправился её встречать, чтобы убедиться, что дочь цела и невредима. Девушка радостно бросилась в объятия отца, крепко прижавшего её к себе.

– Я тебя когда-нибудь выпорю, – шептал ей в волосы Багос привычные для обоих несбыточные угрозы.

– Не выпорешь, – так же тихо отвечала ему дочь, уткнувшись носом в широкую грудь.

Воины терпеливо ждали, обступив их кругом. Всем было известно о любви вождя к своей единственной дочери, так же сильно любил он и её мать, пока не потерял в ночном набеге кочевников.

– Кого ты привела с собой, дочь, – спросил Багос, наконец удостоверившись, что она жива и вернулась домой.

– Отец, это Гекатей, царь синдов, ему нужна наша помощь.

Мужчины молча посмотрели друг на друга, оценивая чужака, решая: кто перед ним, будущий соратник или враг.

– Ну раз ты пришёл, Гекатей, царь синдов, в земли савроматов, здесь тебе окажут гостеприимство, негоже меотам волками степными смотреть друг на друга, мы всё же из одного праплемени.

– Ты мудр, Багос, вождь савроматов, я с благодарностью принимаю твоё гостеприимство. – Он наклонил голову, выказывая своё уважение и как старшему, и как вождю принимающего его племени.

Тиргатао резво вскочила на коня позади отца и обняла его за талию, точнее за то место, где та когда-то находилась. С годами коренастый Багос начал понемногу раздаваться вширь.

Позже, когда гость немного отдохнул, смыл с себя дорожную пыль и пот, и сидел один, раздумывая о произошедших с ним неприятностях, Псатия пригласила его отобедать.

Стол был накрыт под яблонями. Хозяин и его дочь уже ждали гостя.

Красавица дочь.

Тиргатао успела принять ванну с душистыми травами, нанесла на свою кожу ароматное масло, подаренное ей в прошлом году эллинским купцом, и теперь была свежа и пахла весенним лугом. Это было настолько не в её привычках, что отец изо всех сил скрывал улыбку, иногда сгибая локоть левой руки и покашливая в рукав. Похоже, его маленькая девочка наконец-то наигралась в воительницу и вспомнила о том, что она женщина.

Что ж, посмотрим, что представляет собой этот Гекатей, и можно ли доверить ему свою дочь.

Псатия принесла горячий, только что испечённый хлеб, и Тиргатао, как хозяйка дома, обязанности которой она никогда прежде не стремилась выполнять, принялась его нарезать ровными аккуратными ломтями.

– Угощайся, дорогой гость, – предложил Багос, когда девушка вновь села на своё место.

И Гекатей, проголодавшийся с далёкого уже завтрака, с удовольствием принялся за еду.

Псатия сегодня расстаралась для гостя и превзошла саму себя. За чечевичной похлёбкой последовала тушёная рыба, вместе с кусками которой на широкое глиняное блюдо женщина положила нарезанные овощи, политые сверху чем-то вроде скисшего молока с пряными травами. А напоследок синд съел несколько сладких коврижек, запив их холодным медовым напитком. И понял, что если проглотит ещё хотя один маленький кусочек, то не выдержит и лопнет.

Всё это время хозяин дома не требовал от гостя застольной беседы, но следил за ним внимательным цепким взглядом. Наблюдал за каждым движением, за выражением лица, за каждым взглядом, украдкой брошенным Гекатеем на его дочь. Тиргатао молчала, не поднимала от тарелки глаз и ела всё, что подкладывала ей Псатия.

Обед завершился, когда все присутствующие насытились. Тиргатао помогала Псатии убирать посуду, а мужчины остались сидеть за столом.

Багос добавил им в кружки ещё медового напитка и посмотрел на гостя.

– Я слушаю тебя, Гекатей. Что привело тебя в земли савроматов?

Синд поведал ему свою печальную историю и попросил помощи оружием и двумя десятками воинов, обещав заплатить полновесным золотом и крупным понтийским жемчугом.

Было видно, что ему неуютно просить у варвара, но выбора у него не оставалось. Его советник Хилэш набрал слишком большой вес в политической жизни города, слишком много сторонников у него появилось в Синдской Гавани. Хилэш, его бывший лучший друг, который рос вместе с Гекатеем в его доме, сидел за одним столом, учился стрелять из лука…

Как же он мог предать?

– Я подумаю над твоей просьбой, синд. А пока отдохни, моя дочь сказала, что ты был опасно ранен и лишь чудом остался жив, – оторвал его Багос от грустных мыслей.

– Благодаря твоей дочери, – склонил голову Гекатей.

Мужчины завершили беседу и разошлись по своим опочивальням. Тиргатао, которая пряталась в тени и подслушивала их разговор, наконец-то смогла размять затёкшие от долгого сидения в засаде ноги.

Оглянувшись по сторонам и убедившись, что её точно никто не видит, она подхватила спрятанную под разросшимся лопухом холщовую суму, из которой выпирало что-то острое и позвякивающее при ходьбе, и, пригибаясь как можно ниже, выскользнула за ворота. За ней, также пригибаясь к земле, но по-собачьи оттопыривая зад с повиливающим хвостом, проползла Арра.

На улице девушка тут же разогнулась, расправила плечи и лёгкой походкой охотницы двинулась в сторону окраины. Там, по другую сторону стены, опоясывающей Городище, жил единственный друг Тиргатао в человеческом обличье.

Хотя обличье у него было не совсем человеческое.

Машло родился с багровым лишаем почти во всё лицо. Его отец, едва увидев младенца, вскричал, что его жена согрешила с духом огня, поэтому и родила ребёнка с огненной меткой на лице. Мать Машло пыталась убедить мужа, что он ошибается. Но мужчина, не слушая оправданий своей жены, снял брачный браслет, бросил его и вышел вон. Звонко ударившись о саманный пол, браслет подскочил и закатился под кровать, на которой лежала обессиленная роженица. К утру женщина умерла от потери крови и от отчаяния, вызванного уходом мужа. Так мальчик остался сиротой. Отец отказался принять его, как чужого.

Поэтому по старому обычаю ребёнка взяло на воспитание племя, и он жил поочерёдно в каждом доме. Ему дали имя Машло, что означало «пламя», которое его и зачало, наградив сына огненной меткой и даром.

С Тиргатао они были погодками, при этом оба, так непохожие на других детей их возраста, росли почти изгоями. Неудивительно, что эти два ребёнка, награждённые духами и жившие некоторое время под одной крышей, подружились.

Когда Машло было шесть лет, он, подначиваемый Тиргатао, пришёл к кузнецу и попросился к нему в ученики. Подруга наблюдала за разговором из-за угла кузницы и громким шёпотом подсказывала мальчику правильные слова. Кузнец усмехнулся и предложил Машло доказать, что он достоин стать его учеником. Тогда мальчишка поднял левой рукой вылетевший из печи красный уголёк, крепко сжал его в кулаке и держал так несколько ударов сердца, а потом бросил обратно отряхнул ладошки друг о друга и спросил: «Ну что, достоин я стать твоим учеником?». Кузнец, оторопело взиравший на только что произошедшее на его глазах чудо, не смог вымолвить ни слова, только кивнул. Машло, сообщив, что тогда придёт завтра, довольный вышел из куницы.

Тиргатао, также наблюдавшая всю эту сцену, не смогла сдержать испуганного вскрика и, как только Машло вышел на улицу, схватила его за левую руку. На ладони проступал розоватый ожог.

«Зачем ты это сделал?!» – закричала Тиргатао, испугавшаяся за единственного на тот момент друга.

«Чтобы он взялся меня учить», – по-взрослому серьёзно ответил Машло и аккуратно вытащил ладонь из рук девочки.

«Пошли обратно, Псатия смажет волшебной мазью», – она взяла его за здоровую ладонь и повела домой.

Если до этого случая кто-то ещё и сомневался в происхождении мальчика, то после красочного рассказа кузнеца, уверились окончательно. К тому же у Машло открылся истинный дар в обращении с пламенем. Мечи и орала, выкованные его руками, никогда ещё не ломались, а верно служили своим хозяевам. Лошади подолгу носили изготовленные им подковы, а уж домашняя утварь и украшения из меди пользовались таким бешеным спросом, что даже эллинские купцы не брезговали заходить за ними в скромную кузню.

– Эй, Машло, – закричала Тиргатао вглубь пышущего жаром помещения, – выходи на свет!

Появившийся подмастерье кузнеца в кожаном фартуке, с покрытыми потом мускулистыми плечами, перевязанными кожаным шнурком тёмно-каштановыми волосами, едва ли напоминал маленького доходягу, впервые попавшего в их дом. Увидев девушку, он стиснул её в крепких объятьях.

– У-у, буйвол какой, пусти, – смеясь, забарахталась Тиргатао в его руках. – Я по делу.

– Да знаю я, какое твоё дело, – Машло опустился на лежавшее в тени кузницы бревно, – уж всё Городище знает, что ты чужака в племя притащила. Женихаться приехал, или как?

– Ты чего городишь, суслик глупый? – вскинулась девушка, слишком резко и поспешно на взгляд Машло.

– Ладно, ладно, – поднял он руки в примирительном жесте, когда она дважды ударила кулачком по мощному загорелому плечу. – Говори, чего хотела, работы много.

– А где Сибас?

– Заболел он, теперь вся кузня на мне, все заказы, – устало сказал Машло, почёсывая между ушей Арру, прижавшуюся к нему рыжим боком.

– А он доверяет тебе заказы? – не слишком искренне удивилась Тиргатао, прекрасно зная, что уже почитай два лета, как кузнец, страдавший от болей в спине, переложил все обязанности на Машло, только на словах считавшегося подмастерьем.

На деле же все жители Городища уже давно обращались с заказами к нему. И именно его за глаза называли кузнецом, а не Сибаса, иногда целыми днями не встававшего с ложа.

– Не дури, – отмахнулся Машло от прилипчивого слепня.

– Поправь мой акинак, – Тиргатао протянула другу сумку, сквозь рваную дыру в которой проглядывал острый кончик меча, – он мне скоро пригодится.

– Ты чего удумала, ненормальная?

– Ничего, – девушка опустила глаза, слишком хорошо её знал этот меченый кузнец. – Так сделаешь?

– Сделаю, – вздохнул Машло, он с самого детства не мог ни в чём ей отказать, даже когда задуманная ею проделка грозила ему наказанием. Ему, потому что Машло всегда брал вину на себя и выгораживал свою единственную на этом свете близкую душу. – Приходи завтра к закату.

– Спасибо, ты настоящий друг, – Тиргатао быстро поцеловала его в покрытую красной отметиной щёку (она давно уже перестала чураться его метки, много лет назад исследовав всю её поверхность и даже попытавшись срезать отцовским кинжалом, за что была порота единственный раз в жизни отцовским же ремнём) и зашагала по пыльной улице обратно к дому.

Где находился чужак, заполнивший собой её мысли.

Глава 6. Гекатей

Безбрежное зелёное степное море колыхалось под порывами горячего ветра, напоминая о другом море, бушующем и солёном, на берегу которого он вырос.

Гекатей ехал во главе отряда из двух десятков варварских воинов. Он и сам выглядел как варвар, одетый в кожаный наряд савроматского охотника. Он улыбнулся, вспомнив, с какой ненавистью взглянула прелестная дочь вождя на такую же, но меньшего размера одежду, прежде чем удалиться для переодевания несколько дней назад, там, на краю безбрежной степи, у плавных вод Антикинеса.

Синды, обитавшие на берегу Понта Эвксинского⁶, в непосредственной близости от эллинских колонистов и боспорских правителей⁷, смотрели на остальных меотов свысока и называли их варварами. Во многом потому, что те отказывались принимать греческую культуру и пантеон богов, оставаясь самобытными, верными своим старым традициям. Остальные меоты, кто-то с презрением, кто-то с завистью, называли синдов отщепенцами, забывшими Богиню-мать и продавшимися эллинским жрецам. Это был давний спор и давнее противостояние, болезненное, иногда кровопролитное, но не имевшее особого смысла.

Гекатей уже представлял смешки жителей Синдской Гавани, когда они заметят своего архонта⁸ во главе отряда варваров-савроматов, к тому же и одетого как они.

Но не насмешек боялся царь синдов, а своего бывшего друга и первого советника, у которого была почти седмица, чтобы добиться государственного переворота, или просто признать архонта мёртвым и назначить себя новым правителем. Эта неизвестность томила Гекатея. Его должны были искать до тех самых пор, пока не обнаружат его тело, либо другие доказательства смерти.

Что если и это предусмотрел хитромудрый Хилэш? Что если уже оплакали своего правителя чёрные плакальщицы? Если изготовили золотых дел кузнецы новую гривну для архонта? Что тогда делать вернувшемуся из царства мёртвых?

Нет.

Гекатей встряхнулся, отгоняя от себя тяжёлые мысли. Об этом он подумает завтра, когда подойдёт их варварский отряд к белоснежным стенам Синдской Гавани.

* * *

Едва забрезжил рассвет, Тиргатао открыла глаза. Прислушалась к царившей в доме тишине и поняла, что проснулась как раз вовремя, чтобы тихонько выскользнуть из дома, оставшись при этом незамеченной Псатией, встававшей всегда ни свет ни заря.

Девушка бесшумно оделась, подхватила чересседельные сумки, тайком собранные с вечера, кожаный пояс с акинаком, складной лук и колчан со стрелами.

Ох, и натерпелась вчера Тиргатао, когда забирала острозаточенный меч у кузнеца. Хмурый Машло встретил её у порога и сообщил, что сразу после её визита приходил вождь и заказал ему заточку двух десятков акинаков. Теперь Машло хочет знать, что задумала Тиргатао, и, если она не расскажет, нажалуется её отцу, чтобы тот запер её дома и не позволил наделать глупостей.

Пришлось девушке быстро сочинить историю о том, как рубила она мечом толстые ветви для волокуши, чтобы перетащить раненого к лекарке. Машло вроде бы поверил и отдал ей оружие. Но сердце девушки всё равно трепетало от страха. Кузнец относился к ней как старший брат, хоть и был на одно лето младше, но его здравомыслия хватило бы на двоих.

Кажется, поверил Машло, не растрепал отцу про акинак. Тот бы её быстро раскусил.

Тишина спящего дома успокоила напряжённые нервы, почивали ещё и отец, и Псатия. Их гость уехал совсем недавно. Тиргатао слышала приглушённые голоса собиравшегося в дорогу и провожающих его.

Арра сидела возле выхода, закрытого лишь плотной занавесью, зевала и потягивалась, предвкушая раннюю прогулку. Хорошо, что дерево в степи редкость, и в доме лишь одна деревянная дверь – входная. А плотная ткань занавесей не заскрипит, пробуждая спящих.

На цыпочках преодолев расстояние до выхода, Тиргатао остановилась и прислушалась. Даже Арра, проникнувшись важностью момента, старалась не цокать когтями по глиняному полу. Возле самой двери собака внезапно остановилась и подала девушке сигнал не двигаться.

Тиргатао замерла.

По словам-мыслям Арры на крыльце за дверью лежал Багос и крепко спал, подложив руку под голову.

«Всё-таки выдал Машло», – мелькнула первая мысль. «Ну смотри, кузнец, я тебе устрою!» – следом за ней пришла вторая.

Нужно было немедленно решать, что делать.

Псатия вот-вот проснётся, заметит Тиргатао, и тогда девушке уж точно не избежать отцовского гнева.

Надо всё-таки попробовать проскользнуть.

Тиргатао чуть-чуть приоткрыла дверь, стараясь действовать с максимальной осторожностью, чтобы не скрипнули так и не смазанные петли.

Меотиянка почти не дышала, напряжёнными пальцами толкая скрипучее дерево.

Когда дверь уперлась во что-то твёрдое и неподдающееся, она была открыта на ширину лишь двух ладоней.

«Попробуй ты», – велела девушка, и Арра ужом выскользнула наружу. Тиргатао выдохнула весь воздух из лёгких, подобрала спереди и сзади всё, что могло там выпирать, и осторожно, понемногу, то и дело замирая, выскользнула из дома.

Багос даже не пошевелился.

Он крепко спал.

Снаружи было ещё свежо. Улица встретила их птичьими трелями и несмолкаемым стрёкотом сверчков. Мягкой поступью охотницы Тиргатао пробралась в пристройку, где хранилась различная утварь, не помещавшаяся в доме, и на ощупь нашла своё седло и узду.

Потом не удержалась и, вытащив одну из попон, накрыла ею спящего отца. Мысленно позвав Арру, отлучившуюся по своим собачьим надобностям, Тиргатао вышла со двора.

Стражи ворот, узнав девушку, тут же открыли ей створки. Не в первый раз в предрассветных сумерках уходила дочь вождя на охоту, возвращаясь всегда с богатой добычей.

Не успела Тиргатао сделать и нескольких шагов в сторону выпаса, как увидела Гунна, медленно продвигавшегося ей навстречу.

* * *

Кочевники появились ниоткуда.

Вот кругом ещё спокойная степь, волнами колышется густое разнотравье. Как вдруг из него повыскакивали воины-иксоматы⁹ с безумным криком, призванным напугать врага. Брызнули стрелы, умело отражаемые щитами савроматов, которые почти мгновенно сгруппировались, защищая собой гостя, порученного их заботе. Из-за стены щитов полетели ответные стрелы.

Кочевники приближались, беспрестанно издавая свои жуткие вопли.

Гекатей достал из ножен акинак, готовясь к неминуемой схватке. Один удар сердца, другой. Схлестнулись. Савроматы сражались молча, берегли силы. Они старались держаться группой, прикрывая друг другу спины.

У иксоматов было явное преимущество в количестве и не было необходимости беречь себя. Они с радостью отдавались безумству боя.

Вот упал один сражённый воин-савромат, за ним другой и третий. Они дорого продавали свои жизни, но врагов всё равно оставалось слишком много. Кочевники больше не стреляли из луков, все они взялись за мечи.

Два отряда смешались между собой, танцуя в кровавых объятиях смерти.

Конь Гекатея споткнулся и начал заваливаться набок. Синд соскочил на землю, успев зацепить самым остриём акинака очередного врага. Внезапно правую руку обожгло болью. Перед ним был новый противник, тоже потерявший в схватке свою лошадь.

Иксомат угрожающе скалился редкими жёлтыми зубами. Он сделал шаг навстречу раненому. Раскрылся. Будучи уверенным в своём превосходстве кочевник ослабил внимание. Всё последующее заняло лишь два вдоха, а может, и меньше.

Гекатей, перебросив оружие в левую руку, перекатился по вытоптанной траве под мечом иксомата и наотмашь резанул того по груди. Откатившись от падающего тела, встретился с другим врагом. Но только занёс меч, как в шею нападавшего кочевника воткнулась стрела с белым оперением. За ней также из ниоткуда вылетела следующая, тоже найдя свою жертву среди иксоматов.

Стрелы косили ряды противника, и савроматы воспрянувшие духом, начали оттеснять их обратно в степь.

Но кочевникам не дали уйти.

Из степи раздался воинственный савроматский клич, и вслед за ним показался ещё один отряд, предводительствуемый разъярённым Багосом.

Не более трети иксоматов удалось избежать гнева меотского вождя, рубившего мечом налево и направо. Захваченные врасплох численным превосходством савроматов, только что казавшихся такой лёгкой добычей, оставшиеся в живых кочевники бросились наутёк. Вслед им полетели одна за другой несколько стрел, каждая из которых нашла свою жертву.

Отдышавшись после горячки боя, Багос осмотрелся по сторонам и, не увидев того, что искал, взревел:

– Выходи!

Стихли разговоры воинов, перестало бряцать оружие, даже испуганные кони притихли.

Из густой высокой травы слегка в стороне от побоища поднялась Тиргатао, вслед за нею встал Гунн. Арру попросту не было видно, но никто не сомневался в её присутствии. Эта троица всегда действовала неизменным составом, частенько доводя Багоса до белого каления.

Тиргатао подошла к отцу, сохраняя виноватое выражение лица. Она знала, что в её раскаяние Багос давно не верил, но его гнев, тем не менее, это в некоторой степени смиряло.

Несмотря на то, что отец и дочь были окружены несколькими десятками воинов, на них никто не обращал внимания. Ну или делали вид, по мере возможности прислушиваясь к разговору. Дочь вождя была ещё той занозой в одном месте. Но никто из савроматов не стал бы спорить – девушка была хороша. Немного безумна, как и все амазонки, или их потомки женского рода, но хороша. Ей бы мужа, да детей пяток, чтобы глупости воинские из головы повыветрились, и будет баба как баба, красивая да ласковая. Так рассуждали многие, но подступиться к лакомому кусочку пока никто не решался. Всё-таки дочь вождя, да и рука у неё твёрдая, как каждый из них мог убедиться на общеплеменных стрельбах.

Отец и дочь смотрели друг на друга одинаковыми карими глазами, и никто из них не говорил ни слова. Да и зачем? Уж столько было переговорено, уж бывало, спорили они до хрипоты. Но неизменно каждый оставался при своём мнении. А положить дочь на колено, да всыпать ей хорошенько, у Багоса рука не поднималась. Лишь однажды наказал он Тиргатао, когда увидел, как сосредоточенно, высунув язык от усердия, режет она лицо Машло, который молча терпел, лишь слёзы смешивались с кровью.

Багос знал, почему Тиргатао поступила так, как поступила. Сейчас она не могла иначе. В невестину пору многие девушки теряют разум. Его дочь всего лишь стала женщиной. Она влюбилась.

Багос одной рукой обнял Тиргатао, прижав её к себе, и повернулся к воинам.

– Сколько пали?

– Шестеро.

– А иксоматы?

– Два десятка и ещё трое.

– Это добро. Словите разбежавшихся коней, на них – раненых. Да и мёртвых негоже бросать в степи.

Отдав распоряжения, вождь наконец обратил внимание на подошедшего Гекатея. Синду уже успели промыть рану и перевязать оторванным лоскутом.

– Ещё раз спасибо, вождь, – сказал он с поклоном. – Помощь прекрасной и смелой Тиргатао и твоё своевременное появление спасли мне жизнь. Дважды.

Синд склонил голову и так замер на несколько мгновений.

Тиргатао любовалась им, не в силах отвести глаз. Гекатей казался ей самым храбрым, самым красивым, учтивым, благородным мужчиной во всём мире, и ещё множество достойных слов сейчас просто не приходили ей на ум. Но в том, что этот синд самый-самый, девушка уже совершенно не сомневалась. Она была готова сражаться за него и вместе с ним. И если бы у неё закончились стрелы, не думая, вступила бы в рукопашную с любым количеством кочевников.

Гекатей поднял голову, их глаза встретились, и меотиянка увидела в них ответ своим чувствам. То же восхищение её красотой, её храбростью и меткостью. Тем, что не побоялась противостоять иксоматам, превосходившим её и в силе, и в количестве. Да она запросто могла погибнуть здесь, при этой мысли у синда защемило сердце. И он понял, что должен сейчас сделать.

Багос поочерёдно смотрел то на одного, то на другого, переводя взгляд со своей дочери на её, как он понимал, в скором времени жениха, и чувствовал грусть. Вот и наступил, ну или вот-вот наступит, момент, которого он ждал и которого боялся. Его дочь скоро уйдёт из дома, чтобы стать частью другой семьи и другого племени. Этот чужак уведёт его малышку с собой. И Багос останется совсем один. Ведь, несмотря на то, что с момента гибели его единственной жены прошло уже много лет, этот сильный мужчина так и не смог смириться со своей потерей. И присутствие рядом Тиргатао, так напоминавшей свою мать, и характером, и внешностью, скрашивало его жизнь.

И вот время пришло.

– Вождь, – хрипло сказал Гекатей, оторвав наконец свой взгляд от глаз девушки, – знаю, что сейчас, может, и не лучшее время. Я и так просил слишком много и теперь обязан тебе и твоему племени до конца жизни. Я знаю, что у меня сейчас нет при себе ни драгоценных камней, ни золотых украшений, или мягких восточных ковров. Но слово моё крепко, а намерения неизменны. Я Гекатей, архонт Синдской Гавани, царь синдов, прошу руки твоей дочери Тиргатао, смелой воительницы, уже дважды спасавшей мою жизнь. Как только я верну свой трон, то приеду в меотское Городище с богатыми дарами за окончательным ответом. Чтобы назвать Тиргатао своей невестой, а затем и женой. Клянусь, что будет так. Ты будешь ждать меня, Тиргатао, – спросил он с надеждой.

– Да, – прошептала она, не веря своему счастью.

Гекатей, окрылённый её согласием, вскочил на поданного ему коня, и поредевший отряд продолжил свой путь к Синдской Гавани.

Оставшиеся меоты долго смотрели им вслед, а затем, оказав помощь раненым, и похоронив убитых, отправились в обратный путь. Каждый предавался своим невесёлым мыслям.

И лишь юная влюблённая Тиргатао душой и сердцем была далеко отсюда. Она летела вслед за любимым к широким берегам Понта Эвксинского, где ждало её счастье, которого ещё не ведала ни одна женщина в этом мире. Она это знала совершенно точно, как и то, что называть её скоро будут не иначе, как Тиргатао – царица синдов. И она сделает всё, чтобы быть достойной этого имени.

Глава 7. Синдская Гавань

Как только меоты скрылись из виду, Гекатей придержал коня и сбавил шаг. Сопровождавший его отряд следовал чуть поодаль, не нарушая уединения чужака. Синд и чувствовал себя чужаком среди этих шумных и крикливых варваров. И тем желаннее ему казалась спокойная, цивилизованная жизнь в Синдской Гавани. Впрочем, выделенный Багосом отряд проводит Гекатея только до ворот города, а затем меотские воины вернутся в свою степь. Незачем горожанам видеть своего архонта в сопровождении варваров. После разговоров не оберёшься.

На миг Гекатей замер, вспомнив о Тиргатао.

Хороша была меотиянка.

Но как же он так неосмотрительно пообещал взять в жёны дочь вождя? Это там, в степи, она казалась дикой богиней-воительницей, сошедшей с Олимпа, чтобы спасти его, израненного стрелами кочевников. А будет ли уместна Тиргатао в устроенном на эллинский манер обществе? Не опозорит ли его?

Гекатей вспомнил, как вгрызалась Тиргатао белыми зубами в мясо кролика, как вытерла губы о предплечье, засмеялась, отвечая словам провидицы, и усомнился.

Такой ли должна быть супруга архонта?

Задумался Гекатей, и вовсе не бывший друг и первый соратник, предавший его, был причиной тех тяжёлых дум.

Вдалеке показались белые стены и колонны храмов Синдской Гавани. И архонт воспрянул духом. Он станет разбираться с трудностями по мере их поступления. А о прекрасной меотиянке и о том, что с ней делать, подумает после, когда вновь займёт кресло правителя.

Гекатей остановил жеребца на границе вспаханных земель, именуемых эллинами хорой, и повернулся к сопровождающим его воинам.

– Оставайтесь здесь. Как увидите, что я прошёл в городские ворота, возвращайтесь домой.

И не дожидаясь ответа, сдавил бока коня пятками грубых варварских сапог, направляя животное к Синдской Гавани. Воины молча смотрели вслед чужаку, если они и не были согласны с его приказом, об этом никто не узнал.

Гекатей ехал по широкой пыльной дороге, оставленной для прохода телег с урожаем меж двумя возделанными участками земли. По левую руку от синда колосилась пшеница, по правую – овёс. За полями там и сям были раскиданы редкие усадьбы, где жили земледельцы и их рабы. Каждый дом окружал фруктовый сад, поодаль располагались виноградники. Правда, привозимое из-за моря вино было намного ароматнее и слаще местного.

Там было больше солнца, потому что сам Гелиос рассекал небосклон на своей золотой колеснице. А до Синдики олимпийским богам мало дела. Здесь большую силу имели неприветливые исконные боги, которым поклонялись варвары. Эти боги не чтили хмельных напитков, жестоко карая за непослушание.

Эллинские переселенцы, корабли которых остановились в синдской бухте века назад, привезли с собой статуэтки и изображения некоторых богов, а также огонь родного очага. Ещё остродонные амфоры с оливковым маслом и вином.

Местное синдское население радушно приняло пришельцев из-за моря. Несколько месяцев они дружно трудились бок о бок, выстраивая дома и храмы нового города. Но первые же дионисийские безумия, устроенные эллинами, вызвали раскол в обществе.

Синды, как истинные варвары, не сумели понять и оценить необходимость поклонения хмельному богу и предложили грекам выбор: или забыть о дионисиях, или искать другие, более гостеприимные берега. Так и повелось в Синдской Гавани, что виноградную лозу земледельцы выращивали, изготавливали из ягод вино, а наливая в кувшин, разбавляли водой. Одна часть вина и две части воды. Благо вода здесь чистая, родниковая, не чета той, что на киммерийском берегу.

Гекатей рассматривал наливающиеся спелостью яблоки и размышлял о том, что хора¹⁰ сегодня выглядит странной. То ли от того, что он несколько дней провёл в степи и уже отвык от цивилизации, то ли…

А где люди?

Вокруг, насколько хватало взгляда, не было ни души. Куда все подевались? Неужели архонт пропустил набег кочевников или боспорского войска? Но тогда почему поля целы? Где тела и дым пожарищ? А если не было набега, куда могли исчезнуть сотни людей, не оставив следа?

Решив расспросить стражу, Гекатей направился к городским воротам. Но воины повели себя крайне странно. Узнав правителя, они сначала отдали ему честь, а затем, переглянувшись расширившимися от ужаса глазами, вдруг бросились бежать.

Гекатей спешился у ворот и хлопнул коня по крупу. Тот быстрым галопом понёсся к ожидавшим за пределами хоры меотам.

Входить в город было почему-то боязно. Странное отсутствие людей, странное поведение стражников. Всё это было так не похоже на привычную ему Синдскую Гавань. Поэтому Гекатею пришлось сделать над собой волевое усилие, чтобы шагнуть под надвратной аркой.

В городе тоже было пусто.

Точнее улицы были безлюдны, но собаки, кошки и даже забытая хозяевами свинья продолжали заниматься своими делами. Гекатей решил двигаться напрямую к дворцу архонта, примыкавшему к агоре¹¹.

Обогнув несколько кварталов, он вышел на центральную улицу.

Синдская Гавань не застраивалась хаотично, как стихийно возникавшие в древности полисы, которые соединяли в себе несколько укреплённых посёлков. Этот город строился по тщательно продуманному плану, улицы пересекались между собой строго под прямыми углами. На высоком берегу Понта Эвксинского была устроена агора, и самым большим строением на ней возвышался храм Посейдону, глядевший вдаль морских вод. Другие храмы быль чуть меньше, ибо и боги другие находились дальше и не могли одной высокой волной смыть полис с лица земли.

На агоре стояли красивые мраморные статуи и стелы, на которых высекались важнейшие события в жизни города.

Синдская Гавань была прекрасна, и каждый гражданин искренне гордился ею. Но сейчас Гекатею было не до любования городом, который казался вымершим. Наконец синд услышал монотонный гул, доносившийся со стороны агоры. Он тотчас же прибавил шаг, желая скорей приблизиться к разгадке.

Площадь была полна людей.

Все собравшиеся пели дружественную песнь, провожая какого-то знатного горожанина в загробный мир. От тихих вопросов Гекатея люди отмахивались, продолжая петь. Поэтому выяснить, кого хоронят, не удалось. Пробираясь к центру агоры, архонт видел, что многие плакали, значит, умерший был любим народом.

Костёр ещё не зажгли, худенький юноша замер поодаль, держа в руке факел. У гроба, прощаясь, стоял Совет в полном составе и жрецы всех почитаемых в Синдской Гавани культов.

Но если все они здесь, тогда кто умер?

Гекатей продвинулся ещё ближе к центру, пытаясь разглядеть лицо лежавшего в деревянном саркофаге человека. Это было весьма непросто. Лоб и волосы умершего закрывал широкий венок из золотой фольги, на веках лежали крупные золотые монеты – плата перевозчику Харону, без неё душа не попадёт в загробный мир. Одежды богатые, Гекатей и сам носил такие.

Размышляя о том, кто же лежит в гробу, архонт пропустил окончание пения и начало прощальной речи.

Очнулся он, услышав голос.

Голос того, кому так слепо верил, на кого полагался много лет, и благодаря кому едва не лишился жизни несколько дней назад.

– Наша потеря невосполнима, – вещал Хилэш, он всегда умел удерживать внимание толпы, искусно модулируя голосом. – Наш архонт Гекатей покинул нас так рано…

Что?!

Гекатей, усиленно работая локтями и уже не обращая внимания на возмущения и ругань, пробирался к своему врагу. Уже подбираясь к первым рядам, он увидел, что Хилэш дал знак юноше, державшему факел. Ещё один мощный рывок, и Гекатей буквально вывалился из толпы на нагретые солнцем камни агоры.

Увидев, что факельщик тянется к гробу, он закричал:

– Стой!

Приказ был адресован юноше, но от оглушающего крика замерли все, кто был на площади.

Гекатей встретился глазами с Хилэшем, несколько мгновений они, не отрываясь, смотрели друг на друга.

Над площадью повисла оглушающая тишина. Выпавший из рук дрожащего юноши факел, деревянным остовом гулко ударился о камни и покатился к погребальному сооружению. Сотни глаз, до этого сошедшиеся на воскресшем архонте, переместились на факел, прослеживая его путь. Сухое дерево почти сразу занялось. Вверх воскурился лёгкий дымок, предупреждая богов о скорой жертве.

Гекатей вскочил и, совершив ещё один рывок, достойный олимпийского атлета, бросился к погребальному костру. Сбить пламя было уже невозможно. Но желая во что бы то ни стало узнать, кто лежит вместо него в саркофаге, архонт скинул его с горящего постамента.

По толпе пронеслось дружное: «Ах!», когда из перевернувшегося в полёте гроба посыпались монеты и драгоценности, которые друзья умершего отправили с ним в последний путь. Сам саркофаг раскололся, ударившись о камни, и накрыл тело. Несколько мгновений ничего не происходило. А затем бесформенная куча щепок начала приподниматься, словно внутри надувался воздушный шар.

Приподнялась на несколько ладоней от земли и… лопнула.

Из-под вороха тряпок, когда-то бывших дорогой одеждой правителя выглянула острая крысиная мордочка и спряталась обратно. Гекатей поднял потухший факел и уже хотел поворошить месиво тканей, дерева и украшений, как вдруг из-под него брызнули крысы. Десятки, а может быть, и целая сотня крыс.

В толпе завизжали, передние ряды толкали задние, началась давка. То здесь то там раздавались крики боли очередного растоптанного бедолаги. Всё смешалось. И лишь погребальный костёр весело потрескивал посреди площади, превратившейся в аллегорию исступленного безумия…

До самой ночи, что в это время года бывает особенно тёмной, лекари и их помощники оказывали помощь раненым.

К счастью, никто не погиб, но у горожан было множество переломов, ушибов, порезов глубоких и не очень, ссадин, а также много порванной и испорченной одежды и пострадавшего достоинства.

Счетоводы подсчитывали ущерб.

Тайная стража искала сгинувшего без следа Хилэша.

А Гекатей наконец искупался в чане с горячей водой и переоделся в свои привычные одежды из хороших тканей. Он возлёг на клине¹², оперся локтем о подушку и смотрел, как рабыни несут трёхногий столик, уставленный кушаньями. Издалека учуял аромат куропаток, жаренных в меду с острым перцем. И возликовал. Челядь радовалась возвращению господина, повара расстарались, готовя его любимые блюда, рабыни, не дожидаясь приказа, принесли ужин, налили вина и разбавили водой из амфоры, расписанной чёрными фигурами людей и животных.

Гекатей сделал несколько глотков прохладного вина, дышавшего солнечным теплом далёкой Эллады, и почувствовал, что наконец-то вернулся домой.

Глава 8. Тиргатао

Дни тянулись невыносимо медленно.

Тиргатао, быстрая по натуре, никогда не отличавшаяся излишним терпением, страдала от вынужденного ожидания.

Вернувшись в Городище во главе отряда рядом с озабоченным своими мыслями отцом, девушка распрягла Гунна и отправила его на выпас. А сама примчалась домой и развила бурную деятельность.

Были открыты сундуки с нарядами. Тиргатао доставала платья, прикладывала к груди и любовалась своим отражением на дне начищенного песком медного таза.

Она даже и не думала, что у неё скопилось столько одежды. Наряды лёгкие, как облака, с длинным подолом, ниспадающими рукавами, цветными вышивками. Отец покупал их у приезжих купцов, надеясь, что когда-нибудь Тиргатао образумится и вспомнит о своей женской сути, которой потребно радоваться разноцветным тканям.

И вот такой день настал.

Меотиянка отбрасывала прочь наряд за нарядом, отмечая, что в любом из них будет выглядеть прелестно и любо мужскому сердцу. Но всё же не могла ни на чём становиться.

Вот вроде бы это платье, из светло-зелёного, словно народившаяся после долгих дождей трава, шёлка, с плотно украшенным вышивкой лифом… вроде и было оно неплохо, но…

Или вот это. Бледно-розовое, как разбавленное эллинское вино, вовсе без рукавов, кои заменяла столь же невесомая накидка…

Или же белое, как снег, который раз в несколько лет выпадал в степи, заставляя ребятишек, да подчас и взрослых, строить недолговечные укрепления и бросаться из-за возведенных стен комками снежного крошева, пока руки и носы не станут красными от холода…

Одно за другим отбрасывала прекрасные наряды Тиргатао, столкнувшись с извечной женской проблемой.

Надеть на встречу с будущим женихом было нечего…

Багос и Псатия наблюдали за нею из-за занавеси, довольные, обмениваясь снисходительными улыбками. Выросла их девочка. Выросла и стала женщиной.

Но сердце вождя не было спокойным. С куда большей радостью отдал бы он свою дочь за одного из воинов племени. Благо, лишь пусти он слух, что ищет Тире жениха, от них не стало бы отбоя.

Выбирай любого.

Но синд…

Синды забыли заветы предков, если и не полностью, то во многом. Переняли чуждую меотам эллинскую веру. Установили храмы эллинских богов, им же приносили жертвы.

Багосу случалось бывать в Синдской Гавани. Видел он и презрительные взгляды, бросаемые на него и его воинов, и указующие персты, и шепотки, называющие их варварами.

Сможет ли защитить Гекатей его дочь? Уберечь от насмешек своих подданных?

Ведь инаковость может стать как причиной для любви и восхищения, так и ненависти.

А Тира была слишком похожа на свою мать. Такая же прямая, порывистая, не признающая ограничений. И в своём племени, где её знали с рождения, девочка сблизилась только с молодым кузнецом Машло. Другие держались от неё наособицу.

Нет, сердце отцовское было неспокойно.

А дочь откинула занавеску и вышла в светлицу. Посмотрела на отца и Псатию, тяжело вздохнула, да и опустилась на скамейку.

– Мне нечего надеть, – с грустью произнесла она.

Багос подавил смешок, ибо для его девочки всё было всерьёз. Она любила и хотела быть красивой для своего жениха.

– Через седмицу в Синдскую Гавань пойдёт караван, прикупим тебе наряд, – постарался он успокоить Тиру.

– Через седмицу? – она вскочила со скамьи и заходила по светлице. – Седмица – это очень долго. А в чём я выйду встречать жениха?

Багос вздохнул. Всё же слишком Тира похожа на свою мать. Той тоже было тяжело усидеть на месте, всё спешила. И прожила такую же быструю, скоротечную жизнь…

Пришлось обнимать дочь за плечи, усаживать на деревянную, покрытую для мягкости шкурой, лавку и разъяснять обязанности правителя, которому не то что седмицы, и двух может не хватить, чтобы разобраться с делами и приехать в Городище.

А ведь сватовство займёт не один день. Тиргатао – дочь вождя и не может просто уехать из племени, должны быть соблюдены обычаи. А значит, Гекатею необходимо предусмотреть десять десятков и ещё столько же мелочей, требующих его внимания.

К тому же нельзя забывать и о предателе, из-за которого синдский царь оказался раненый в степи…

Горестный вздох дочери перебил его речь, но Багос был рад, что Тира поняла.

– Но через две седмицы он приедет? – спросила она с надеждой.

И старый вождь не мог её разочаровать:

– Приедет.

* * *

Тиргатао сделалась тиха и послушна.

Она знала, что прощалось дочери вождя небольшого племени, не позволено жене синдского царя. И поэтому костяной лук и острозаточенный акинак пылились в углу. Ни разу за прошедшие три седмицы не были они взяты в руки. Ни разу она не взобралась в седло и не помчалась в степь, поохотиться на жирную дрофу, куропатку или почти незаметного в своей летней одёжке зайца.

Арра и Гунн страдали вместе с нею.

Конь, проводивший свои дни с табуном на выпасе, только и мог, что смотреть издалека, да ржать звонко, зовя Тиргатао вырваться на волю, в степь, чтобы ветер трепал гриву, а солнце и долгая скачка лоснили бока.

Арра же чутко дремала в тени. А как только Багос и Псатия покидали дом, мчалась в светлицу, подходила к смотревшей в окно хозяйке и с тяжёлым вздохом опускала голову ей на колени.

– Ты тоже скучаешь, моя красавица? – спрашивала Тиргатао, рассеянно лаская рукой бархатистую холку. И тут же забывала о любимице, уносясь мыслями за белые стены Синдской Гавани. – Почему он не едет, Арра?

Нет, Тира понимала, что у правителя много важных дел, требующих его внимания. Что не может Гекатей бросить свой город и примчаться за ней в степь. Но всё же лишь воспоминания о его восхищённом взгляде, жадно вбирающим девичьи черты, не позволяли Тиргатао впасть в отчаяние и перестать верить, что её возлюбленный приедет.

Дни были наполнены непривычной пустотой. Коль уж Тира отказалась от привычных занятий, верная Псатия старалась заполнить её время исконными женскими делами. И только терпеливый нрав да любовь к воспитаннице, выпестованной ею с младых лет, не позволяли Псатии употребить крепкое словцо и отправить неумеху прочь.

Женская работа Тиргатао не давалась.

Вот вроде и была у неё сила, чтобы разминать на плоском камне особые травы. И пальцы её были ловки и чувствительны, чтобы разбирать вымоченные волокна. Но то, что у Псатии сплеталось, словно самой собой, давая ровную, аккуратную нить, у Тиргатао, путалось, собиралось колтунами и рвалось при малейшей попытке исправить содеянное.

Она старалась, смотрела за кормилицей, её точными скупыми движениями и пыталась их повторить.

Тщетно.

Псатия, словно в насмешку, затянула заунывную песню о молодице, прекрасной, как лик солнца, с кротким, ласковым нравом, умевшей ткать самые тонкие и прочные ткани, плести самые красивые узорные кружева, но не находилось для неё достойного жениха. Сватались к ней и гончар, и кузнец, и богатый купец, но ни один из них не был достоин её. Не дрогнуло сердце красавицы, осталось оно холодным, как покрывшийся льдом берег Понта Эвксинского…

Не желая слушать дальше, Тиргатао бросила распушённые стебли и выскочила из-под навеса.

Псатия хитро смотрела ей вслед. Вот и не пришлось гнать воспитанницу. Сама ушла.

Больше Тиргатао не бралась за женские дела. Чай, у царицы для этого будут служанки. Вряд ли Гекатей потребует, чтобы его жена сама сучила нити и ткала материю для будущих платьев.

Но, кроме женских дел, ни дома, ни в саду никаких занятий не было. Даже Багос целыми днями пропадал на улицах Городища или на выгонах, на дальних пастбищах… да где угодно находились важные дела, требующие его присутствия.

И только Тиргатао чувствовала себя неприкаянной.

– Да сходи прогуляйся, – не выдержала как-то Псатия, у которой от тоскливого взгляда воспитанницы сжималось сердце, – коня своего проведай или… кузнеца.

– А если…? – Тиргатао с радостью бы ухватилась за предложение кормилицы, но вдруг в то самое время, как она выйдет из дому, и приедет жених.

– Если приедет, то всё Городище узнает, – ответила Псатия на невысказанный вопрос, – а если ты не заметишь, то я приду кликнуть.

Тиргатао порывисто обняла кормилицу за морщинистую шею, прижалась на мгновение к мягкой груди и выскочила из дома. Арра умчалась за нею, предчувствуя наконец прогулку и поскуливая от нетерпения.

Псатия посмотрела вслед воспитаннице, покачала головой и тяжело вздохнула. Ей тоже не по сердцу был выбор девочки. Но понимала старая кормилица, что не послушает Тира ни её, ни отца. Душа уже летела навстречу избраннику, и никто не сумел бы её остановить.

Вздохнула Псатия, утёрла плечом слезу, что нежданно покатилась вдруг по щеке, и продолжила натирать мясо крупной солью, смешанной с пряными травами.

Всё же в женихах у девочки – сам правитель Синдики. И надо встретить его как следует, чтобы не ударить в грязь лицом.

* * *

– Машло!

Тиргатао влетела в кузницу, сопровождаемая Аррой, которая от радости, что странная хозяйкина тоска наконец прошла, никак не могла усидеть на месте. Собака сунула нос в ворох потёртых шкур, на которых спал Машло, когда работал допоздна, и вернуться домой не удавалось. Полакала воды из кадки, в которой кузнец остужал раскаленное железо. Поднявшись на задние лапы, проверила стол, где лежал тряпичный узелок с обедом. Вопросительно взглянула на хозяйку и, получив в ответ хмурый взгляд, отступилась.

Всё же Арра не была голодна. Хоть из узелка и хорошо пахло запечённым в тесте мясом.

– Машло, ты где?

Привыкнув к полумраку кузницы, Тиргатао огляделась. Лежал на наковальне брошенный молот. Огонь в большом очаге погас. А всё вокруг было покрыто сажей и копотью, будто пламя перед своей смертью вспыхнуло, вдоволь нализавшись всего, до чего могло дотянуться.

Друга нигде не было.

– Что здесь произошло? – спросила Тиргатао вслух. – И где Машло?

Арра обнюхала лишь ей одной видимые следы на притоптанной земле, затем, заскулив, попятилась к выходу. Так и шла задом, то опуская голову к самому полу, то поводя ею из стороны в сторону, иногда поднимая правую лапу и прикрывая ею глаза.

Тиргатао хмуро смотрела на устроенное любимицей представление. Что-то напугало Машло, и он убежал. Прикрывал глаза… Огонь вырвался из очага? Это объясняло копоть, но делало понятным, откуда было взяться такому сильному пламени.

– Ищи Машло, – велела она любимице, и Арра, мигом развернувшись, бросилась прочь из кузницы.

Тиргатао последовала за ней.

Друг нашёлся за сараями. Он сидел на траве, размазывая пот и сажу по лицу.

– Машло, что с тобой? – Тиргатао испугалась. Таким кузнеца она никогда не видела.

Арра первой подбежала к нему и начала лизать покрытые копотью щёки. Машло поднял мутный взгляд и несколько раз моргнул, прежде чем сумел сфокусировать его на пришедших.

– Тира, мне страшно, – горестно всхлипнул он.

Тиргатао как в далёком детстве опустилась рядом на колкую траву, уже не боясь испачкать новое платье. А друг обхватил её чёрными от сажи руками, прижался к груди и заплакал.

Глава 9. Машло

Что-то было не так.

Уже почти седмицу Машло был сам не свой. Вот и сегодня он проснулся со странным жжением в груди, которое стесняло его в последние дни. Стоило сделать глубокий вдох, как в грудь вонзались раскалённые шипы.

Машло не спешил вставать. Лежал на придвинутых друг к другу сундуках с плоскими крышками, которые давно стали ему коротки, потому что служили постелью уже много лет. С тех пор, как он стал подмастерьем кузнеца.

Сам Сибас храпел на высоком, до колена, сколоченном в прошлую зиму руками Машло ложе. Стар стал кузнец. Гулявшие по глиняному полу сквозняки простреливали поясницу, заставляя сильного некогда мужа скрючиваться высушенной рыбиной.

К знахарке кузнец наотрез отказывался идти и лечил острые приступы кислой брагой. Отчего терял связь с реальностью, и от него невозможно было добиться даже внятного ответа на вопрос, как его зовут.

Сейчас Сибас раскатисто храпел, распространяя вокруг кисловатый запах, что говорило о том, что он снова вчера принимал своё лекарство.

Машло попробовал осторожно вдохнуть. Сердце вновь прожгло раскалённой болью. Юноша прижал ладонь к груди, стараясь успокоиться, не поддаться волнам удушливой паники, что накатывала каждый раз, заставляя бояться, что этот вдох окажется последним.

Понемногу огонь в груди стихал. И Машло воспрянул духом. Значит, ещё не настал его последний день. Значит, поживёт ещё молодой кузнец.

Меотиянин медленно поднялся с ложа, ступая босыми ногами по ещё приятно холодившему ступни полу. Когда придёт дневная жара, в доме станет душно. И только Сибас да его спина порадуются духоте.

Жжение уходило. Дышал Машло уже полной грудью, с каждым мгновением становясь всё смелее. К столу подошёл уже уверенной походкой сильного здорового юноши. Взял кривобокий глиняный кувшин, чтобы с жадностью напиться прохладной воды. И только чуть подрагивавшие пальцы напоминали о недавно пережитом страхе.

Жжение ушло окончательно, словно его и не было.

Машло споро оделся. Обул растоптанные полусапожки из оленьей кожи, которые два лета назад приподнесла ему Тира, утверждая, что сама добыла зверя и сшила ему подарок.

И если в первое он верил, ибо была подруга одной из лучших лучниц племени. То во втором, глядя на ровные аккуратные стежки, Машло сомневался. Но вслух своих сомнений не высказывал.

Полусапожки служили ему верой и правдой.

Выйдя за порог, кузнец с удовольствием потянулся, чувствуя, как расходятся скукоженные судорогой страха мышцы.

Приступы неведомой хвори обычно случались по утрам, когда Машло просыпался. Днём он не чувствовал никаких последствий, работая в кузне в полную силу. Поэтому никто вокруг не догадывался о недуге молодого кузнеца. А он сам с легкомыслием молодости надеялся, что рано или поздно это пройдёт само собой.

Ведь вот же он – по-прежнему здоровый и сильный. Машло поднял двумя руками стоявшую в тени дома тяжёлую старую наковальню, которая служила ещё деду Сибаса и вот теперь ушла на заслуженный покой. Кузнец несколько раз поднял наковальню в воздух, чувствуя приятное тепло в мышцах.

Разве можно назвать его хворым?

А то, что происходит с ним по утрам… Так, может, это просто кошмар… спросонья-то чего только не привидится…

Бросив наковальню обратно в траву, Машло вернулся в дом. Собрал себе обед в узелок и, опустив служившую дверью тяжёлую занавеску, сшитую в несколько рядов из множества мелких шкурок, вышел из дома. Пусть спит старый Сибас. Кузнец заслужил покой.

А работа Машло не была в тягость.

Легко шагал он по вытоптанной за многие годы дорожке, ведущей к кузне. Насвистывал незатейливый мотивчик, подслушанный давеча у пастуха Скина, который никогда не расставался с тростниковой дудочкой, заставляя детей шутить, что она прилипла к его губам. И спорить на щелбаны, кто осмелится подкрасться к пастуху во время сна и украсть незатейливую свистульку. Вот только пока никому ещё не удалось обокрасть казавшегося ленивым и нерасторопным Скина. И не раз слышались жалобные крики мальчишек, поротых жгучей крапивой, которую пастух всегда держал поблизости для таких вот отчаянных спорщиков.

Машло и сам как-то давно, подстёгиваемый Тирой, решился было украсть дудочку и долго помнил, как хлестала крапива по рукам и ногам, а пастух кричал вслед, что ждёт следующего смельчака.

Да, улыбнулся Машло, без Тиргатао его детство и вполовину не было бы таким весёлым и насыщенным событиями.

Так, насвистывая, дошёл Машло до кузни, стоявшей наособицу за околицей Городища. Опасным было кузнечное ремесло. Дай огню чуть больше воли, и сожжёт он и дома, и постройки, и заготовленные на зиму копны душистого сена.

Вот только Машло не боялся огненной стихии. Напротив. Возле открытого пламени он чувствовал хмельное веселье, будто, как Сибас, напился кислой браги. Он ощущал себя сильным, почти всемогущим, когда раздувал кожаные меха, заставляя огонь реветь и взмывать к закопчённому потолку.

Так было.

Потому-то Машло и задержался у кузнеца, когда пришёл его черёд смотреть за сиротой. А затем и вовсе попросился в подмастерья, ибо обнаружил недюжинные способности к кузнечному ремеслу.

Вот и сейчас, войдя в полумрак кузни, Машло ощутил привычное предвкушение, которое наполняло его каждый раз, когда раздувал он огонь в очаге. Молодой кузнец смотрел, как разгорается пламя, как поглощает оно крупные куски чёрного угля, поднимаясь над ними хищным зверем, вкушающим свою законную добычу.

Машло привычно надел кожаный фартук, взял заготовку из небесного железа, осколки которого собирали они с Сибасом в степи после звёздного дождя. Положил испещрённый крапинами брусок на наковальню и взялся за меха, чтобы сильнее раздуть пламя.

Но не успел.

В груди резануло жгучей болью. Машло упал, выпуская из ладоней деревянные рукоятки.

Только что едва тлевшее над углями пламя вдруг вспыхнуло само собой. Оно взревело, полыхнув по кузне, облизывая всё, до чего могло дотянуться – и камни очага, и наковальню, и кадку с водой, и стоявшие поодаль деревянные опоры.

А Машло, оглушённый силой огня и выжигающей сердце болью, скрючился на полу, способный только смотреть, но не предпринять что-либо для собственного спасения.

Такое видел он однажды в степи. Когда они с Сибасом в своих поисках небесного железа наткнулись на горящую яму. И кузнец сказал, что это наружу прорывается огонь недр. Очень Машло хотелось посмотреть на внутренний огонь самой земли. Вот и подкрался он поближе, несмотря на окрики и предупреждения Сибаса.

Словно почувствовав его приближение, огонь тогда вспыхнул, заставляя Машло отпрянуть в страхе. А Сибас потом долго смеялся над обгоревшими бровями и ресницами подмастерья, повторяя нарочито громко, что нет ума – считай калека.

Воспоминание помогло прийти в себя. Прикрывая глаза рукой, Машло, не поднимаясь с колен, пополз назад. К выходу.

О чудо!

Стоило кузнецу отползти подальше от огня, как тот тут же затих, вернулся в очаг. Уже не рыча рассерженным буйволом, но урча ласковым домашним котом.

Не доверяя больше огню и не понимая, что с ним происходит, Машло выскочил из кузни и бросился бежать. Нашёл укрытие в тени сарая, куда опустился обессилено, чувствуя, как жжение в груди затихает.

Сколько так просидел, он не знал. Только почувствовал мокрый нос Арры, ткнувшийся в руку. А затем собака начала вылизывать ему щёки, словно стараясь прогнать терзавший его страх.

– Машло, что с тобой? – спросила Тира встревожено, опускаясь рядом с ним на траву.

Выглядела подруга непривычно, с убранными в красивую причёску волосами, в ярком нарядном платье, делавшим её образ особенно женственным. Так, что Машло даже пару раз моргнул, не в силах сфокусироваться на всех событиях одновременно.

Он тяжело вздохнул, ощущая ноздрями запах копоти, и тут же снова в груди начало разрастаться знакомое жжение.

Машло схватил показавшуюся неожиданно хрупкой Тиргатао в охапку и вжался лицом ей в ключицу, вдыхая нежный аромат кожи, прогоняющий едкий запах гари.

О том, что из его глаз текут постыдные для мужчины слёзы, он узнал только, когда платье Тиры намокло.

Она не торопила, терпеливо ждала, когда сотрясающие Машло рыдания затихнут. А после выслушала внимательно его историю. И постановила:

– Идём к знахарке.

На Машло навалилось облегчение, вслед за ним вспыхнула благодарность. Казалось, подруга точно знает, что делать, и выведет его из непонятной огненной ловушки.

* * *

Геруна была стара.

Никто в Городище не взялся бы определить, сколько ей лет. Она пришла в племя, когда Тиргатао ещё не было на свете. И прижилась тут.

Мужчины построили для знахарки дом на окраине, у самой ограды, делились частью добычи. А Геруна в благодарность лечила полученные на охоте раны, порезы и мелкие ушибы детворы.

Тиргатао заглянула в открытое по случаю ещё не начавшейся жары окно и наткнулась на внимательный взгляд блекло-голубых глаз. Те, кто не был знаком с меотской знахаркой, могли бы счесть, что старуха слепа, что её глаза застила бледная плёнка катаракты. Но жители Городища знали, что видит Геруна получше многих молодых.

– Чего тебе? – неприветливо произнесла знахарка, отходя от очага, над которым висел большой медный котёл, и подходя к окну. Чем ближе она приближалась к Тиргатао, тем яснее та видела испещрённое глубокими морщинами лицо.

Тиру знахарка всегда пугала, как и других детей племени, вынужденно приводимых к ней для лечения, ибо была Геруна груба и резка. И годы не добавили ей приветливости.

И сейчас, если бы не странный недуг Машло, Тиргатао, скорее всего, обошла дом знахарки стороной. Ушибы и порезы по большей части хорошо заживали и сами по себе.

Но сейчас она слишком переживала за друга, поэтому произнесла, глядя в бледные глаза старухи:

– Машло заболел.

Кузнец отказался заходить в дом, так и осел у входа, боясь, что сожжёт дом единственной лекарки племени.

Геруна вышла к нему сама.

Долго смотрела в напуганные глаза Машло, заставила открыть рот и что-то изучала внутри, держа юношу за подбородок и вертя его из стороны в сторону. Затем огладила своими длинными сухими пальцами лиловую метку на щеке кузнеца, и Тиргатао показалось, что та засияла.

А вот Геруна в ответ на это покачала головой.

– Что? – вклинилась в её раздумья, не отличавшаяся терпением дочь вождя. – Что с ним?

– Дар огня… – ответила знахарка, по-прежнему глядя на застывшего в ожидании Машло, – просыпается… Он будет расти с каждым днём, пока не сожжёт тебя изнутри. И всех нас… Мне с такой мощью не справиться…

Она снова покачала головой, вздохнула и, больше не говоря ни слова, вернулась в дом.

От знахарки возвращались в молчании, думая каждый раздельно, но об одном и том же.

Нет больше Машло места среди людей. Слишком опасен его дар, чтобы оставаться в Городище. И потому друзья понурили головы.

Тиргатао первой воспрянула духом, ибо придумала, как спасти друга.

– Я знаю, что нужно делать, – заявила она кузнецу. – Ты отправишься к ведьме. И она научит тебя управлять даром.

Лицо Машло посветлело.

Это была отличная мысль. Если он сумеет обуздать пламя, то сможет вернуться в Городище и в свою кузню. А с прирученным даром станет ещё полезнее для родного племени.

Тира – молодец. У неё светлая голова.

– Ты пойдёшь со мной? – спросил Машло, зная тягу подруги к приключениям.

Но она помрачнела и потупила взгляд.

– Не могу… я жду жениха…

Глава 10. Жених

Новость разлетелась быстро.

Ещё бы – единственный кузнец покидал Городище.

Багос, выслушав дочь и Машло, принял нелёгкое решение:

– Даю тебе седмицу – завершить дела. Кузню не покидать. В поселение – ни ногой. Если ослушаешься, велю нашпиговать стрелами, уж не обессудь. Я надеялся, что все эти слухи – досужие домыслы… Но что уж теперь поделаешь… А, как обуздаешь свой дар, возвращайся. В Городище будут рады тебе…

И на том спасибо.

Хотя Машло понимал, сразу его не выставили за околицу только благодаря тому, что Сибас уже не мог выполнять никакую работу. Вот и шли к нему вереницей люди. Кому на котёл прохудившийся латку поставить, кому косу выправить, а кому и так поглядеть. Всё же о дарах богов здесь только слышали, но никогда не видели. Хоть и сплетничали о Машло с самого его рождения.

Вот и хотелось поглядеть на отмеченного даром огня.

А он что… Он никого не гнал. И не гнушался брать оплату даже с тех, кто приносил исправные вещи, только как предлог, чтобы попасть в кузницу.

Всё же неизвестно, куда и надолго ли отправляется. А деньги, как известно, лишними никогда не бывают.

Всю седмицу Машло работал в поте лица. И даже, если бы Багос не запретил покидать кузню, вряд ли у молодого кузнеца нашлось бы на это время и силы. Заканчивал работу он уже при неровном свете чадящей лампадки. И угли из очага привычно вымел лишь в первую ночь, а затем махнул рукой. Так и засыпал под негромкое потрескивание, закутавшись в брошенный на пол ворох шкур.

Еду ему приносила Тира.

Рано утром, ещё перед рассветом убегала из дома, пока спал отец. Ибо, разумеется, запретил бы старый Багос дочери так рисковать своей жизнью. И у Машло подступал плотный комок к горлу, когда ел он выпеченный Псатией хлеб и отпивал из глиняной бутыли горячий травяной отвар, сдобренный глотком красного вина, привезённого купцами, и подслащенного ложкой душистого мёда.

Оба молчали.

Да и что тут скажешь?

Боги разводили нити их судеб в разные стоны. Кто знает, придётся ли им ещё когда-нибудь свидеться…

А через три дня, когда солнце уже спускалось к окоёму, собираясь устраиваться на ночной покой, из-за ворот донёсся сигнальный свист дозорных.

У Тиргатао сжалось сердце и сладко потянуло в груди. Она тотчас же и поняла, что именно этого знака ждала все те невыносимо долгие седмицы. Это он приехал… Её возлюбленный. Её жених.

Правитель Синдской Гавани вернулся за ней…

* * *

Синды приехали целым караваном.

К воротам Городища сбежались все, меж тем, не покидая своей территории. Дети, кто пошустрее, сам, а кто и с помощью взрослых, взобрались на стену. Расселись, свесив наружу босые ноги. Высокие мужи наблюдали по-над оградой. А женщины и старики толпились в воротах, благо их ширины хватало, чтобы всем желающим уместиться, пусть и в несколько рядов.

Впереди на вороном жеребце, украшенном золочёной сбруей и начищенными до блеска псалиями, ехал Гекатей. Одет правитель был в парадные одежды. Не зря за три полёта стрелы велел он сделать остановку и переоблачился, сменив походное платье. Всё же правитель не должен показываться на глаза невесте усталым, запылённым и в измятой одежде, хорошо сдобренной своим и конским потом.

И теперь ниспадала шёлковыми складками дорогая ткань, переливалась оттенками перламутра, алела на груди искусная вышивка. Да сверкала на шее золотая гривна – символ архонта.

За ним, отставая на пол конских корпуса, выстроилась клином личная охрана правителя, с которой Гекатей теперь не расставался. Всего двенадцать сильных воинов, искусных и в стрельбе из луков, и в битве на акинаках, и в метании ножей. Каждый воин был одет в кожаные штаны и жилетку, под ней – белоснежная рубашка с рубиновой нашивкой на рукаве – знак личной охраны архонта.

За ними двигался сам обоз, состоявший из двенадцати телег, на половине которых Гекатей вёз богатые дары невесте и её отцу. Замыкала караван охрана обоза. Эти воины были одеты попроще, в холщовые штаны и рубахи. Но оружие у них было не хуже, да и дело своё знали. Не зря доверил им правитель охрану обоза. За время пути ни один кочевник не посмел высунуться из высокой травы, опасаясь вступать в неравный бой пусть и за богатую добычу.

Обоз остановился в пяти десятках конских шагов от ворот. Дальше двинулся только архонт и его личная охрана. Медленно. Позволяя савроматам хорошенько себя рассмотреть. Руки охраны – на луках седла, небрежно держат узду, чтобы не дрогнула натянутая тетива в напряжённых пальцах дозорных, чтобы не вылетела случайная стрела и не поразила слишком доступные цели.

Всё же с миром приехал Гекатей. И не просто с миром. Желал он породниться с вождём племени. А значит, и принять его должны были как дорогого и долгожданного гостя.

Потому в десяти конских шагах от ворот архонт сделал знак своим воинам остановиться, спешился, оставив недовольного жеребца на попечение охраны, и дальше продолжил путь в одиночестве.

У самых ворот он остановился. Пройти на территорию племени без приглашения вождя он не мог. Потому и стоял перед распахнутыми настежь воротами под перекрестьем любопытных взглядов с другой стороны.

Похоже, здесь собралось всё племя.

Не было только Тиргатао и её отца.

Мгновения текли, сливаясь ручейками невыносимо долгого ожидания. Один перед глазами молчавшей, застывшей без движения толпы, Гекатей почувствовал себя неуютно.

Что если превратно понял он слова старого вождя? И напрасно приехал сватать его дочь?

Гекатей повёл плечами, сбрасывая страхи, недостойные правителя. Постановил себе подождать ещё немного, после чего вернётся к своим людям. И тогда уже старому Багосу придётся идти к нему и предлагать свою дочь. Ибо это затянувшееся ожидание вскоре станет похожим на намеренное унижение правителя Синдской Гавани.

Но Гекатей даже не успел додумать мысль.

В этот момент толпа заволновалась и отпрянула в стороны, образуя широкий ровный проход, в котором показался запыхавшийся вождь. Он на несколько мгновений замер в воротах, восстанавливая дыхание, а затем двинулся навстречу архонту.

Остановился в двух шагах. Приложил правую руку к груди и слегка склонил голову, приветствуя правителя, но не раболепствуя, как равный равного.

Гекатей зеркалом отразил жест вождя. Затем шагнул навстречу, протягивая руки ладонями вверх, показывая, что прибыл без оружия и с дружественными намерениями.

Багос ответил тем же. И оба соединили руки в вечном жесте мира и дружбы.

И Гекатей почувствовал, как отпускает сковавшее было его напряжение. Здесь ему рады. Его ждали. И домой он вернётся с прекрасной Тиргатао, назвав её своей.

Зашумели жители Городища, приветствуя дорогого гостя и предвкушая скорое пиршество.

Гекатей прошёл сквозь ворота, и улыбка тронула его губы. Ибо сопровождаемая тремя меотиянками ему навстречу шла девушка из его снов. Правда, сейчас она совсем не выглядела воительницей. Напротив. Казалась хрупким и нежным экзотическим цветком или маленькой певчей птицей, которых иногда из-за моря привозили эллинские купцы.

Одетая в платье цвета первого снега, с заплетёнными в сложную косу волосами она была ещё более желанной. И Гекатей не мог отвести взгляда от своей невесты.

Тиргатао зарделась, смущённая столь откровенным мужским вниманием и явным одобрением, читавшимся во взгляде Гекатея.

По обычаю Тира первой приложила правую ладонь к сердцу и склонила голову в приветствии, пряча взгляд за ресницами.

Гекатей повторил приветственный жест, но не сумел отвести глаз от её прелестного лица.

Безумно смущаясь, словно и не проделывала это множество раз, Тиргатао повернулась к первой девушке, приняла из её рук медный кувшин с водой и вышитое полотенце. Полила Гекатею на подставленные ладони, любуясь загорелой кожей, сильными запястьями, длинными пальцами.

Архонт поймал её внимательный взгляд и нарочно затянул процесс омовения рук, пока не иссякла вода в кувшине. И Тиргатао испуганно ойкнула, смущаясь и краснея ещё больше. А Гекатей довольно ухмыльнулся, принимая полотенце и легонько сжимая сквозь ткань пальцы девушки.

Тиргатао казалось, что сердце сейчас выпрыгнет из груди и улетит, так рьяно билось оно о грудную клетку. Но дочь вождя заставила себя продолжить обряд встречи гостя. Повернулась ко второй девушке и взяла из её рук широкое блюдо со свежеиспеченным хлебом. Гекатей отломил кусочек каравая и, неотрывно глядя в глаза невесте, проглотил его, почти не чувствуя вкуса. Затем так же дождался, пока она нальёт в кубок травяного отвара с мёдом, и выпил всё до дна.

Может, там был и не отвар. Но из этих рук он принял бы что угодно, лишь бы скорее назвать прекрасную меотиянку женой и забрать её в Синдскую Гавань.

После встречи Багос пригласил гостя в свой дом.

Здесь их уже ждали закуски, сладкое вино, которое по обычаям эллинов вождь велел разбавить родниковой водой.

Псатия подготовила всё, что могло понадобиться мужчинам, и оставила их. Теперь отец должен был заключить договор с будущим мужем, оговорить приданое, обсудить выкуп. Женщины при этих разговорах никогда не присутствовали. Дело мужчин – заботиться об их благополучии.

* * *

А Тиргатао убежала в кузницу.

У неё подрагивали руки, заполошно билось сердце. А ещё хотелось улыбаться всем миру и петь о своём счастье.

Но, споткнувшись о хмурый взгляд Машло, она устыдилась своей радости. Другу плохо. Его мучит огонь. Он вскоре уйдёт из родного дома, возможно, навсегда. А она улыбается приезду жениха.

Машло, узнав о неизбежности своего пути, стал ещё более молчаливым, чем обычно. Вот и сейчас он молча встретил свою единственную подругу. Сел в траву, прислонившись к стене кузни. И чесал за ухом ластившуюся к нему Арру, которая, словно чувствуя состояние кузнеца, тихонько поскуливала и тёрлась о его ноги тёплым боком, утешая.

Тиргатао опустилась рядом с Машло. Громко вздохнула. Её раздирали противоречивые чувства – радость и тоска. Ей казалось, что сейчас, именно в это самое мгновение, ткётся нить её судьбы. И стоит лишь ступить на подсвеченную лунным светом дорожку, как свернуть с неё будет невозможно.

Предчувствие чего-то тёмного, опасного и горького скопилось в уголках глаз, заставляя пролиться прозрачными слезами сожалений.

Было страшно.

Хотелось прислушаться к едва различимому внутреннему голосу, твердившему, что ещё не поздно отказаться и изменить свою судьбу.

Но Тиргатао была слишком юна, неопытна, влюблена. И ей слишком хотелось замуж за своего возлюбленного.

Поэтому она отринула все сомнения и решила, что будет счастливой там, в Синдской Гавани. Со своим мужем.

Во что бы то ни стало.

Глава 11. Свадьба

Машло ушёл ночью.

Решил, что ни к чему портить праздник прощанием.

И Тиргатао смотрела сладкие сны, вместо того чтобы проводить друга в дальний путь. Поутру, едва стало светать, она как обычно прибежала с корзинкой к кузнице и увидела, что та заперта. Зашлось заполошной птицей сердце, ударилось о грудную клетку, да сжалось тяжёлым комом, не давая вдохнуть.

Ушёл…

Ушёл Машло. Покинул её. А вместе с ним ушло и беззаботное детство, и совместные проказы, и долгие разговоры под яркими звёздами. Впереди ждала совсем другая жизнь. Жены и возлюбленной.

Тиргатао тяжело вздохнула, окликнула толкавшую лапой запертую дверь Арру и пошла обратно домой. На душе было тоскливо. Казалось, вместе с Машло ушло из её жизни что-то важное. Без чего вокруг становилось тускло.

Псатия уже возилась по хозяйству и на поникшую Тиргатао только мельком взглянула. Привычно махнула полотенцем на шмыгнувшую было к столу собаку и продолжила нарезать хлеб, прижимая к груди каравай. Арра тяжело вздохнула и отошла к двери, глядя на обидчицу тоскливыми глазами.

Тиргатао опустилась на лавку, невидящим взглядом уставившись в столешницу и выводя на ней пальцем узоры.

– Ушёл кузнец? – догадалась Псатия, для которой предрассветные отлучки воспитанницы вовсе не были секретом. Да и стоявшая у порога полная корзина подтверждала, что тайком вынесенная из кладовой провизия осталась невостребованной. И теперь Арра торопливо, но аккуратно пыталась поддеть носом чистую холстину, укрывавшую предназначавшийся Машло завтрак.

– Ушёл, – вздохнула Тиргатао, отщипывая кусочек от хлебного ломтя и катая его по столешнице. – Ночью ушёл.

Арре удалось наконец достать из корзины кусок копчёного мяса и теперь она осторожно тащила его наружу, так, чтобы не сдвинуть холстину.

– Вот поганица! – восхитилась мастерством гончей Псатия и замахнулась на неё полотенцем. Но Арра с куском в зубах шмыгнула на улицу, оставляя женщину тщетно сотрясать воздух ругательствами.

Тиргатао встрепенулась и обвела удивлённым взглядом кухню, как будто прежде и не замечала, где находится.

– Что тут происходит? – откинулось покрывало из шкур, и из своей спальни вышел заспанный Багос, зевая в кулак. – Что за шум?

Обе женщины промолчали, не желая выдавать любимицу. А Багос проследовал в угол кухни, где на высоком табурете стоял таз для умывания.

– Полей-ка мне, дочка, – попросил он, и Тиргатао, зачерпнув ковшом холодной воды из бочки, подошла к нему.

– Чай не зима на дворе, можно и на улице умыться, – недовольно забурчала Псатия, и отец с дочерью послушно вышли из дома.

Тиргатао поливала отцу на сложенные «ковшиком» ладони, а он плескал себе в лицо и на шею, шумно фыркал, разбрызгивая холодные капли во все стороны.

– Чего взгрустнула, дочь? – наконец спросил, вытирая лицо вышитым полотенцем. – Иль не рада свадьбе? – Багос посмотрел на опущенный взгляд дочери и тут же продолжил: – Ты только скажи, и отправлю я этого жениха восвояси. Не посмотрю, что архонт…

– Нет-нет, – порывисто перебила Тиргатао отца, – я хочу стать женой Гекатея. Вот только… не думала, что так тяжело будет вас оставлять…

– Девочка моя, – Багос раскрыл объятия, прижимая дочь к широкой груди и испытывая щемящую нежность от её прикосновений, запаха, ощущения шелковых волос под грубой мозолистой ладонью. Всё же она навсегда останется его маленькой девочкой, даже когда подарит внуков и правнуков. – Это удел каждой женщины – покинуть отчий дом, чтобы дать начало новой ветви. Так велят боги. Таков закон жизни.

– Я знаю… – она тяжело вздохнула, – просто… Машло ушёл… и даже не попрощался со мной…

– Тира, – Багос почувствовал, как она всхлипнула, и сам тяжело вздохнул. Расставаться с дочерью совсем не хотелось. Он бы оставил её навсегда рядом, будь его воля. Но отцовская любовь требовала выпустить птенца из гнезда. Ибо его птичке настала пора улетать. – Ты бы всё равно рассталась с кузнецом. Даже если б он остался в Городище. Ведь ты выходишь замуж за архонта Синдской Гавани и жить теперь будешь там. Вместе с мужем…

Тира хлюпнула носом и кивнула. Она тоже всё понимала, но сердцу тяжело было расставаться с детством, отчим домом. Да и новая замужняя жизнь страшила юную девицу. Как там будет далеко от отца и близких…

– Ну пойдём, а то Псатия снова станет браниться.

Тиргатао забрала у отца мокрое полотенце и первой двинулась к дому. Вождь был прав, это судьба женщины – оставлять свой род и переходить в семью мужа. А значит, ей не о чем печалиться. Впереди у неё – новая жизнь с любимым.

Псатия помешивала угли в очаге и ворчала, что отвар остыл. Тиргатао накладывала в глиняную миску творог, поливала его душистым мёдом и смотрела, как отец вгрызается крепкими зубами в жареное мясо. Другой пищи вождь савроматов не признавал.

Арра незамеченной пробралась в дом и устроилась под столом, время от времени тяжко вздыхая и тыкая холодным носом в босую ногу хозяйки. После чего на пол тихонько опускался кусок холодной зайчатины.

Все молчали, боясь нарушить уютную тишину, потому что понимали – это последний завтрак, когда они вместе, по-семейному собираются за одним столом.

* * *

До вечера Тиргатао сидела в своей комнатке.

По традиции невесте было положено провести день в одиночестве, чтобы её забыла семья, а вечером на свадьбе «вспомнила» уже частью другого рода. Новым членом племени.

Невесты обычно использовали этот день, чтобы собрать приданое, разложить по сундукам, подготовить дары, которые будут вручены во время церемонии жениху и членам его семьи.

Но Тиргатао до самых сумерек не шевельнулась. Так и сидела бездвижно на лавке, глядя в небольшое окошко, за которым подставляла солнцу ещё зелёные плоды молодая яблоня.

Только когда сумерки начали спускаться на Городище, и пришла Псатия, чтобы помочь невесте собраться, Тиргатао вздрогнула и отвела взгляд от окна.

– Уже пора? – произнесла она тихо и поднялась с лавки. Вскинула голову, улыбаясь кормилице, ведь негоже невесте архонта Синдской Гавани показываться на люди с кислым лицом.

Псатия помогла облачиться в нарядное платье, белое, расшитое зелёными и красными нитями. Крупные маки алели на подоле. А на рукавах собирались в букеты цветы помельче. На запястье Тире Псатия повязала белую ленту.

Расчесала волосы и оставила их закрывать спину шёлковыми волнами. Сверху накинула белое покрывало, скрывавшее девушку до самого пояса.

Никто из племени не должен был «узнать» Тиргатао, пока она не станет женой архонта.

Псатия взяла Тиру за руку и помогла выйти из дома. Сама Тиргатао из-за плотного покрывала с трудом различала, куда ступает.

На улице было темно и тихо. Только вдалеке, за воротами, слышались весёлые голоса. Всё Городище сейчас ждало невесту за оградой, где были накрыты богатые столы, и ожидалось празднование. По дороге никто не должен был встретить Тиргатао, чтобы, не дай боги, не узнать её и не позвать по имени. Ведь тогда не будет ей счастья в новой семье, ведь не сможет жена забыть свою прежнюю жизнь.

Ведомая Псатией, Тиргатао вышла за ворота. Здесь горели костры, ярко освещая вытоптанную сотнями ног траву. Громко звучали голоса, приветствуя прекрасную невесту.

Тире казалось, что среди других она слышит и голос своего возлюбленного. И от этого сладко сжималось сердце, заставляя отступить тяжёлые мысли.

Всё будет хорошо.

Она станет любимой женой.

Уже совсем скоро.

Псатия подвела её в образованный людьми круг и передала ладонь Багосу, который сжал пальцы Тиргатао, заставляя улыбнуться под покрывалом.

Отец любит её, и Гекатей станет любить не меньше.

– Я, Багос, вождь савроматов, вопрошаю: кто желает взять в жёны мою дочь?

На поляне установилась тишина. Только потрескивали костры, да заполошно билось собственное сердце Тиргатао. Спустя несколько мгновений тишины она услышала лёгкие шаги и шорох травы. А затем напротив неё, на расстоянии вытянутой руки, остановился высокий силуэт. И пусть Тиргатао не могла разглядеть его из-за покрывала, она знала, что это Гекатей.

– Я желаю, – ответил он.

– Назовись.

– Я, Гекатей, архонт Синдской Гавани, пришёл к тебе вождь савроматов, чтобы просить руки твоей прекрасной дочери Тиргатао.

– Клянёшься ли ты беречь мою дочь от опасности внутренней и внешней, заботиться о ней, хранить ей верность и не запятнать её имя злым умыслом?

– Клянусь, – прозвучал голос Гекатея, и Тира поняла, что всё это время задерживала дыхание, ожидая его ответа.

– Я принимаю твою клятву, Гекатей, архонт Синдской Гавани, и вручаю тебе руку моей дочери. Если она согласна…

Тиргатао почувствовала, как её пальцы сжимает крепкая и тёплая ладонь Гекатея, и задрожала.

– Тиргатао, – голос синда сделался хриплым, произнося её имя, – ты согласна стать моей женой?

– Согласна… – она ответила так тихо, что расслышали только стоявшие рядом отец и жених. Остальным приходилось изо всех сил напрягать слух. Но робость невесты, дающей брачные клятвы, была привычной, и люди молча ждали, когда церемония продолжится.

– Клянёшься ли ты быть мне любящей женой, хранить верность, дать жизнь детям и не запятнать моё имя злым умыслом?

– Клянусь… – прошелестела Тиргатао.

– Это нужно сказать громко, – подсказал Гекатей, сжимая её пальцы.

– Клянусь, – громко повторила Тира и услышала одобрительный гул толпы.

Гекатей развязал ленту у неё на запястье и, запустив руки под покрывало, стянул волосы, объявляя своей женой.

– Да будет так, – огласил Багос и снял с Тиргатао покрывало.

В первое мгновение она зажмурилась, таким ярким ей показался огонь от костров. А затем разглядела улыбающееся лицо жениха… нет, теперь уже мужа, в его глазах плескалась любовь и обещание счастья. Тиргатао покраснела и смущённо улыбнулась ему в ответ.

Было немного страшно, хотя она и сама не понимала, чего именно боится.

Она знала, как размножаются животные. Видела, откуда появляются щенки и жеребята. И считала, что нечто подобное происходит и среди людей. Так отчего же заполошной птицей билось сердце? Почему горели щёки и дрожали пальцы, стиснутые широкой ладонью мужа?

Тиргатао так извелась мыслями о скором наступлении ночи, когда они с Гекатеем останутся наедине, что не могла есть. А если что и оказывалось у неё во рту, то почти не чувствовала вкуса.

Она знала, что многие невесты, кто ещё не познал мужчину, волнуются. А поутру счастливые щебечут о достоинствах своего мужа. Но видела Тиргатао и другие картины, слёзы и отчаяние в глазах молодых жён.

Савроматы не неволили девушек, каждая выбирала мужа себе по сердцу. Но ошибки случались. И потому так волновались невесты на собственных свадьбах, ведь богами запрещалось менять мужа или жену.

Только если избранника настигла смерть.

К счастью, настало время вручения даров, и Тиргатао с радостью отвлеклась от навязчивых мыслей.

Гекатей принял из её рук акинак в изящных ножнах, обтянутых кожей и украшенных коваными узорами. Машло был искусным кузнецом. Мужу понравился подарок.

И он ответным даром надел на шею Тигатао ожерелье из золотых бусин. А для отца жены подвели белоснежную кобылицу, тонконогую и золотогривую, нервно всхрапывающую вблизи больших костров.

Прекрасный подарок.

Савроматские лошади были умны, сильны и выносливы, но им не хватало красоты и изящества. Чего у белоснежной красавицы было с избытком.

Праздник становился всё более шумным, здесь и там звучали здравницы молодой чете и восхваления вождю савроматов, вырастившему такую дочь.

Наконец Гекатей, за весь вечер перебросившийся с женой лишь десятком слов, взял её за руку и поднялся из-за стола. У Тиргатао ослабели ноги. Она сделала попытку подняться и тяжело опустилась обратно на лавку.

Муж усмехнулся, вздёрнул вверх её ладонь и, не позволив даже покачнуться, прижал Тиргатао к своей крепкой груди.

– Я так долго ждал этого момента, – жарко прошептал на ухо. И Тиргатао задрожала от испуга и одновременно предвкушения.

А Гекатей, радостно улыбаясь, подхватил молодую жену на руки и понёс прочь от столов, от костров и людей.

Туда, где в непроглядной темноте степи белел его шатёр.

Глава 12. Ночь и утро

Стрекотали сверчки. Одуряющее пахло травами. И высоко-высоко над головами блистали далёкие яркие точки. Их было так много, что невозможно сосчитать. Тиргатао знала, это души умерших. Когда-нибудь и она станет такой сияющей жемчужиной.

– О чём задумалась? – спросил державший её на руках мужчина.

– О смерти, – ответила правду Тиргатао.

Но муж почему-то хмыкнул, а потом и вовсе рассмеялся:

– Нашла время… – мягко упрекнул он, а затем прижал к груди и закружил так, что у Тиры в голове поселился туман, какой бывает на рассвете на берегу реки. И она тоже смеялась. А потом подставляла губы для новых, становившихся всё более жадными поцелуев.

В шатре горели масляные лампы, создавая таинственный полумрак и отбрасывая на стенки причудливые тени.

Невысокое ложе было застелено белоснежным шёлковым покрывалом, поверх него лежали подушки разных размеров и цветов. В изголовье стоял невысокий столик, на нём – кувшинчик с вином и закуски. В противоположном конце расположились сундуки с одеждой и утварью.

На полу лежал мягкий ковёр с пушистым ворсом, в который провалились ступни, когда муж поставил Тиргатао на ноги и повёл за собой к ложу.

Он стянул белую ленту с её волос, и потянул завязки на платье. Тиргатао зажмурилась изо всех сил, ибо смущение было слишком сильным.

Но тут хриплый голос попросил:

– Посмотри на меня.

Тира послушалась не сразу, лишь спустя десять десятков ударов заполошно колотившегося сердца. И подумала, что муж разозлится непослушанию. Но его взгляд был полон восхищения и страсти.

– Ты прекрасна, – шептал он, не переставая, когда Тиргатао плавилась от его умелых ласк, уже позабыв о своих страхах и открывая для себя всё новые и новые грани супружеской любви.

Утром её разбудила служанка. Гекатей уже ушёл.

– Меня зовут Маута, кирия¹³, – представилась она, кланяясь и низко опуская лицо, как будто боялась Тиргатао.

– Встань, Маута, и помоги мне одеться, – велела меотиянка, рассматривая служанку. Молоденькая девчонка, едва ли не младше самой Тиры, тёмные волосы заплетены в простую косу и заколоты пучком, чтобы не мешали. Худенькая и очень загорелая. Похоже, Маута часто работала на солнце.

Тиргатао знала, что теперь ей придётся одеваться на эллинский манер, и с лёгким нетерпением ждала, что служанка достанет из сундука. Прежде Тира всегда одевалась сама, но с эллинской одеждой раньше не имела дела и боялась ошибиться. Поэтому она послушно подняла руки и позволила Мауте надеть на себя хитон¹⁴ нежного светло-розового оттенка.

Он был из мягкой лёгкой ткани, просторный, но длиной всего до колена. И Тиргатао на краткое мгновение засомневалась, что жене архонта позволительно появляться на людях в таком откровенном наряде. Но тут Маута принесла широкую ярко-синюю накидку. Она перекинула её через плечо госпожи, обернула вокруг пояса и завязала хитрым узлом, невидимым постороннему глазу, после чего расправила складки, позволив ткани спускаться до самых стоп красивыми волнами.

Зеркала муж с собой не захватил, и Тиргатао пришлось крутить головой, чтобы рассмотреть свой новый наряд. И кажется, ей нравилось.

Тира, коротко поблагодарив так и не поднимающую глаз служанку, обула сброшенные вчера лёгкие свадебные туфельки и направилась было к выходу из шатра. Уж очень не терпелось похвастаться Псатии и отцу своим новым нарядом.

Но Маута вдруг бросилась ей наперерез.

– Стойте, госпожа! – служанка сумела обогнать Тиргатао и упала перед ней на колени, не позволив выйти из шатра.

– В чём дело? – Тира была недовольна странным порывом девушки, и голос её прозвучал холодно и надменно.

Маута ещё ниже опустила голову и чуть сжалась, будто ожидая, что её сейчас ударят, наказывая за дерзость.

– Вы не можете выйти одна, кирия, – служанка почти умоляла.

– Почему? – Тиргатао недоумевала.

Там на улице ярко светило солнышко. Из-за стен шатра доносились негромкие голоса воинов из сопровождения архонта. Пели цикады. Переговаривались степные птицы.

Об опасности ничего не говорило.

Так что же нашло на её служанку?

Тиргатао попыталась обойти Мауту, но та, вдруг набравшись смелости, ухватила её за ноги.

– Умоляю вас, – девушка подняла глаза, и они оказались ярко-голубого цвета, говоря о примеси эллинской крови. – Вам нельзя выходить без сопровождения мужа. Там ведь много мужчин. Это непозволительно…

Голос Мауты звучал приглушённо и испуганно. Она словно боялась, что её могут услышать снаружи.

И в этот момент Тиргатао поняла, что, возможно, её жизнь не будет такой лёгкой и счастливой, как ей представлялось в мечтах. Синдская Гавань сильно отличается от привычного ей Городища. Там другие порядки и множество ограничений, о которых она даже не задумывалась, когда была просто дочерью одного из меотских вождей.

Эллинские женщины жили по другим правилам. У них не было привычной Тиргатао свободы. И теперь ей придётся подчиняться.

Тяжело вздохнув, она развернулась и прошла вглубь шатра. Опустилась на один из сундуков. Чувствовала себя растерянной и немножко обманутой. Как будто её забыли о чём-то предупредить. Но тут же махнула головой и отогнала глупые мысли.

В конце концов, она ещё на земле своего отца и имеет право с ним попрощаться.

– Убери постель, – велела она служанке и, пока та отвлеклась, решительным шагом вышла из шатра.

– Куда вы, кирия? – донёсся вслед растерянный и испуганный голос Мауты.

Но Тиргатао не обернулась.

Зато ей вслед оборачивались воины Гекатея. Они глазели на жену своего архонта без всякого смущения, провожали её откровенными, оценивающими взглядами, заставляя чувствовать себя неуютно. А парочка самых наглых даже присвистнула ей вслед.

Тиргатао с трудом сдержала желание расправить одежду, проверить, достаточно ли хорошо накидка скрывает её тело.

А потом рассердилась на себя за трусость и гордо вскинула голову. Не пристало дочери вождя теряться из-за каких-то нахальных синдов. С прямой спиной и стиснутыми зубами она прошла мимо охраны и в гордом одиночестве побрела по густой траве к Городищу, спиной чувствуя неодобрительные взгляды.

Радость, с которой Тиргатао встретила утро, испарилась, оставляя на губах горькое чувство. Меотиянка прикусила губу, чтобы боль отвлекла и не позволила пролиться глупым слезам обиды и разочарования.

Ничего, сейчас она увидит отца и мужа, и они её успокоят.

Между тем в Городище был обычный день.

На воротах стояли дозорные. На выпасе бродили сонные лошади, изредка пофыркивая, да летел над степью тонкий мотив пастушьей дудочки. Коротко взблеивали ожидавшие дойки козы. Куры паслись под кустами, отыскивая в земле прятавшихся от наступающего зноя червей и жуков.

Тиргатао приветствовала знакомых, оглядывавших с любопытством её эллинское одеяние. И постепенно вновь обретала душевное спокойствие. Всё хорошо. И мало ли что там плела глупая служанка. А на воинов она пожалуется мужу, и тот накажет наглецов.

– Отец! – Тиргатао вбежала в хижину, многие годы служившую ей домом, и застала Багоса вместе с Гекатеем за столом, обсуждавших, несомненно, важные вопросы, решить которые под силу только вождям.

– Что ты здесь делаешь? – муж поднялся с лавки, глядя на неё рассерженно. – Как посмела покинуть шатёр без моего позволения?

Тиргатао даже попятилась под этим злым взглядом, никак не ожидая подобной реакции от мужа, глядевшего на неё минувшей ночью с всепоглощающей любовью. Она посмотрела на отца, надеясь на его защиту. Но Багос вдруг опустил глаза, делая вид, что рассматривает что-то интересное на блюде перед ним.

С Тирой никогда не разговаривали подобным образом. Даже когда отец сердился на неё, он выговаривал ей за провинности как-то шутя, не всерьёз.

И теперь неожиданная грубость мужа застала её врасплох.

Но Тиргатао растерялась лишь на несколько мгновений и тут же рассердилась на Гекатея и на саму себя из-за этой своей слабости и зависимости от приказов другого человека, пока ещё даже не ставшего ей родным.

– Я ушла, потому что там нечего было делать! И потому что никто не удосужился сказать, что я теперь пленница в твоём шалаше! – она дерзко взглянула на мужа, даже голос звучал вызывающе.

Гекатей не стерпел открытого неповиновения, шагнул к ней, занося руку, с явным намерением тотчас же наказать строптивую жену. Но тут Багос резко поднялся из-за стола, с шумом отодвигая лавку.

– Архонт! – он произнёс лишь одно слово, но оно заставило синда остановиться и обернуться к вождю. – Ты в моём доме, – продолжил Багос, – и разговариваешь с моей дочерью. Не забывай об этом. Если как жена она тебе не подходит, Тиргатао останется в своём племени.

Несколько мгновений Гекатей молчал, безотрывно глядя в глаза вождя савроматов. Затем моргнул раз, другой, и словно принял про себя решение.

– Я хочу поговорить со своей женой наедине, – заявил он.

Подошёл к Тиргатао, едва заметно отпрянувшей, когда синд протянул к ней руку. Гекатей скривился от её реакции, и выражение его лица тут же изменилось, исчезло раздражение и злость.

– Мне нужно обсудить с тобой кое-что, – произнёс он уже мягче, продолжая держать руку протянутой. – Не бойся меня, Тира. Я не причиню тебе зла.

Тиргатао вопросительно взглянула на своего отца. Тот молчал, тоже глядя на Гекатея.

Тогда Тира перевела взгляд на мужа, заглянула в его глаза и несколько мгновений не двигалась, размышляя, затем неуверенно вложила свою ладонь в широкую мозолистую руку Гекатея.

Они вышли в сад. Супруг подвёл её к одной из яблонь. И Тиргатао тут же повернулась к веткам, сорвав зелёный листок и теребя его в пальцах.

Гекатей тоже молчал некоторое время, но затем, решившись, заговорил:

– Прости меня за грубость, Тира. Я должен был подумать о том, что тебе незнакомы наши обычаи. Мы живём по эллинским законам. И жена должна почитать и слушаться мужа. Беспрекословно. Ты можешь выходить из дома лишь с моего разрешения и в сопровождении. Иначе мужчины могут решить, что ты ищешь их общества.

Тиргатао смотрела на него поражённо. Так вот почему эти воины свистели ей вслед. Они подумали, что она хочет их компании. Хорошо, что не попытались остановить её. Иначе первое утро супружества началось бы с яростной драки с охраной мужа.

Вот была бы потеха.

Тиргатао усмехнулась и заметила, как снова сошлись на переносице густые брови Гекатея. Она тут же убрала улыбку с лица и произнесла:

– Я готова слушать и почитать тебя. Но изволь прежде сообщать мне о правилах и запретах, а уж потом сердиться.

Смотрела на него пристально и не отводила взгляда. У савроматов женщина во всём равна мужчине. К тому же женщинам благоволит богиня-мать, наделив их даром продолжения жизни. А значит, с её мнением мужу тоже придётся считаться.

Гекатей усмехнулся.

– Прекрасная воительница, – он обхватил Тиргатао за талию и прижал к себе. – За это я и полюбил тебя.

Он прижался тёплыми губами к её губам, и Тира позабыла обо всём, отдаваясь такому сладкому поцелую.

Обратно в дом они вернулись, уже держась за руки и улыбаясь. Вот только Багос смотрел хмуро. Он о чём-то размышлял, и мысли его были невеселы.

Но Тиргатао этого уже не замечала.

Глава 13. Отъезд

Провожать гостей вышло всё Городище.

Толпа не шумела, не было ни криков, ни прощальных речей. Люди молча смотрели сначала на сборы, а затем на отъезд.

И Тиргатао вновь ощутила на языке привкус горечи, которая, опустившись ниже, поселилась в груди. Сейчас она уже не чувствовала, понимала, что племя навсегда прощается с ней. Провожает в последний путь.

Как мёртвую.

Сегодня Городище вновь соберётся за накрытыми столами. Но больше не будет ни смеха, ни песен, ни поздравительных речей. Потому что на одного члена племени стало меньше.

Тиргатао не позволила слезам пролиться. Она не умерла. Она просто переезжает жить к мужу. И может, ещё наведается в гости. Если найдёт возможность.

Или уговорит Гекатея…

Почему-то очень некстати в памяти всплыло утреннее недоразумение. И ведь тогда он по-настоящему рассердился…

Или нет?

С отцом и Псатией Тира прощалась в присутствии мужа. И чувствовала себя немного скованно, как и кормилица. И отец. Он крепко сжал плечо дочери, удерживая её, готовую броситься ему в объятия. Сказал о необходимости послушания, велел быть хорошей женой и ещё много напутствовал, так, что у Тиргатао брови всё больше поднимались вверх от удивления. Но по отцовским взглядам, бросаемым то и дело в сторону Гекатея, понимала, говорит Багос больше для него, чем для дочери.

А Псатия всё-таки расплакалась и обняла свою девочку, шепнула на прощание напутствие и материнское благословение, чтобы берегло оно Тиру на чужбине.

И вот сейчас Тиргатао покидала родное Городище.

Навсегда.

Гекатей не позволил ей ехать верхом. Усадил в странную телегу с железными прутьями, на которые было натянуто выбеленное полотно. Тира не стала спорить с мужем, повинуясь воле отца. И теперь сидела лицом к покидаемому дому и смотрела на молчаливых соплеменников, вышедших проводить её в последний путь.

Гунн, привязанный к задку телеги, недовольно фыркал. Когда его вывели со стойбища, он рассчитывал на быструю скачку. Как прежде. А тут…

Обоз тянулся невыносимо медленно. Делать внутри фургона было совсем нечего. Взбудораженная сборами и непривычная к переменам Тиргатао не подумала о том, чем станет заниматься в пути. И теперь невыносимо скучала.

Осмотрела безыскусное убранство фургона – плотную материю, сквозь которую всё же слегка просвечивало солнце, мягкие шкуры, которыми было устлано дно, и… всё.

Больше здесь смотреть было совершенно не на что.

Под неодобрительным взглядом служанки Тиргатао улеглась на живот, подложив кулаки под подбородок и смотрела на всё уменьшавшееся Городище, на высокие степные травы и яркие шапки цветов, колыхаемые лёгким ветерком, на меланхолично дремавшего на ходу Гунна, на показывавшуюся то справа, то слева от телеги Арру.

Ехали долго.

Тиргатао, непривычная к ничегонеделанью, устала. Единственную предпринятую попытку выйти из повозки Маута быстро пресекла. И Тира, помня о сердитом лице мужа, не стала с ней спорить.

Когда солнце перекатилось за середину неба, Тиргатао уже отлежала все бока и испробовала все мыслимые позы, которые возможно было принять в замкнутом пространстве крытой повозки. Она пыталась думать о своём будущем в Синдской Гавани, но отсутствие знаний о новом доме не позволяло развернуться фантазии.

Терпение окончательно покинуло юную меотиянку, и она потребовала:

– Иди и разыщи моего мужа. Скажи, что я хочу его видеть.

Маута с сомнением посмотрела на свою госпожу, но ослушаться не посмела. Только взглядом выразила всё, что думала о капризах молодой жены архонта. Но к взглядам Тиргатао была невосприимчива.

Она устала сидеть взаперти.

Служанка долго не возвращалась. И Тира уже решила, что девчонка посмела сбежать от неё, примкнув к другим слугам. Как вдруг мужская рука откинула полотнище, и Тиргатао увидела мужа.

В отличие от неё Гекатей ехал верхом, не маялся в тесной повозке и сейчас смотрел на жену с улыбкой.

– Ты хотела меня видеть, душа моя? Устала сидеть взаперти?

От ласкового тона раздражение, томившее душу, куда-то испарилось, и подготовленные недовольные слова позабылись.

Поэтому Тиргатао только кивнула, улыбаясь ему в ответ. Как красив был её муж, когда смотрел вот так прямо, в глазах отражалось небо, а светлые кудри развевал игривый степной ветерок.

Как бы хорошо было скакать с ним рядом, наслаждаясь простором и счастьем… Тиргатао вспомнила, зачем звала мужа и попросила:

– Позволь мне ехать верхом. Рядом с тобой.

Гекатей помрачнел.

– Не пристало жене архонта сверкать ногами перед воинами, – буркнул он.

И Тира перевела взгляд на свой эллинский наряд. Он вот точно не годился для верховой езды. Но тут же нашлась, озарённая отличной идеей:

– Я сейчас же велю Мауте принести мою одежду, в которой я охотилась. Она мужская и в ней твоим воинам ничего не будет видно…

– Это ты об обтягивающих штанах? – посуровел Гекатей, вспомнив наряд воительницы, который был на ней в момент их первой встречи. Кожаная одежда ладно облегала стройную фигурку, подчёркивая все выпуклости и изгибы тела, и наводя мужчину на определённые мысли и желания. – Ты хочешь опозорить своего мужа?

Тиргатао сникла.

Супруг смотрел хмуро, на лбу пролегла складка. Голос не повышал, но начинал сердиться на её непослушание.

Тиргатао поняла – он не позволит ей ехать верхом, как бы она ни просила. И придётся свыкнуться с запретами новой жизни. Или нужно бежать сейчас же и возвращаться домой, где с ней уже все простились.

– Ты не станешь делать глупости? – спросил он, глядя на неё пристально, как будто ожидая, что вот сейчас она вспылит и эти самые глупости как раз и начнёт делать, позоря своего архонта и господина.

Но Тиргатао опустила глаза.

Хорошие жёны не спорят с мужьями…

А она хотела стать любимому хорошей женой. И готова была ради этого смирять свой вольный нрав.

– Не стану, – ответила Тиргатао. И увидела, как лицо мужа озарилось довольной улыбкой.

– Вот и умница, – он ласково погладил её по волосам, наклонившись, поцеловав в лоб, оставляя тепло прикосновения мягких губ, и опустил полог.

Тиргатао вздохнула и смирилась. Поцелуй ещё ощущался, как и лёгкий аромат мужа, оставшийся внутри фургона.

Она не будет возмущаться и спорить. Тиргатао была упряма и привыкла добиваться своего. Если она решила стать хорошей женой Гекатею, так и будет.

Свистом подозвала Арру, и та запрыгнула в повозку. Позволила хозяйке обнять себя и уткнуться лицом в мягкую шерсть. И попыталась представить Синдскую Гавань, дворец архонта и свою жизнь в белоснежном городе…

Обед принесли, когда Тира только-только задремала, утомлённая скучной дорогой, скрипом колёс и монотонным голосом возницы, время от времени выговаривавшим что-то двум каурым лошадкам.

– Кирия, кирия, – позвала Маута осторожно.

Арра, дремавшая под боком у хозяйки, спешно вскочила, и Тиргатао проснулась.

– Обед, госпожа, – служанка по пояс влезла в фургон, стараясь не потерять равновесие от качки, протянула накрытый чистой тряпицей поднос.

Хм, обед… над степью уже спускались сумерки, а на посеревшем небосклоне загорались первые жемчужинки звёзд.

– Спасибо, ты можешь идти, – Тира приняла подношение и отпустила служанку.

Её общество утомляло. Девушка не понравилась меотиянке своим нарочитым испугом перед госпожой, не дававшей ни единого повода для страха, своим излишним стремлением во всём следовать правилам. К тому же Тиргатао была уверена, что Мауту приставили присматривать за ней и докладывать…

Кому?

Да хоть самому архонту.

Эта мысль Тире не понравилась. Хотелось, чтобы муж доверял ей. Да и самой хотелось доверять супругу. Иначе, какой будет их совместная жизнь?

Вряд ли счастливой.

А Тиргатао мечтала о любви, чтобы как у отца с матерью. Уж сколько лет прошло с её смерти, а Багос так и не нашёл себе пары. Да и не стремился, помнил о возлюбленной…

Тира стянула тряпицу, открывая содержимое, к которому исподволь принюхивалась собака. О возбуждении ароматными запахами говорил только чуть подрагивавший кончик хвоста, но Арра не двигалась, терпеливо ждала, когда ей поднесут кусочек.

На глиняном блюде лежало тонко нарезанное вяленое мясо, куски ароматного козьего сыра, хлеб, пряная душистая зелень и кувшинчик с травяным отваром, хорошо сдобренным мёдом.

Как она любит.

Сердце согрело теплом – Псатия позаботилась о любимице. Вот только почему сама не передала? Опять какие-то запреты?

Тиргатао вспомнила, что и попрощалась она с кормилицей как-то скомкано. В присутствии отца и мужа. Псатия обняла её быстро, на какое-то мгновение, сказала, что всё будет хорошо, Тира найдёт свой путь и половинку своего сердца. И тут же отвернулась, а потом и вовсе вышла из комнаты. А саму Тиру муж повёл к обозу.

Не выдержавшая затянувшейся паузы Арра тоненько заскулила, отрывая хозяйку от грустных мыслей. Тиргатао взяла кусок хлеба, положила на него пару ломтей мяса и сыра. Протянула собаке. Арра слизнула мясо и проглотила, почти не жуя. Задумчиво понюхав, всё же съела сыр. А вот хлеб демонстративно оттолкнула носом и уселась в ожидании добавки.

– Ешь, что дают, – рассердилась Тира. – Неизвестно, чем нас будут кормить дальше.

Арра презрительно чихнула и улеглась на выстеленное шкурами днище телеги, повернувшись к еде спиной.

– Упрямица, – улыбнулась Тиргатао и, отложив любимице ещё несколько ломтиков мяса, сама принялась за еду, созерцая степь сквозь неплотно пригнанное полотно.

Замужняя жизнь оказалась не совсем такой, как ей виделось в мечтах. Но, наверное, не стоит делать выводы только по одному дню. Они с Гекатеем ещё толком и не смогли побыть наедине.

Вот доберутся до Синдской Гавани, устроятся на новом месте, тогда она и увидит. И поймёт. Всё же муж её любит. Это Тира видела в его взглядах, прикосновениях первой ночи, которую они провели вместе в его шатре. При воспоминании об этом щёки покрылись румянцем.

Это просто первый день.

Иногда нужно время, чтобы что-то стало целым и крепким. Как, например, горшок, который лепят, сушат, а потом обжигают в печи. Или вот мечи, которые ковал Машло…

О кузнеце думать не хотелось, потому что становилось совсем уж грустно.

Тиргатао доела обед, отставила поднос поближе к выходу и снова улеглась, обняв одной рукой Арру. Уткнулась носом в тёплую шею.

Она не одна и всё выдержит.

Словно вторя её мыслям, снаружи тихонько всхрапнул Гунн. Тиргатао погрузилась в сон, где снова свободной скакала по бескрайней степи. Море травы расступалось перед копытами каурого жеребца, а по правую сторону бежала Арра, радостно лая на резко взлетающих из-под лап куропаток и прячущихся среди высоких стеблей дроф.

Тиргатао улыбнулась во сне, перевернулась на спину и раскинула руки в стороны, словно стремясь обнять и небо, и землю, и весь мир, шепчущий ветром, что всё у неё ещё впереди, и она обязательно будет счастлива и любима.

А через несколько часов вдалеке показались стены Синдской Гавани. И в обозе, везущем архонта и его молодую жену, раздались радостные голоса, предвкушающие скорое возвращение домой.

Глава 14. Синдская Гавань

Стены города белели в наступающем на степь мраке.

Тиргатао думала, что они поедут дальше в темноте. Наверняка Гекатей захочет поскорее оказаться дома. Но, к её удивлению, вскоре обоз остановился. Вокруг разносились голоса воинов и слуг, готовившихся к ночлегу.

Арра, уставшая от езды взаперти, вопросительно взглянула на хозяйку и, получив мысленное разрешение, нырнула в окружавшую повозку тьму. А Тира осталась внутри, ожидая, когда за ней придут. Ведь не оставит же Гекатей свою жену ночевать в телеге.

Но пришла служанка. Пряча глаза, она позвала госпожу следовать за собой. На их пути не встретилось ни одного человека, и если бы не светильники, расставленные там и здесь в траве и кое-как освещавшие путь, вообще решила бы, что Маута хочет её завести куда-нибудь подальше от лагеря, а там и оставить в высокой траве.

Но служанка привела её к шатру Гекатея. Быстро поклонилась и исчезла в ночной темноте, оставив одну у входа.

– Заходи, – муж сам откинул для неё полог.

И Тира вошла, чувствуя уже знакомое ей волнение.

Сегодня невысокий столик у ложа был накрыт к ужину для двоих. У успевшей проголодаться Тиргатао потекли слюнки от наполнявших воздух ароматов жареного мяса и вина.

Гекатей ухаживал за своей женой, накладывая в её тарелку самые сочные кусочки, резал для неё овощи и хлеб, подливал вино.

А ещё смотрел…

И от этих взглядов Тиргатао краснела, ибо они наполняли её сладкой истомой предвкушения.

– Почему ты решил остановиться? До города ведь рукой подать? – спросила Тира после, когда они, спокойные и пресытившиеся, лежали на покрывале, а Гекатей лениво и задумчиво ласкал её обнажённую кожу самыми кончиками пальцев.

– Потому что хотел провести ночь с тобой, а не верхом. До Гавани ещё далеко. Мы бы приехали под утро, уставшие с дороги. А мне хотелось любить тебя и проснуться в твоих объятиях.

Муж склонился над нею, обжигая синими очами, и поцеловал. В эту минуту Тиргатао была самой счастливой женщиной в мире.

Уже засыпая, она окинула мысленным взором своих любимцев. Арра, поймавшая куропатку, чутко дремала за стенкой шатра. А Гунн находился с другими лошадьми. Его напоили, вычистили и, стреножив, пустили пастись под присмотром двух охранников.

Спокойная Тиргатао глубоко вдохнула запах мужа и уснула с улыбкой на губах.

На рассвете Гекатей разбудил её поцелуем и снова любил, шепча о том, как он счастлив, что Тира теперь принадлежит ему. Только ему.

Любовь переполняла их обоих.

А потом был завтрак, сборы и… снова повозка. При виде которой Тиргатао вздохнула, но ещё наполненная волшебством минувшей ночи покорно залезла внутрь.

Вскоре к ней запрыгнула Арра. А к задку снова привязали Гунна, который выглядел сытым, но слегка раздражённым необходимостью опять плестись рядом с телегой, а не пуститься вскачь как в прежнее время.

Тира успокоила его мысленно и, обняв собаку, улеглась на живот, предвкушая прибытие в Синдскую Гавань.

Издалека город гляделся белоснежным, окружённым высокой белой стеной, словно покрытой свежевыпавшим снегом.

Перед стеной располагались усадьбы земледельцев, окружённые зеленеющими полями с пышными коврами пшеницы, овса и других культур, названий которых Тира не знала, потому что никогда не интересовалась, как на стол попадает другая пища, кроме добытой на охоте дичи.

На полях, согнувшись, работали рабы, одетые лишь в короткие серые хитоны, подпоясанные куском тонкой бечёвки. Меж ними свечками смотрелись фигуры надсмотрщиков, приставленных следить, чтобы никто не отлынивал от дела. Большинство работников даже не подняло головы, когда мимо проезжал обоз.

А вот Тиргатао, в племени которой не было рабства, с жалостью рассматривала бедняг.

Тира знала, что кочевники с удовольствием захватывают пленных и продают в проэллинские города Боспорского царства. Как отличить, кто из этих бедняг когда-то был свободным, как она, но попался в руки работорговцев, а кто уже родился предоставленным этой жалкой участи?

С тяжёлым сердцем Тиргатао отвела взгляд.

Между полями аккуратными прямоугольниками зеленели сады с зелёными яблочками, уже покрасневшими вишнями и светлыми завязями крупных орехов, завезённых на берега Боспора из эллинских земель.

Купец, угощавший Тиргатао этими орехами, утверждал, что по строению они похожи на человеческий мозг, и тому, кто их ест, становится легче думать. Псатия ворчала, что караванщики забивают голову девочке всякой ерундой. Но орехи были вкусные. Тира хорошо помнила, как они с Машло кололи их на наковальне малым молотом. Орехи отпрыгивали и скакали по кузне, а Машло со смехом ловил их по полу.

Тиргатао встряхнула головой, прогоняя воспоминания, и опять принялась разглядывать усадьбы по обе стороны дороги. В центре каждой стоял дом с белёными стенами и ржаво-красной черепицей на крыше. Большинство окошек не были остеклены и лишь темнели провалами, обрамлёнными разноцветными ставнями.

Тира знала, что прозрачная слюда, а тем более стекло очень дороги. И не каждый, даже обеспеченный дом, может себе их позволить. А бычьи пузыри быстро приходили в негодность, и почти каждую весну их нужно было натягивать вновь. В племени савроматов многие тоже не тратились, предпочитая держать ставни закрытыми зимой и распахивать их настежь весной и летом.

Тиргатао надеялась, что на подъезде к городу муж позволит ей покинуть уже ставшую ненавистной повозку и проехаться по улицам Синдской Гавани, осмотреть свой новый дом, проникнуться красотой. Но надеждам не суждено было сбыться. К её повозке никто не подъехал. Тира так и оставалась наедине с верной Аррой, тихо лежавшей на шкурах, хотя ей наверняка хотелось побегать и исследовать новые места.

Вблизи окружавшая город стена уже не выглядела такой белоснежной. Казалось, камни покрыл тонкий, как светло-серые хитоны рабов, слой пыли.

На воротах стояли стражники с копьями, но обоз пропустили беспрепятственно. И Тиргатао тут же оглушил шум и громкие голоса. Арра вскочила и теперь стояла, слегка покачиваясь, со вздыбленной на загривке шерстью, напряжённо принюхивалась, готовая защищать хозяйку.

Но из стоявшей вдоль прямой и широкой улицы толпы доносились приветственные выкрики. Жители Синдской Гавани радовались возвращению архонта.

Тиргатао отодвинула полотно и выглянула из повозки. Людей было много. В основном они улыбались и приветственно махали руками и букетами цветов. Это было так заразительно, что и Тира заулыбалась в ответ.

Здесь были мужчины, женщины, дети. И такого количества людей Тиргатао ещё никогда не встречала. Казалось, такая толпа могла заселить с десяток Городищ. И места бы всё равно не хватило.

Наречие, на котором говорили в Синдской Гавани, было меотским, но с частым вкраплением эллинских слов. Тиргатао понимала далеко не всё.

Может, поэтому она не услышала ни словечка о жене архонта?

Но вот её заметили. Люди смотрели с удивлением, перешёптывались. Показывали пальцем. Тира уловила явное недоумение. Эти люди не знали, кто она такая, и сейчас строили догадки, кого привёз с собой правитель города.

Стало обидно. Она всё-таки дочь вождя, а не какая-нибудь пленная рабыня. Она тоже заслуживает почестей и приветствий.

Тира решила по приезду немедленно поговорить со своим мужем и узнать, почему он её прячет. Она его жена перед богами и людьми. Неужели Гекатей её стесняется? И поэтому стремится скрыть от своих подданных?

Устав от внимания толпы, Тиргатао задёрнула полотнище и села рядом с Аррой.

Город она посмотрит и потом.

Когда у неё будет хорошее настроение.

И она надеялась, что вместе с Гекатеем…

Дворец стоял на берегу моря. Это чувствовалось по особому, ранее неведомому Тире, но сразу угаданному запаху. По крикам птиц, каких не встречалось в степи. И по тому особенному шуму, который могли издавать только накатывавшие на берег волны.

Любопытство Тиргатао снова пробудилось, и она опять отвернула полог. В этот момент повозка резко остановилась, заставив стоявшую на коленях меотиянку упасть обратно на шкуры.

Коротко взлаяла Арра и умоляюще уставилась на хозяйку. Она тоже никогда не видела моря и сейчас изнывала от нетерпения познакомиться с новыми чарующими ароматами.

– Иди, – разрешила Тира, – но, как осмотришься, возвращайся ко мне.

Арре не нужно было повторять дважды, она подкинула носом полотно и легко спрыгнула с повозки.

Тоненько заржал возмущённый Гунн, которого никто и не подумал отвязать.

Тира же только вздохнула, хотела бы и она так легко оказаться на воле. Но почему-то думалось, что муж будет недоволен побегом, и ей придётся оправдываться.

А Тиргатао ведь решила, что станет хорошей женой. И не дело нарушать данное, пусть и себе, слово в первый же день.

Спустя несколько долгих минут полог был поднят. За ним стоял улыбающийся Гекатей и протягивал жене ладонь.

– Вот мы и дома, возлюбленная моя Тиргатао.

Меотиянка смутилась и покраснела, но руку протянула, с трепетом ощущая, как тонкие, но сильные мужские пальцы сжали её ладонь.

Гекатей помог ей выбраться из повозки. Эллинская одежда путалась в ногах, ограничивая движения, и Тира чувствовала себя неуклюжей.

Оглянувшись, она увидела, как Гунна отвязывает один из конюхов, и мысленно велела коню следовать за слугой и хорошенько отдохнуть после дороги. Жеребец был не слишком доволен, но послушался приказа. А Тира, успокоенная тем, что с её любимцами всё в порядке, позволила Гекатею увести себя во дворец.

Сооружение поразило её, жительницу открытых пространств, своей грандиозностью и теснотой застройки. Дворцовый ансамбль состоял из множества высоких и низких построек из местного пористого известняка, который был облицован тонкими пластинами светлого мрамора, придававшего дворцу лёгкость и изящество эллинских сооружений.

Это, несомненно, было намного дешевле, чем строить дворец их целых кусков мрамора, который добывался лишь на некоторых из эллинских островов, стоил дорого, а после транспортировки морем на берег Понта Эвскинского становился и вовсе дороже золота.

Поэтому из цельных мраморных блоков в Синдской Гавани строили только храмы особо почитаемых богов. Тем же, кто попроще, приходилось довольствоваться лишь мраморными капителями и статуями. А в основе был тот же известняк-песчаник.

Но об этом мало кто знал.

Рабам, задействованным в строительстве храмов и дворцовых построек, предусмотрительно удаляли языки. Потому что на гостей из других городов, на дружественные, но варварские племена меотов и особенно на врагов-кочевников Синдская Гавань должна была производить потрясающее впечатление своим богатством, красотой и мощью.

Тиргатао, и не подозревавшая об этих нюансах местного строительства, любовалась обилием светлого мрамора, изящной резьбой, широким и чистым внутренним двором, небольшими домиками и огромными сооружениями, о предназначении которых она даже не догадывалась.

Но более всего её поразил дворец. Вход возвышался над землёй на высоте роста двух, а то и трёх взрослых мужчин, если их поставить на головы друг другу. Наверх вели широкие мраморные ступени.

Тира устала и слегка запыхалась к концу подъёма, хотя и опиралась на руку мужа.

Вход окружал портик с белоснежными колоннами, вверху которых были вырезаны мраморные женщины, державшие на своих плечах крышу дворца.

Первый зал был огромным и гулким. Тира уже подумала, что здесь, наверное, было бы страшновато в темноте и одиночестве. Но сейчас зал оказался заполнен людьми, которые стояли вдоль стен, оставляя свободным только проход в центре и возвышение, на котором стоял золотой трон, обитый лазурной тканью.

Гекатей с Тиргатао, державшей его под руку, проследовал к этому возвышению. Поднявшись на несколько ступеней, при одном виде которых Тиргатао едва не застонала, Гекатей остановил жену, заставляя обернуться.

– Подданные мои, – голос архонта легко заполнил гулкую пустоту, установившуюся с их появлением, – представляю вам мою возлюбленную кирию Тиргатао из племени савроматов. Да возрадуются ваши сердца вместе с моим, ибо обрёл я усладу взору моему и счастье жизни моей.

Люди разразились приветственными крикам, а Тира почувствовала, как улыбка расплывается на её лице, и, повинуясь необъяснимому импульсу, помахала им рукой. Отчего крики стали ещё громче.

Как она могла думать, что муж стесняется её?

Вот же он назвал госпожой перед своими подданными. А потом объявил, что приглашает всех на пир в честь Тиргатао сегодня вечером.

Глава 15. Покои для кирии

Гекатей покинул её там же в зале. Подозвал богато одетую женщину с волосами цвета воронова крыла, блестящим покрывалом спускавшимися до самых бёдер, и велел ей показать кирии Тиргатао её новые покои.

– Увидимся вечером на пиру, – пообещал он и растворился в делах, которые уже спешили ему изложить богато одетые мужчины, которых Тира про себя назвала советниками.

– Меня зовут Ания, – представилась женщина, – я буду служить вам и помогу разобраться в наших правилах и законах, чтобы вы не опозорили архонта недостойным поведением. Прошу следовать за мной.

С этими словами Ания пошла вперёд, даже и не думая убедиться, что Тиргатао следует за ней. А у той покраснели даже уши. От стыда, от того, что её только что распекли как неразумное дитя. И в присутствии других дам, которые, Тира это точно видела, навострили свои изящные ушки, стараясь не пропустить ни одного слова.

У правого и левого плеча, на шаг позади Тиргатао, пристроились двое воинов с короткими копьями в руках и акинаками в ножнах.

То ли охрана, то ли конвой.

Тира снова почувствовала себя неуютно и обернулась, бросила взгляд в толпу, с которой слился её муж. Гекатей беседовал сразу с десятком мужчин. Он казался оживлённым, смеялся и уж точно не чувствовал себя попавшим в западню.

Но Тира велела себе не раскисать.

В конце концов, она теперь жена архонта и должна вести себя подобающим образом. Она больше не ребёнок, и с ней никто не станет нянчиться. А что непривычно во дворце среди незнакомых людей, так это ничего, привыкнет и познакомится.

Тиргатао глубоко вдохнула, распрямила плечи и заставила себя смотреть прямо перед собой. И, к её досаде, перед глазами колыхалось, играя бликами света, покрывало красивейших волос Ании.

Поэтому Тира перевела взгляд налево, где шла галерея окон, широких и высоких, начинавшихся почти от пола и уходивших к потолку. За окнами виднелся город. Синдская Гавань, в которой ей теперь придётся жить и учиться быть счастливой, несмотря на косые взгляды и шепотки за спиной.

Впрочем, Тиргатао надеялась, что это временно, сплетницы рано или поздно устанут её обсуждать и примут в свой круг.

А город с высоты третьего этажа был прекрасен. Светлые серовато-жёлтые стены говорили, что строят здесь в основном из известняка-песчаника. Тиргатао слышала об этом материале. Камень был мягким, что упрощало его обработку и изготовление строительных блоков, и пористым, что делало его незаменимым при возведении домов на берегу моря, где зимние ветра иногда становились такими холодными, что приходилось и днём, и ночью поддерживать огонь в жаровнях.

Крыши зданий были тёмно-рыжими, в цвет изготавливаемой из местной глины черепицы. И только храмы сияли мраморной белизной.

Прямо перед дворцом, разделяя его с городом, ширилась просторная площадь – агора. По её периметру стояли храмы эллинских богов.

По украшениям фасадов Тира с ходу сумела определить храм Посейдона – повелителя морей и Афродиты – богини любви и красоты. С остальными она познакомится позже. Обязательно. Уж слишком много сказок слышала Тиргатао об эллинских богах, чтобы не полюбоваться на их мраморные скульптуры воочию.

За стеной, окружавшей город с трёх сторон, кроме моря, где был высокий обрыв, расположились мастеровые кварталы. Шёл дым из раскалённых печей кузниц и гончарных мастерских. Там кипела жизнь, и шла работа.

А дальше виднелись ровные прямоугольники обработанной земли. Это поля, мимо которых Тиргатао проезжала сегодня утром.

Вели её долго, светлый переход с большими окнами сменил мрачный коридор, освещавшийся только чадившими светильниками в стенных нишах. Они поднялись ещё на один этаж. И к концу пути Тиргатао поняла, что совершенно не представляет, как вернуться назад, в тот большой зал.

Но подумать о том, что её намеренно пытаются завести подальше, чтобы она не сумела выбраться из дворца и навечно осталась внутри, обречённая скитаться по длинным переходам, Тира не успела. Потому что перед нею распахнулись высокие двустворчатые двери, украшенные изящной раскрашенной резьбой, изображавшей героев эллинских легенд.

Распахнувшая двери Ания остановилась, позволяя Тиргатао войти первой. Как хозяйке и своей госпоже. И Тира подумала, что тот презрительный взгляд, которым окинула меотиянку женщина ещё того, как архонт подозвал её, мог и примерещиться.

Может, они даже сумеют подружиться. По крайней мере, Тиргатао приложит все усилия, чтобы обрести друзей.

Друзья в новом доме ей совсем не помешают.

С этими мыслями Тира шагнула в свои покои.

Служанки, стоявшие в центре комнаты и что-то обсуждавшие вполголоса, активно жестикулируя, при звуке открывшейся двери тут же отпрыгнули друг от друга, делая вид, что усиленно работали перед её приходом.

Тиргатао насмешила подобная реакция на её появление, и она улыбнулась. В родном племени её никто не боялся. Разве что лучники на стрельбище, когда она поражала соломенные чучела с недоступной остальным быстротой и меткостью. Особенно Тире нравилось вонзать свою стрелу в центр стрелы предшественника, отчего та расщеплялась вдоль древка с милым сердцу треском. А лицо охотника или воина, чью стрелу она разбивала, приобретало красивый вишнёвый оттенок.

Тиргатао даже несколько раз называли неверное время состязаний. Она тогда расстраивалась и недоумевала, почему с ней так поступили. А Багос улыбался в усы и молчал. Да и как бы он объяснил любимой дочери, что, по мнению охотников и воинов, бабье место у колыбели, да у очага, чтобы встречала добытчика дома и восхищалась его удалью, а не перебивала стрелы, вызывая зависть и глухое раздражение своей необъяснимой меткостью.

– Ваши комнаты, кирия, – раздался за спиной голос Ании, вырывая Тиргатао из ставших вдруг тёплыми воспоминаний. – Девушки здесь, чтобы исполнить любое ваше пожелание. Одна из них всегда будет находиться в гостиной для услужения вам. А я с вашего разрешения пойду…

Она оставила последнее предложение недосказанным и замолчала. Тиргатао поняла, что должна отпустить Анию. Вот только не было ни просьбы, ни вопроса в её интонации. У Тиры возникло подозрение, что, даже если она потребует остаться, Ания всё равно уйдёт.

Меотиянка решила, что не стоит испытывать терпение новой помощницы и с улыбкой сообщила, что та может идти.

– Я зайду за вами вечером, чтобы отвести на пир, – сообщила напоследок Ания и вышла за дверь.

Служанки склонились в почтительном поклоне. И у Тиргатао вдруг появилось впечатление, что это почтение выказывается вовсе не ей, но уходящей Ании.

Впрочем, Тира не стала заострять на этом внимание и потребовала ванну и новую одежду. Это одеяние уже давно пропылилось и пропиталось липким потом.

Одну из девушек Тиргатао остановила и попросила показать ей покои, стараясь, чтобы голос звучал мягко и приветливо. Всё-таки друзья ей здесь очень нужны.

И чем раньше она их заведёт, тем лучше.

Но девушка от её тона испуганно потупилась и низко опустила голову, пятясь задом и кланяясь при каждом шаге.

Тира шла за ней, не понимая, почему служанка так испугана.

– Как тебя зовут? – она добавила ещё больше мягкости и приветливости в голос и даже ласково коснулась плеча девушки.

Отчего та вдруг дёрнулась всем телом и упала на колени перед Тиргатао.

– Что ты, что ты, поднимись, – меотиянка попыталась поставить служанку на ноги, но та вдруг начала сопротивляться, попытавшись расстелиться ковром у ног Тиры. – Что с тобой такое? Почему ты боишься? Я тебя не съем.

Тиргатао была поражена такой реакцией.

– Ничтожная рабыня не смеет называть своё имя блистательной госпоже… – проговорила девушка, поднимая вверх побледневшее лицо, и вдруг испуганно охнула: – Простите, простите, кирия, что осмелилась заговорить с вами…

Она снова опустила голову, да так резко, что глухо стукнулась лбом о покрытый тканым ковром деревянный пол.

– Поднимись, – Тиргатао попыталась помочь девушке, но потом просто повысила голос: – Я приказываю тебе – встань на ноги.

Девушка повиновалась, но избегала смотреть на Тиру. И та решила действовать иначе.

– В моём племени нет рабов, поэтому можешь не бояться меня. Для меня ты такой же человек, как и я…

Девушка несмело подняла глаза и уставилась на Тиргатао в немом изумлении. Она оказалась довольно миловидной – круглое широкоскулое лицо, маленький носик, глаза тёмные, как кора деревьев зимой, и волосы тёмные, почти чёрные, заплетены в две косы, падающие на плечи.

– Как тебя зовут, – повторила вопрос Тиргатао.

И девушка ответила:

– Дара… – и тут же снова потупилась.

– Из какого ты племени, Дара? – Тиргатао была почти уверена, что угадала. И поняла, что не ошиблась, когда девушка тихим голосом произнесла:

– Я из абадзехов…

Это племя жило в горах. И Тиргатао никогда раньше не встречала его представителей. Но по девушке, хоть она и сильно боялась, было видно, что родилась Дара свободной. Да и имя её… – дар богов родителям, уже отчаявшимся зачать дитя…

– Не бойся меня, Дара, я тебя не обижу. Я сама из племени савроматов, и многое здесь мне чуждо и непонятно. Надеюсь, мы с тобой подружимся, и тогда нам обеим будет не так страшно и одиноко.

Поражённая рабыня смотрела на Тиргатао, и в глазах её блестели слёзы. Похоже, с девушкой здесь обращались довольно грубо, как с вещью, которой раб и является для эллинов. Но для Тиры это была одинокая душа, и сердце её исполнилось жалости и сочувствия.

– А сейчас покажи мне покои, Дара, ты-то уже наверняка здесь всё разглядела, – Тиргатао сопроводила свою просьбу ласковой улыбкой, и девушка робко улыбнулась в ответ. Впрочем, тут же привычно опустив голову.

А Тира подумала, что рабыне будет непросто ей поверить.

Покои состояли из четырёх помещений и были больше, чем весь её дом в Городище. Входные двери вели прямо в гостиную, чуть прикрытую крохотным коридорчиком и занавесями от посторонних глаз. В гостиной стояли низкие диванчики и столик меж ними, у окна – арфа и небольшой ткацкий станок по другую сторону. Правда, Тиргатао пока не представляла, что это за странные сооружения из дерева, с одного из которых свисали толстые нити, утяжелённые понизу глиняными грузиками, а другое причудливо изогнулось, выставив на обозрение тонкие рёбра, сделанные из жил животных.

Из гостиной выходили все остальные двери.

Одна вела в её спальню. Здесь стояла широкая мягкая кровать, застеленная расшитым крупными цветами покрывалом. На высоких резных ножках были высечены фривольные сцены с фавнами и нимфами.

Тиргатао тут же покраснела и отвела взгляд.

Зато почти всю стену занимало огромное окно с широким подоконником, на котором можно удобно устроиться и смотреть на… море. В чём Тиргатао тут же и убедилась, распахнув створки и вдохнув полной грудью этот ни с чем несравнимый аромат.

Рядом с окном стоял столик с освещённым солнцем зеркалом, на столике располагались какие-то пиалы и высокие прозрачные сосуды с цветной жидкостью внутри. Со всем этим Тира решила разобраться попозже.

Ещё за одной дверью её ожидали наряды. На любой вкус и цвет. Но эту комнату Тира покинула быстрее всего. О том, как и во что её одевать пусть думают служанки. Или вот Ания. Это их работа, чтобы супруга архонта не опозорила господина своим видом.

А в следующей комнате прямо в полу был устроен небольшой бассейн. И прямо сейчас служанки наполняли его водой. Помещение было просторным, почти как гостиная. Здесь стояли шкафы, шкафчики, к стенам крепились полочки, у стены стояло клинэ с невысоким столиком, тоже заставленным какими-то склянками.

При взгляде на них Тиргатао вспомнила, что очень голодна. А также, что она теперь жена архонта, и все эти служанки ждут её указаний.

– После ванны мне нужен обед. Затем можете все быть свободны. Кроме… – она обвела их нарочито задумчивым взором. Девушки поопускали глаза, не желая встречаться с взглядом новой хозяйки. Только Дара смотрела на неё с надеждой. – Кроме Дары. Она теперь будет неотлучно находиться в моих покоях, чтобы прислуживать мне в любое время. Остальных жду вечером, чтобы подготовить меня к пиру.

Девушки, поклонившись, впрочем, не так низко, как кланялись Ании, разбежались.

Оставшаяся Дара помогла Тиргатао раздеться, и та со стоном блаженства опустилась в горячую воду с шапкой ароматной пены.

После ванны её ждал уставленный яствами стол. И Тиргатао с удовольствием поела, отложив на тарелку несколько кусочков мяса и овощей для Дары. Та пробовала было возражать, но Тира повысила голос, сообщив, что это приказ. Вряд ли девушка хорошо питалась здесь раньше.

И оказалась права, глядя, как жадно Дара ела, обмакивая кусочки хлеба в подливу.

А затем Тиргатао забралась на мягкую постель, покрытую чистой простынёй, положила голову на взбитую служанкой подушку и немедленно погрузилась в царство Морфея, который, казалось, только того и ждал, чтобы наполнить сны Тиры яркими образами.

Глава 16. Пир

Проснулась Тиргатао от ласковых прикосновений к коже. Умелые руки нежно погладили шею, затем плечи, прошлись по спине и спустились к ягодицам.

Тира открыла глаза и повернулась.

– Ты проснулась, любимая, – ладони Гекатея тут же захватили полукружия её груди и смяли, а губы ласкали шею, отчего Тиргатао, ещё сонная, окончательно не проснувшаяся, всем телом выгнулась навстречу мужу, потянулась к нему, помогая стаскивать с себя сорочку и подставляясь под всё новые поцелуи.

– Я так соскучился, – сообщил он после, когда разморенная ласками и утомлённая Тиргатао прижималась к его груди, слушая ещё гулкие удары сильного сердца. – Захотелось тебя увидеть. Не сумел вытерпеть до пира. Да и на пиру столько людей соберётся… Пришлось бы снова ждать до ночи… или даже до утра…

Он улыбнулся, и Тиргатао тихонько захихикала, представляя, как архонт жадно смотрит на неё за столом, так, как совсем недавно, когда только разбудил горячими поцелуями, а затем хватает за руку и бежит из-за стола, расталкивая собравшихся гостей.

– Чего смеёшься? – он приподнял голову, чтобы лучше видеть её. И Тиргатао поцеловала мужа в подбородок.

– Представила, как ты бы тянул меня с пира в укромное местечко, чтобы показать, как сильно соскучился… – шепнула ему куда-то в шею.

А архонт, распалённый её ли тёплым дыханием, словами ли, пробудившими столь яркие образы… Архонт схватил жену в охапку и перевернул на спину, теперь возвышаясь над ней. И глаза его вновь были темны, и в них плясали отблески молний, что в степи всегда являлись предвестниками грозы.

– Ты права, хохотушка, весь пир я могу и не утерпеть. Придётся снова показать тебе, как сильно я соскучился, чтобы мы оба сумели это запомнить…

Дальше муж снова начал целовать её, лишая способности мыслить и ответить что-то столь же шутливо-задиристое. И Тиргатао вновь почувствовала, каким податливым и чувствительным может быть её тело, когда его касаются сильные руки любимого…

А потом Гекатей оделся, коротко поцеловал её в губы, пообещал, что ночью у них будет больше времени, и ушёл, оставив жену одну.

Тиргатао сладко потянулась, чувствуя, как приятно ноют мышцы исполненного любви тела.

А потом пришли служанки, снова набрали воды в бассейн, на этот раз накидав в него душистых трав и вылив почти целый пузырёк ароматного масла.

Сильно запахло розами.

Тиргатао опустилась в насыщенную ароматами воду и позволила служанкам тереть своё тело жёсткими рукавицами, сплетёнными из степных трав, поливать волосы душистым мылом, крутить и вертеть себя до тех пор, пока девушки не решили, что теперь их кирия достаточно чиста. После чего её завернули в свежую простыню, тщательно промокнули холстом волосы, расчесали ещё мокрые пряди и перевели к окну, усадив на стул, чтобы и дальше продолжить подготовку.

Разморенная любовью и довольная Тира не сопротивлялась, а прикосновения к волосам были скорее даже приятны, хотя и длились долго. Так долго, что меотиянка слегка задремала, опершись на спинку клинэ и прикрыв глаза.

– Моя госпожа, – осторожно позвала её Дара, – ваша причёска готова. Пора выбирать наряд.

Тиргатао позволила отвести себя в гардеробную и одеть. К счастью, всё, что от неё требовалось, это разводить в стороны руки или поднимать ноги, когда её о том просили.

Он даже решила, что иметь слуг весьма неплохо. Можно не думать, как натянуть пропотевшие, а затем высохшие на солнце кожаные штаны. Здесь тебя и моют, и причёсывают, и одевают.

И вообще, жизнь была наполнена яркими красками, и будущее начинало видеться в розовом цвете.

После одевания её подвели к большому зеркалу и усадили за невысокий столик, повернув к окну.

– Вы прекрасны, кирия. Чуть позже вы сможете себя рассмотреть. А сейчас давайте добавим немного краски на ваше лицо. Закройте глаза…

Тиргатао опустила веки и почувствовала, как их касается влажная тонкая кисточка, затем переместившаяся на брови, а после на губы. Весь процесс занял довольно много времени, и Тира сидела с закрытыми глазами, умирая от любопытства – что же делают служанки с её лицом.

Меотиянка впервые познакомилась с косметикой и ещё не знала, что эллинские женщины именно благодаря ей становятся такими красивыми, ведь вовсе не природа наградила их столь выразительными глазами.

Наконец нечто пушистое прошлось по её щекам, лаская и щекоча. После чего Тиргатао попросили взглянуть на себя и оценить старания служанок.

Из зеркала на меотиянку глядела незнакомая женщина. Тира даже помахала рукой, чтобы убедиться, что отражение повторяет её движения. Уж слишком невероятным казалось это преображение.

Женщина в зеркале была старше. И намного красивее. У неё были яркие, большие и очень выразительные глаза, смотревшие на мир с притягательным влажным блеском. Её губы призывно алели над белыми зубами. А кожа, ставшая заметно светлее, сияла нежным румянцем.

Волосы же были уложены в сложную эллинскую причёску, при которой на затылке собирались боковые волосы и заплетались разными косами и узлами, а основная часть завивалась в волнистые локоны и падала на спину, покрывая её блестящим покрывалом.

Белоснежный хитон и васильковая накидка удивительным образом гармонировали с этим новым обликом.

И Тиргатао подумала, что её мужу наверняка понравится, как она выглядит.

И захотелось проверить.

Как можно быстрее.

Поэтому Тира, не дожидаясь, пока за ней придёт Ания, велела служанкам вести её на пир. А Даре – оставаться в покоях и ждать возвращения госпожи.

Выходив за растерянными и обменивающимися вопросительными взглядами служанками, Тиргатао подумала, что начинает привыкать. И что быть кирией и женой архонта вовсе не так тоскливо, как ей показалось поначалу.

Ания перехватила их на полпути.

Она была недовольна и не скрывала этого. Глаза личной помощницы сверкали гневом. Но всё же Ания не решилась что-то сказать. Видимо, заметила в глазах госпожи нечто, заставившее подавить своё недовольство и коротко поклониться.

После чего произнесла:

– Вы прекрасно выглядите, кирия, архонт будет доволен.

Тиргатао разулыбалась от похвалы. Почувствовала, как потеплели щёки.

У неё сейчас было слегка хмельное настроение, когда вроде и без особой причины налетает радость. Но потом может также резко схлынуть, оставляя за собой горечь разочарования.

Впрочем, сегодня будет прекрасный вечер, полный счастья и улыбок любимого мужа. В этом Тиргатао была абсолютно уверена.

Она шла за неспешно вышагивающей Анией, отмечая, что в этот раз они идут новой дорогой.

Как же велик и объёмен дворец архонта. Неужели когда-нибудь Тиргатао сможет изучить все его потайные уголки? А затем здесь так же будут бегать её дети. Её и Гекатея.

Возможно, она уже сейчас понесла. Прямо сегодня, когда супруг навестил её в спальне. От воспоминания о дневной супружеской встрече щёки заалели, а на губах появилась счастливая улыбка.

Как же это замечательно – любить мужа и быть любимой им.

Теперь Тиргатао понимала своего отца, который не смог вновь жениться после смерти матери. Он так и не оправился от потери любимой.

Тира тоже больше не выйдет замуж, если с мужем что-то случится…

Стоп!

Что-то её мысли двинулись совсем не в том направлении. И Тиргатао заставила их вернуться в прежнее русло, где её встречали изумлённые глаза Гекатея и радостная улыбка на его устах.

Всё случилось именно так, как она ожидала.

Ания привела Тиру в тот самый большой зал, только теперь он был заставлен длинными столами, расположившимися вдоль стен, и оставлявшими свободным центр помещения, где позже должны были начаться представления и танцы.

Возвышение осталось на прежнем месте, но стало шире и массивнее. И теперь на нём расположился небольшой стол с двумя креслами, стоявшими рядом.

На одном из них восседал Гекатей. При виде супруги его лицо просияло. Он поднялся с места и живо слетел вниз по ступенькам.

Голоса в зале смолкли. Все глаза были обращены к паре в центре зала.

– Ты прекрасна, возлюбленная моя, – архонт подошёл вплотную, почти не оставляя пространства между ними. Он взял ладонь Тиргатао в свои руки и поднёс к губам, не отрывая от её глаз своего жадного и обещающего взгляда. – Боюсь, что всё же не сумею дотерпеть до конца пира, и твои фантазии станут явью…

Тира только тепло улыбнулась мужу, стесняясь проявлять при столь большом скоплении людей чувства, что была готова открыть лишь единственному.

Гекатей подвёл её к возвышению, помог подняться по ступенькам и занять место слева от него.

Сзади почти неслышно подходили слуги, подливали разбавленное вино, накладывали на тарелки сочные куски запеченной в меду дичи, зажаренных с румяной корочкой морских рыбин и сладкие плоды, от которых сок стекал по губам, заставляя мужа то и дело бросать на неё голодные взгляды. Словно это она, Тиргатао, главное блюдо, которое ему предстоит испробовать.

От этих взглядов меотиянка краснела и наполнялась счастьем.

В центр зала вышли актёры в тяжёлых масках, которые держались на головах благодаря сложному креплению из ремешков.

Актёры разыгрывали сцены из жизни эллинских богов. И Тиргатао, которая прежде ничего подобного не видела и не слышала, следила за действом, открыв рот.

Актёров сменила арфистка. В центре зала на широкой деревянной подставке установили такой же инструмент, как и в её комнате, только большего размера.

Тиргатао, так и не решившаяся прикоснуться к изогнутому монстру с рёбрами-струнами, вдруг услышала удивительно гармоничные переливы незнакомой мелодии.

Она повернулась к мужу, с улыбкой смотревшему на неё.

– Это арфа, – пояснил Гекатей, – мой любимый музыкальный инструмент. Надеюсь, ты тоже научишься играть на нём и услаждать мой слух, когда мы будем одни.

Так вот для чего эту арфу поставили в её гостиной. Чтобы она играла для своего мужа и господина.

Что ж, раз Гекатею нравятся звуки арфы, Тира обязательно научится на ней играть. Тем более ей самой тоже понравилось.

Внезапно арфа смолкла, издав перед этим какой-то высокий резкий звук, так дисгармонировавший с общей красотой мелодии.

Арфистка поднялась на ноги и, слегка покачнувшись, упала плашмя на живот. И вот в таком положении стало видно, что из её спины, прямо между лопатками, торчит стрела с рыжими перьями степной пустельги.

Кочевники!

Но откуда они могли здесь взяться?

Додумать Тиргатао не успела. Зал наполнился криками. Люди повскакивали со своих мест, стремясь убежать как можно дальше от развернувшейся трагедии. Но в панике они сталкивались друг с другом, цеплялись за углы столов. Опрокинули арфу, и она застонала.

Почти как живая.

– Стража! – закричал архонт и добавил тише: – Где эти аидовы воины?

Люди бежали к выходам. У одного из них, ведущего вглубь дворца, уже образовалась давка из-за того, что напуганные гости стремились выбраться все одновременно, не желая пропускать друг друга.

А от второго выхода, ведущего из дворца, толпа вдруг отхлынула, подаваясь обратно в зал.

Тиргатао увидела, как из проёма внутрь мягкой походной леопардов входят иксоматы, вооружённые короткими луками, на каждой натянутой до предела тетиве застыла вот-вот готовая сорваться стрела, чтобы пронзить чьё-то сердце.

Иксоматы – хорошие воины. Многие полягут в этом зале, если не окажут немедленного сопротивления.

И её муж прав: где охрана дворца?

Почему они не спешат на шум?

Тира перевела взгляд на Гекатея, собираясь сказать, что им нужно прорываться к выходу, но увидела, как покраснело его лицо, глаза сузились от гнева, а губы с ненавистью произнесли только одно слово:

– Хилэш…

Глава 17. Сомнения

Он был красив, тот, кого супруг называл Хилэшем. Тот, кого когда-то считал другом. И кто совершил предательство.

И он был полной противоположностью Гекатея – сухопарый и жилистый, почти изящный, если бы не узлы мышц на предплечьях. Тёмные волосы собраны в хвост. Глаза цвета штормового зимнего моря сверкают. Губы кривятся в ухмылке, которая больше похожа на звериный оскал.

Хищник как есть.

И он направлялся прямо к возвышению, где застыли мраморными изваяниями Гекатей и его молодая жена.

В руке Хилэш держал короткий акинак. Острие было опущено к полу. Но Тиргатао не обманывалась его кажущейся расслабленностью, это был опытный боец. И в его глазах она видела желание убить, уничтожить Гекатея и всех, кто встанет у него на пути.

В зале стоял невообразимый шум: падала и трещала под ударами мебель, кричали люди, свистели стрелы, то и дело настигая кого-то из спешивших на шум стражей, но здесь, на возвышении стояла удивительная тишина.

Воздух будто превратился в кисель, в котором вязли все звуки, не долетая до ушей замершей на самом верху пары.

Не в силах оторвать взгляд от зрелища, как Хилэш неотвратимо приближается, поднимаясь по ступенькам возвышения, Тиргатао на ощупь нашла ладонь мужа и крепко сжала. Почувствовав ответное пожатие, она всё же нашла в себе силы отвести взгляд, обежала им стол, глиняную и стеклянную посуду на нём и кресла с резной спинкой…

Ничего, что могло бы стать оружием, достойным акинака.

Даже если разбить вон то широкое блюдо из толстого стекла и попробовать соорудить нож из осколков… она просто не успеет оторвать кусок от накидки и обмотать широкую часть, чтобы не порезать руки. Разве что метнуть в Хилэша, да попытаться убежать в те короткие мгновения, пока он увернётся.

Правда, этих мгновений не хватит для двоих.

А значит, бежать придётся только одному из них…

И Тиргатао сделала то, что подсказывало её сердце: встала перед мужем, заслоняя его своим телом от смертельной опасности.

Хилэш уже находился в трёх ступенях от вершины. При взгляде на заступившую ему путь Тиргатао его глаза потемнели и сузились, над переносицей прорезалась глубокая складка. И меотиянка заметила вдруг обострившимся зрением, что складка та светла и резко выделяется на загорелом лице. А значит, хмурится Хилэш часто или же думает… вот только о чём?

– Снова прячешься за женскую юбку? – раздался голос бывшего друга правителя. Неожиданно красивый, звучный, с мурлыкающе-рычащими переливами. Не зря Тиргатао сразу почуяла в нём хищника. Даже голос у него оказался что у горного барса. – Ты всегда был трусом, Гекатей… Трусом и подлецом.

– Трус – это ты, Хилэш, – не дождавшись ответа мужа, возразила Тиргатао, – это ты напал на безоружных с отрядом диких кочевников. Ты угрожаешь нам мечом, не давая возможности защитить свою жизнь.

И тут Хилэш сделал то, чего Тира никак не ожидала и потому растерялась, – он запрокинул голову и расхохотался. И было в этом смехе нечто пугающее, безумное, как будто много страдал этот человек и оттого почти потерял разум.

– Кто же ты, прекрасная и смелая воительница? – спросил Хилэш, с интересом рассматривая Тиргатао. – И почему так яро защищаешь этого трусливого зайца, к тому же подлого как змея?

– Я жена Гекатея, кирия Тиргатао, – вздёрнув подбородок, меотиянка храбро заглянула в глаза врага и увидела в них… уважение, но оно быстро сменилось прежней насмешкой.

– Жена? – усмехнулся он. – Ты уверена? Что-то я не видел свадебного обряда, в храмах не приносили жертвы, а люди не славили новую правительницу Синдской Гавани. Так уверена ли ты, что именно женой стала, а не очередной постельной грелкой?

Тиргатао растерянно обернулась на мужа, ожидая увидеть опровержение сомнению, метко обронённому Хилэшем в её сердце. Но Гекатей опустил глаза, не желая встречаться с ней взглядом.

И Тира ахнула, то сомнение юрким ростком проникло в её влюблённое сердце, чтобы пустить там пока слабый и тонкий корешок.

– Гекатей?.. – голос дрогнул, и Тиргатао не смогла задать вопрос. Но архонт понял и крепко сжал её плечо:

– Не слушай его, Тира, уста Хилэша пропитаны ядом. Мы связали себя брачным обрядом твоего племени. Мы уже муж и жена. Но, если хочешь стать моей женой и по эллинскому обряду…

Гекатей не договорил, его оборвал смех Хилэша.

– Моей сестре ты тоже обещал пройти брачный обряд… – смех оборвался так же резко, как и зазвучал. В глазах мужчины вновь засияло безумие. – Отойди, кирия Тиргатао. Я убью этого подлого лжеца…

Дальше всё случилось слишком быстро. Тира лишь успевала отмечать происходящее, но почти не участвовала в нём.

Хилэш сделал шаг к ней. Он поднял меч в правой руке, а левой оттолкнул её в сторону. Но больше ничего не успел, потому что в предплечье ему с грозным рычанием вцепилась выскочившая неизвестно откуда Арра. Хилэш коротко вскрикнул от боли и выпустил меч.

Теперь уже отмер Гекатей, подхватил акинак и наставил его на бывшего друга.

Коротко свистнула стрела и воткнулась в пол рядом с его ногой. Гекатей вздрогнул и сделал шаг назад. Вторая стрела прилетела спустя лишь один удар сердца, она задела Арру, вырывая из собачьего бока веер алых капель.

– Нет! – Тиргатао бросилась к любимице, закрывая её от стрел, помогла подняться, ухватила за загривок и потянула к спуску с возвышения.

Гекатей обогнал их и спускался впереди, отгоняя мечом встречавшихся по пути иксоматов.

Охрана дворца наконец-то очнулась от зачарованного сна и приступила к своим прямым обязанностям. В зале кипело сражение. Гости или разбежались, или попрятались под столами, даже не выглядывая оттуда.

– Идём! – Гекатей ухватил Тиру за руку и потащил к выходу.

– Ты ничего не сделаешь? – Тиргатао обернулась. Несколько гостей в ярких одеждах лежали на полу, кто, раскинув руки, кто, напротив, свернувшись в клубок. Этим людям нужна была помощь, а их правитель покидал поле боя.

– Здесь мои воины, которым я плачу за защиту. Они со всем разберутся. А я должен спасти свою кирию. Идём, – он снова потянул её за руку.

И Тиргатао смирилась. Тем более что Арра была ранена, пальцы Тиры уже стали скользкими от крови.

Гекатей вывел её к узкой лестнице, по которой они поднялись на три пролёта. Открыл неприметную дверцу в самом конце коридора и, протолкнув Тиргатао внутрь, захлопнул.

Здесь было сумрачно. Маленькое оконце под самым потолком давало мало света.

Тира огляделась. Комнатка оказалась чьей-то спальней, только очень маленькой – от двери до оконца не больше десяти шагов. Здесь зачем-то стояла широкая кровать, занимая больше половины помещения. Меж изголовьем и стеной втиснулся небольшой столик. А в углу прятался деревянный сундук с плоской крышкой. На нём Тиргатао заметила масляный светильник и подошла, чтобы зажечь огонь.

– Зачем ты привёл нас сюда? – спросила она мужа.

Мужа ли? Теперь Тиргатао сомневалась в любимом и в каждом действии видела подвох.

– Здесь спокойно, и нас никто не найдёт.

Гекатей запер дверь изнутри на прочный засов, и эти его показавшиеся привычными движения вновь вызвали сомнения. Чья это спаленка? Почему она так высоко и далеко от остальных жилых покоев? Откуда муж о ней знает?

Впрочем, вопросы могли и подождать, а Арре требовалась помощь. Тиргатао подозвала собаку и поднесла светильник поближе, осматривая слипшуюся от крови шерсть любимицы. К счастью, стрела лишь чиркнула по гладкому боку. Рана была неглубока, но сильно кровила.

Тира огляделась в поисках чистой тряпицы, а затем решительно оторвала кусок от своей накидки и сильно прижала к порезу. Арра рыкнула от неожиданности, но Тиргатао негромким шёпотом принялась заговаривать боль, гладя любимицу по голове второй рукой.

Гекатей смотрел на это с неодобрением.

– Зачем ты взяла во дворец собаку? – спросил он, брезгливо кривя губы.

– Она только что спасла тебе жизнь! И заслуживает благодарности, а не упрёков! – Тиргатао рассердилась. Она была готова терпеть сомнения, готова была ожидать ответов на копившиеся вопросы, но обижать Арру она никому не позволит. Будь то муж, правитель или отец всех богов. – Что говорил Хилэш? О своей сестре и том, что я тебе не жена…

Тиргатао сверкнула глазами на Гекатея, тяжело опустившегося на ложе. Она больше не была намерена ждать, когда её муж, или кто он там ей, соизволит объясниться. Тира ждала ответов на свои вопросы. Причём немедленно.

Но Гекатей не спешил отвечать.

– Я твой супруг и господин, – разозлился он, – и ты должна слушаться меня, а не требовать.

Арра зарычала, раздражённая его угрожающим тоном. Пусть она и ранена, но защитить хозяйку в состоянии.

Тира успокаивающе погладила по гладкой шерсти. В её глазах отражалось удивление. Как она могла так ошибиться в этом человеке, казавшемся ей олицетворением всех мужских достоинств?

* * *

Гекатей негодовал.

Как он мог принять эту разъярённую амазонку за мягкую влюблённую девочку, которая с радостью уедет с ним из родного племени и примет те условия, которые он установит для неё?

А всё хитромудрый Хилэш виноват. Кто тянул его за язык?

Признаться, поначалу, в первые дни влюбленности, когда Тиргатао спасла его раненого, доставила к колдунье и выходила, она показалась ему подобной юной Артемиде, богине-охотнице. Гекатей был очарован и согласен провести брачный обряд. Да что угодно, лишь бы Тира принадлежала ему.

Вернувшись в Синдскую Гавань, Гекатей слегка поостыл. Не настолько, чтобы вовсе отказаться от юной, свежей и прекрасной меотиянки, но достаточно, чтобы одуматься. Что сулит ему брак с дочерью варвара? И так ли он необходим? Ведь девушка влюблена и согласна быть с ним.

Вождь савроматов настаивал на проведении брачного обряда, но только по их варварскому обычаю. Эллины никогда не признали бы законность такого брака, но это не было важным. Юная Тиргатао любила его и считала своим мужем.

А со всем остальным можно было разобраться и позже.

Теперь же она наверняка потребует обряда по обычаям эллинов. И куда только подевался её кроткий, наполненный любовью взгляд, и на всё готовая покорность?

Гекатей посмотрел, с какой нежностью Тира перевязывает раненую собаку. Как щеки касается прядка, выскользнувшая из причёски. Как скользит по плечу шёлковая ткань, обнажая бархатную кожу…

И вдруг понял: если Тиргатао захочет, будет ей обряд по эллинским обычаям. Всё же стала дорога ему меотиянка. Не готов Гекатей отказаться от неё.

Вот только не в его власти заключить брак с дочерью варвара. На это нужно разрешение Боспорского царя.

И Гекатей добьётся этого разрешения и того, чтобы прекрасная Тиргатао смотрела на него прежним кротким и исполненным любви взглядом.

Глава 18. Прощание

Гекатей развил бурную деятельность, собираясь отправиться в Пантикапей.

Тиргатао снова воспрянула духом.

Её возлюбленный хочет просить разрешения на брак по эллинским законам у Кесея, Боспорского царя, правителя многих городов и земель, расположенных по берегам Понта Эвксинского и Меотиды.¹⁵

Даже меотские племена, хотя и не признавали его власти над собой, считались с Кесеем.

Да и как не считаться?

Десятилетия назад армия Боспорского правителя прошлась по берегам Меотиды. Были те воины хорошо вооружены, полны сил и достаточно озлоблены, чтобы не жалеть ни взрослых мужчин, ни стариков, ни детей. Они не брали пленных, а насилуя, убивали, чтобы не давать своё семя потомству варваров. Ибо считали их низшими проявлениями среди людей.

Как скот, который существует, чтобы приносить хозяину прибыль, мясо и шкуры.

Меоты отчаянно сопротивлялись, чем заслужили подобие уважения и мирный договор, по которому должны были платить откуп деду Кесея, чтобы жить спокойно и продолжать считаться свободными племенами.

Годы шли, складываясь в десятилетия. К власти уже давно пришёл внук прежнего царя, и среди меотов начались роптания. Ибо нынешнее поколение уже не помнило той жестокой войны и желало освободиться от выплаты дани, считая её позорной.

Отец Тиргатао спокойно воспринимал ежевесеннюю отправку десятка жеребцов и половины десятка кобылиц. Его племя было достаточно богатым, чтобы не ощущать ущерба. Но другие, как, например, иксоматы, и вовсе в последние вёсны отказывались платить откуп.

Пока Кесей ничего не предпринимал, но более мудрые меотские вожди предвидели, что терпению правителя Боспора рано или поздно придёт конец. И тогда снова польются реки крови, будут гибнуть юноши, едва достигшие возраста первой самостоятельной охоты, а вместе с ними женщины, старики и младенцы.

Поэтому собирались вожди на советы племён, думали-гадали, как отвести беду от своих людей. И большинство выбирали спокойную жизнь и выплату откупа. Привыкли меоты к миру и не хотели войны. Но другие говорили, что пора дать отпор Боспорскому царю. Сейчас, когда он слаб и не ожидает нападения.

Не было единства среди племён, не было сильного лидера, что смог бы объединить меотов, потому вожди расходились после советов, так и не приняв окончательного решения.

Тиргатао, поглаживая развалившуюся на ложе Арру, рассеянным взглядом наблюдала, как служанки собирают вещи, укладывая их в сундуки и перемежая душистыми травами, чтобы морская влага не проникла сквозь дерево, не пропитала ткани запахом сырости.

Прошла уже седмица после нападения иксоматов на дворец. Хилэш снова сбежал. Его искали лучшие воины архонта, но он словно провалился сквозь землю. Синды меж собой всерьёз поговаривали о том, что бывший советник прячется у самого Аида, бога подземного мира, потому его так трудно найти.

Тиргатао размышляла о другом.

Она невольно сравнивала двух мужчин – Хилэша и своего супруга. То, что раньше не могло даже прийти в голову, сейчас занимало почти все её мысли.

Иксоматы убили и ранили стрелами с десяток воинов и нескольких гостей высокого сословия. Никто из слуг и рабов не пострадал. Нападавшие не насиловали и не грабили, они пришли во дворец с определённой целью. Точнее Хилэш привёл их. Что им двигало? Желание убить архонта и отомстить за сестру? Но почему тогда он позволил остановить себя?

Тиргатао не была столь наивной, чтобы верить, что бившие без промаха лучники вдруг промахнулись, целясь в собаку. Да и уходя, она разглядела сигнал, поданный Хилэшем. Он позволил им с Гекатеем уйти и велел своим воинам отступать.

Пожалел её? Не хотел её смерти?

Глупости.

Арфистку, бывшую дочерью жреца храма Зевса, иксоматы не пожалели.

Чего хотел Хилэш? И чем обернётся для неё и Гекатея его жалость?

Вопросов было много, и они отвлекали от главного – позволит ли Боспорский правитель заключить брак?

Этой поездки Тиргатао ждала и боялась, совершенно не представляя, чего от неё ожидать. Сегодня ночью Гекатей сказал, что их путь пойдёт морем, вызвав новый виток страха у жены, никогда не путешествовавшей по воде.

Супруг смеялся над её испугом и целовал сомкнутые веки, обещая, что будет рядом и не позволит с ней случиться чему-то плохому. Тиргатао уснула, расслабленная его любовью и речами, но под утро к ней снова пришли сомнения.

Проснувшись перед рассветом, меотиянка выскользнула из-под расшитого покрывала, оставила спящего мужа и замеченная лишь усиленной охраной выскользнула из дворца.

Арра бесшумной тенью следовала за ней.

Они проникли в конюшню, миновав спящего конюха, дежурившего близ лошадей, которые почуяли Тиргатао, но успокоенные мысленным посылом не стали поднимать шум, продолжили мирно дремать, досматривая свои лошадиные сны.

Гунн находился в дальнем стойле.

Тиргатао открыла задвижку и поманила коня за собой. Тихо ступая по шуршавшему сену, они вышли из тепла конюшни на свежий предрассветный воздух.

Скоро проснётся солнце и опалит землю своими лучами. Тогда придёт жаркий летний зной, и всё живое спрячется в тени.

Но сейчас, пока на горизонте лишь начинает краснеть тонкая полоска киновари, можно дышать полной грудью.

Тиргатао вскочила на замершего Гунна, привычно подставившего бок. Им обоим не требовалось седла, чтобы скакать, обгоняя ветер. Конь и всадница слишком хорошо знали и чувствовали друг друга.

Они обогнули агору по краю, за зданиями храмов, провожаемые лишь слепыми взглядами мраморных статуй.

И понеслись по-над морем навстречу рассвету.

Город скоро исчез из виду. Берег стал ниже. И вот уже копыта Гунна взрыхляли не плиты мостовой, но влажный морской песок, оставляя на линии прибоя тонкую цепочку следов, которую вскоре смоет волной.

Тиргатао обожала быструю скачку, когда ветер играется с волосами. Её глаза сияли от восторга, а ноздри трепетали, вдыхая запах моря.

Как же хорошо здесь поутру. Ей стоило раньше сбежать из дворца, чтобы ощутить прежнюю свободу и радость полёта.

Тиргатао остановила Гунна, когда дворец Синдской Гавани уже почти скрылся из вида. Пожалуй, достаточно для первого раза. Её муж может проснуться и начнёт волноваться, если не обнаружит рядом с собой.

Дальше пошли рядом, медленно и неторопливо. Волны лениво наплывали на песок и омывали прохладной водой босые ступни Тиргатао и копыта Гунна. Арра гоняла по берегу чаек, вызывая улыбку хозяйки.

Утро было прекрасно.

Сейчас здесь, на свободе, Тира осознала, как устала от дворца, его условностей и правил.

Гекатей не мог пустить всё на самотёк, и в последнюю неделю меотиянку одолевали учителя, мучая тонкостями придворного поведения, учили кланяться, танцевать, разговаривать высоким стилем, ибо иной мог навредить нежному слуху правителя Боспора.

Много раз Тиргатао хотелось сбежать с ненужных уроков, скрыться от назойливых учителей, но Гекатей просил. Он говорил, как важно соблюдать Э-ТИ-КЕТ (это слово, напоминавшее имена диких горных племён, Тира много раз повторила про себя) во дворце Боспорского царя. Ведь от его решения зависит, смогут ли они пройти эллинский брачный обряд и стать женой и мужем не только по варварским обычаям савроматов.

Тиргатао должна показать, что достойна быть женой Гекатея.

– Ты ведь хочешь стать правительницей Синдской Гавани? Царицей синдов? – спрашивал Гекатей, а губы его касались нежной кожи, отыскивая самые чувствительные места.

И Тиргатао, почти лишённая способности мыслить, отвечала «да», сама не понимая, каким был заданный вопрос.

И спроси Гекатей в другой момент, она бы ответила, что ей нет дела до синдов и Синдской Гавани, а хочет Тира лишь быть царицей его сердца.

А ещё настоящей женой, законной супругой, чтобы сомнения больше не одолевали её. Чтобы никто не мог назвать её постельной грелкой Гекатея. Чтобы всегда быть рядом с любимым, верить ему и больше не сомневаться в нём.

Именно этого Тиргатао хотела больше всего.

Увидев лежавшее на песке бревно, Тира направилась к нему. Животные, почувствовав перемену в её настроении, послушно двинулись за ней.

Тиргатао уселась на вынесенный штормом ствол дерева, Арра улеглась на песок у её ног, а Гунн остановился рядом, с тоской оглядывая пустынный берег, совсем не похожий на столь любимую им степь, где тоже было море, но состоявшее из волн зелёной сочной травы, так сладко хрустевшей на зубах.

– Я уезжаю с Гекатеем за море… – начала она.

Арра вскочила на ноги и грозно зарычала. Море было незнакомым и опасным. Уже пробовала она пробежаться по волнам. Но лапы проваливались сквозь воду и стремились увязнуть в мокром песке. К тому же эта вода была солёной, её даже нельзя пить.

Нет, Арра не одобряла этого опасного путешествия.

Гунн поддержал её тревожным ржанием. Он тоже считал море опасным, не раз слыша рассказы пастухов и конюхов о жестоких штормах, когда высокие волны падали на утлые судёнышки глупых людей, решившихся преодолеть эту коварную воду. Неправильную, которой совсем нельзя верить.

Арра права, это слишком опасное путешествие.

– Потому я не беру вас с собой, – оборвала Тиргатао мысленный спор.

И тут же уловила отголоски возмущённых эмоций. Как не берёт? Как она может оставить их здесь? Совсем одних?

– Не одних. За вами будут ухаживать, – попыталась она объяснить, но разве любимцы станут слушать, когда их хозяйка одна решила отправиться за море.

Гунн заржал, забил копытом, разбрасывая брызгами песок.

Арра оскалилась, вздыбила шерсть.

«Не уезжай», – просили они. – «Не бросай нас. Кто защитит тебя там, вдалеке?»

– Обещаю, что уеду ненадолго, – Тиргатао поднялась с бревна и опустилась на колени перед Аррой, обняла её за шею, зашептала: – О тебе позаботится Дара, она будет носить тебе запечённое мясо из кухни и тёплое молоко. Вы обе станете ожидать моего возвращения в моих покоях. Ты будешь спать на моей постели, а потом гулять столько, сколько захочешь…

Гунн всхрапнул, как же, о нём-то забыла Тира. И она поднялась, грустно улыбнувшись, подошла к нему, тоже обняла за шею, пряча лицо в густой гриве:

– О тебе позаботится конюх. Я уже говорила с ним. Тебя каждый день будут чистить и выводить из конюшни, ты будешь пастись на зелёном лугу вместе с прекрасными кобылицами.

Тяжело вздохнул Гунн. Красивую картинку нарисовала хозяйка, но отпускать её одну в дальнее путешествие всё же было тревожно.

Вернётся ли?

Ведь никогда они прежде не разлучались. Всегда находились на расстоянии взгляда или хотя бы мыслесвязи, не видя, так ощущая друг друга.

Тиргатао тоже не хотелось покидать друзей. Но брать их с собой на корабль неразумно. Море слишком опасно. И для людей, и особенно для неприспособленных к нему животных. Любимцам будет лучше на твёрдой земле.

И росла тяжесть в груди, и слёзы выступали из глаз. Но Тиргатао приняла верное решение. Это она точно знала.

Солнце наконец выглянуло из-за моря, осторожно касаясь, словно ощупывая лучами его поверхность, тут же покрывавшуюся сверкающими искрами.

– Смотрите, как красиво, – Тиргатао улыбнулась, ощущая, как любимцы прижимаются к ней с двух сторон. – Море не всегда опасно, оно может быть и прекрасным, как сейчас. А вскоре я вернусь, и мы снова будем вместе.

Два вздоха слились в один. Они смирились. Тиргатао так решила, и они будут ждать на берегу её возвращения.

Глава 19. Морское путешествие

Корабли, носившие странное, как и всё эллинское, название – триера,¹⁶ не внушали доверия. Даже пока стояли, прикованные толстыми канатами к причалу. Да и как стояли – постоянно покачивались на волнах, словно предупреждая, что каждого, кто осмелится подняться на борт, ожидает невыносимое путешествие.

Тиргатао стояла на берегу и смотрела, как на триеры загружают подарки для боспорского повелителя – толстые рулоны тканей, вышитые синдскими мастерицами, амфоры с вином, пусть и менее ароматным, чем эллинское, но всё же сладким и хранившим прозрачность янтаря даже после нескольких лет хранения в погребе.

Заводили на один из кораблей стадо коз. Тиргатао почувствовала острый укол сожаления, что своих любимцев оставляет на этом берегу. А потом подумала, каково им будет провести весь день в тёмном трюме при непрекращающейся качке, и снова утвердилась в верности своего решения.

С Гунном и Аррой она уже попрощалась и теперь стояла на берегу, ожидая команды к отплытию. Рассвет только-только поднимался над краешком моря. И было это зрелище невыразимо прекрасным. И таким же печальным.

А может, то тоска из-за расставания, первого в жизни, окутала сердце меотиянки.

– Ты готова, любимая? – Гекатей подошёл неслышно, обнял сзади едва вздрогнувшую от неожиданности Тиру.

Она кивнула и прижалась к нему спиной, надеясь, что горячие объятия развеют её страхи, разнесут вольным ветром по поверхности моря.

– Тогда идём, – Гекатей разомкнул объятия, заставляя Тиру поёжиться от вновь окутавшей её прохлады, пробиравшейся даже сквозь накинутый на плечи плащ. Но вот любимый протянул руку, и Тиргатао с благодарностью приняла её.

Все эти сомнения из-за страха неизвестности. Но Тира знала, зачем они отправляются за море. Да и не всё море им предстоит переплыть, а лишь пролив, именуемый Боспорским.

Вечером этого же дня синдские триеры пристанут в гавани Пантикапея.¹⁷

Но слышала Тиргатао испуганную болтовню служанок, что в том проливе, пусть и не слишком широком, дуют страшные ветра, зачастую переворачивая корабли, пришедшиеся не по нраву Посейдону.¹⁸ Ибо сердится он, что в стародавние времена разделили меотские боги Меотиду и Понт Евксинский, пытаясь отделить местные племена от эллинов, тем самым защищая от порабощения.

Хоть и твердили эллины, что пришли на эти берега с миром, но, образовав свои полисы,¹⁹ начали подминать под себя земли вокруг, заставляя меотов отходить всё дальше от моря. Так далеко, что и запаха его не знало нынешнее поколение.

«Служанки глупы и трусливы», – успокаивала себя Тиргатао, – «а я дочь вождя савроматов, и не пристало мне трястись, словно осиновому листу. Вон даже хмурые лица гребцов спокойны, а они не в первый раз пересекают пролив».

С этими мыслями меотиянка, гордо вскинув голову, ступила на деревянные сходни. Тёмная вода бултыхалась далеко под ногами, но, казалось, протяни руку и сможешь дотронуться.

Тиргатао заставила себя не смотреть вниз и не слушать плеск волн о причал. Глядела прямо перед собой на протянутую руку мужа. Гекатей улыбался ей и той улыбкой подбадривал впервые покидавшую твёрдую и надёжную землю меотиянку.

Конечно, раньше Тира плавала в большой реке. А воды Антикитеса были быстры и часто мутны, а также полны омутов и водоворотов. Но всё же там Тиргатао могла полагаться только на свою ловкость и умение плавать, а сейчас ей предстояло довериться гребцам и переменчивому ветру.

Последние шаги меотиянка пробежала, почти зажмурившись, и с облегчением и радостью попала в тёплые объятия мужа.

– Всё будет хорошо, – шептал он, согревая дыханием волосы. – Это не так страшно, как кажется в первый раз.

И Тира поверила. Но, когда триера отошла от берега, и задул западный ветер, толкая впереди себя острые волны, Тиргатао прижалась крепче к мужу, зажмурилась, шепча молитвы Матери-земле и мечтая, чтобы это путешествие скорее закончилось.

Вечером того же дня все четыре синдские триеры благополучно пристали в гавани Пантикапея.

Спустившаяся на город темнота благополучно скрыла нездоровый зеленоватый вид молодой жены архонта.

Путешествие прошло тяжело. Все эти бесконечные часы Тиргатао провела, склонившись над глиняным тазом, окружённая хлопочущими служанками, только и успевавшими менять посудины.

Гекатей при первых же приступах морской болезни сбежал наверх и остальное путешествие провёл на свежем воздухе, бросив молодую супругу на произвол судьбы. От этого Тиргатао чувствовала себя ещё более несчастной. Было себя так жалко, что горючие слёзы капали в таз в редкие моменты затишья между приступами.

Иными словами, на берег Тира вышла совершенно измученной. Она и идти-то сама не могла, всей тяжестью опершись на подставленные руки служанок. Уже на причале Гекатей подхватил её на руки и понёс к ожидавшей их открытой повозке.

Тиргатао лишь почувствовала, как муж опустил её на душистую слегка покалывающую сквозь одежду солому, и провалилась в беспокойный сон, радуясь, что наконец-то оказалась на твёрдой земле. И качающаяся на волнах палуба корабля осталась позади.

В следующий раз Тира пришла в себя уже в полной тишине.

Она приподнялась на постели и осмотрелась. Кровать была широкой, явно рассчитанной не на одного человека, значит, Гекатей придёт к ней. Мысль успокоила, и Тира продолжила рассматривать незнакомую обстановку.

Комната была большой. Из мебели только кровать под небольшим окошком, из которого на меотиянку глядела ночная тьма. У стены стояли два больших сундука, очень похожих на те, что служанки собрали с собой. А напротив расположился деревянный стол с двумя стульями.

На столе стоял светильник, освещавший помещение желтоватым неярким светом, которого, впрочем, хватило, чтобы осмотреться.

Тиргатао ждала мужа, но он всё не возвращался. Тогда она уткнулась носом в соседнюю подушку, вдыхая запах Гекатея.

Куда же он ушёл посреди ночи?

Звать служанок не хотелось. Тира вздохнула, повозилась, удобнее устраиваясь в постели, и решила во что бы то ни стало дождаться мужа и спросить его самого.

Гекатей появился уже на рассвете, поцеловал спящую жену в лоб, затем в щёку и, не удержавшись от соблазна, приник к устам.

Губы раскрылись с лёгким стоном, и Тира ещё во сне, неосознанно потянулась ему навстречу.

– Моя сладкая нежная девочка, – шептал архонт, покрывая кожу Тиргатао лёгкими невесомыми поцелуями, а она выгибалась навстречу его ласкам, наслаждаясь теплом и любовью.

Снова уплыть в сонное царство муж ей не позволил.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил, убирая с её щеки тёмную прядь и наматывая на палец.

Тиргатао улыбнулась ему, прислушалась к своим ощущениям. Она чувствовала себя не просто хорошо, великолепно, ещё исполненная сладкой истомы.

– Вот и славно, – муж улыбнулся в ответ и поцеловал её в уголок губ. – Сейчас принесут ванну, мы приведём себя в порядок и отправимся во дворец. Правитель примет нас после завтрака.

– А сейчас мы где? – Тира потянулась и, заметив взгляд мужа, не удержалась, потёрлась обнажённой грудью о его кожу.

Глаза Гекатея потемнели, но губы раздвинулись в улыбке, обещавшей новые наслаждения.

Раздавшийся стук в дверь заставил Тиру нырнуть обратно под одеяло и стыдливо укрыться им по самую шею.

Дождавшись разрешения, четверо дюжих слуг внесли и поставили в центре комнаты большую деревянную лохань. Затем поклонились Гекатею и вышли. Следом за ними в комнату потекла вереница служанок, своих, из Синдской Гавани, и других, незнакомых, с вёдрами, наполненными горячей водой.

– Это постоялый двор, – пояснил Гекатей жене, наблюдавшей за процессией с немалым любопытством. – Он самый большой и лучший в Пантикапее.

Когда ванна была наполнена, архонт отпустил служанок и стянул с жены одеяло.

– Пойдём, – позвал он и первым двинулся к лохани.

Тира смутилась. Она понимала, что муж зовёт её не просто мыться, и не представляла, как Гекатей сможет дарить ей супружеские ласки в наполненной водой ванне. Поэтому с постели наблюдала, как супруг снимает с себя одежду и забирается в лохань.

Погрузившись в горячую воду, Гекатей прикрыл глаза от удовольствия. И Тиргатао решилась, спустила ноги на деревянный пол и медленно двинулась к мужу. Подойдя ближе, остановилась, нерешительно замерев в шаге от лохани.

– Иди сюда, – он поймал её руку и дёрнул на себя, отчего Тира потеряла равновесие и упала в ванну, приземлившись ему на грудь.

Тиргатао чувствовала себя уязвимой, распластавшись на теле мужа, почти полностью скрытого мыльной водой. Но его взгляд зажигал в её теле огоньки предвкушения, обещая блаженство.

Гекатей подтолкнул её вверх, заставляя подняться на ноги. Сначала огладил её тело взглядом, а затем медленно повёл следом ладонями, растирая мыльную пену, поглаживая и заставляя хватать ртом воздух, которого стало слишком мало в этом просторном помещении, внезапно сузившемся до размера ванны и двух сильных, но нежных мужских ладоней, не переставая ласкавших самые чувствительные места.

Воды выплеснулось много. Но Тира заметила это, уже когда муж, ополоснув её чистой водой из ведра, вытащил из ванны и закутал в большую простыню.

Мгновение близости завершилось. Она почувствовала это по его вновь ставшему отстранённым лицу мужа.

Гекатей приоткрыл дверь и кликнул служанок, которые, очевидно, дежурили снаружи, потому что сразу вбежали и начали приводить комнату в порядок. Затем помогли одеться архонту и его супруге, расчесали и высушили её волосы, уложили в сложную причёску.

После был завтрак.

Тиргатао, которая за вчерашний день не смогла проглотить и кусочка, чувствовала себя очень голодной. Перед ней поставили миску с прозрачной похлёбкой, в которой плавали крупные куски мяса и разноцветных овощей.

На другом берегу, где она выросла, всё резали мельче. Тира взяла сделанную из раковины морского гребешка ложку и зачерпнула немного прозрачного бульона с золотистыми пузырьками растопленного жира.

Пахло непривычно, но вкусно. Поймав тёплый взгляд Гекатея, активно уминавшего свой кусок мяса, Тира решилась. Похлёбка приятной горячей волной скользнула по пищеводу, оставляя на языке пряное послевкусие.

– Вкусно, – удивлённо произнесла она и услышала смех Гекатея.

Его взгляд был тёплым, и Тира улыбнулась в ответ, с аппетитом поедая ароматную похлёбку.

– Ешь, любимая, – он нежно погладил её плечо, – набирайся сил. Во дворце правителя нам обоим придётся непросто.

Глава 20. Правитель Боспорского царства

Огромный шумный Пантикапей поразил воображение Тиргатао.

Ровные широкие улицы устремлялись вперёд. По обеим сторонам высились здания из белого и серого камня в два, три, а то и четыре этажа. На улицу выходили только фасады и большие закруглённые вверху окна. Все тайны были надёжно спрятаны внутри от лишних глаз.

Людей виделось море, столько она не встречала и в Синдской Гавани. Тиргатао вспомнила самое большое число, которое знала, – десяток раз по десять, взятое десять раз. Но, казалось, и это не объемлет всех прохожих, спешащих по своим делам.

На улице, куда она вышла в сопровождении Гекатея, двух служанок и нескольких воинов охраны, кружила разноцветная толчея.

Перед домом стояла крытая повозка. Гекатей помог забраться внутрь, туда же залезли и служанки. Плотная ткань опустилась, отрезая Тиргатао от мира, но оставляя звуки большого шумного города.

Прошло несколько мгновений, и Гекатей показался вновь. Он приблизил своё лицо и очень тихо сказал:

– Я не знаю, что там будет. Но прошу тебя об осторожности. Когда царь захочет увидеть мою невесту, за тобой придут. Надеюсь, всё будет хорошо.

Он улыбнулся, но Тира не поверила этой улыбке. Уж слишком неуверенной она вышла.

Слух резануло слово «невеста».

Не жена…

И куда придут? Они что, разделятся?

Но спросить не успела. Ткань снова опустилась, возвращая душный полумрак. Несмотря на утро, солнце уже прогрело воздух, обещая жаркий день.

Гекатей взобрался на коня и тронул поводья. Повинуясь его сигналу, воины заняли свои позиции – двое впереди пробивают дорогу в людском море, двое сзади защищают повозку с Тиргатао.

С самого пробуждения Гекатея одолевало дурное предчувствие. И ни сонное очарование Тиры, ни её мягкость и податливость его рукам не могли снять напряжение.

Несмотря на то, что ответ от Кесея и приглашение во дворец пришли быстро, архонт всё равно сомневался в положительном решении его просьбы. Племя Тиргатао было слишком малочисленным и незначительным, чтобы брак с ней имел какое-то политическое значение.

Может, и вообще не стоило сюда ехать?

Но Гекатей вспомнил удивлённый и разочарованный взгляд Тиры, который она бросила, узнав, что он её обманул. Нет, он должен попытаться. Он убедит Кесея в необходимости этого брака, и если не хватит аргументов разума, откроет боспорскому царю свои чувства.

А чувства были, в этом Гекатей больше не сомневался. Слишком важной стала для него Тиргатао, чтобы теперь смог он отпустить её и лишиться приятных пробуждений в её обществе, нежных, ещё несмелых ласк. Слишком мало они вместе, но пройдёт время, и Тиргатао, как яркий бутон раскроется, превратившись в прекрасный цветок, который будет радовать Гекатея своим ароматом.

Только Гекатея.

Эту малышку он теперь никому не отдаст.

Пантикапей очень изменился. Когда Гекатей был здесь в первый раз, почти тридцать лет назад, он видел прилепившийся к подножию горы маленький рыбацкий городок с десятком лодок и сотней-другой кривоватых домишек из песчаника.

Когда четырнадцать лет назад он принимал гривну архонта из рук отца Кесея, Пантикапей уже превратился в крупный торговый город с большим портом и несколькими белоснежными храмами на центральной площади.

Но сейчас Гекатей видел перед собой истинную столицу Боспорского царства, куда везли свои товары караваны иноземных купцов. Где встречались наряды и языки со всех концов белого света.

В Пантикапей стекалась дань со всех захваченных меотских земель. Везли налоги заезжие купцы, а свои открывали лавки и платили часть доходов.

Столица богатела, расцветала и восхищала взоры путешественников.

Агора стала больше. Гекатей воззвал к памяти и понял, что часть домов снесли, чтобы расширить площадь. На ней стояло уже два десятка разной величины и формы белоснежных храмов, где поклонялись эллинским богам.

И самый большой, посвящённый Посейдону, с двойным рядом колонн, украшенный огромной статуей морского бога с трезубцем в мощных руках. Этот храм стоял на склоне и был обращён в сторону моря, тогда как остальные расположились много ниже и смотрели на город.

Но то и понятно, покровителю несли самые богатые дары, ему обращалось больше всего молитв, ибо от Посейдона зависел улов рыбаков, он повелевал штормами и погодой, мог нагнать ураганный ветер, способный вырвать с корнем деревья и положить урожай, оставив людей голодать. В Синдской Гавани хозяина морей тоже почитали больше остальных богов.

Дворец правителя расположился с другой стороны агоры и чуть ниже, словно не хотели боспорские цари спорить со своим покровителем и уступали ему первенство и в высоте, и в размахе строения.

Но дворец тоже впечатлял.

В Синдской Гавани не было столько белоснежного мрамора, чтобы сложить из него стены, соорудить колонны, надстроить воздушные террасы, вырезать удивительные статуи. И сделать много чего ещё.

Но это было и не нужно. Вряд ли царь обрадовался, если бы до него дошёл слух, что в Синдской Гавани дворец назначенного архонта краше, чем у самого повелителя Боспора.

Тем более Гекатею был весьма мил именно его дворец. Он был красив и просторен, да и завидовать архонт не умел. Ему хватало своего.

Лишь бы убедить Кесея и уговорить на брак с прекрасной меотиянкой.

У подъезда их встретили только слуги. Не слишком хорошее начало. Конечно, самому правителю не пристало спускаться к какому-то архонту не самого крупного города, но уж второго или третьего советника мог прислать.

Дурное предчувствие всё более крепло.

Конюхи приняли лошадей. Тиргатао, бросившую на мужа удивлённый и испуганный взгляд, увели служанки. А самого Гекатея пожилой молчаливый слуга пригласил следовать за ним.

Третий советник Паратион встретил архонта Синдской Гавани уже в коридоре второго этажа, недалеко от рабочего кабинета правителя.

– Иди, – отправил Паратион пожилого слугу, – и принеси вина.

Старик поклонился и посеменил обратно по коридору.

– Здравствуй, Гекатей, – улыбнулся третий советник, который приезжал несколько раз с поручениями Кесея в Синдскую Гавань, был там тепло встречен, обласкан, и считался, если и не другом, то хорошим приятелем.

– Здравствуй, Паратион, – мужчины обнялись, похлопав друг друга по спине. – Что повелитель?

– Не в духе… – третий советник посерьёзнел, тяжело вдохнул. Смотрел он теперь в сторону, говорил негромко, словно не желая привлечь чьё-то внимание.

Гекатей тоже взглянул в ту сторону, но увидел только пустой коридор, устланный пурпурной ковровой дорожкой – цвета царей, простые смертные не смели использовать этот оттенок.

– Не знаю, с чем ты приехал, – продолжил Паратион, – но начни с отвлечённых тем, расскажи что-то, что порадует правителя, а уж потом переходи к просьбам.

– Спасибо, – склонил голову Гекатей, такой совет дорогого стоит.

– Удачи, – Паратион на миг сжал плечо приятеля и двинулся вперёд, указывая путь.

Больше они не произнесли ни слова.

Перед высокими дверями с широкими створками стояли два воина, вооружённые копьями и с акинаками у пояса. Они ощупали третьего советника подозрительными взглядами, а вот идущему следом Гекатею преградили путь. Он удивлённо посмотрел на Паратиона. Но тот терпеливо ждал. И синд тоже успокоился. Один из стражников тщательно обыскал Гекатея, не обнаружив ничего, что могло бы угрожать правителю, кивнул второму.

Стражник сделал шаг в сторону, а Паратион, невозмутимо наблюдавший за проверкой, открыл створку и вошёл первым.

Кабинет Боспорского царя по размеру напоминал малую приёмную залу во дворце Синской Гавани. Вдоль стен стояли шкафы, на застеклённых полках расположились книги. Целые сотни, а то и десятки сотен ценнейших томов.

Вряд ли Кесей прочитал хотя бы половину из них. Впрочем, царю всего Боспора и прилегающих варварских земель и не нужно было читать. Для этого у него существовали советники. Целых четыре.

Сам Кесей возлежал на клинэ под высоким, изогнувшимся аркой окном. Перед ним стоял невысокий столик с фруктами. И правитель пухлыми пальцами, унизанными перстнями, лениво отрывал от кисти виноградины. Из распахнутой балконной двери веяло свежим ветерком, доносившим запахи прогретого солнцем моря и крики чаек.

Гекатей сделал с десяток шагов, следуя за третьим советником. Не помня в точности церемониал, следил за спиной Паратиона. Когда приятель замедлил шаг, Гекатей остановился, опустился на колени и низко склонил голову. Поясного поклона было бы достаточно, но синд не хотел рисковать.

Чай колени не сотрутся, а повелителя нужно настроить на положительный лад.

Паратион поклонился низко, затем разогнулся и подошёл к Кесею, сказал что-то негромко. Царь кивнул и отпустил его взмахом пухлой руки.

Проходя мимо Гекатея, приятель одними губами шепнул благословение и вышел, оставив правителя и архонта одних. Не считая вжавшегося в стену немого раба.

Кесей долго молчал, глядя на коленопреклонённого синда, наконец произнёс:

– Ну здравствуй, Гекатей, рад тебя видеть. Подойди.

Архонт поднялся на ноги и двинулся к повелителю.

Несмотря на то, что Кесей был лишь на пять лет старше, выглядел он намного больше своих сорока. Грузный, обрюзгший, закутанный в длинную, ниспадающую волнами пурпурную накидку, он напоминал тюк с тряпьём, из которого торчали толстые свиные рульки.

Гекатей придал своему лицу восторженное выражение и, снова остановившись в трёх шагах от клинэ, произнёс:

– Доброго дня, повелитель, пусть боги и дальше благоволят вам, – он снова поклонился.

– Садись, – пухлая рука махнула на пол. И Гекатей послушно опустился на мохнатый ковёр у ног повелителя.

Кесей указал на его место? Пусть, и это он перетерпит ради своей цели. Сейчас гордость была совсем ни к чему.

Правитель сорвал ещё одну виноградину и отправил в рот, желтоватые зубы сомкнулись, раздавив спелую ягоду, из уголка красных губ потекла тонкая струйка, оставляя след на подбородке.

Гекатей опустил глаза и глубоко вдохнул, призывая себя сохранять восторженное выражение.

– Пантикапей стал ещё более прекрасен и величественен, мой повелитель, – заговорил он, чтобы заглушить отвратительное чавканье, с которым Кесей поедал ягоды.

Правитель ничего не ответил, продолжая пиршество.

– Храм Посейдону впечатляет, как и ваш дворец. Белоснежные мраморные стены видны издалека. Уверен, путешественники несут по всему миру вести о богатстве и благополучии Боспорского царства. И славят его правителя.

Кесей ничего не отвечал, но и не перебивал. И Гекатей, окрылённый надеждой, продолжал свои славословия, упомянув и чистоту на улицах, и приятные запахи, и довольный вид горожан. Не зная, как перейти к своему вопросу, похвалил блистающий красотой дворец, пожелал здравия супруге, двум сыновьям и дочерям, число и старшинство которых архонт позабыл.

Наконец правитель устал слушать.

– Ты хочешь жениться? – перебил он очередную восторженную тираду, и Гекатей вздохнул с облегчением, он уже не знал, что ещё можно похвалить, и готов был перейти к лошадям в конюшнях. А тут Кесей сам упомянул вопрос, по которому приехал синд.

– Да, мой повелитель, – он склонил голову, скрывая довольную улыбку. Зря стращал Паратион. А может, помогли славословия, но, похоже, Кесей готов положительно ответить на его просьбу.

– Хорошо, – кивнул царь, отправляя в рот очередную ягоду и раскусывая её, брызнул сок, покрывая собой надежды архонта… – женишься на моей старшей дочери Ксении, ей уже почти девятнадцать, а подходящего жениха не видать. А тут ты… – Кесей, причавкивая, облизал пальцы и продолжил: – Даю за ней земли от Синдской Гавани до Антикитеса, два сундука с золотом и камнями, полсотни рабов…

Гекатей был настолько поражён предложением правителя, что забылся, где он, и кто перед ним. Перебил:

– Но, мой повелитель, я приехал сюда с невестой… Тиргатао, дочь вождя савроматов… я уже женат на ней по обычаям её племени…

Кесей недовольно взглянул заплывшими жиром глазками на посмевшего перебить его архонта, но кричать не стал, вместо этого с кряхтением поднялся с ложа и положил ладонь на плечо по-прежнему сидевшего на ковре Гекатея. С силой сжал пальцы, впиваясь в плоть. Рука правителя оказалась неожиданно крепкой. Гекатей сдавленно охнул от неожиданной боли.

– Послушай, мальчик мой, – царь склонился к самому уху и теперь почти шептал, отчего по телу проходила дрожь, – я оказываю тебе честь, предлагаю породниться и получить право носить пурпурные одежды. Или ты не рад? Ты готов предпочесть моей дочери какую-то чумазую савроматку? Обычаи варваров для нас ничего не значат. По эллинским законам ты по-прежнему холост и можешь принять моё предложение. Подумай хорошенько, архонт, чего ты хочешь на самом деле. Я не прощаю отказов…

Глава 21. Боспорская царевна

Повозка остановилась, и Тиргатао нетерпеливо выглянула наружу. Уж слишком изнервничалась после слов мужа. Или всего лишь жениха? Ведь он так себя назвал…

Почему-то её подвезли к задней части дворца. Внутри кольнуло нехорошим предчувствием. Даже неизбалованная вниманием правителей Тира понимала, что званых гостей не будут принимать с чёрного входа как какую-нибудь нанимаемую прислугу.

Гекатей тоже был здесь.

Тира увидела его и немного успокоилась. Возможно, есть причины, почему они не приехали к парадному входу. Может быть, архонт или правитель не хотят привлекать лишнее внимание к их визиту. Кто знает, какие ещё вопросы её супруг будет обсуждать с повелителем Боспора. Возможно, не только разрешение на брак стало причиной их приезда.

Тиргатао медленно выдохнула, призывая себя успокоиться, и переключила внимание на дворец. Ведь здесь было на что посмотреть. Даже так поразившая её поначалу Синдская Гавань проигрывала столице Боспорского царства. И дворец был главной жемчужиной, украшавшей Пантикапей.

Грациозная, даже вблизи смотревшаяся невесомой постройка расположилась на склоне высокого холма, легко вписываясь в него, словно являясь неотъемлемой частью. Казалось, стоит налететь озорному ветерку, и выдающиеся вперёд террасы затрепещут, словно узорные рукава белоснежного платья.

Большая часть высоких и больших окон смотрела на море. И Тира тоже обернулась.

Ух ты!

Возможно, она ещё не привыкла к этой картине, но море каждый раз удивляло. То серое, буйное и хмурое, то украшенное белыми барашками волн, то светло-голубое, почти прозрачное, или лазурное, на горизонте сливавшееся с небом. Сейчас оно было зеленовато-бирюзовым, как самоцвет на броши, подаренной ей Гекатеем.

Тиргатао посмотрела на мужа. Он хмурился, слушая пожилого слугу. Кажется, что-то всё же пошло не так, как рассчитывал супруг.

Предчувствие снова кольнуло.

Но обдумать, послание ли это дара, или тревожность из-за поездки во дворец и встречи с повелителем Боспора, Тира не успела. Подбежавшие служанки окружили повозку, помогли выбраться наружу и повели к украшенному портиком входу во дворец.

Тиргатао обернулась на мужа, встретив его взгляд, хмурый, сосредоточенный. Гекатей лишь кивнул, и меотиянка позволила себя увести. Не стоит его тревожить. Он сказал, что получит разрешение на брак по эллинским законам, значит, так и будет.

Тиргатао верила в своего супруга.

Служанки, две девушки, чуть младше самой Тиры, оказались молчаливыми. Они только указывали путь, не мешая меотиянке рассматривать дворец изнутри.

Вскоре Тиргатао уже утратила чувство направления, смешавшись среди бесконечных поворотов и коридоров, украшенных мозаикой стен, выступающих из ниш статуй.

Лишь однажды Тира остановилась, увлёкшись разноцветными стёклами в окнах одной из галерей. Подошла ближе, желая разобрать, что это – обычная ли роспись или же искусное панно.

Но одна из служанок преградила ей путь, а другая произнесла первые за всё время слова:

– Идёмте, кирия, вас велено привести немедленно.

– Кем велено? – удивилась Тиргатао. Ведь если правитель желал её видеть, зачем было разлучать их с Гекатеем? Или Кесей желал переговорить с архонтом Синдской Гавани наедине, прежде чем увидеть его жену? То есть невесту…

– Вас хочет видеть царевна Ксения.

– Царевна? – Тира удивилась ещё больше. – Зачем?

Ей почему-то не приходило в голову, что у повелителя могут быть дети, и одна из дочерей вдруг захочет её увидеть.

Служанки ничего больше не ответили, снова расположившись одна спереди, другая позади, повели её дальше пересечениями лестниц и коридоров.

Но Тиргатао уже и сама не стала бы медлить, увлекаемая любопытством. Мочи нет, до чего интересно поглядеть на живую царевну.

Наконец её привели на широкую террасу, огороженную невысокой оградой, которая совершенно не закрывала прекрасный вид на бухту и морскую лазурь с яркими белыми пятнышками пены. Словно море и небо поменялись местами, а может, и служили отражением друг друга.

Почти у самой ограды стояло клинэ – излюбленное эллинское полуложе, полукресло, а на нём возлежала девушка. Она была чуть старше Тиргатао, но со взрослым и проницательным взглядом.

При виде Тиры девушка поднялась, словно бы для того, чтобы позволить себя рассмотреть. И она была прекрасна, эта юная дева с глазами умудрённой годами женщины. Её волосы цвета лугового мёда были уложены в искусную причёску так, чтобы подчеркнуть нежный овал лица и показать самые кончики маленьких изящных ушек. Её глаза голубели той самой небесно-морской лазурью. А на щёчках словно розовели лепестки прекрасных и ароматных эллинских цветов, которые Тира видела в дворцовом саду в Синдской Гавани.

Одним словом, девушка была прекрасна. Рядом с ней Тира на какое-то недолгое мгновение почувствовала себя замарашкой, недостойной находиться в одной комнате с этой изящной красавицей. Но тут же отбросила подобные мысли.

Тиргатао тоже красива, пусть и другой красотой, в которой смешалась дикая степь и ароматы весеннего разноцветья, лёгкий тёплый ветерок и полуденное солнце. И Тира тоже была дочерью вождя, царя племени, а значит, и её можно назвать царевной.

Царевной савроматов.

К тому же она теперь жена архонта Синдской Гавани. Поэтому не царевна, царица.

Царица синдов.

Тиргатао понравилось, как это звучало. Эти мысли вернули утраченную было уверенность в себе. И Тира решительным шагом подошла ближе к боспорской царевне, которая всё ещё молчала, разглядывая меотиянку оценивающим взглядом.

– Здравствуй, царевна, – Тира решила проявить вежливость, поскольку хозяйка, похоже, не слыхала о законах гостеприимства.

– Так вот ты какая? – вопросом ответила девушка, недобро усмехаясь уголком карминовых губ.

– Я такая, а ты эдакая, – Тиргатао не понимала, что здесь происходит, и зачем её позвали. Но царевна ей нравилась всё меньше и меньше.

Казалось, она обладает каким-то знанием, недоступным Тире, и оттого смотрит свысока.

Тиргатао устала от этой игры в слова, где ей приходилось угадывать самые правила, и подошла к парапету. Открывающийся отсюда вид на море был прекрасен, но взгляд притягивал раскинувшийся внизу внутренний двор, устланный крупными гранитными плитами, и расположенные по его периметру постройки. А до гранита три человеческих роста пустоты, состоявшей из одного лишь воздуха.

Стало неуютно, и Тира сделала шаг назад. Не хотелось бы упасть отсюда. Вряд ли она бы сумела остаться в живых.

– Оставь Гекатея в покое, – раздался шипящий голос прямо у уха. Метиянка вздрогнула и покачнулась, инстинктивно сделав ещё один шаг назад. Спиной уткнулась в неслышно подошедшую царевну и тут же скользнула в сторону, не позволяя себя коснуться.

Что это с ней?

Позволила врагу подкрасться так близко!

В том, что эта красивая дева – опасный и коварный враг, Тиргатао уже не сомневалась. А царевна, словно подтверждая догадку меотиянки, усмехнулась и кивнула на пропасть за парапетом:

– Не хочешь полетать? Избавишь меня от лишней головной боли.

Тира похолодела. Эта женщина хочет её смерти. Но почему? Ведь они видятся впервые в жизни. Тиргатао точно не могла нигде перебежать дорогу боспорской царевне.

– Чего ты хочешь? – спросила она, предпочитая сразу расставить всё по местам и выяснить причины неприкрытой ненависти к себе.

– Чтобы ты исчезла из жизни Гекатея, – с прежней пугающей ухмылкой ответила царевна, добавив: – И из моей жизни тоже.

– Он мой муж, – Тиргатао говорила и медленно отходила подальше от парапета, опасаясь, что соперница может броситься на неё и попытается столкнуть вниз. Теперь Тира всё поняла, боспорская царевна сама хотела замуж за архонта Синдской Гавани.

Глядя в сузившиеся, полные злобы глаза, слушая змеиное шипение, вырывавшееся изо рта красавицы, понимала – та ни перед чем не остановится, чтобы избавиться от неё.

И оказалась права.

Царевна издала какой-то птичий клёкот, и из дверей, ведущих на террасу, выбежали двое воинов, вооружённые акинаками.

– Сбросьте её вниз, – велела соперница и, глянув на выставивших вперёд мечи стражей, уточнила: – Да смотрите не порежьте. Пусть будет несчастный случай. Бедняжка поскользнулась и упала. Ах, какое несчастье, кто же утешит скорбящего Гекатея? Наверняка я сумею.

Пока царевна вела свой издевательский монолог, Тиргатао осматривала пути отступления, одновременно не выпуская из виду и воинов, побросавших мечи и медленно приближавшихся к ней, тесня к парапету.

Выхода с террасы было два: вниз, в пропасть, но этого Тире хотелось избежать любой ценой, и обратно в двери, через которые она и попала сюда.

Решение созрело мгновенно. Надо прорываться. Стражи сильнее, их обоих без оружия она не одолеет. Значит, придётся обмануть.

Тело напряглось в ожидании рывка. Про себя Тиргатао отсчитывала шаги, остававшиеся воинам до неё. Каждое движение – три удара её сердца. Подсчёт совсем несложный. Три, ещё три и снова три.

Приготовилась, задержала дыхание, рванула. Вниз и в сторону, избегая касания.

Расставленные руки стражей схватили пустоту на месте, где мгновение назад стояла Тиргатао. А она уже неслась сквозь двери по коридору.

Вслед меотиянке донёсся визгливый крик боспорской царевны:

– Схватите её! Не дайте покинуть дворец!

Эллинское одеяние было неудобным. Сейчас бы её охотничий наряд, мчалась бы в два раза быстрее. Тира на бегу накрутила мешающуюся меж ногами накидку на локоть, скинула обувь и помчалась вперёд по коридорам, молясь Матери-земле, чтобы вывела отсюда живой и здоровой.

Топот шагов преследователей слышался совсем близко. Коридоры слишком длинные и прямые, негде спрятаться. Оказавшись на очередной развилке, Тира рванула вправо и увидела совсем рядом нишу со статуей сидящей на камне нимфы. Бёдра беломраморной красавицы были стыдливо укрыты светлой накидкой.

То, что надо.

Тира на ходу сорвала своё синее покрывало и, бросившись под укрытие статуи, стянула с неё накидку.

Погоня прогрохотала мимо, даже не заглянув в коридор, где пряталась меотиянка. Она выждала, когда шаги стражей затихнут вдалеке, накинула на себя светлое покрывало, став похожей на одну из дворцовых служанок и, опустив голову вниз, подражая торопливой походке прислуги, двинулась вперёд.

По коридорам дворца блуждала долго. Дважды едва не пересеклась с погоней. Но богиня удачи ей всё же благоволила. Тиргатао сумела спуститься в хозяйственную часть дворца, где услышала разговор двух рабынь, отправляющихся на рынок. Ухватив пустую корзину, меотиянка пристроилась за ними.

До стражников, карауливших выход для прислуги, переполох ещё не дошёл. А может, царевна желала избавиться от Тиргатао по-тихому, не предавая сей факт огласке.

Оказавшись на улице, Тира вдохнула наполненный зноем воздух и спорой походкой служанки двинулась к морю, надеясь, что сумеет найти порт, где стояли синдские триеры.

Глава 22. Ночной Пантикапей

Этот Пантикапей оказался совершенно не похож на тот, что Тиргатао увидела утром, выйдя из дорогой гостиницы в сопровождении мужа и охраны.

Её беспрестанно толкали, ругались, а однажды даже вылили под ноги ведро помоев. Тира не успела отскочить, подол потемнел и потяжелел от дурно пахнущей жидкости. Увидев, что натворила, женщина вместо извинений обозвала Тиргатао дурным словом и скрылась за дверью.

От накидки поднимался смрад. Тире хотелось скинуть её, но остаться в одном хитоне на оживлённой улице? Нет, на это она не могла согласиться. Пришлось терпеть гадкие прикосновения влажной, воняющей помоями ткани.

Как же просто всё было там, в степи. Дома…

Там Тиргатао всегда знала, как выбраться из любой передряги, и не отступала перед трудностями. Расшибла ли она руку, зацепившись за корень, вывихнула ли ногу, запутавшись в сухой траве, охотница всегда умела найти выход и вернуться домой. В заботливые руки отца и Псатии.

А здесь, в этом чужом городе, в чужом мире, к которому она оказалась совершенно не приспособлена, всё действовало против неё. Вскоре Тиргатао заблудилась в переплетении улочек, которые только в центре были прямыми и широкими, мощёнными большими ровными плитами. Здесь же, ближе к окраине, где она оказалась, расстояние между домами было до того узким, что человек смог бы упереться руками в стены, а двоим прохожим с трудом удавалось разминуться.

Тиргатао толкнула очередная женщина, бодро шагавшая в противоположную сторону, и меотиянка решила, что хватит бесцельно кружить по проулкам. Нужно подняться повыше, чтобы увидеть, где находится порт. Судя по запахам, сейчас Тира не приближалась к своей цели, а напротив, удалялась от моря.

Проходя по очередной узкой улочке, она заприметила приоткрытую дверь. Юркнула в неё и поднялась по деревянной лестнице, стараясь ступать как можно тише. Но ступеньки своим скрипом оповещали весь дом о прибытии незваной гостьи. Дело усложнялось ещё и тем, что на лестнице было темно. Строители не посчитали нужным вывести сюда хотя бы одно окно.

В темноте Тире слышались разные звуки и шорохи, чьё-то частое дыхание. Но меотиянка отмахивалась от ощущений, что на лестнице она не одна, стремясь как можно скорее выбраться на крышу.

Пока наконец не наткнулась выставленной вперёд ладонью на странное переплетение обнажённых горячих тел.

– А-аа! – тонко завизжал мужской голос.

– Отец вернулся. Беги! – вторил ему женский.

Тира не стала разбирать, что происходит. Она развернулась и бросилась вниз по лестнице. Уже в дверях наткнулась на грузного мужчину, попав прямиком к нему в объятия.

– Ты кто такая? Воровка? – грозно спросил он, при этом ощупывая Тиру цепкими пальцами, словно пытаясь нащупать украденное в складках ткани.

С трудом выскользнув из рук незнакомца и оставив ему измаранную и помятую накидку, Тиргатао в одном хитоне припустила вниз по улице, уже не думая о своём внешнем виде и радуясь, что сумела выбраться.

Больше она не пыталась разведать путь, предпочитая прятаться в кривых узких проулках, дожидаясь наступления ночи. Ну не может же жена архонта Синдской Гавани среди бела дня бегать по Пантикапею в одном коротком хитончике? Да и тот в пылу недолгого противостояния с хозяином дома порвался по вороту, открывая случайным взглядам тонкую перепачканную шею и верх груди.

Темнота наступила нескоро.

Тиргатао успела задремать, забившись в какую-то щель, где пахло затхлостью и сырым деревом. Она замёрзла и проголодалась. В животе урчало, как будто кто-то внутри неё выводил рулады голодной песни.

На небе появились яркие жемчужинки звёзд, задорно подмигивая потеряшке.

Вместе с темнотой пришли страхи. Что если Гекатей, не найдя её, решил вернуться в Синдскую Гавань? Или, что ещё хуже, он сейчас в покоях боспорской царевны принимает её утешения по поводу сгинувшей жены? А может, даже планирует новый брак, уже по эллинским законам…

Стало совсем тоскливо, и Тиргатао почувствовала, как тёплая слезинка скатывается по щеке. Смахнула первую, затем вторую, а потом уже перестала обращать внимание, позволяя себе испугаться и почувствовать себя слабой и беззащитной.

Что-то пробежало по голой ноге, проскребло тоненькими коготками.

Слёзы тут же высохли. Тира напряглась. Во второй раз коготкам вторил писк и возня.

Крысы!

Вот теперь Тиргатао испугалась по-настоящему. От заезжих купцов ей доводилось слышать страшные истории о том, как крысы сжирали заживо незадачливых путников, устроившихся на ночлег в грязных, пустынных подворотнях.

Коротко всхлипнув, Тира вскочила. Быстрыми резкими движениями отряхнула обнажённые ноги, по которым бегали маленькие лапки мерзких грызунов.

Больше здесь оставаться нельзя, если она не хочет быть съеденной полчищами голодных городских крыс.

К тому же хитон промок от сидения на сырой земле и теперь неприятно холодил низ спины и ноги. Меотиянка попыталась отряхнуть излишнюю влагу, но только больше испачкала ладони, которые после часов скитаний по улицам города и так не отличались чистотой.

Украденные во дворце сандалии тоже промокли и теперь натирали ступни, каждый шаг причинял боль, раздражая уже содранную почти до крови кожу. Подумав, Тира сбросила обувь. Может, крысы прельстятся кожаными ремешками и не станут преследовать её?

Избавившись от помехи, Тиргатао выбралась из проулка. Её путь пересекла улица, тянувшаяся и направо, и налево. Куда двинуться? В темноте, освещённой лишь далёким светом звёзд и узким серпиком луны, можно было разобрать только очертания ближайших домов.

Казалось, решительно всё равно, куда она двинется – направо или налево. Всё равно ей не выбраться из ставшего враждебным Пантикапея.

Крысиный писк снова раздался совсем рядом. Тиргатао показалось, что её щиколотки коснулся гладкий омерзительный хвостик. Она передёрнулась, подпрыгивая на месте. Крик ужаса уже был готов вырваться из её рта.

Но тут Тира услышала мужские голоса, говорившие на непонятном языке, и подалась обратно в проулок. Кто знает, что страшнее ночью в столице Боспорского царства – полчища крыс или несколько незнакомцев?

Тиргатао выбрала крыс и оказалась права.

Голоса становились громче и вскоре превратились в крики. Затем послышался лязг клинков. Кто-то застонал. Резко пахнуло кровью. И всё наконец стихло.

Дрожа от ужаса, Тира забилась в самый угол, уже не реагируя на мышиный писк и прикосновения маленьких лапок. В конце концов, она же может разговаривать с животными при помощи слов-мыслей. Наверняка сумеет уговорить крыс не есть её…

Стоп!

Она же может уговорить крыс!

Какая же она глупая! Ну как можно забыть о своём даре, когда он необходим для спасения жизни?

Тиргатао почувствовала, как её ноги снова коснулось что-то маленькое и живое, и потянулась к нему внутренним взором. Крыса не была настроена агрессивно, она проявляла любопытство к большому теплокровному, от которого так вкусно пахло отбросами. Пробежав до бедра, животное принюхалось к ткани, раздумывая, можно ли её съесть.

– Здравствуй, крыса, – мягко произнесла Тиргатао и положила раскрытую ладонь на землю, – иди ко мне. Я тебя не обижу.

Крыса доверчиво забралась на подставленную руку, слегка царапая пальцы острыми коготками.

Тиргатао подавила инстинктивное омерзение и настроилась на дружелюбный лад. В конце концов, она собирается попросить о помощи эту… нет, этого крысёныша, который только недавно покинул гнездо, и сегодня был первый день его взрослой самостоятельной жизни.

Меотиянка подняла ладонь повыше и поднесла её к лицу. В темноте глазки грызуна посверкивали, отражая далёкие звёзды.

– Помоги мне, – попросила Тиргатао. – Мне нужно попасть к морю. Там пахнет рыбой и просмоленным деревом. Там много солёной воды, где стоят большие корабли. Я отправлюсь домой, а ты сможешь найти еду.

Крысёныш зашевелил усами, принюхиваясь. Затем спрыгнул с ладони на землю и побежал. Тира споро поднялась на ноги и двинулась следом. В темноте было не видно маленького тельца, но меотиянка ощущала его мыслеобразы.

Только один раз крысёныш остановился, когда перед ним оказалась лужа ещё тёплой солоноватой крови. Пару мгновений он размышлял – зачём идти куда-то, когда прямо здесь так много еды? А затем его настигла очередная просьба, и крыс побежал вперёд.

Тиргатао уже знала, где её ждёт кровь, но всё равно наступила в лужу босой ступнёй. И тут же пожалела, что оставила сандалии. Уж лучше натёртые ноги, чем омерзительное ощущение застывающей на коже чужой крови. Это было даже хуже, чем прикосновения крысиных лапок, которых она уже совсем не боялась.

О тело меотиянка и вовсе споткнулась. Упала вперёд, только и успев, что выставить перед собой ладони, которые тут же разбились в кровь. А сама Тира оказалась лежащей на человеке, раскинувшемся навзничь на грязной улочке.

Он ощущался тёплым и мягким. И Тира подумала, что человек жив, только ранен. Ещё больше пачкаясь в крови, попыталась нащупать ладонью его сердце. Биения не обнаружилось. Как и дыхания.

Человек был мёртв. Его убили только что, почти у неё на глазах. И эта близость чужой смерти придала сил. Тиргатао выберется отсюда. Во что бы то ни стало. Она не ляжет вот так, раскинувшись в вонючей подворотне.

Она вернётся домой.

Поднялась, отёрла испачканные в крови руки о подол, и двинулась дальше.

Крысёныш убежал далеко. Стараясь не потерять ощущения его ярких мыслей, Тиргатао проникла глубже, чтобы видеть его глазами.

Такое она делала впервые. И в других условиях вряд ли решилась, испугавшись оказаться внутри чужого сознания, раздваиваясь от обилия своих и чужих мыслей. Но сейчас она слишком боялась наткнуться на убийц неизвестного и самой остаться лежать на утрамбованной ногами земле.

Поэтому рискнула.

Крысёныш никак не возражал против вторжения. Он легко поделился тем, что видел. А видел малыш намного больше. Его звериное зрение и более сильное обоняние позволило Тире пробираться по узким улочкам, не натыкаясь на стены, заранее обходить прохожих.

Единственная сложность заключалась в том, что крысёныш то и дело норовил нырнуть в какую-нибудь щель, сокращая дорогу к морю. И Тиргатао приходилось постоянно напоминать ему, что идти нужно по большим улицам, подходящим для её габаритов.

Наконец запахло гниющими водорослями и рыбьими кишками. Тира была готова расплакаться, до того эти запахи показались ей прекрасными. Она почувствовала дуновение ночного бриза и подняла голову, жадно его вдыхая.

Меотиянка отпустила крысёныша, мысленно пожелав ему удачи, и осторожно двинулась вперёд, стараясь не наткнуться на припозднившихся рыбаков, возвращавшихся на корабли гребцов, патрули портовой охраны или продажных женщин, заманивавших клиентов своим хриплым прокуренным смехом.

В общем, этой ночью Тиргатао словно сроднилась с крысами. Как и они, меотиянка предпочитала тёмные углы и избегала людей.

В порту горели фонари. Всего с десяток, но подхваченные дежурными огнями с кораблей, они более-менее развеивали ночную тьму, оставляя не так много надёжных мест для укрытия.

Тиргатао боялась выходить на свет, чтобы её не приняли за одну из тех женщин, поэтому синдские триеры высматривала из глубокой тени, пытаясь угадать знакомые силуэты.

Но услышала голос…

Тот звучал устало и хрипло, но всё равно был самым родным, самым лучшим на свете, голосом её любимого мужа. Слёзы снова потекли по щекам, но Тиргатао их больше не замечала. Она побежала по поскрипывающим доскам пирса навстречу Гекатею, уже не боясь быть обнаруженной, напротив, желая этого.

Архонт обернулся на звук её шагов. Несколько мгновений неверяще смотрел на неё, а затем тихо произнёс:

– Тира?

Она всхлипнула и бросилась ему в объятия. В пылу облегчения и надежды не замечая, что Гекатей не прижимает её к себе, что лишь она сама цепляется за него.

– Как ты здесь оказалась? Что за вид? – архонт смотрел напряжённо и пытливо, как и сопровождавшие его воины. Эти взгляды заметили и испачканную и порванную одежду, и то, что жена архонта стоит перед ними лишь в одном коротком хитоне, заляпанном грязью и кровью.

Тиргатао смутилась, больше не чувствуя всепоглощающего облегчения.

– Может, позволишь сначала прийти в себя и одеться? – спросила она, не глядя на мужа.

– Конечно, – он словно спохватился и, приобняв её за плечи, повёл на триеру.

Уже через полчаса они покинули оказавшийся негостеприимным Пантикапей и держали путь домой, в Синдскую Гавань.

Глава 23. Возвращение

Тиргатао так вымоталась за эту бесконечную ночь, что весь обратный путь проспала, не чувствуя ни поднявшегося ветра, ни качки, ни тревожного состояния мужа.

Гекатей сидел на краю узкой койки, смотрел на спящую возлюбленную, гладил её шелковистые волосы и тяжело вздыхал. Не дал ему выбора повелитель. До начала осенних штормов должен прибыть архонт в Пантикапей и взять в жёны боспорскую царевну.

Никакие увещевания не помогли. Кесей не поддался ни на мир с варварами, ведь с ними и так мир. Ни на богатое приданое в виде земель, а зачем? – эти земли и так ему принадлежат. Ни на табуны степных лошадей, которых, Гекатей был уверен, Багос отдаст за свою дочь и возможность её счастливой жизни.

Повелитель принял решение, и архонт Синдской Гавани должен ему подчиниться. Или бросить всё и уйти вслед за возлюбленной в степь, скитаться до конца жизни, прятаться от высланных Кесеем охотников за людьми, ведь правитель Боспора не спустит такого оскорбления с рук.

Перед тем как уснуть, Тира рассказала ему о приказе царевны скинуть её с балкона и о том, как воины разыскивали её после побега. Значит, и боспорский правитель, и его дочь настроены весьма решительно. Раз жизнь Тиргатао не стала для них помехой.

Что же ему делать?

Отказаться от высокого положения или отказаться от возлюбленной?

Да уж, сложный выбор предоставил ему повелитель…

А Тиргатао сладко спала и не ведала о мучениях мужа.

Перед рассветом триеры подошли к Синдской Гавани. По скрипучим доскам причала, то и дело приседая и повиливая задом, бежала собака жены. Её конь стоял выше, на твёрдой земле пристани, но тоже нервно прядал ушами и тоненько, призывно ржал, ожидая свою хозяйку.

Гекатей подивился такой верности, а ещё недосмотру конюхов, которые позволили жеребцу госпожи сбежать из конюшни.

Госпожи ли?

Очень скоро всё переменится для них обоих. И кто знает, к добру или к худу…

Архонт вынес Тиргатао на руках, но на воздухе она проснулась. А может, почуяла присутствие любимцев.

Длинные пушистые ресницы дрогнули, и Тира открыла глаза. Ещё сонным, затуманенным взглядом посмотрела на мужа, и тут же её уст коснулась улыбка.

– Гекатей… – прошептала, к чему-то прислушалась, и выражение её лица изменилось, она будто отдалилась от него. И подтверждая догадку, Тира зашевелилась, словно просила отпустить.

Архонт поставил Тиргатао на ноги, и она бросилась к собаке. Или собака бросилась к ней. Тут уж было не разобрать.

Гончая повизгивала от радости. А меотиянка стояла на коленях, прижимая любимицу за шею и позволяя облизывать своё лицо тёплым языком. Конь нетерпеливо ржал, ожидая своей очереди. И Гекатей снова подивился тому, как его возлюбленная и эти звери привязаны друг к другу.

И как животные узнали, что именно сейчас Тиргатао вернётся? Как будто внутренняя связь протянулась между ними прочной нитью.

А она отказалась бы от своих любимцев ради него? – мелькнул вопрос. Но Гекатея отвлекли. На пирс спешил первый советник с вопросами, требующими срочного решения архонта.

И встречу Тиры с конём он уже не видел.

Тиргатао уткнулась лицом в тёплую шею, гладила бархатные ноздри Гунна, чувствовала, как Арра прижимается к её бедру, и в этот момент она была самой счастливой, если и не во всём мире, то на этом причале уж точно.

Мужа окружили советники, и Тира решила немного пройтись по берегу, проветриться после душной триеры. Она рассказывала друзьям о своём путешествии, о попытке убийства, о страхах ночного Пантикапея.

Арра рычала, она ненавидела крыс. А Гунн бил копытом, взрыхляя песок, возмущённый подлостью боспорской царевны.

Здесь, на родном берегу, рядом с любимцами, страхи пережитого начали уходить в прошлое, и теперь минувшая ночь представлялась лишь жутковатым приключением, пережитым наяву, но уже минувшим безвозвратно.

– Как же хорошо дома… – сейчас и Синдская Гавань начала представляться чуть ли не родиной, уж всяко роднее тёмного и страшного Пантикапея.

Чтобы искупаться, троица отошла подальше от города, где, несмотря на раннее утро, уже проснулась и закипала обычная жизнь.

Тира стянула одежду, оставшись обнажённой, и весело побежала по мелководью в тёплые солёные воды Понта Эвксинского. Почти как прежде, когда были только они трое и ровная степь до самого горизонта.

В этот момент Тира вовсе не думала о том, что кто-то может её увидеть. Она радовалась возвращению на родной берег и счастливому избавлению от опасностей Пантикапея.

И ни меотиянка, ни её любимцы не почувствовали, что за ними наблюдают.

Хилэш укрылся за дальними дюнами, достаточно далеко, чтобы гончая очередной любовницы Гекатея не смогла его унюхать. К глазу бывший советник приложил длинную металлическую трубку со стёклышками на обоих концах.

Купец, который привез эту диковинку из самих Афин, уверял, что она помогает видеть на значительном расстоянии, как будто объект наблюдения находится совсем рядом.

Хилэш слушал мудрёные слова и думал, что разряженный в горчичный шёлк сморчок врёт, но тот подкрутил трубку и повернул её в сторону моря, предложив тогда ещё советнику архонта поглядеть. Чайка взмахнула крылом, и Хилэш отшатнулся. Такой близкой она показалась. Отвёл трубку в сторону и посмотрел своими глазами – над водой виднелись лишь очертания птицы.

– Полезная штука, – сказал он тогда купцу и не прогадал.

Именно благодаря трубке Хилэш узнал, что его ближайший друг, архонт Синдской Гавани, обещавший взять сестру в жёны, уже охладел к ней и пригласил в свою постель очередную грелку.

И вот теперь бывший советник наблюдал за новой пассией Гекатея.

Меотиянка была воистину хороша. Пожалуй, Хилэш и сам бы не устоял. Но в отличие от бывшего друга не стал бы лгать девушке о женитьбе, заранее зная, что подобное невозможно.

Правитель Боспорского царства никогда не позволит одному из архонтов взять в жёны варварку, когда у самого две непросватанные дочери брачного возраста.

И судя по хмурому лицу Гекатея, он привёз из Пантикапея не слишком хорошие новости. На несколько мгновений Хилэшем овладело сомнение. Может, и правда честен с меотиянкой бывший друг, может, хотел взять её в жёны, может, сердце его растаяло от юной прелести Тиргатао и её сладких поцелуев?..

Но тут же махнул головой, прогоняя сомнения. Как разница, на что надеялся архонт? Он не мог не знать, что меотиянке не стать его женой.

И сейчас, когда прелестная Тира узнала правду, – лучший момент, чтобы поговорить с ней и склонить на свою сторону. Хилэш должен отомстить за сестру. И Тиргатао поможет ему подобраться к архонту.

Хилэш ещё несколько мгновений смотрел на такое соблазнительное, гибкое и смуглое девичье тело, плескавшееся в солёной морской воде. Рядом с Тирой стоял жеребец недовольно фыркая, когда его окатывало водой, а сверху на коня взобралась собака и сидела у него на спине, поджав под себя лапы.

Какие выдрессированные у неё звери, – восхитился Хилэш, уже собираясь выбраться из-за дюн и показаться варварке, но не успел.

– Тира! – крик разнёсся далеко по берегу.

Меотиянка вздрогнула и обернулась. А Хилэш перевёл трубу влево. По влажному песку бежал Гекатей. Он размахивал руками, привлекая внимание. Как будто голоса недостаточно.

Хилэш нахмурился, как и всегда, когда видел своего смертельного врага. Человека, убившего его сестру. Глубокие скорбные складки протянулись от носа к губам, залегли на лбу и в уголках глаз, которые загорелись ненавистью.

– Пусть не сегодня, но я доберусь до тебя, Гекатей, – пробормотал Хилэш, убрал трубку в перекинутую через плечо сумку и скрылся среди дюн, так и оставшись незамеченным ни юной купальщицей, ни спешившим к ней архонтом.

– Тира! – начал он ещё на подходе. – Как ты посмела! Одна! Обнажённая! На берегу!

Арра оскалилась и зарычала. Гунн выступил перед Тиргатао, заслоняя её мощной грудью.

– Я не одна, – улыбнулась меотиянка любимому, – со мной мои друзья и защитники.

Она знала, что Гекатей разозлится, но надеялась, он не заметит её отлучки, увлечённый накопившимися делами.

– Прости, Гекатей, я знаю, что не должна была… но после всего пережитого в Пантикапее мне захотелось свежего воздуха… Понимаешь?

Архонт понимал. Он и сам размышлял о побеге. Вместе с ней. С Тирой. Его прекрасной меотиянкой.

– Иди сюда, – сказал он, разводя руки в стороны, и девушка с искренней радостью бросилась к нему в объятия, доверчиво прильнула к сильной груди, чувствуя себя защищённой и любимой.

– Рядом с тобой я ничего не боюсь, – призналась Тира, поднимая голову, чтобы встретить его горячие губы.

Гекатей поцеловал её, но сейчас он не почувствовал привычной всепоглощающей радости обладания, которая всегда приходила к нему в объятиях Тиргатао.

Глубоко в душе архонт уже принял решение и понимал, что меотиянку придётся отпустить. Вернуть в степь. Вряд ли она согласится остаться при нём любовницей. Слишком горда.

Да и царевна не позволит. Не даст Тире жизни и его изведёт ревностью.

Нет, придётся отпустить Тиргатао. И жить дальше с нелюбимой. Эта мысль наполняла сердце болью.

Сколько времени осталось до осенних штормов? С десяток седмиц? Не слишком много. Но его Гекатей проведёт с любимой женщиной.

Он обнял Тиргатао так крепко, что она охнула. Тут же отпустил, правда, слегка, чтобы не причинять ей боль.

– Пойдём домой, – прошептал нежно. – Кажется, я очень соскучился, пока тебя не видел. Хочу уединиться со своей возлюбленной…

Гекатей не смог произнести слово «жена». Теперь точно знал, что этого не случится. И не хотел лгать Тире. Уже само то, что придётся отпустить её, жениться на другой, сковывало сердце льдом. Потому решил не думать о будущем, не забегать вперёд. Здесь и сейчас они вместе, они счастливы. И пока этого ему будет остаточно.

А тяжёлый разговор он оттянет так надолго, как только сможет. Приготовлениями к свадьбе, отъезду в Пантикапей и подготовкой покоев для новой жены архонта Гекатей займётся позже. Когда откладывать и дальше станет уже невозможно.

А пока он побудет просто счастливым мужчиной, влюблённым в юную прекрасную девушку, которая отвечает ему взаимностью со всем пылом нерастраченной страсти.

Гекатей подхватил любимую на руки и закружил. Меотиянка обняла его за шею и счастливо рассмеялась.

– Ещё, ещё, Гекатей, – кричала она, позволяя ветру подхватить свои влажные волосы, расставив руки в стороны, будто чувствовала себя птицей, будто хотела улететь из рук любимого.

Но архонт держал крепко, не давая своей женщине улететь. По крайней мере, не сейчас. Пока у них ещё есть мгновения, чтобы быть вместе и наслаждаться счастьем. Пока не наступит время осенних штормов…

Нет.

Он не станет думать об этом сегодня, и завтра тоже, он подумает об этом… когда иначе будет уже нельзя.

Глава 24. Предательство

Тиргатао была рада вернуться. Во дворце всё уже казалось знакомым и почти привычным. За две седмицы, минувшие со дня возвращения из Пантикапея, Тира успела успокоиться, остыть и постаралась выбросить случившееся на другом берегу Боспора из головы.

Жившие во дворце женщины, жёны и дочери советников и помощников, вдруг стали на удивление добры и уже не пытались уколоть злым словом.

Гекатей тоже стал очень нежен и ласков, он проводил с женой почти каждую свободную минуту. И меотиянка уверилась, что все беды уже позади. Вот оно, незамысловатое женское счастье – любящий муж, который уделяет всё своё свободное время, и верные друзья.

Архонт вдруг разрешил ей выходить из дворца без сопровождения. И Тира, поначалу удивившаяся, теперь безмерно радовалась этой вновь обретённой свободе. Каждое утро они с Аррой и Гунном выбирались из дворца, чтобы провести несколько часов на свежем воздухе, искупаться в солёных водах Понта Эвксинского, взрыхлить копытами песчаные дюны, полежать на высушенной ещё по-летнему жарким солнцем траве.

Возвращалась во дворец Тиргатао счастливой, ведь знала, что её ждут крепкие объятья любящего супруга. Это и было настоящее счастье, похожее на осуществившийся сон. На ожившую мечту. Единственное, чего ещё хотелось бы меотиянке – понести от Гекатея. Родить ему здорового сильного сына, который станет наследником, и нежных красивых дочерей, которых ей самой можно будет баловать, нежить и искать в их лицах черты Гекатея.

Тира вздохнула. Супруг не заводил разговоров о детях, но архонту нужен наследник. И меотиянка втайне молилась Богине-матери, прося о плодородном чреве. Внутри зрела уверенность, даже убеждённость – после осенних штормов она обязательно понесёт и подарит любимому сына.

На душе было светло.

Тиргатао шлёпала босыми ногами по влажному песку, то и дело ощущая ласковые поглаживания тёплых волн. Рядом со стороны берега мерно вышагивал Гунн. Без удил и поводьев он казался прекрасным диким жеребцом, что когда-то обитали в степи, взрыхляя ссохшуюся землю своими мощными копытами. Арра бегала в дюнах, выискивая зазевавшуюся птицу, её голова с напряжёнными ушами то появлялась среди редких кустарниковых трав, то снова исчезала из виду.

Синдская Гавань виднелась вдалеке, маня белыми стенами.

Тиргатао представила себя гостьей, прибывшей из-за моря, с земель темнокожих варваров в полосатых халатах, говорящих на непонятном грубом языке. Вот её триера заходит в гавань, пристаёт к причалу. Гребцы сушат вёсла, на доски опускаются сходни, по которым на сушу ступает она… пусть будет иноземная царевна. Её кожа черна, как ночь, глаза сверкают сапфирами, шея неимоверно длинна, и ещё длиннее делают её множество неснимаемых браслетов…

В этих местах Тиргатао всегда смеялась и спрашивала рассказчика, зачем носить на шее неснимаемые браслеты? Они же будут звенеть, ударяясь друг о друга, так ни к какой дичи не подберёшься. На неё обычно цыкали и просили не мешать. После чего купец, неодобрительно зыркнув, продолжал свой рассказ…

Так что пусть будут браслеты на шее. И вот её, иноземную царевну в браслетах, встречает сам архонт Синдской Гавани…

Высоко и тонко заржала лошадь впереди, и Гунн, ударив копытом в песок, заржал в ответ. Тиргатао остановилась, глядя из-под ладони на город. В гавани стояли три большие триеры. На причале суетились люди, перенося на берег какие-то тюки и выводя лошадей.

Она что, оживила фантазию?

Тира улыбнулась, представив лицо Гекатея, когда он увидит чёрную, как головешка в остывшем костре, женщину и её браслеты. Вот удивится-то.

Влекомая любопытством, Тира ускорила шаг.

Гекатей не говорил, что они ждут гостей. Наверное, кто-то не слишком важный. Иначе ей не позволили бы гулять по берегу, а заставили надеть неудобные одежды и улыбаться гостям на причале.

Арра незаметно подошла и пристроилась рядом, нюхая воздух. Она была напряжена, шерсть слегка вздыбилась.

– Кто же это может быть? – Тира заговорила вслух. Звук собственного голоса немного разбивал повисшее в воздухе напряжение.

Арра делилась своими эмоциями и приносимыми ветром запахами – пахло чужаками, кожей и железом, а ещё лошадьми, к которым, за исключением Гунна, гончая относилась с предубеждением.

Железо и кожа… Воины? Зачем в Синдскую Гавань прибыли воины? Может быть, чья-то охрана? Но если Гекатей допустил в город вооружённых людей, значит, прибыл кто-то важный. Почему тогда не позвали её?

Вопросов было очень много. Но Тира решила задать их мужу при встрече. Совсем уже скоро она сама окажется недалеко от причала и сможет увидеть всё своими глазами.

Её муж был там. Он кланялся какой-то женщине, стоящей так горделиво, с прямой спиной, величественной осанкой. В силуэте промелькнуло что-то знакомое. Тира снова подняла ладонь к глазам, чтобы солнце не слепило, позволив получше разглядеть нежданную гостью.

Кто же это?

За женщиной стояли воины. Тиргатао насчитала два с лишним десятка. Как много. Кого так сильно боится путешественница, что прячется за многочисленной охраной?

Меотиянка прибавила шаг. Арра неожиданно глухо зарычала и встала у неё на пути.

– Ты чего? – удивилась Тира. – Что случилось?

Гончая молчала. Среди образов в её голове не было ничего определённого, только смутное, но очень сильное чувство опасности.

– Я знаю, ты опасаешься чужаков, – Тиргатао мысленно приласкала верную подругу, впрочем, не замедляя шага. – Но там мой муж, он не позволит меня обидеть.

Арра заскулила и прижалась боком к ногам хозяйки, заставляя ту остановиться и коснуться ладонью гладкой шерсти, провести успокаивающим жестом.

– Ладно, устроим совет, – согласилась Тира. – Гунн, ты что скажешь? Идти туда или спрятаться, пока чужаки не уедут?

Жеребец всхрапнул, переступая копытами. Он не чуял опасности, но чужаков тоже не любил. Ему хотелось в стойло, напиться воды и наесться отборного овса, которым Гунна баловали конюхи.

– Мы просто подойдём поближе, я разгляжу эту женщину, и сразу уйдём, – решила Тиргатао. И друзья как всегда с ней согласились.

Но как только троица ступила на доски причала, позади раздался звон вытаскиваемых из ножен клинков.

Тира обернулась.

Их окружили пятеро вооружённых акинаками воинов.

– Кирия! – закричал один из них, привлекая внимание незнакомки. – Мы поймали её!

Всё последующее слилось в единый, немыслимо короткий и такой же бесконечный миг, после которого жизнь Тиргатао изменилась безвозвратно.

Меотиянка бросила быстрый взгляд на женщину и встретилась с её глазами. Знакомыми глазами. Тем неожиданнее было это открытие. Как она здесь оказалась? И почему Гекатей принимает боспорскую царевну с такими почестями? Тира разглядела рядом всех советников в парадных одеждах.

Следующим она наткнулась на взгляд мужа, в нём застыла вина и… тоска. Как будто он уже с ней прощался.

Её отвлекло грозное рычание Арры, с которым гончая бросилась на ближайшего к хозяйке воина, сделавшего шаг вперёд и уже протянувшего руку, чтобы схватить меотиянку.

Но Гунн, стоявший рядом, опередил подругу. Встав на дыбы, опустил копыто на плечо не успевшего отпрыгнуть воина. Тот с коротким вскриком упал на доски.

Арра бросилась на следующего, вонзая зубы в занесённую на хозяйку руку с мечом. Акинак выпал из ослабевших пальцев, упал на доски и был подхвачен Тиргатао, которая выпрямилась навстречу оставшейся троице.

«Нам нужно прорваться и бежать в степь», – мысленно велела меотиянка.

О предательстве мужа она пока приказала себе не думать. Эти воины были сильны, опытны и настроены весьма решительно, тем более получив ясный приказ, отданный чётко прозвучавшим в прозрачном воздухе голосом боспорской царевны:

– Убить её!

Воинов осталось трое. Всего-то и надо, что вывести их из строя, вскочить на Гунна и мчаться вперёд, пока остальные не успели на подмогу.

Несколько мгновений.

Всё, что им нужно, это несколько мгновений и милость богов-покровителей.

Но, похоже, сегодня боги смотрели в другую сторону. Нить судьбы меотиянки Тиргатао была им неинтересна. Или, напротив, боги посчитали, что в её жизни не хватает остроты и решили подсыпать той самой заморской пряности, после которой язык жгло огнём.

Босая нога ступила на острый камешек, и Тира покачнулась, теряя равновесие. Наступавший на неё воин воспользовался замешательством и замахнулся мечом. Тиргатао неловко приняла его акинаком, вскрикивая, когда железо скользнуло по железу, не встретив сопротивления, и пошло дальше, к её ладони, желая напиться тёплой человеческой крови.

Услышав крик хозяйки, Арра бросила своего противника, рванула на выручку. Уже готовившийся нанести удар воин был остановлен острыми клыками гончей, впившейся ему в плечо.

Тиргатао попыталась подняться, чтобы продолжить схватку, шепча мысленные слова благодарности любимице, как услышала короткий всхлип и следом за ним тоненькое поскуливание.

Подкравшийся со спины воин вытаскивал меч из собачьего бока. Арра с окровавленной мордой растерянно взглянула в глаза хозяйке, а затем упала на быстро темнеющие доски причала.

– Арра! – громко и страшно, срывая голос, закричала Тиргатао, взмахивая мечом и взрезая кожаную защиту своего противника. Он лишь крякнул, прежде чем осесть ей под ноги. – Арра! – ещё два шага к своей любимице, и её убийца растерянно падает вниз.

Покончивший со своим врагом Гунн становится рядом. Он ещё не понял, что случилось. Как и сама Тиргатао. Она опускается на колени, чтобы поднять гончую и уложить на Гунна. Они уйдут отсюда все вместе. Чего бы это ни стоило.

Но в этот момент в них начинают лететь стрелы. Одна впивается в доски рядом с копытом Гунна, заставив его испуганно переступить на месте. Он не уйдёт, он вывезет хозяйку из этого страшного места.

Но вслед за первой летит вторая стрела и третья, и… Одна кусает за круп. Гунн звонко ржёт от боли. Вскрикивает хозяйка, в которую тоже попали.

Враги уже близко. Они в нескольких шагах.

– Уходи, Гунн, – вдруг велит та, что всегда была рядом. – Уходи в степь, к отцу.

Нет, он не уйдёт один, он её не бросит. Гунн фыркает, переступает копытами, чувствуя, как сочится кровь из раны, которую продолжает карябать острый наконечник стрелы.

– Уходи! – кричит хозяйка, добавляя мысленный приказ, которого жеребец уже не может ослушаться. Бросив на неё последний, полный укоризны взгляд, он несётся прочь.

Тиргатао слушает стук копыт по доскам причала, крики бросившихся в погоню воинов. Ощущает удаляющийся образ Гунна и обессилено опускается рядом с окровавленной Аррой.

Пусть хоть один из них спасётся…

Две стрелы пробили её тело. Одна вонзилась в спину, отыскав ложбинку между рёбрами и теперь причиняя невыносимую боль, а другая застряла в бедре. Тёплая кровь бежала по коже, почему-то заставляя вздрагивать от озноба в это солнечное летнее утро.

Тиргатао поскользнулась в своей же крови, а может, раненая нога не выдержала веса. Меотиянка навзничь упала на доски причала. Из последних сил повернулась, протянула руку и коснулась влажной шерсти любимицы.

– Арра… – пальцы прижались к ещё тёплому боку, в отчаянной надежде ощутить биение сердца. Но тщетно.

Видать, надеждам сегодня не суждено сбываться.

«Беги, Гунн, беги», – мысленно прошептала Тиргатао, прежде чем погрузиться в абсолютную черноту.

Глава 25. Пробуждение

Гекатей видел, как Тира упала, пронзённая сразу двумя стрелами. Сердце архонта обливалось кровью, но он должен был сохранить лицо перед боспорской царевной.

– Идём, – скомандовала она, и Гекатей подчинился властному приказу, подставил будущей жене локоть и повёл к началу пирса, где лежала, истекая кровью, его возлюбленная.

Ксения подвела его к телу Тиры, даже в смерти обнимавшей свою любимицу. Жеребец ускакал. А вот сука отдала жизнь за свою хозяйку и теперь лежала рядом с ней.

Гекатей подавил горестный вздох, когда царевна изо всей силы ткнула острым носком туфли в спину Тиргатао. Та безвольно дёрнулась и распласталась в кровавой луже вниз лицом. Ладонь соскользнула с собачьего бока и ударилась о доски причала.

– Хватит, Ксения, – попросил архонт, хотя мог бы потребовать от невесты уважения к своей мёртвой возлюбленной, – она умерла. Не надо…

Царевна повернулась к нему, её глаза сузились от злости, а изо рта вместо слов раздалось змеиное шипение:

– Скоро я стану твоей женой и не потерплю подобного пренебрежения, – она указала на мёртвые тела, скорчив презрительную гримасу. – Каждую твою любовницу ждёт такая же участь.

А потом развернулась и двинулась прочь. Воины последовали за ней. А Гекатей задержался, чтобы бросить последний взгляд на мёртвую возлюбленную. Рядом с ним стоял один из советников и с нечитаемым выражением лица смотрел на кровь.

– Позаботься о ней, Актеон, – попросил архонт. – Проводи в посмертие. Достойно.

Гекатей бросил последний взгляд на меотиянку, которая теперь никогда не одарит его своими нежными ласками, и двинулся вслед за невестой. Негоже оставлять боспорскую царевну одну, тем более после того, как она продемонстрировала столь крутой норов.

Актеон кликнул рабов, велел прикатить тележку и перевезти тела за стену, чтобы закопать под ближайшими к городу деревьями. Ему нравилась маленькая меотиянка, но всё, что он мог для неё сделать, это приказать выкопать могилу поглубже, чтобы шакалы и лисицы не сумели добраться.

Пока рабы прикатили тележку, прошло много времени. Архонт с царевной уже давно скрылись из виду. Не ему судить Гекатея, но сцена на причале своей неоправданной жестокостью затронула сердце советника.

– Осторожнее! – прикрикнул он на двух рабов, приподнявших тело меотиянки и вновь уронивших его на доски.

Рабы испуганно сжались, а до слуха Актеона донёсся глухой стон.

Что?

Она жива?

Меотиянка оказалась жива, и это всё меняло.

Приказы советника обрели чёткость. В голове созрел ясный план действий.

– Ты, – он указал пальцем на одного из рабов, – иди за лекарем Хасаном, приведёшь его в… – задумался на мгновение, вспоминая безопасное место, где можно разместить Тиргатао, – в Серую башню. – Вы, – приказал державшим тележку, – везите кирию очень осторожно, если она умрёт, вы последуете за ней. И ещё, я не буду повторять, но если кто-то узнает, что она жива, я самолично отрежу ваши языки и скормлю свиньям.

Когда рабы увезли прикрытую разноцветным тряпьём Тиргатао, советник посмотрел на окровавленную Арру и велел последнему оставшемуся с ним слуге.

– Закопай собаку в лесу, и поглубже, чтобы зверьё не добралось. Она была предана своей хозяйке и погибла, защищая её. Это заслуживает уважения.

После чего Актеон двинулся вслед за своим архонтом к дворцу. Гекатею понравится принесённая им новость. Советник хорошо научился читать в человеческих душах. Архонт Синдской Гавани вовсе не был так спокоен, как хотел продемонстрировать своей новой невесте.

Надо поспешить, скоро начнётся пир в честь прибывшей гостьи. Актеон должен успеть привести себя в порядок.

* * *

Тиргатао открыла глаза и тут же зажмурилась. Солнечный свет, проникавший в комнату сквозь отверстие в потолке, причинял почти физическую боль и заставлял глаза слезиться.

Впрочем, боль наполняла всё тело. Особенно болела спина, как будто между рёбер у неё застряла стрела, и бедро. А ведь так оно и было. Воины царевны достали её стрелами.

Воспоминания о том, что случилось на причале, накатывали волнами, причиняя новую боль.

– Арра… – прохрипела Тиргатао чужим сиплым голосом. Из глаз потекли слёзы. Её верная подруга, которая всегда была рядом…

В душе, там, где раньше сияли две крепких нити, связывавших Тиру с любимцами, зияла чёрная пустота. Ни Арры, ни Гунна она больше не ощущала.

Но если с жеребцом ещё была надежда, что он ускакал слишком далеко, чтобы его почуять, то гончая… Тиргатао отчётливо помнила, что не почувствовала сердцебиения, когда упала рядом.

Впрочем, она и сама была уверена, что отправляется на встречу с богами, а между тем проснулась в какой-то незнакомой комнате.

Тира попробовала пошевелиться, чтобы принять более удобное положение, но тут же отказалась от этой мысли. Боль пронзила всё тело насквозь. Лучше пока не двигаться.

Комната была не слишком большой и довольно скудно обставленной. Кровать, на которой лежала Тира, укрытая каким-то пыльным покрывалом, в углу грубо сколоченный стол, пара ветхих табуреток и… всё. Даже окон не было. А стены покрывал толстый слой пыли и паутина. Видно, что здесь давно никто не прибирался.

Куда же она попала?

И главное – кто её сюда принёс? Вряд ли Тира сама здесь оказалась. Кто-то ведь её спас.

Ответ на её вопрос появился сам. Дверь, натужно скрипя, отворилась, и в комнату бочком протиснулся толстый коротышка. Он был смугл и носат. Его полосатый халат явно знавал лучшие времена.

– О-о, ты проснулась, милая кирия, – обрадовался коротышка. – Это очень хорошо. Старый Хасан обрадует господина. Господин хорошо заплатит и не станет убивать Хасана.

Человечек очень странно разговаривал, Тира поняла только, что его зовут Хасан, и он почему-то обращается сам к себе. Может, этот мужчина жил один и не привык разговаривать с другими людьми?

– Где я? – Тиргатао решилась задать вопрос, и коротышка с радостью принялся отвечать. Похоже, он и правда слишком редко разговаривал и был рад любому собеседнику.

– Ты в Серой башне, милая, господин велел сделать всё возможное и невозможное, но спасти тебе жизнь. Благодари господина и Хасана, который днём и ночью отгонял от тебя демонов загробного мира, не позволяя увести с собой. Ты будешь жить, а господин заплатит Хасану и не станет снимать с него кожу. Это благая весть, милая…

Тира уже совсем запуталась. Господин, демоны, загробный мир… О чём говорит этот коротышка?

– Кто твой господин? – спросила Тиргатао, но человечек словно и не слушал её.

– На-ка, выпей, – он поднёс к губам меотиянки чашу с пахучей жидкостью, от которой Тира скривилась и попыталась отвернуть голову.

– Не сопротивляйся, милая, пей, старый Хасан желает тебе добра. И себе тоже.

Коротышка разомкнул ей губы и наклонил чашу. В своём теперешнем состоянии Тиргатао не могла сопротивляться и послушно проглотила горькое пойло.

– Вот так, хорошо, – приговаривал Хасан, глядя, как она глотает питьё. – А теперь спи, милая. Набирайся сил, они тебе ещё понадобятся.

В следующий раз Тиргатао проснулась ночью. Она поняла это по тьме, смотревшей на неё из отверстия в потолке. Во тьме мерцали маленькие жемчужинки звёзд.

Тира вспомнила разговор с мужем в их первую ночь. Звёзды в степи над брачным шатром…

Сердце тут же сдавило от боли. Гекатей обманул её. Архонт не считал её своей женой. Он поиграл с юной меотиянкой, позабавился. А после и вовсе предал её.

Стоял рядом со своей невестой-царевной и равнодушно наблюдал, как в Тиргатао летят острые стрелы…

Слёзы катились по щекам. И Тира даже не пыталась их вытирать. Она оплакивала свои потери, своё одиночество и баюкала свою боль, которая должна со временем потускнеть и стать не такой острой.

По крайней мере, Тиргатао на это очень надеялась.

В постели она провела ещё седмицу, позволяя Хасану и молчаливой рабыне ухаживать за собой. Судя по тому, что девушка за всё время не произнесла ни слова и ни разу не ответила на заданный вопрос, она была немой.

Вскоре Тиргатао оставила рабыню в покое и принялась за Хасана. Тот отвечал охотно, хотя и в своей странноватой манере и коверкая некоторые слова, из чего меотиянка поняла, что он чужестранец.

От Хасана она узнала, что её спас советник Актеон, он же и велел принести Тиру в Серую башню и вызвал к ней лекаря. О том, знает ли архонт, что она выжила, Хасан не ведал. Зато рассказал, что город готовится к празднику, который устраивает боспорская царевна для жителей Синдской Гавани.

– Хочет заранее понравиться народу, которым собирается править, – прокомментировал лекарь.

У него был свой взгляд на происходящее в городе и в мире, Хасан называл это точкой зрения и высказывал её Тиргатао, даже если она о том не просила.

Сама же меотиянка всё больше молчала. Каждое слово об архонте, его невесте и приближающейся свадьбе сдавливало горло, не давая дышать. Телесные раны заживали, а вот душевные всё ещё кровоточили.

Через седмицу Тира уже могла приподниматься в постели и даже самостоятельно принимать пищу, её уже не нужно было кормить с ложечки. Она решила, что достаточно окрепла, чтобы встать на ноги.

И ночью, когда Хасан и рабыня оставили её, Тиргатао осторожно спустила ноги на пол. За то время, что она привела в этой странной комнате без окон, но с отверстием в крыше, здесь прибрались. Убрали пыль и паутину, вымели пол, тщательно отмыв его с душистыми травами, застелили постель свежими простынями.

Но, несмотря на все перемены, Тира чувствовала себя запертой, ей не хватало простора, воздуха, свежего ветра. И она решила выйти наружу. Подумалось, что её сил на это хватит.

Осторожно переставляя ноги, меотиянка добралась до двери. Потянула её на себя, слушая, как комната наполнилась натужным скрипом. За дверью оказалась небольшая площадка и лестница, ведущая вниз. Похоже, она и правда в башне. Почему-то до этого открытия слова Хасана воспринимались как-то не всерьёз. Тира думала, что находится в каком-то доме, который по каким-либо причинам называют Серой башней.

Ступени были каменными и неприятно холодили босые ноги. Но обуви ни лекарь, ни рабыня ей не оставили, как и другой одежды, кроме короткой сорочки, что была на ней. Поэтому Тира решила перетерпеть, уж очень хотелось вдохнуть свежего ночного воздуха.

Но внизу её ждал неприятный сюрприз.

Комната, расположенная под её спальней была ещё менее уютной, но здесь хотя бы были окна, хоть и закрытые ставнями. У двери стоял такой же грубо сколоченный стол с двумя табуретами, на которых сидели стражники и резались в кости.

– Кирия, вам сюда нельзя, – один из них поднялся на ноги и двинулся к Тиргатао, пока она удивлённо рассматривала помещение.

– Я хочу выйти на воздух, – против воли в голосе появились просительные нотки.

– Вам нельзя выходить, кирия, давайте я помогу вам подняться, – стражник осторожно, но крепко подхватил её под руку и медленно повёл вверх по лестнице.

Помог опуститься на край постели и вышел из комнаты. Тира услышала, как скрипнула, закрываясь, дверь, как подперли её снаружи толстой палкой, и поняла, что это тюрьма.

Глава 26. Праздник

Синдская Гавань готовилась к празднику.

Город преобразился. Бело-серая гамма расцветилась яркими пятнами флагов и полотнищ – пурпурными цветами Боспорских правителей и васильковыми оттенками архонта. Гирлянды из цветов украсили каждый дом, обвили каждую колонну, венчали крыши храмов и присутственных зданий.

Даже в самом воздухе веяло запахом праздника. Горожане находились в приподнятом настроении, чему помогали бочки с вином, которые уже третий день виночерпии архонта выкатывали на агору и угощали всех желающих, коих находилось немало.

По рыбным и мясным рядам местного торга расхаживал нищий бродяга. Он был одет в отрепья, сквозь частые дыры проглядывало голое тело. Лицо бродяги было прикрыто капюшоном такой же старой накидки. И к счастью. Ибо, когда подувший ветерок стянул капюшон с головы оборванца, особо любопытные узрели страшные уродливые язвы, сплошь покрывающие кожу бедняги.

Бродяга подходил и к продавцам, и к покупателям, протягивал раскрытую ладонь, которая внешне казалась на удивление крепкой, покрытой застарелыми мозолями, какие бывают у мечников или пахарей. Честные горожане вдыхали смердящий аромат, исходящий от его одежды, стремились скорее бросить монету в подставленную руку и уйти подальше от нищего.

Хилэш усмехнулся. Переодеться бродягой – отличная идея, его никто не узнал, зато сам бывший советник услышал много интересного, а ещё заработал. Хилэш потряс свисавшую с пояса тощую мошну, в которой позвякивали монетки, и улыбнулся на удивление белыми и крепкими для больного нищего зубами.

Жители Синдской Гавани готовились к празднику в честь невесты архонта – Боспорской царевны Ксении. Только один раз Хилэш услышал, что вроде правитель Гекатей собирался жениться на какой-то варварке, но на говорившего тут же зашикали, переведя тему на нечто менее опасное.

Значит, о меотиянке здесь мало кто знает, а кто знает – молчит, ибо о нраве старшей дочери Кесея в Боспорских городах наслышаны, хотя и стараются такие слухи передавать шёпотом, оглядываясь по сторонам, чтобы, не приведи боги, и эллинские, и старые меотские, не услышали чужие уши.

Что же стало с прекрасной меотиянкой?

Хилэш ещё походил по рынку, но больше ничего интересного не узнал. Жива ли она или уже отправилась на встречу с предками?

Придётся встретиться со своим шпионом, служащим во дворце архонта. Среди простого люда слишком мало знали о событиях, которые интересовали бывшего советника архонта Синдской Гавани.

* * *

Гекатей был хмур. Он плохо спал этой ночью. Снова видел, как летят острые стрелы, как вонзаются в спину Тиргатао, как падает она с печальным вздохом на влажные доски причала.

Проснулся, приподнимаясь на постели, вдыхая воздух, которого так не хватало во сне.

Рядом ощущалось тепло спящей царевны. Ксения пришла к нему первой же ночью, сказала, что не намерена ждать заключения брака, а хочет понести от него как можно скорее и родить наследника.

Гекатей принял любовь царевны, тем более что была она весьма искусна в этой тонкой науке. И даже архонт, считавший себя опытным любовником, узнал кое-что новое. Но невольно вспоминались неискушённые ласки меотиянки, её стыдливый румянец и блестящие от счастья глаза.

Сегодня в городе будет праздник. Гекатей представит свою невесту горожанам. Принесёт царевна жертвы богам-покровителям Синдской Гавани и Гестии – богине домашнего очага, ибо теперь её участь – согревать дом и постель мужа, вести хозяйство и рожать ему детей.

Вот только боялся Гекатей, что не удовлетворится Ксения этой скромной участью, что будет править городом вместе с ним. А то и вместо него. Не было силы у архонта, чтобы противостоять Боспорской царевне, ибо боялся он и свою невесту, и её отца. Понимал, что, если станет неинтересен Ксении, от него избавятся так же быстро, как и от меотиянки.

Разве что его гибель будет случайной.

Гекатей был наслышан, что несчастные случаи в Пантикапейском дворце происходили довольно часто. Много опасностей подстерегает неугодных в коридорах – кто споткнулся, да и упал головой на статую, кто скатился с лестницы, а кто и вовсе выпал из окна. Всякое случается в Пантикапее, и зараза эта вполне могла пересечь Боспорский пролив и поселиться теперь в его дворце.

Пока ещё его, Гекатея, дворце. А там… кто знает, что будет завтра.

Завтрак был пресен. Архонт вяло отрывал крылышки запечённой с мёдом и пряными травами птицы, откусывал светлое мясо, медленно жевал и вздыхал.

Нет, не таким он видел своё будущее. Не о таком мечталось ему в сладких грёзах.

– Кириос, – советник Актеон поклонился и подошёл ближе, – я принёс счета.

Гекатей вяло кивнул. Он знал, что Ксения тратит немыслимые суммы на подготовку к празднику. Одни цветы, которые уже три дня украшали улицы города, и которые приходилось ежедневно обновлять, обошлись ему в кругленькую сумму, на которую год можно было содержать небольшую семью.

Но спорить с Боспорской царевной архонт не собирался. Пусть делает, что считает нужным, лишь бы была довольна.

Актеон встал рядом, сдвигаясь за плечо архонта, чтобы было удобнее показывать написанные ровными столбиками списки и цифры, а потом шепнул на ухо:

– Кирия Тиргатао жива…

Замолчал, так и оставшись в полусогнутом положении, указывая на что-то в перечне, давая Гекатею время осознать сказанное.

Знали оба, среди слуг есть шпионы Боспорского царя, а может и царевны, если слух о меотиянке просочится, не сдобровать им обоим.

Архонт молчал долго. Сначала вытер руки влажной тряпицей, выпил чашу разбавленного вина. Сделал знак слуге налить ещё и снова выпил.

Потом перехватил список, словно изучая проставленные суммы, спросил, почти не шевеля губами:

– Где она?

– В Серой башне, с ней лекарь и охрана.

– Позаботься, чтобы это осталось тайной, – также тихо попросил Гекатей, а затем уже, не скрываясь, добавил: – Ты хорошо поработал, Актеон. Если праздник понравится моей невесте, можешь просить любую награду.

– Благодарю, кириос, – советник низко поклонился, скрывая довольную улыбку. – Позвольте вернуться к своим обязанностям?

– Иди, Актеон, – отпустил его архонт и выпил третью чашу вина.

Новость поразила его подобно молнии. Она жива. Его маленькая меотиянка выжила. И скоро он сможет её увидеть.

Актеон всё сделал правильно, второй советник заслуживает награды и звания первого. Не зря доверил ему архонт такое щекотливое дело, как погребение его возлюбленной. Но теперь она спасена. Главное, чтобы Ксения не прознала. И тогда ещё засияют радостные дни.

– Чему ты улыбаешься?

Царевна подошла неслышно, задумавшийся о грядущем счастье Гекатей вздрогнул от неожиданности и испуга. Пролилось вино из чаши, оставляя на белой скатерти бледно-розовое пятно. Словно разбавленная кровь…

– Тому, что ты со мной, и скоро наша свадьба, а сегодня наш ждёт праздник. Актеон только что приносил мне счета. Думаю, ты прекрасно всё организовала, – Гекатей улыбнулся и взял руку царевны, потянул на себя, и женщина оказалась у него на коленях. Тут же потянулась к его губам с поцелуем, зашарила руками под одеждой.

Бесстыдство царевны одновременно заводило и отталкивало архонта. Ксения не ведала стеснения. Её не волновали стоявшие тихонько у стен слуги и охрана. А может, напротив, безмолвные свидетели ещё больше заводили царевну. Она быстро расправилась с мешавшими ей частями одежды и оседлала своего жениха.

Иногда Гекатея смущало столь резвое начало супружеской жизни. Невольно в голову закрадывались разные мысли, одолевали сомнения – что если чьё-то семя уже оплодотворило чрево царевны? И теперь она торопится, чтобы выдать чужое дитя за его, Гекатея, сына?

Ответов на эти вопросы не было. Сейчас не было. Архонт не так глуп, как считает Боспорский правитель, он умеет считать. И если сын будет не его, то поймёт. Вот только что Гекатей сможет сделать с этим знанием? Осмелится ли обвинить царевну и наказать как неверную жену?

Не было у него ответа и на этот вопрос.

Но где-то глубоко, там, где прятались истинные чувства, которые иногда Гекатей скрывал даже от самого себя, там жило знание, что не осмелится архонт Синдской Гавани в чём-то обвинить Боспорскую царевну. Примет чужое дитя и спрячет подальше своё тайное знание.

Его семя тоже пробудилось, оросило чрево Ксении. Она гортанно вскрикнула, вытянулась на нём, замерла, а потом поникла, ослабевшая, держась за его плечи.

Гекатей поддержал невесту, не позволяя ей соскользнуть с колен. Затем помог оправить одежду, усадил с собой рядом и подал знак слугам наполнить её тарелку.

Ксения жадно пила разбавленное вино, утоляя жажду. Затем улыбнулась шальной улыбкой и приникла к губам жениха, требовательно целуя и обдавая сладким ароматом вина.

– Хочу ещё, – жарко призналась, шепча ему в рот.

– Ты ненасытна, – усмехнулся Гекатей, хотя меньше всего ему сейчас хотелось продолжения любовной скачки. Но Ксения и тут не принимала отказов. Сама подготовила его и направила твёрдой рукой, смахнув посуду с остатками пищи и распластавшись на столе.

К счастью, на третий раз у них не хватило времени, наступало время праздника. Нужно было подготовиться, ведь архонта и его невесту ждала вся Синдская Гавань. Немалая часть горожан собралась на агоре, но ещё больше туда не поместилось, им пришлось довольствоваться угощением, которое сейчас развозили по улицам города виночерпии.

Гекатей улыбался, слушая речь жреца, и думал, что Ксения уморит его своей ненасытностью.

А может, она боится соперниц? Вот и старается, чтобы у жениха не то что сил, даже мыслей связных не оставалось.

Хоть бы и правда, что ли, понесла поскорее. Бабы, говорят, после этого успокаиваются. Даст ему передышку.

Гекатей склонил голову, принимая чашу с кровью, пролил немного на алтарь, после протянул чашу Ксении. Она повторила его жест.

Все эти действия были привычны и не мешали думать. А думал архонт о полученном утром известии. О том, что его Тира жива. И о том, как скрыть этот факт от ревнивой невесты.

Не хотелось бы ещё раз наблюдать за тем, как умирает его возлюбленная.

Актеон хорошо придумал с Серой башней. Во-первых, место это защищённое, ибо изначально строилась башня, чтобы укрываться во время варварских набегов и давать отпор, когда ещё Синдская Гавань только строилась, и не было мира с меотскими племенами. А во-вторых, место уединенное. Не забыли ещё горожане ту страшную резню, хоть и прошло уже почти сорок лет. И когда всё это случилось, самого Гекатея ещё не было на свете.

Но память жива и устойчива. Не ходят к Серой башне жители города, да и дома предпочитают ставить подальше от места, где она стоит. А уж страшных легенд и небылиц насочиняли столько, что ещё лет на сорок хватит.

Так что Тиру там вряд ли кто обнаружит. А для смелых и глупых есть охрана. Актеон поставил верных и опытных воинов, для которых не составит труда избавиться от случайных глаз или ушей. Да и лопатой наверняка пользоваться умеют…

Гекатей ощутил толчок острым локтем царевны и понял, что, крепко задумавшись, упустил из виду происходящее на агоре.

Приближённые смотрели на него в ожидании. Ксения делала большие глаза, намекая, что эта заминка не осталась незамеченной. Гекатей улыбнулся ей, как мог тепло, взял за руку и поднял её вверх.

– Жители Синдской Гавани, сегодня в нашем городе большой праздник. Ибо обрёл я счастье своей жизни. Царевна Ксения Боспорская согласилась стать моей женой!

Агора взревела, славословя архонта и его невесту.

А в это время два внимательных глаза следили за безъязыкой рабыней, которая с корзиной снеди спешила от дворца к Серой башне.

Глава 27. Тюрьма

Тиргатао медленно, но верно шла на поправку.

Точнее выздоравливало её тело, а вот душа была изъедена червоточинами сожалений, обид и невозможности что-либо исправить.

Впервые меотиянка потеряла близких. Тех, что находились рядом многие годы.

Когда погибла мать, Тира была совсем маленькой. Тогда она ещё не понимала, что такое смерть. Её легко было отвлечь и утешить деревянной лошадкой или котятами, которых принесла полосатая кошка.

Сейчас же она до самой глубины отчаяния прочувствовала свою потерю. Ни Арры, ни Гунна больше не было. Внутри поселилась антрацитово-чёрная пустота, которая горчила на языке, смазанная предательством того, кого Тиргатао считала своим мужем.

В первые дни выздоровления, когда боль от ран перестала отвлекать, Тире и вовсе не хотелось жить. Зачем? Если кругом лишь боль и разочарование, потери и предательство?

Но дни шли за днями, а смерть так и не наступала. Напротив, тело выздоравливало, раны затягивались, и на их месте оставались лишь уродливые шрамы цвета ветреного заката.

С её выздоровлением Хасан приходил всё реже, у немой рабыни невозможно было получить ответы. А воины, когда она ещё пару раз попыталась спуститься вниз, неизменно возвращали её назад.

Её тюрьма сжалась до одной небольшой комнатки. И только жемчужины звёзд по ночам яркой насмешкой сообщали, что есть ещё один путь наружу. Путь, который ей никогда не пройти.

И постепенно Тирой овладевала злость. На того, кто её закрыл здесь. И зачем? На того, кто спас. Чего ради, если всё равно держит в тюрьме, не позволяя и словом перекинуться с человеческим существом?

Злость росла и ширилась, наполняя волей к жизни и желанием сбежать. Она выберется отсюда во что бы то ни стало. Пока не знает как, но обязательно что-то придумает.

Когда раны окончательно затянулись, и Тиргатао снова почувствовала себя здоровой, уже наступила осень. Темнеть стало раньше, а по ночам сквозь отверстие в потолке тянуло холодом. Пришлось просить у рабыни второе одеяло.

Однажды ночью, дождавшись, когда стихнут голоса стражей внизу, Тира решилась попробовать. Выскользнула из-под двух одеял и подошла к стене. Камни были шершавыми, разного размера, а потому и кладка вышла неровной. Оставалось достаточно выступов и щелей, чтобы поставить ногу.

Потолок был высоким, и Тиру кольнуло нехорошее предчувствие. Если упасть с самого верха, можно свернуть себе шею. Но меотиянка тряхнула головой, прогоняя сомнения. Она выберется, а если и разобьётся – всё лучше, чем томиться в неволе.

Тира подтащила к стене бочку, в которую дважды в седмицу рабыня наливала горячей воды, чтобы пленница могла искупаться, а потом сменить сорочку. Другой одежды ей так и не принесли.

Бочка была не слишком высокой – всего по пояс меотиянке. Было бы лучше поставить её на лежанку, но та слишком тяжёлая и стоит у противоположной стены.

Тиргатао попробовала было приподнять постель, но поняла, что, если и дотащит, то наверняка тюремщики проснутся от грохота. И тогда ей точно несдобровать – не приведи боги, ещё привяжут к постели, вот тогда не останется ни малейшей возможности отсюда выбраться.

Бочка слегка покачивалась на неровных камнях пола, но Тира перевернула её вверх дном и упрямо придвинула к самой стене. Сойдёт. Забралась наверх и начала ощупывать ладонями стену в поисках удобных опор для рук и ног.

Первые шаги вверх были самыми трудными. Затем, когда босые ступни уже сами искали выдающийся из стены камень, стало легче.

Но далеко она не добралась, открывшаяся дверь прошлась по голым ногам сквозняком. Тира вздрогнула и испуганно обернулась. От резкого движения напряжённая ладонь соскользнула с камня, и Тиргатао, коротко вскрикнув, полетела вниз.

– Тира! Возлюбленная моя! – этот голос она бы узнала из десяти десятков, взятых десять раз по десять. Вот только радости ей это не принесло.

Тиргатао лежала на полу, потирая ушибленный локоть и глядя на разбитое в кровь колено. На Гекатея она старалась не поднимать глаз.

– Тира, – теперь он был совсем рядом, – душа моя, тебе больно?

Руки уже исследовали тело, отыскивая повреждения. Наткнувшись взглядом на окровавленное колено, Гекатей поднялся и вернулся к двери.

– Тёплой воды и чистый холст! – крикнул в приоткрытую щель. А потом вернулся к Тиргатао.

Попытался взять её на руки, но Тира дёрнулась, отстраняясь, встала сама, хоть и втянула воздух сквозь плотно сомкнутые зубы. Всё же ударилась она славно.

Сама прошла к кровати и села с другой стороны, оставляя её преградой между собой и архонтом. Сжала пальцы, оставляя на побледневшей коже следы от ногтей, глубоко вдохнула и только тогда подняла взгляд на Гекатея.

Он смотрел… Он смотрел обиженно, как будто ожидал, что Тиргатао обрадуется его появлению, и её недружелюбие огорчило Гекатея.

– Это ты запер меня здесь? – вдруг догадалась она.

– Запер? – Гекатей обиделся ещё больше. – Я спас тебя и продолжаю спасать от Ксении. Ты же видела, какая она… вспыльчивая.

Вспыльчивая?

Перед глазами снова пронеслась та сцена. Лежащая на боку окровавленная Арра. Бьющий копытами Гунн. И летящие в них стрелы.

Тиргатао содрогнулась от воспоминаний.

Дверь открылась. Вошедший мужчина принёс таз с водой, тряпицу и, оставив всё это на столе, вышел.

Гекатей подошёл, смочил тряпицу в воде и двинулся к Тиргатао. Она напряглась, выпрямляясь стрелой. Не желая его прикосновений. Но отступать ей было некуда. Куда бежать? Комната слишком мала, а за дверью ждёт вооружённая охрана.

Потому Тиргатао молча ждала приближения бывшего мужа. Чуть не усмехнулась, до того смешно и нелепо это звучало. Разве может муж, живой и здоровый, быть бывшим?

Как оказалось, может.

Он опустился на колени, протянул руку и обхватил пальцами разбитую ногу. Тиргатао вздрогнула от прикосновений. Ещё слишком хорошо помнила она, как касался её Гекатей, как целовал, шепча слова любви и лживых обещаний.

Всё было ложью. Всё. Каждое его слово. Каждый жест. Каждый поцелуй…

Но теперь Тира ему не верит. Теперь она не позволит обмануть себя, разжалобить ласковыми речами или прикосновениями.

Гекатей осторожно прижал тряпицу к ране. Тира зашипела от боли. Но то была правдивая боль, настоящая, уж лучше она, чем яд предательства, разъедавший душу.

– Я люблю тебя, Тира, и хочу, чтобы ты жила…

– Любишь? – она усмехнулась. Зло и отчаянно. – Любишь, говоришь?

А потом вдруг сдулась – вот он, её шанс выбраться отсюда. Не стоит ссориться с Гекатеем и припоминать его грехи.

Потому произнесла спокойно, глядя ему в глаза:

– Если любишь, отпусти. Я исчезну, вернусь в степь. Твоя Ксения меня не найдёт.

При словах «твоя Ксения» Гекатей скривился, растянув губы в невесёлой улыбке.

– Понимаю, что ты расстроена. Я тоже не ожидал, что всё так повернётся. Но мы ещё можем быть счастливы, быть вместе. Актеон очень хорошо придумал с Серой башней. Никому не придёт в голову здесь тебя искать. Я буду улучать время, когда Ксения не хватится, и приходить к тебе…

Он ещё что-то говорил, но Тиргатао не слышала. Во все глаза она смотрела на человека, которого любила… прежде… когда-то давно… в прошлой жизни, до того, как умерла.

Да, там под острыми стрелами погибла не только Арра, не только Гунн, но и сама Тиргатао. Та, что проснулась в этой комнате без окон, уже не была той юной, наивной и доверчивой меотиянкой, которая верила в любовь и в то, что муж защитит её и будет любить, как когда-то отец.

Тот, что стоял сейчас перед ней, больше не внушал любви. Он внушал сейчас совсем другие чувства.

Как она могла так ошибиться? Как могла поверить? Почему надеялась? Этот человек тоже был иным, совсем не тем, с которым она прошла брачный обряд меотов. Это был незнакомец, предлагавший ей прожить жизнь в заточении и служить его постельной игрушкой.

Поэтому, не слушая больше его лживые речи, Тирагатао сказала твёрдое:

– Нет.

– Нет? – Гекатей смотрел на неё удивлённо, словно не мог даже предположить такой ответ. Он отстранился, сел на пятки, чтобы лучше видеть ошарашившую его Тиру. – Но почему? Ты же любишь меня, я точно знаю. И я люблю тебя. Мы будем вместе. Ксения ничего не узнает. Почему нет?

– Ты ошибаешься, Гекатей, – его имя оставило на языке горечь, но Тира заставила себя выговорить его, – ты ошибаешься. Я не люблю тебя. Я не могу любить человека, который предал меня, обманом заманил в свой дворец, а потом равнодушно смотрел, как меня убивают воины твоей новой жены.

Гекатей на миг опустил глаза, признавая вину, но тут же рассердился. И на Тиру за то, что смела говорить ему неприятную правду, и на себя за то, что эта правда жгла изнутри. Нет, он не виноват! Получилось так, как получилось. Он же не хотел обманывать меотиянку, хотел честно взять её в жёны.

Кто же виноват, что вмешался Боспорский царь?

Разве Гекатей?

Нет, он не чувствовал себя виноватым. Разве что где-то глубоко-глубоко в душе, так глубоко, что и сам забывал туда заглядывать. Да и не хотел.

– Не смей так говорить со мной! – Гекатей отбросил тряпицу и поднялся на ноги. Эта маленькая варварка слишком много о себе возомнила. Она должна быть благодарной, что жила в его дворце, спала в его постели. Он спас её, в конце концов, от верной смерти. Прячет тут от царевны.

А эта дерзкая меотиянка смеет кидать ему в лицо обвинения, когда он предложил свою любовь?

Гекатей почти ощущал тот рубеж, который сейчас переступал. Но злость и обида отмели прочь сомнения.

– Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому, – произнёс он с угрозой.

Тира почуяла изменившееся настроение Гекатея, исходящую от него опасность. Не разрывая с ним взгляда, как сделала бы со злобным диким зверем, закинула ноги на постель и начала медленно отползать назад. Надеялась оказаться с другой стороны и оставить лежанку преградой между ними, но не успела.

Гекатей прыгнул на неё и схватил за ногу, удерживая. Тиргатао забилась пойманной птицей, пытаясь вырваться из капкана его рук. Но архонт держал крепко. Затем и вовсе дёрнул её к себе.

Вот теперь меотиянка испугалась по-настоящему. Во взгляде Гекатея полыхал огонь безумия. Рассерженный её непокорностью он утратил человеческий облик, превращаясь в зверя. Но не сильного и отважного барса. Нет. Это был всего лишь шакал. Смелый лишь с слабыми, но падающий на спину при виде более сильного противника.

К несчастью, Тиргатао была слабее. И в глазах шакала сейчас горел огонь предвкушения.

Он желал напиться её страхом, её отчаянием, подчинить себе, утвердить свою силу, доказать себе самому, униженному властной невестой, что он всё же мужчина. Пусть и единственным, доступным ему способом.

Он дёрнул сорочку Тиргатао, задирая её выше пояса. Затем отпустил, чтобы разобраться со своей одеждой. Всего на пару секунд, но Тира не преминула воспользоваться этой возможностью. Что есть силы она лягнула бывшего мужа пяткой, попав ему в бедро. Всего лишь в бедро, хотя целила левее и выше.

Но Гекатей охнул от боли, прикрывая глаза. Тиргатао засучила ногами по постели, отползая подальше от архонта. Он взревел, разъярённый её непослушанием. Снова дёрнул её к себе, разводя ноги в стороны. Лёг сверху, прижимая к постели весом своего тела.

Она билась, царапалась, пыталась добраться до его лица, чтобы выцарапать глаза. Но Гекатей перехватил её руки, удерживая их одной ладонью, а другой ударил. С замахом, сильно, хлестко. Голова дёрнулась в сторону, а из прокушенной губы потекла тонкая струйка, наполняя рот вкусом крови. В ушах зазвенело, Тиргатао пыталась выбраться из окутавшего её тумана, когда почувствовала, что уже слишком поздно…

Гекатей навалился на неё и брал по праву сильного, одержавшего победу в этой схватке.

Дальше Тира лежала без движения, оглушённая болью, острой обидой и нечеловеческой тоской, пронзившей её сердце. В том месте, где когда-то жила любовь к Гекатею, образовалась кровавая рана.

Наконец он крякнул, дёрнулся и затих, распластавшись на ней. Тира отвернула голову, из прокушенной снова губы сочилась кровь, пачкая сбитое в пылу борьбы одеяло.

Наконец Гекатей слегка отдышался и перекатился на бок, после чего поднялся, приводя в порядок одежду.

– Вот видишь, – произнёс он, словно Тира в чём-то сомневалась. А он доказал ей свою правоту, – всё не так и страшно. Наша любовь никуда не исчезла. Она здесь, с нами.

Потом наклонился, чтобы поцеловать её в губы. Тиргатао дёрнулась, и поцелуй получился смазанным, но Гекатей не рассердился, только усмехнулся.

– Скоро я снова приду, – поведал он, – надеюсь, ты подумаешь и поймёшь, что между нами ничего не изменилось. Мы любим друг друга и будем любить. А сейчас отдыхай, моя девочка, набирайся сил, чтобы в следующий раз встретить меня ласково.

Гекатей ушёл. А Тира свернулась калачиком, прикусила зубами кончик одеяла и завыла.

Уж лучше бы она умерла тогда на причале.

Глава 28. Надежда

Дни сменяли друг друга, но Тиргатао этого не замечала. Она погрузилась в какое-то сонное оцепенение. И это стало защитой для её рассудка, иначе меотиянка точно сошла бы с ума от боли и безысходности.

Гекатей приходил постоянно, один или два раза в седмицу, брал её, шепча лживые слова любви, и исчезал восвояси.

Поначалу Тира ещё надеялась на освобождение, она пыталась бороться, отчаянно билась за свою честь, но без толку. Бывший муж был сильнее и не жалел для неё оплеух, ставя на лицо и тело всё новые синяки и ссадины. Тиргатао рычала, царапалась, кусалась, но в итоге оказывалась на постели, избитая, оглушённая, крепко прижатая мужским телом.

А потом в ней что-то надломилось. Стало всё равно, что с ней будет дальше. Она перестала бороться. Молча пережидала насилие и уползала в угол, свернувшись в клубок. Даже слёзы высохли, и больше Тира не плакала.

Бочку после первого же раза, как она попробовала забраться по стене и убежать, стражники стали выносить вместе с водой, не оставив Тиргатао ни единого шанса оказаться на свободе.

Она поняла, что всё тщетно. Для неё надежды не осталось. Так к чему бороться? Гекатей всё равно сделает с её телом, что захочет. И это наполняло душу глухой тоской.

Наступил и минул сезон штормов.

В Пантикапее состоялся большой праздник – повелитель Боспорского царства отдавал свою дочь в жёны архонту Синдской Гавани.

На улицах рекой текло вино из больших дубовых бочек. Горожане и гости Пантикапея, нарочно съехавшиеся на празднования, славили царевну Ксению и архонта Гекатея. Желали им многих лет благополучной жизни и выводок детишек.

Вот только сам архонт был невесел.

Ксения плотно взяла его за жабры. Даже потребовала место в совете, чтобы принимать решения наравне с Гекатеем и его доверенными лицами. Архонт не мог отказать. Ненавидел невесту всей душой, желал ей сгинуть, но делал то, что она велела. И от этой своей слабости ненавидел ещё больше.

То ли дело его маленькая меотиянка. Гекатей знал, что рано или поздно она смирится со своим новым положением, и между ними всё будет как прежде. Нужно только проявить терпение. И архонт терпеливо ждал, поэтому был вознаграждён. В последние разы Тира стала удивительно спокойной, без сопротивления принимала его ласки и любовь.

И Гекатей возрадовался – наконец-то она всё поняла. О том, что сломал Тиру, он старался не думать.

Ксения не догадывалась о его маленьком секрете. И это наполняло душу архонта ликованием. Всё же не удалось невесте взять его под полный контроль. Что-то своё у него осталось.

И вернувшись в Синдскую Гавань уже с женой, Гекатей продолжил посещать Серую башню под покровом ночи.

Ксения понесла. Лекари обещали сына. И архонт выдохнул облегчённо, всё же царевна не досталась ему в тяжести, как он боялся поначалу. Будет у него наследник. Его, Гекатея, сын.

А после родов, дадут боги, жена успокоится, занявшись ребёнком. Говорят, на баб это действует благосклонно.

Правда, сейчас Ксения стала ещё более невыносимой. Чем больше становился её живот, тем больше она теряла человеческий облик. Капризничала, кричала, сыпала оскорблениями, даже как-то бросилась на него с кулаками. А когда архонт рванулся к двери, кинула в него медным тазом, попав ребром пониже спины.

Как тогда сердился Гекатей, сжимал кулаки, стискивал зубы, чтобы не кричать от злости. А потом отправился в Серую башню. Тихая, спокойная Тира безмолвно лежала на постели, сложив руки на животе и уставившись в потолок затуманенными глазами.

Как хорошо было с ней. Казалось, спокойствие меотиянки передаётся и ему. Архонт был благодарен Тиргатао за этот покой и умиротворение в душе, поэтому в следующий раз принёс ожерелье. Думал поначалу подарить его жене, но уж слишком много крови выпила из него Ксения. А с Тирой было хорошо, маленькая варварка заслуживала подарка.

Молча приняла она богатое ожерелье. Позволила надеть себе на шею, но не сказала слов благодарности, даже не коснулась каменьев руками. Архонт не стал её корить. Ему было хорошо после любви. Как и каждый раз, когда уходил от меотиянки, он чувствовал себя спокойным и отдохнувшим, готовым к новым противостояниям с женой, которые становились похожими на сражения с дикими племенами варваров.

Потому и не мог отпустить Тиру. Нет уж, она первая стала его женой, пусть и не совсем настоящей, но ведь давала обещание быть всегда рядом. И в горе, и в радости. Вот и пусть радуется, что чувства Гекатея по-прежнему сильны, что её стройное смуглое тело много желаннее, чем холёные белые телеса Ксении, что к ней спешит архонт при каждом удобном случае.

Тиргатао должна всё это ценить и радоваться вниманию и дорогому подарку.

После ухода Гекатея Тира по привычке свернулась клубком в углу лежанки. Об ожерелье она уже позабыла, а может, и вовсе не заметила подарка. В последние седмицы мысли меотиянки текли вяло и равнодушно. Ей стало всё равно, что бывший муж делает с её телом. Она не слышала его слов, почти не ощущала прикосновений. Тиргатао словно бы уходила из тела, устремляясь в эти моменты к дыре в потолке и любуясь яркими звёздами. Мечтая о свободе.

Утром Тира проснулась от шума.

Как обычно пришла немая рабыня с большой корзиной, а следом за ней воины встащили пустую бочку, установили посреди комнаты и вышли. Но Тиргатао знала, сейчас они начнут носить воду.

Рабыня разложила на столе принесённую еду. Меотиянка послушно встала, завернувшись в одеяло. С наступлением осени она стала мёрзнуть, а одежду ей так и не приносили.

С аппетитом вгрызлась белыми зубами в холодное мясо, съела запечённые на огне овощи, лепёшку, выпила ещё горячий травяной отвар, чувствуя, как тепло проникает внутрь, согревает.

Уже пару седмиц Тиргатао чувствовала зверский голод и радовалась, что рабыня стала приносить больше еды. Прежними порциями ей невозможно стало насытиться.

Воины носили горячую воду, наполняя бочку. Но Тира уже не обращала на них внимания, старательно вычищая миску кусочком лепёшки.

Когда еда закончилась, меотиянка подняла голову. Рабыня трогала воду, проверяя, не слишком ли та горяча для купания кирии.

Тиргатао скинула с себя одеяла и подошла к бочке. Встала на приставленную скамеечку, перелезла через бортик и окунулась в блаженное тепло.

Снова открылась дверь, впуская одного из воинов, но Тира даже не повернула головы. К присутствию охраны она уже давно привыкла. Воины не обращали на неё внимания, словно и вовсе не замечали, если только она не пыталась выйти наружу.

Стражник внёс небольшую жаровню и поставил её у стены, затем наполнил горящими углями. Комната наполнилась негромким потрескиванием, от огня шло тепло. И стало почти уютно.

Стало бы, если б эта комната не была её тюрьмой.

Рабыня споро проходила по телу меотиянки вихоткой из жёстких степных трав, отмечая, что кирия начала округляться. Наконец-то у неё появился аппетит, и продукты больше не возвращались обратно на кухню в по-прежнему полной корзине.

Она жестом показала госпоже, что нужно приподняться, чтобы вымыть ноги. И взгляд скользнул по округлившемуся животу. Ладонь с вихоткой невольно задержалась, а затем ещё раз скользнула по тому месту, где сейчас, несомненно, росло дитя.

Нужно доложить кириосу Актеону, что пленница в тягости. У рабыни с детства не было языка, она не знала грамоты, тем и оказалась ценна, что не могла выдать чужим тайны своих господ. Но жестом уж показать она сумеет. Подумалось, что это важное сообщение, и кириос Актеон похвалит её.

Тиргатао тоже отметила ощупывания своего живота, но не подала виду. Дождалась, когда служанка завершит купание, вытрет её чистой простынёй, расчешет волосы, поможет надеть свежую сорочку и улечься на постели, закутавшись в одеяла. Несмотря на горячую жаровню, комната ещё не совсем прогрелась.

Бочку с водой вынесли воины. Рабыня собрала купальные принадлежности и посуду, сложила обратно в корзину и вышла вслед за стражей.

На двери звякнул засов, который установили после её нескольких попыток спуститься вниз.

Оставшись одна, Тира дождалась, когда шаги рабыни и голоса воинов смолкнут, и откинула одеяло. Стянула сорочку, чтобы не мешала, и принялась исследовать своё тело.

Живот заметно округлился и теперь выступал вперёд, слегка нависая над угловатыми бедренными косточками. Грудь тоже набухла и едва помещалась в ладонь. Тиргатао вспомнила свой повышенный аппетит, а ещё постоянную сонливость…

Сомнений нет, она понесла. В ней растёт ребёнок…

Ребёнок врага и насильника! Ненавистного Гекатея!

Оцепенение схлынуло вместе с сонливостью, вместо него пришла ярость и боль. Голова стала ясной, как в прежние времена, ещё до смерти и плена. Мысли сменяли одна другую, и были они горькими как полынь.

Тира так хотела подарить любимому ребёнка, наследника. Но это было раньше, до того, как Гекатей предал её, а его новая жена истыкала её острыми стрелами, пытаясь убить.

Долго она сидела на постели, раскачиваясь взад и вперёд, погрузившись в невесёлые думы.

Ощутив царапанье маленьких острых коготков, Тиргатао вздрогнула, а потом опустила глаза вниз. И тут же возрадовалась. Знакомый крысёныш из Пантикапея шевелил усиками, щекоча её босые ноги.

– Ты как здесь оказался? – улыбнулась она старому знакомцу, опуская к полу ладонь.

Крысёныш споро вскарабкался по ней и поделился мыслеобразами, как он пробрался на корабль, где так вкусно пахло прогорклым жиром, как нашёл мешок с зерном и пировал, пока его не вынесли наружу. Он долго скитался по чужому городу, а потом учуял знакомый запах. Её, Тиргатао, запах. Теперь он не боится голодных котов и уличных собак с огромными зубами.

– Я тоже тебе рада, – улыбнулась Тира и опустила крысёныша на стол, где рабыня оставила для неё кусок лепёшки и пряный соус в горшочке, прикрытые чистым полотенцем.

Теперь она была не одна.

Тиргатао положила руку на живот, прислушиваясь к ещё слабому и почти не ощутимому биению жизни. Но скоро её малыш вырастет. Тира сможет петь ему колыбельные, которые слышала от своей кормилицы Псатии.

Теперь всё изменится.

Она убедит Гекатея, что ребёнку негоже расти взаперти, и он отпустит их. Ведь не сможет же он держать в тюрьме собственное дитя.

Тира воспрянула духом.

Комната прогрелась, но меотиянка всё равно закуталась в одеяла, чувствуя, как Крыс тёплым комочком сворачивается у её живота. Присутствие маленького крысёныша успокаивало и придавало сил. У неё опять появился друг, на которого она сможет рассчитывать.

Дважды ещё приходили воины и подбрасывали углей в жаровню. Стало по-настоящему тепло. Тиргатао уснула. Ей снилась бескрайняя зелёная степь, быстрая скачка по высокой траве, ржавший от переполнявшей его радости Гунн и выскакивавшая то справа, то слева Арра с высунутым розовым языком и довольной мордой.

Во сне Тиргатао была абсолютно счастлива и свободна.

И когда проснулась, не погрузилась в сонное оцепенение, как прежде. Душу меотиянки теперь наполняла надежда, а внутри росло дитя…

Актеон хмуро смотрел на пантомиму немой рабыни, водившей округлёнными руками перед животом. Тиргатао беременна, и это не очень хорошая новость. Вряд ли архонт обрадуется, что его любовница понесла одновременно с его женой.

Похоже, Гекатей ещё не знает. Значит, Актеону придётся сообщить правителю, и пусть он сам принимает решение, что делать с меотиянкой и её ребёнком.

Глава 29. Поиски выхода

Услышав известие, Гекатей стал мрачен и сердит. Меотиянка его подвела. Одно дело – держать юную любовницу взаперти, скрывая от жены, и совсем иное – крикливое дитя. Кого-то может привлечь постоянный громкий плач, доносящийся из пустующей уже десятилетия Серой башни. А лишнее внимание, как и любопытство, архонту совсем не были нужны.

От ребёнка варварки необходимо избавиться. И приказ он отдаст сразу же, как появится в Серой башне. Ни к чему тянуть и сомневаться. А Тира смирится. Эта новая молчаливая и покорная Тира уже заранее смирилась со всем, что прикажет Гекатей. Он был в этом уверен и потому спокоен за их будущее.

Архонт едва дождался наступления ночи. На стыке поздней осени и зимы темнело рано, но нужно было убедиться, что Ксения уже легла и уснула. Царевна могла позвать за ним в любое время или сама явиться в его покои, и это тоже выводило из себя.

Гекатей подошёл уверенным шагом. Только взглянул на молчаливых служанок, карауливших у двери, как они тут же бросились врассыпную. Осторожно приоткрыл створку и вслушался во тьму помещения. Жена спала, слегка посвистывая во сне.

Даже если Ксении доложат, что он приходит по ночам в её покои, это можно объяснить заботой о беременной супруге. Переживает, вот и ходит послушать её дыхание.

Убедившись, что женщина спит и до утра его не побеспокоит, Гекатей покинул дворец. Как всегда накинул плащ и закрыл лицо. Пробирался глухими закоулками, много раз останавливаясь и прислушиваясь, чтобы убедиться, что никто не проследит его путь.

В Серой башне по ночам горел только один маленький светильник, необходимый стражникам для того, чтобы не спотыкаться в потёмках. Но этот свет не был заметен со стороны. На первом этаже Серой башни никогда не открывали ставни, а на втором – окон не было вовсе. И это радовало архонта и заставляло благодарить богов за сообразительность Актеона. Всё же лучше места для сохранения его маленькой тайны, дарующей большую радость, было не найти.

Приблизившись к двери, Гекатей привычно замер, оглянулся по сторонам, вслушиваясь в ночную тьму. Было тихо. Только усиливавшийся ветер шелестел сухой травой и голыми ветками деревьев, обещая скорый дождь.

Непогоду архонт переждёт в тепле Серой башни, в объятиях своей меотиянки, а для обратного пути у него есть тёплый плащ с плотным капюшоном. Не промокнет.

* * *

Крысёныш убежал исследовать новый дом. А Тира лежала на постели, глядя на далёкие звёзды, сейчас скрытые густой серой ватой низких туч. Скоро пойдёт дождь, и тогда вода будет заливаться в дыру в потолке, скапливаться в луже на полу, а всё помещение наполнится запахом влаги и сыростью.

Хорошо, что ей теперь стали оставлять жаровню, иначе Тиргатао замёрзла бы, несмотря на два одеяла. Сейчас ей нельзя захворать, ведь она носит в себе дитя и должна быть сильной и здоровой ради него.

Меотиянка положила руку на живот, пытаясь услышать биение новой жизни, хотя и знала, что ещё слишком рано.

Её отвлёк испуганный писк Крыса, донесшийся через мыслеобраз. Тира приподнялась, вслушиваясь в пространство внутренним взором.

На крысёныша, нашедшего у порога кусок сухой корки, чуть не наступил только что вошедший человек. Тиргатао увидела его глазами Крыса. Гекатей. Он снова пришёл. Замерло и тут же забухало испуганно сердце, напоминая, зачем он приходит, и что берёт, не слушая возражений.

Но сегодня Тира не станет бояться. Она расскажет бывшему мужу о ребёнке. И попросит отпустить их. Меотиянка надеялась убедить Гекатея, ведь когда-то он любил её и утверждал, что до сих пор продолжает любить.

Крысёныш, не выпуская из зубов корку, забился в щель в стене и сжался комочком, прячась в тени. Уж слишком тяжёлой была поступь двуногого гостя. Он выжидал, когда люди снова рассядутся по своим местам, чтобы незамеченным юркнуть к лестнице и вернуться к своей новой подруге, которая, Крыс точно знал, не даст его в обиду. И там уже в безопасности можно заняться своей добычей.

Пришедший заговорил. И Тиргатао, соединённая с сознанием крысёныша, слышала каждое слово.

– Кирия носит дитя. Я до родов больше не приду. Следите за ней хорошенько, а как разродится, избавьтесь от ребёнка.

– Прикажете, убить его? – спросил один из стражников.

– Мне всё равно, что ты сделаешь, но этот ребёнок должен исчезнуть, – голос Гекатея даже не дрогнул, когда он приказал убить собственное дитя. А Тиргатао в ужасе закрыла рот ладонями, ибо крик рвался наружу.

– Будет исполнено, кириос.

Крысёныш видел, как воины склонили головы перед пришедшим, а Тиргатао заледенела от страха. Как Гекатей мог приказать такое? Почему он хочет убить их дитя?

А ведь она, глупая, надеялась, что бывший муж отпустит её с ребёнком. Но, похоже, этого не будет. Неужели участь Тиргатао сгнить в этой тюрьме, оплакивая свои потери?

Впрочем, надежда, уже пустившая ростки в душе, не позволяла опустить руки.

Как только лязгнул засов, и заскрипела, открываясь, дверь, Тира поднялась с лежанки и направилась Гекатею навстречу. Собрала все силы, чтобы улыбнуться ему. Протянула руки, обнимая за шею.

– Мой возлюбленный Гекатей, – голос её был мягок и чарующ, исполненный женской магии, – боги наградили нас. Мать-земля подарила нам дитя…

Она смотрела на архонта тёплым взглядом, нежно проводя пальцами по его щеке, хотя всё внутри протестовало и кричало от возмущения и отвращения к бывшему мужу.

Тира видела его растерянность, Гекатей явно не знал, что ответить.

А она продолжала говорить о ребёнке, о своём счастье стать матерью, подарить Гекатею сына или дочь…

Архонту было неловко. Тиргатао так радовалась своему материнству, снова стала нежной и ласковой. И он не решился сказать ей о своём приказе, но и передумать не мог. Что если родится сын? Он станет соперником его законному наследнику и тоже сможет претендовать на Синдскую Гавань. Пусть архонтов и назначали правители Боспора, но это была условность, должность уже давно переходила по наследству.

От отца к сыну.

Нет, этого ребёнка нельзя оставлять с матерью. Но и отпустить Тиргатао выше его сил. Кто бы знал, как тяжело Гекатею покидать её на несколько долгих месяцев до родов…

Сегодня он любил её осторожно и нежно, почти как раньше, когда считал своей женой. Архонт не замечал отсутствия отклика и молчаливой покорности меотиянки, в воспоминаниях он унёсся на многие седмицы назад, когда чувствовал себя по-настоящему счастливым.

Когда Гекатей ушёл, Тира свернулась в клубок. Пробравшийся наконец в комнату Крыс свернулся у её живота. Он чувствовал печаль своей подруги и старался согреть её своим теплом.

Но Тиргатао не погрузилась в сонное оцепенение без чувств и мыслей, как она делала раньше после визитов бывшего мужа. Нет, сейчас она думала, прикидывала варианты, пытаясь найти выход.

Она уже поняла, что Гекатей остался глух к её мольбам. Архонт не отпустит её и убьёт дитя. Если Тира не хочет этого допустить, ей нужно бежать до рождения ребёнка.

Вот только как это сделать, если она может рассчитывать только на помощь маленького крысёныша?

* * *

Потянулась зима, холодная и дождливая.

Живот Тиргатао рос и постепенно становился неподъёмным, как и она сама. Её одолевали лишь два желания – есть и спать. Всё труднее было вылезать из-под одеял и ходить по комнате, но Тира старалась, понимая, что потерять надежду сейчас для неё означало потерять и ребёнка, сразу, как он родится.

Они с Крысом перепробовали все возможности для побега.

Первым делом крысёныш попытался открыть железный засов, запирающий комнату. Но это оказалось ему не под силу. Тяжёлый, покрывшийся ржавыми пятнами, он слишком плотно сидел в пазах и, несмотря на все усилия маленького помощника, даже не сдвинулся с места.

Крыс был слишком мал и слаб для этого.

Второй вариант они опробовали спустя седмицу размышлений.

Крысёныш каждый вечер, когда помещение стражи освещал только слабый трепещущий огонёк единственного светильника, спускался вниз и тщательно обнюхивал и осматривал всё, что встречалось на его пути.

Он делился с Тирой мыслеобразами, и она прикидывала, что здесь можно украсть и использовать для побега. Это должно быть нечто небольшое и достаточно лёгкое, чтобы крысёныш мог уволочь его и поднять вверх по лестнице, а затем протолкнуть сквозь небольшую щель внизу двери.

Им приглянулся моток крепкой верёвки. С концом в зубах Крыс мог вскарабкаться по стене. Правда вот закрепить её так, чтобы выдержала вес Тиргатао, он бы не сумел. Здесь нужны человеческие руки. Но если бы вверху стены был хоть какой-то крепкий выступ, крысёныш смог бы закинуть на него затягивающуюся петлю.

Тира ещё помнила, как их вязать. А значит, была надежда выбраться из неволи.

И они принялись ждать удобного момента, когда оба стражника уснут. Но те дежурили по очереди. Один из них, пусть и зевая, но то и дело окидывал помещение взглядом.

Крыс предлагал стянуть верёвку и утащить её в довольно крупную щель в полу, пусть там она дожидается удобного момента. К тому же в безопасности можно отгрызать не слишком большие кусочки и по одному таскать к ней в комнату. Но Тира понимала, с таким большим мотком крысёныш вряд ли успеет добежать до безопасного места. А чтобы оборвать его жизнь, достаточно одного удара пяткой.

Других вариантов у них не было.

Вот если бы стражники перепили неразбавленного вина и уснули… Но крысёныш ни разу не учуял запаха. Видно, стражи чересчур боялись своего господина или получали слишком хорошую плату за довольно простую работу.

Дни бежали за днями, а Тиргатао так ничего не придумала. Но она не сдастся, не позволит отнять своего ребёнка. Будет сражаться за него.

Но надежда меркла. Наступала весна, пусть ещё и по-зимнему холодная. Ещё каких-то две-три седмицы, и малыш появится на свет.

И однажды крысёныш решился рискнуть. Он выскользнул через щель под дверью и, быстро перебирая лапками, понёсся по лестнице.

Когда Тира почуяла его отсутствие, Крыс уже был внизу.

– Будь осторожен, – попросила она, глядя его глазами на большое помещение и настоящих великанов, какими крысёнышу представлялись стражники.

Он споро пробежал под столом, ловко лавируя между ног мужчин. Тира задержала дыхание. Если кто-то из них сейчас встанет или пошевелится, то может раздавить малыша. После потери Арры и Гунна она не могла рисковать ничьей жизнью.

Тира боялась снова остаться одна.

Но Крыс уже миновал опасность, оказавшись у стены, на которой, крепясь на железном штыре, висел моток верёвки. Взбираться вверх было непросто. Тира забывала дышать, наблюдая, как отважно её друг карабкается по стене, цепляясь за крохотные, заметные лишь для него выступы. Стражники, увлечённые игрой в кости, громко разговаривали, не слыша царапанья маленьких коготков.

Крысёныш достиг мотка верёвки и уселся сверху, переводя дыхание. Несмотря на показную смелость, он отчаянно боялся.

– Дождись, когда они громко заговорят, а лучше – засмеются, и скидывай на пол, – шепнула ему Тиргатао.

А дальше им следовало полагаться только на волю богов. Тира попросила покровительства небесных прях. Пусть Мойры²⁰ и были эллинскими богинями, но сейчас меотиянка согласилась бы на чью угодно помощь.

Крысеныш стянул моток, и тот с громким в наступившей вдруг тишине шелестом шмякнулся на пол.

Пряхи не услышали мольбы.

А вот стражники повскакивали со своих мест. Крысёныш замер на железном штыре почти под потолком, готовый прыгать, если его заметят. О том, что прыжок с такой высоты неминуемо переломает ему лапы, ни он, ни Тиргатао старались не думать.

Но кто-то из богов всё же услышал отчаянную просьбу меотиянки, потому что ровно в это мгновение в дверь громко постучали.

Глава 30. Нежданная помощь

Хилэш был терпелив.

Никогда бывший советник архонта не делал ничего с наскока, не обдумав, как следует. Он хорошо платил варварам-иксоматам, чтобы прикрываться их стрелами, но больше обещал. Ибо понимал, что надежда на лучшую жизнь удержит их крепче, чем выданные сразу полновесные монеты.

Хилэш никому не доверял.

Лишь однажды он совершил эту ошибку и потерял сестру. Но Гекатей поплатится за её смерть. Жестоко поплатится.

Теперь Хилэш никому и ничего не был должен. Он подкупал, обманывал, крал и убивал. Им двигала лишь месть. Что будет потом, после того, как отомстит Гекатею, бывший советник не знал. И даже не думал. До этого момента ещё надо дожить. А Хилэш уже давно не был столь наивным, чтобы верить, что архонт пощадит его, если поймает. Поэтому он и прикладывал столько усилий, чтобы не попасться людям Гекатея, рыскавшим по всей Синдской Гавани в его поисках.

Меотиянка…

Тиргатао была слабым местом архонта. И Хилэш сделал на неё ставку.

Он наблюдал за пристанью, когда в Синдскую Гавань прибыла царевна. Видел, что сделали воины Ксении. И досадовал, ведь юной меотиянке он отводил важную роль. Хилэш собирался подобраться к ней поближе, войти в доверие и пошатнуть её веру в любовника. О Гекатее ему было известно многое. И особо хорошо знал бывший советник, как легко тот раздаёт обещания наивным влюблённым глупышкам.

Но этот трусливый шакал позволил царевне убить Тиргатао. Хилэш негодовал, прячась под крышей торгового склада и наблюдая за расправой в свою волшебную трубку.

Его задумка не удалась. Меотиянки больше нет. Бывший советник призвал себя к спокойствию и дождался, пока Ксения и Гекатей покинут причал, уводя с собой охрану, чтобы незамеченным исчезнуть и самому.

А ведь не задержись он тогда, уйди сразу, так бы и не узнал, что юная варварка удосужилась выжить.

Как же возрадовался Хилэш, наблюдая, как обречённые рабы осторожно укладывают её на тележку и увозят. Как жаль, что он прятался слишком далеко и не слышал, куда Актеон велел её везти. Но очень надеялся, что юная Тиргатао выживет. Ведь после того, что ей довелось испытать по трусливому допущению Гекатея, она станет верной союзницей Хилэшу. В этом, зная натуру людей, он мог не сомневаться.

Бывший советник осторожно следовал за рабами. Он знал, что после выполнения этого поручения от них избавятся, в лучше случае отрежут языки, чтобы не могли проболтаться о тайне архонта и его советника Актеона. Но жалости не чувствовал. Какое дело Хилэшу до обречённых рабов? От них ему не было никакой пользы.

А вот Тиргатао – совсем другое дело. За её здоровье бывший советник, пожалуй, принесёт жертву в храм Асклепия²¹ – бога-врачевателя. И даже не курицу – целого ягнёнка. И золотых отсыплет, лишь бы жила и помогла отомстить Гекатею.

Рабы осознавали важность приказа и соблюдали тайну, видимо, надеясь, что им оставят жизнь, если выполнят всё, как велено, и никому не попадутся на глаза. Поэтому шли они дальними глухими закоулками, избегая оживлённых улиц и вообще жилых кварталов. Можно сказать, обходили город по широкому периметру.

Хилэшу так и хотелось подогнать слишком медлительных рабов, да врезать им плетей, чтобы пошевелились. Он видел, как попали в Тиру несколько стрел, выпущенных воинами царевны. Знал, что меотиянка истекает кровью. Возможно, сейчас длятся последние мгновения её жизни, и Харон²² уже поджидает в своей лодке в предчувствии скорой оплаты переправы через реку забвения.

Человек появился внезапно.

Вот только что был пустой проулок, параллельный тому, по которому шли рабы с тележкой, и вдруг появился человек, закутанный, несмотря на жару, в тёмный плащ так, что лицо полностью оставалось в тени, лишь глаза поблескивали из-под капюшона.

Человек заметил Хилэша, занятого мыслями о состоянии меотиянки и потому потерявшего осторожность. Бывший советник сразу понял, что это по его душу явился один из верных псов архонта, отправленных на поиски главного врага Гекатея. Человек громко свистнул, призывая подмогу, и потянулся за спрятанным под плащом акинаком.

Хилэш не стал ждать. Уж очень не хотелось лежать, как Тиргатао, на тележке, раскинув в стороны руки, находясь между миром живых и подземным царством Аида.²³

Он бросился в сторону, стремясь уйти от удара мечом. Выставил ногу, подсекая поспешившего воина, который кубарем покатился через голову по мокрой и скользкой земле.

Бывший советник не стал ждать, когда убийца опомнится, или подоспеет подмога, он бросился бежать. Отыскать меотиянку Хилэш всегда успеет, а своя жизнь – она одна. Если потерять её сейчас, сестра останется неотомщённой, а этого никак нельзя было допустить.

Посланные Гекатеем убийцы оказались настойчивыми, почти до самых сумерек гоняли они Хилэша по грязным узким улочкам и глухим закоулкам. Уйти ему удалось, лишь нырнув в спрятанный среди строительного мусора колодец, из которого начинался подземный ход, ведущий за пределы стен Синдской Гавани.

Хилэш сам участвовал в его маскировке и самолично убил рабов, которые укрепляли старые, кое-где осыпавшиеся стены. Тайный ход должен был оставаться тайным, и несколько человеческих жизней того стоили.

К тому же бывший советник чувствовал, что рано или поздно эта тайна спасёт жизнь ему самому. И был рад, что не ошибся, сохранив эту находку при себе. А ведь глупым был тогда, доверчивым, чуть не рассказал архонту о подземном ходе.

Хилэш усмехнулся, отряхивая одежду от пыли, налипшей на ткань паутины, сухих листьев и мелких иголочек. Ход заканчивался в дупле старого дерева, когда-то давно сломанного бурей. Белые стены Синдской Гавани белели вдалеке над лесом, пусть и не высоким, и не частым, но ставшим неплохим убежищем для бывшего советника.

У Хилэша на разные случаи были устроены несколько хижин с припасами и сменной одеждой. Одна лепилась к скале по-над морем, другая скрывалась под землёй среди степных трав. Прятался и в лесу небольшой домишко, укрытый буреломом и разросшимся плющом.

Осторожно, чтобы не повредить стелющиеся почти сплошной стеной побеги, Хилэш пробрался внутрь убежища. Стянул окровавленную одежду и осмотрел порез. Он был неглубокий, хотя и порядком кровил. Всё же достал его Гекатей, пусть и чужими руками.

Ничего, эта рана не смертельная.

Хилэш промыл порез водой и ею же замочил сухие травы, купленные у одной знахарки. Про неё говорили, что она ведьма, но это не мешало старухе готовить отличные лекарства. Не чета аптекарю, который брал дорого, но его травы и настои мало помогали от реальных, а не мнимых болезней, столь популярных среди впечатлительных высокородных женщин.

За настоящими же снадобьями знающие люди шли к ведьме. Ну а незнающие… Хилэш не знал, как они решали свои трудности.

Травы отмокали долго. Бывший советник успел перекусить вяленым мясом и сухарями, которые заставляли челюсти ныть, но утоляли голод, а это было самое главное.

Затем Хилэш достал травы из воды и начал пережёвывать их, как учила ведьма. Стебли были горькими и гадкими, но бывший советник терпел. Ему нельзя умереть в лесу от пустякового пореза. Пережёванное он наложил на рану и обмотал чистой тряпицей.

После чего упал на застеленную ветвями и соломой лежанку и тут же заснул, утомлённый трудным днём.

Поиски меотиянки затянулись на месяцы. Хилэш уже почти был готов сдаться и счесть её мёртвой, если бы не заметил: Гекатей куда-то ходит по ночам. Нечасто, раз или два в седмицу, и заботясь о том, чтобы его не увидел случайный взгляд.

Уж сколько раз пытался Хилэш проследить за архонтом, но того хорошо охраняли. После нападения иксоматов на дворец личную охрану правителя Синдской Гавани полностью заменили. Причём новые воины были не в пример лучше предыдущих. Пару раз Хилэш чуть не попался, но всё же успел заметить тёмный плащ Гекатея у Серой башни.

Вот как?

Что ж, надо признать – это было отличное решение. Хилэшу никогда бы и в голову не пришло искать там. Как и прочие жители Синдской Гавани, он старался обходить это место стороной. Даже не потому, что боялся духов или призраков, скорее, по привычке.

Ещё несколько седмиц Хилэш потратил на то, чтобы проникнуть внутрь, не привлекая внимания. Но в башне постоянно находилась пара охранников. В одиночестве юную меотиянку не оставляли ни на миг. На улицу её тоже не выпускали.

Бывший советник безвылазно провёл рядом с башней четыре дня, промок и продрог до костей, несмотря на убежище, но так и не видел, чтобы Тиргатао выходила наружу.

И окна, через которые можно было бы проникнуть внутрь, здесь отсутствовали.

Гекатей хорошо сторожит своё сокровище. К меотиянке почти невозможно подобраться.

Кроме архонта и стражников, внутрь входила только немая рабыня. Хилэш видел её во дворце. Она служила Актеону. В этом бывшему советнику виделось единственное слабое место в обороне Серой башни. Иначе внутрь было не проникнуть. И постепенно у Хилэша созрел план…

* * *

– Дара, эй, Дара! – громким шёпотом позвали из темноты.

Рабыня заозиралась по сторонам, чтобы убедиться, что её никто не видит. Если старшая служанка прознает, что она завела любовника, всё может окончиться плохо.

Конечно, Дара понимала, что беглый советник Хилэш ходит к ней не только ради красивых глаз и нежных объятий, но и за информацией. Дара после любви рассказывала ему все последние сплетни, стараясь ничего не пропустить.

Хилэш был нежен и ласков, но сосредоточенно выслушивал её новости, обдумывая полученную информацию и тут же прикидывая, как и где это можно применить.

– Мне нужна твоя помощь, милая Дара, – сказал он в этот раз. И сердечко юной абадзинки сладко заныло. Ради Хилэша, его любви, их редких свиданий она была готова на что угодно. Но бывший советник уточнил, словно бы сомневаясь в её готовности: – Справишься?

Дара закивала. Говорить, переполненная чувствами, она не могла.

– Спасибо, милая Дара. Обещаю, после этого я найду способ, чтобы выкупить тебя и подарить тебе свободу. Ты же хочешь этого?

Абадзинка снова закивала, хотя больше свободы она хотела быть рядом с любимым.

Просьба Хилэша была опасной. Самой Даре могла грозить опасность, а в случае если кто-то узнает, то и неминуемая смерть. Она предавала архонта и помогала его врагу – лишь этого было достаточно для казни. А уж если новая правительница Синдской Гавани узнает, что её соперница жива, и муж каждую седмицу меотиянку навещает, то… даже страшно представить, что устроит взбешённая царевна.

О прошлой жене архонта шептались лишь в кругу доверенных и проверенных людей и то с опасением, оглядываясь по сторонам. Ксения не простила бы прислуге таких разговоров. Крутой норов правительницы испытали на себе уже многие.

Но Тиргатао была добра к ней. Ещё тогда, давно, когда сама стала женой архонта, когда в её власти было высечь и казнить, а она говорила ласково с Дарой, разрешала спать в своих покоях и даже делила с ней пищу.

Абадзинка умела быть благодарной. Она поможет Хилэшу и тем самым отдаст свой долг Тиргатао.

Но, несмотря на решимость исполнить волю любимого, Дара очень боялась. Когда пришёл от него тайный знак, что идти придётся сегодня ночью, абадзинка затрепетала лишь от одной мысли, что попадётся при побеге из дворца и окажется в руках людей архонта или царевны Ксении.

И всё же она выполнила все указания: украла из кладовой корзину, положила в неё мяса и лепёшек, найденные на кухне, стащила амфору с вином и добавила в него принесённой Хилэшем сонной травы.

Дара очень надеялась, что любимый выполнит своё обещание и заберёт её после, потому что, когда стражники проснутся, они станут искать и узнают опоившую их рабыню. Что будет тогда с ней, абадзинка даже боялась представить, а потому думала о другом. О нежных руках любимого, о ласковых словах, которые он говорил ей, о данном им обещании…

Выбраться ночью из дворца оказалось очень просто.

На улице было холодно. Небо закрыли низкие серые тучи, с которых то и дело срывались крупные капли дождя. Ветер трепал голые ветки деревьев. Дара закуталась в плащ, но её всё равно бил озноб. И от холода и от страха перед тем, что она собиралась исполнить.

Уже оказавшись возле Серой башни, Дара быстро прочитала молитву духам-охранителям рода. Об этом страшном месте она слышала от дворцовой прислуги, и эти рассказы могли испугать и менее впечатлительное сердце.

Оглядевшись по сторонам и прислушавшись сквозь завывания ветра, абадзинка убедилась, что вокруг никого нет. Подошла к неприметной во тьме двери, глубоко вдохнула и, не давая себе возможности передумать, громко постучала.

Глава 31. Побег

Дверь открылась не сразу.

Воины переглянулись и потянулись за мечами, до этого лежавшими в ножнах на лавке. Медленно и осторожно подняли акинаки, потянули наружу, обнажая острую сталь. Ещё раз переглянувшись и обменявшись лишь им понятными знаками, встали по обе стороны двери. И тот, что был в их паре старшим, толкнул дверь, а второй приготовился рубить врага.

Но на пороге стояла молодая женщина с занесённой для повторного стука рукой. Она растерянно и немного испуганно улыбнулась стражникам, стоявшим с мечами наперевес.

– Доброго вечера, кириосы, – она низко поклонилась, а когда выпрямилась, капюшон плаща сполз ей на плечи, открывая смуглое лицо. Одна из прядей, собранных в изящную причёску, закудрявилась от влаги пасмурной ночи и скользнула по щеке, привлекая внимание к нежной, гладкой, совсем ещё девичьей кожи. Нежданная гостья заправила прядку за изящное ушко. И ни сам локон, ни неловкий, нерешительный, но при этом такой соблазнительный жест не остались незамеченными мужчинами, которые снова переглянулись, – Меня послал кириос Актеон, чтобы немного скрасить вам эту холодную ночь.

Дара повторила слова, которым научил любимый, и заметила, как в глазах мужчин загорелись огоньки предвкушения. Она вздрогнула от испуга, но тут же повела плечами, прогоняя дрожь. Любимый сказал, что сонная трава подействует быстро, и воины не смогут её обидеть. Дара очень боялась, но вера любимому была сильнее страха, и абадзинка снова улыбнулась, соблазнительно прикусив нижнюю губу и протягивая вперёд корзину с едой и вином, о которой почти забыла.

Один из воинов принял у неё корзину и посторонился, позволяя войти, а потом закрыл дверь у неё за спиной.

Ну вот и всё, теперь отступать некуда…

Крыс следил за людьми, которых стало на одного больше. И Тиргатао смотрела его глазами. Дару она узнала почти сразу и удивилась. Что рабыня может делать здесь в такой неурочный час?

Словам абадзинки Тира нисколько не верила. Зачем советнику державшего её взаперти архонта присылать к страже рабыню для утех? Но видела, что воины, заскучавшие от однообразной службы, оживились с приходом женщины. Особенно когда Дара скинула тёплый плащ и осталась в коротеньком хитоне.

Воины пожирали глазами её обнажённые ноги, у щиколоток оплетённые ремешками закрытых сандалий, её тонкие руки, которые споро выкладывали на стол мясо, лепёшки и амфору с неразбавленным вином.

Что же задумала абадзинка? Зачем она здесь?

Тира велела Крысу сидеть тихо и не высовываться. Сейчас что-то произойдёт. Ощущение неминуемых перемен зрело внутри, заставляя сердце неровно бухать в груди, а ладони потеть.

Воины покидали акинаки обратно на лавку и расселись за столом, позволяя рабыне ухаживать за собой, наливать вино, отрезать куски мяса и отламывать большие ломти лепёшки. При этом мужчины больше внимания уделяли женщине, чем еде. Оглаживали бёдра широкими ладонями, задирая хитон, мяли, щупали, наслаждались её страхом и беззащитностью. Дара вздрагивала от их грубых и жадных прикосновений, но улыбалась и не уходила.

Точно что-то задумала.

Вино воины пили неразбавленным. Дара поначалу отнекивалась, но один ухватил её за талию огромной ручищей и усадил себе на колени, а другой запрокинул абадзинке голову и влил прямо в рот. Красные дорожки потекли по щекам и шее, подбираясь к груди. Один из воинов начал слизывать вино, совсем не замечая, что оно разбавлено солёными слезами рабыни.

Тира подозвала к себе Крыса и перестала смотреть. Ни к чему ей видеть насилие над абадзинкой. Доставало и того, что с ней самой творил Гекатей каждую седмицу.

Но крысёныш не явился на зов, так и остался в нижнем помещении, сидя на штыре, с которого скинул верёвку перед приходом рабыни. Благодаря Даре стражники забыли о странном шуме, и теперь они достаточно отвлеклись, чтобы украсть моток именно сейчас.

Провозился он долго. Сначала спускался по отвесной стене, затем пытался тащить моток. Верёвки и правда было слишком много для маленького крысиного тельца. Но Крыс с упорством тяну её к щели внизу стены, и наконец его усилия увенчались успехом – моток почти полностью исчез среди камней кладки.

В тот же миг раздались громкие крики и возня.

Сердце Тиргатао замерло. Неужели заметили Крыса? Она снова посмотрела его глазами и ужаснулась, но не за своего нового друга, а за рабыню.

Воины стояли напротив уже полностью обнажённой Дары, широко расставив ноги, но всё равно покачиваясь, как будто выпили не одну амфору вина, а пару десятков. Наверное, она туда что-то подсыпала, мелькнула мысль и пропала, сокрытая в испуганном крике.

Один из стражей сумел схватить акинак и, широко размахнувшись, полоснул испуганную, жавшуюся к стене Дару через грудь и живот. Рабыня сдавленно охнула, сползая по стене, а полоса быстро наливалась красным на вмиг побелевшей коже.

Но и сам воин вложил в удар последние силы, потому что ещё раз покачнулся и навзничь упал на доски, выбив из них слой густой пыли. Второй посмотрел на произошедшее, сделал шаг к товарищу, но не удержался на ногах, смачно хрястнулся лицом о край стола и рухнул под него.

Сердце колотилось о рёбра, грозя пробить грудь и выскочить наружу. Желанная свобода была так близко, но всё же Тира ничего не могла сделать, потому что железный запор продолжал стоять у неё на пути.

– Дара! – кричала меотиянка, колотя кулаками в толстые доски двери. – Дара! Очнись!

Но рабыня не слышала.

– Крыс, сделай что-нибудь… – взмолилась Тиргатао, готовая разрыдаться от отчаяния. Ведь она уже почти поверила, что сможет покинуть свою тюрьму, и теперь никак не хотела расставаться с этой верой.

Крысёныш споро сполз по стене вниз и подбежал к рабыне. Она истекала кровью, сквозь глубокий разрез на груди виднелись белые кости рёбер.

Дверь снаружи толкнули, а затем заколотили яростно.

– Дара! – позвал мужской голос. И рабыня открыла глаза.

– Любимый, – улыбнулась она, шевеля губами с выступающей на них кровавой пеной.

– Дара, открой дверь! – кричали снаружи.

И рабыня откликнулась. Всхлипнув от боли, она перевалилась на четвереньки и поползла к двери, орошая доски собственной кровью.

У Тиргатао от жалости выступили слёзы. Она не знала, ни кто стоит за дверью и требует впустить его, ни зачем он пришёл. Но раненая Дара, отдающая последние мгновения жизни зову этого неизвестного, вызывала трепет своей жертвенностью.

Из последних сил она приподнялась и откинула запор. Дверь тут же распахнулась. На пороге стоял Хилэш. Он бросил на умирающую рабыню быстрый взгляд и устремился вверх по лестнице.

– Любимый, – едва слышно позвала Дара, сползая на скользкий от крови пол. Но Хилэш не слышал. В несколько ударов сердца он преодолел каменные ступени и сдвинул тяжёлый засов.

Тира, всё это время сидевшая на лежанке, не могла сдвинуться с места от обуявшего её волнения.

Когда последняя преграда между нею и свободой исчезла, она поднялась, мелко дрожа. Смотрела на Хилэша полными слёз глазами. Вчерашний враг сегодня обернулся её спасителем.

– Нужно идти, – произнёс бывший советник, – сонная трава действует лишь несколько часов. И нам нужно быть далеко от Синдской Гавани и Гекатея.

– Дара, – вспомнила Тиргатао, – что с Дарой?

Хилэш пожал плечами, как будто это не имело значения. Но Тира считала иначе.

– Нужно помочь ей, – произнесла она твёрдо.

Хилэш усмехнулся, как будто меотиянка сказала какую-то глупость, но кивнул.

– Оденься, – велел он и вышел из комнаты.

Тиргатао быстро стянула с лежанки оба одеяла и завернулась в них. На ноги обуть было нечего, и она прошлёпала босыми ступнями по каменной лестнице, ощущая по-настоящему зимний холод.

Хилэш сидел на корточках перед Дарой. Услышав шаги меотиянки, он обернулся и покачал головой.

– Она умирает, – пояснил бывший советник, поднимаясь.

– Нет, – голос Тиргатао прозвучал неожиданно твёрдо. – Она не умрёт, потому что ты поможешь ей. Лекарь Хасан знает, что делать. Он вернул меня, когда я уже стояла на берегу реки забвения и смотрела на воду. Мы найдём его и отнесём Дару. Хасан сумеет помочь ей.

Хилэш задумался. По его лицу Тира видела, что бывший советник считает её решение глупостью. Но спорить Хилэш почему-то не стал.

– Я знаю, где живёт Хасан, и сам отнесу рабыню. А ты иди к тайному ходу и жди меня в лесной хижине.

Хилэш подробно объяснил Тире, как добраться до тайного хода, где взять светильник, на какие метки ориентироваться, и как отыскать в лесу его убежище.

Метиянка порадовалась его своевременной помощи. Ведь если бы Дара была одна, даже если бы её не ранили, и ей удалось самой открыть засов, Тира всё равно не знала бы, что делать дальше. Ей было некуда пойти и не к кому обратиться. Наверняка Гекатей очень скоро нашёл бы её и снова запер в Серой башне.

Дождавшись, когда Хилэш наконец унесёт почти не подававшую признаков жизни рабыню, Тиргатао стянула с одного из воинов затянутые кожаными ремешками полусапожки, которые навскидку показались меньшего размера, чем у второго.

Воины спали очень тихо, даже не храпели во сне, Тира то и дело прислушивалась, ожидая пьяных раскатистых звуков и сонных шевелений. Но было тихо. Она надела на себя полусапожки и даже затянула ремешки, чтобы слишком большая обувь не свалилась при ходьбе.

Обувшись, она с трудом поднялась на ноги. Живот уже был слишком тяжёл и мешал движениям. Тиргатао вспотела от усилий, но не позволила себе передохнуть. Хилэш прав, когда стражи проснутся, она должна быть очень далеко от этого места.

В какой-то миг подумалось, что стоит подобрать обронённый одним из них акинак, окроплённый кровью Дары, и проткнуть им спящих воинов. Тогда никто не поднимет шума, пока не придёт смена, или Гекатей вдруг не решит снова навестить Серую башню. Смерть стражников даст ей время, чтобы скрыться.

Тира взяла со стола нож, склонилась над лицом первого воина и тут же отпрянула. Теперь ей стало понятно, почему стражи так тихо спали – Хилэш позаботился о том, чтобы они больше никогда не проснулись.

На горле наливалась кровью рваная полоса.

От созерцания красных потёков отвлёк крысёныш, который взобрался по толстому одеялу к ней на плечо и зашептал, что нужно уходить, дверь открыта, свет может привлечь чьё-то внимание.

И Тиргатао согласилась. У неё и так оставалось слишком мало сил, которые нужно было сохранить для побега. Меотиянка спрятала за пазуху нож, накинула на голову одеяла, защищаясь от припустившего дождя, подхватила края, чтобы не волочились по лужам, и вышла в ночь.

Очень скоро холодный зимний ливень смыл её следы с улиц Синдской Гавани.

Глава 32. Свобода

Идти было тяжело. Одеяла быстро пропитались влагой и тянули вниз, словно уговаривая присесть и передохнуть.

Тиргатао задыхалась от быстрой ходьбы, но всё же не останавливалась. Шла вперёд, подгоняемая страхом быть обнаруженной бывшим мужем. Слишком боялась, что Гекатей поймает и вновь запрёт в Серой башне.

Тайный ход она миновала вполне удачно, хоть и перемазалась пылью и паутиной, но вот в лесу оказалось сложнее. Тиргатао, привычной к бесконечной степи, где можно было ориентироваться лишь по солнцу или звёздам, оставленные Хилэшем метки оказалось весьма сложно найти. А большинство разъяснений, данных в Серой башне, она не помнила, потому что слишком многое тогда произошло, и в голове всё перемешалось.

Решив довериться чутью и обещанию бывшего советника, что хижина сокрыта совсем недалеко от выхода, Тира принялась высматривать на деревьях особые зарубки. Темнота и всё усиливающийся дождь усложняли задачу, приходилось на ощупь исследовать каждое дерево.

Натоптанные зверьём тропинки очень скоро превратились в чавкающую жижу, в которой увязали и норовили соскользнуть снятые со стража, слишком большие сапоги. Тиргатао выбилась из сил, и только упрямство и осознание того, что в лесу под холодным зимним дождём она заболеет и умрёт вместе с ребёнком, заставляли её двигаться вперёд.

Крыс забрался под одеяла, устроился на груди Тиры и сидел тихонько. А может, и уснул. У меотиянки оставалось слишком мало сил, чтобы разговаривать с крысёнышем.

Хлынувшую по ногам влагу она заметила только потому, что та была обжигающе горячей среди пронизывающего холода зимнего леса. Удивлённая и испуганная Тира остановилась, посмотрела под ноги, ожидая увидеть или ощутить ногами глубокую лужу. Что происходит, поняла не сразу. Но, когда первая судорога скрутила внутренности, и снизу до верху пронеслась резкая боль, Тиргатао застонала.

– Крыс… ребёнок… кажется, я рожаю…

Снова застонала от очередной схватки. Крысёныш завозился под одеялом, мысленно потянулся к ней. Тира ощутила его волнение. Сама она страха уже почти не чувствовала, только тупую усталость и обречённость. Кажется, её сил недоставало даже на то, чтобы бояться леса, ночи и подступающих родов.

Цепляясь за мокрые и скользкие стволы деревьев, меотиянка сумела добрести до раскидистой сосны, изогнувшей ствол, который можно было счесть каким-никаким, но укрытием от дождя.

Очередная схватка заставила ноги подогнуться. И Тиргатао, поскользнувшись на прелой хвое, упала, в последнее мгновение успев выставить перед собой руки. Ладони обожгло от удара, но брызнувшие из глаз слёзы были вовсе не от боли. От счастья, что упала не на лишившийся своей защиты живот, где уже готовился появиться на свет её ребёнок.

Отдышавшись и стряхнув с себя муть подступающего страха, Тира всё же сумела перевернуться и сесть, опершись спиной о ствол сосны. Одно одеяло она кое-как умудрилась свернуть дважды и постелить на землю, подсунув под себя, а вторым накрылась сверху, защищая ребёнка от падавших на лицо ледяных капель.

Оба одеяла вскоре промокли, но Тиргатао, разгорячённая становящимися всё чаще и сильнее схватками, этого не замечала. Сейчас была только боль, разрывающая изнутри. И даже тонкого испуганного писка Крыса Тира не слышала, сосредоточенная на том, чтобы вытолкнуть из себя то чужеродное, что изматывало тело и заставляло истекать кровью.

Когда ребёнок полез наружу, стало ещё хуже. Раньше боль приходила волнами, то поступая, заставляя стонать, то на время отпуская, позволяя перевести дух, а сейчас она стала беспрерывной.

Тиргатао кричала, даже не осознавая этого. Кричала так громко, что в своих норах вздрагивали спрятавшиеся от темноты и непогоды звери.

А потом затихла, потому что дитя всё же вышло из неё, оставив мать истерзанной, утомлённой, но довольной, что всё это осталось позади. Теперь кричала не она, и звери, успокоенные окончанием её страданий, снова зарылись в мягкую прошлогоднюю листву, устраиваясь поудобнее.

Тира взяла своего ребёнка на руки, положила на грудь и подтянула одеяло повыше, накрывая их обоих, чтобы не доставали вездесущие капли дождя.

– Перегрызи пуповину, – попросила она Крыса, совсем позабыв о ноже и проваливаясь в сон.

Проснулась Тира от холода. Нижнее одеяло промокло под её весом и теперь холодило спину и ягодицы. Но первым делом меотиянка проверила ребёнка, тот закряхтел и жадным ртом припал к груди. Слава Богине-матери, с ним всё в порядке. Но маленькое тельце мёрзло и подрагивало от холода. Если ребёнок заболеет и умрёт, всё это было напрасно. И побег, и путешествие через зимний ночной лес, и… смерть Дары.

Почему-то сейчас, при свете нового дня, замёрзшая и измученная, Тиргатао не питала напрасных надежд. Рана Дары была слишком тяжёлой, чтобы даже лекарь Хасан сумел предотвратить путешествие рабыни на другой берег реки забвения.

Поэтому меотиянка сняла верхнее одеяло и завернула в него ребёнка, с каким-то усталым равнодушием отметив, что это девочка. Её дочь. Но внутри от этого открытия ничего не шевельнулось, как будто её чувства тоже замёрзли, как и промокшее, уставшее тело.

Крысёныш нырнул под одеяло к девочке, собираясь греть её своим теплом. Это было очень трогательно, но бессмысленно – Крыс слишком мал, чтобы как-то помочь. Но Тиргатао не стала ему об этом говорить. Сейчас это не имело никакого значения.

На себя она накинула мокрое нижнее одеяло, предварительно стряхнув с него налипшие комья грязи и хвою. Тепла оно уже не давало, напротив, обжигало холодом, когда влажными пятнами касалось обнажённой кожи. К тому же запах собственной крови окутывал её удушающим облаком. Тиргатао подумала было о том, чтобы оставить мокрое окровавленное одеяло, но, скинув его буквально на миг, обнаружила, что оно даёт какую-никакую защиту от пронизывающего ветра и новых ледяных капель, так и не прекративших падать с неба.

Да и влага, касаясь кожи, постепенно взяла тепла у неё, пусть и не делясь взамен, но больше не обжигая. А к запаху можно приетрпеться.

Тира прижала свёрток с дочерью к груди, поплотнее укуталась в одеяло и двинулась вперёд, надеясь при свете дня отыскать тайную хижину Хилэша. Вряд ли она, продрогшая и уставшая, долго продержится в этом лесу.

Но она продержалась.

Меток, о которых говорил бывший советник архонта, Тира не нашла. И просто шла вперёд, передвигая ноги, не думая о том, как сильно хочется есть, как немеют замёрзшие ноги. Пальцы потеряли чувствительность. Но это было даже и хорошо, потому что теперь не ощущались натёртые слишком большими и неудобными сапогами мозоли.

Тиргатао просто шла. Шаг за шагом переставляла ноги. Двигалась вперёд, продираясь сначала сквозь плотный подлесок, затем через заросли какого-то колючего кустарника.

Привал она устроила только раз, когда ноги подкосились. Меотиянка упала на землю, успев поднять руки со свёртком вверх. Больно ударилась спиной и содрала кожу на бедре, когда одеяло от резкого движения соскользнула.

Но всё это было нестрашно. Главное, с ребёнком ничего не случилось. Снова закутавшись в одеяло, Тира прислонилась к стволу дерева и какое-то время сидела, поджав под себя ноги. Дитя захныкало, и Тиргатао каким-то привычным жестом, как будто занималась этим всю жизнь, подсунула дочь к груди. Та зачавкала, тут же затихнув, и Тира прикрыла глаза, позволяя себе короткий отдых.

Она понимала, что должна идти, что остаться здесь, означало смерть для всех троих. Поэтому покормив девочку, снова продолжила путь.

Запах дыма она почувствовала уже к вечеру, когда замёрзла так, что окончательно перестала чувствовать ноги, а из груди вырывался глухой надсадный кашель.

Дым – это тепло и люди.

Если первого Тира желала всем своим существом, то второе внушало ей страх. Люди бывают разными. В этом она уже успела убедиться. Поэтому на запах пошла осторожно, готовая, если придётся, повернуть обратно в лес и раствориться среди деревьев.

Деревенька появилась вот так сразу. Только что Тиргатао шла среди сосен. И вдруг их не стало, зато открылся вид на высокую деревянную ограду и почти не видные за ней постройки.

Ограда хорошо защищала, как от зверей, так и от непрошенных гостей. Перебраться через неё меотиянка бы не смогла. Только не сейчас, когда она устала, замёрзла, а у груди спало дитя.

Расслышав чужие шаги, за оградой заворчал пёс.

Тира потянулась к нему, успокаивая и словами-мыслями прося о помощи. Огромный лохматый зверь, что сумел бы справиться и со стаей волков, тут же откликнулся на просьбу и указал, где находится калитка.

К счастью, ограда и вправду служила защитой только от зверей, потому что калитка закрывалась на обычный засов, который Тиргатао удалось сдвинуть с места. Пусть и не сразу, поскольку руки от холода онемели и отказывались слушаться.

Пёс предложил разбудить лаем хозяев, которые впустят замёрзшую меотиянку с дитём в дом, обогреют и накормят, но Тиргатао отказалась. Всё же было страшно довериться незнакомцам после того, как предал собственный муж.

Уж лучше животные, они честнее и склонны к состраданию.

Пёс отвёл её к сараю, где хранилось сено. Дверь здесь тоже была закрыта на простой засов, и Тиргатао с радостью вошла под крышу. Как же тут оказалось тепло после холодной зимней ночи. Если бы можно было развести огонь и что-то съесть, Тира и вовсе почувствовала бы себя счастливой.

Но ни огня, ни еды в обозримом будущем не предвиделось, и меотиянка решила быть благодарной за то, что имеет. Пёс повинился, что не подумал о ночных гостях и сразу съел свою вечернюю порцию каши с костями. Но Тиргатао его успокоила. Он и так им помог.

Она разворошила немного сена, устраивая постель. С радостью скинула промокшее одеяло, развернула свёрток с дочерью и легла в сухое тепло. Но накрыться всё равно было нечем, поэтому пришлось стиснуть зубы и накинуть сверху одеяла.

Прижав к груди дочь и крысёныша, Тира почувствовала, что пёс их не оставил. Он прижался к спине, щедро делясь своим теплом.

Проснулась Тиргатао от толчка. Разбуженный пёс вскочил, сообщая, что хозяйка проснулась и скоро выйдет во двор, чтобы заняться ежедневными делами.

Пора было уходить.

Тиргатао закутала дочь в по-прежнему влажное одеяло, так и не просохшее за ночь, и вдруг поняла, что вдвоём им не выжить.

Если она снова возьмёт девочку в лес, то погибнут все трое. Просто замёрзнут где-нибудь в густом подлеске, когда у Тиры от усталости и тяжёлой ноши откажут ноги.

– Как твои хозяева отнесутся к моей дочери? – спросила она пса.

«У них нет детей, и они захотят позаботиться о ней», – пришли в ответ слова-мысли.

– Тогда побудь с ней, чтобы она не замёрзла, – попросила Тира, сдерживая вдруг подступившие слёзы. Она поцеловала спящую дочь в лоб, уложила обратно в сено и крепко зажмурилась, прежде чем развернуться и выйти из сарая, прикрыв дверь.

Калитку в ограде Тиргатао также закрыла и задвинула засов, а потом пошла в лес, запрещая себе оборачиваться, пока жилище окончательно не потерялось за деревьями. И даже после этого она долго шла, опасаясь, что люди отправятся за ней.

Её не должны найти, потому что прежде Тиргатао должна отомстить своему обидчику.

Наконец она повалилась на мокрую землю и зарыдала. Громко. Страшно. Отчаянно.

Испуганный Крыс дрожал под одеялом. Он не понимал, что происходит с Тирой, почему она оставила тёплую девочку с этой страшной зверюгой. И просто жутко боялся.

Прошло немало времени, прежде чем Тиргатао поднялась на ноги. Сама того не зная, она смотрела в сторону скрытой за лесом Синдской Гавани.

Лицо меотиянки изменилось. В нём появилось выражение, какого никогда не было раньше. В глазах Тиргатао горела ненависть и желание мести.

– Я ненавижу тебя, Гекатей, – произнесла она низким, глухим, незнакомым голосом. – И я отомщу тебе за всё. Жизнью своей клянусь, что отомщу.