Kitobni o'qish: «Развод. Я не твоя вдова»

Глава 1. Два билета

Денис хотел ехать у окна, но уступил мне свое место еще до того, как мы купили билеты.

— Ты же в поезде обязательно будешь что-нибудь рассматривать, — сказал он. — А я могу и тебя.

— За такие слова полагается место возле туалета.

— Только если рядом с тобой.

Я рассмеялась слишком громко для маленькой кофейни, и женщина за соседним столиком обернулась. Когда-то я немедленно понизила бы голос. В первую пятницу сентября мне было все равно. За стеклом с утра шел мелкий дождь, на стуле возле меня лежал пакет с подкладкой для свадебного платья, а на экране телефона светились два свободных места рядом. До первой совместной поездки оставалось пять недель. Целых пять недель, в которые можно было ждать хорошего.

Мы встречались всего три недели. Дениса я знала несколько лет: он снимал квартиру в соседнем подъезде, однажды помог запустить мою машину, потом мы здоровались возле магазина, спорили на собрании жильцов из-за нового шлагбаума. В августе он спросил, не хочу ли я поужинать с ним. Не помочь с проводкой, не занести тяжелую сумку. Поужинать. И я ответила сразу, пока не успела придумать убедительное объяснение, почему в сорок восемь мне непременно следует сначала закончить все дела.

Теперь дела тоже были. Но два свободных дня в начале октября я уже согласовала с хозяйкой мастерской. Срочные заказы распределила, клиентку со свадебным платьем предупредила о дате последней примерки. Денис договорился на работе. Мы выбрали Ярославль, небольшую гостиницу возле старого центра и поезд, ради которого не требовалось вставать затемно.

— Точно этот? — спросила я, показывая время отправления.

— Точно. И обратно этот. Не хочу половину воскресенья провести в дороге.

— Я тоже. Значит, берем вечерний.

Перед покупкой мы успели поспорить из-за гостиницы. Денис выбрал ту, что поближе к вокзалу: дешевле и не придется далеко тащить вещи. Я показала ему другую, с окнами во двор и фотографией большого деревянного стола внизу.

— Мы на два дня едем, — сказал он. — Ты собираешься изучать гостиничную мебель?

— Я собираюсь завтракать не в спешке. За большим столом. И смотреть во двор.

Он еще раз пролистал снимки.

— Хорошо, — сказал он. — Покажи, сколько идти от станции.

Я развернула карту. До гостиницы было дальше, чем он рассчитывал. Денис приблизил нужную улицу, нашел проход со двора, и мы оставили страницу открытой, чтобы после билетов забронировать номер.

Мне нравилось, что ему можно было возразить без долгой подготовки. Он не уступал из вежливости во всем подряд, но мое желание тоже что-то меняло в общем плане.

Он накрыл мою руку ладонью, и я повернула ее, переплетая наши пальцы. Я уже знала, как он смотрит, когда собирается меня поцеловать: не торопится, словно оставляет мне время приблизиться самой. От этого простого знания весь предстоящий октябрь казался теплым.

Я нажала кнопку оплаты. Деньги за свою половину Денис перевел мне еще утром; мы условились оформить в моем приложении билеты туда и обратно для нас обоих. Подтверждение пришло почти сразу. Я открыла его, проверила фамилии и отправила Денису копию.

— Пришло, — сказал Денис, взглянув на экран. — Места рядом?

— Рядом.

Он придвинул телефон к моему, будто хотел проверить еще раз, но смотрел на меня. Я провела пальцем по его запястью, и мы оба улыбнулись.

У него на кухне оставался мой темно-зеленый шарф. Накануне я сняла его, когда мы готовили ужин, и забыла на спинке стула. Утром Денис прислал фотографию: шарф лежал поверх его рабочей куртки, два чужих предмета неожиданно подходили друг другу. «Заберешь вечером», — написал он. Я смотрела на эту фотографию гораздо дольше, чем требовал забытый шарф.

Телефон зазвонил, когда официантка принесла счет. Имя на экране я узнала раньше, чем поняла, почему оно возникло.

Ксения Рябова.

Ее номер сохранился у меня с весны. Тогда Борис забирал последние коробки, перепутал пакеты, и Ксения звонила спросить, не осталось ли у меня его зарядное устройство. Я ответила, что понятия не имею. Зарядное действительно лежало на подоконнике, но я увидела его позже и передала через Бориса. Мы больше не разговаривали.

Денис заметил, как изменилось мое лицо, и убрал ладонь.

— По работе?

— Нет. Я сейчас.

Я вышла под узкий козырек. На улице пахло мокрой пылью и кофе из открытой двери. Рядом парень пытался развернуть зонт, зацепившийся за ремешок рюкзака.

— Алла? Это Ксения.

— Я вижу.

Она молчала. Я уже приготовилась сказать, что любые вопросы о Борисе пусть задает самому Борису. Шесть месяцев назад наш развод был оформлен, все вещи и деньги мы разделили, ничего общего, кроме дочери и прожитых лет, у нас не осталось. Даже от привычки откликаться на чужую растерянность я постепенно отучилась.

— Борис погиб, — сказала Ксения. — Вчера.

Парень рядом наконец раскрыл зонт. Одна спица оказалась вывернута наружу. Он с досадой тряхнул его, и мне на туфли попала вода.

— Что значит — погиб?

— У приятеля на даче. Сорвался с приставной лестницы, когда помогал с водостоком. Там все понятно, Алла. Несчастный случай.

Она произнесла последние слова отчетливо, будто до этого уже отвечала на один и тот же вопрос много раз. Я смотрела на воду возле собственных ног. В ней плавал желтый лист, совсем маленький, откуда-то принесенный в центр города.

— Вчера? — повторила я.

— Да. Я не сразу смогла… Я не знала, как тебе сказать.

Мне захотелось рассердиться на это «тебе». Мы никогда не переходили на «ты». Она год жила внутри моего брака незнакомой женщиной, о существовании которой я узнала последней, а теперь могла звонить мне из его смерти и говорить «тебе».

— Жанна знает?

— Нет. Я подумала, лучше ты. Или я могу сама. Как скажешь.

— Нет.

Это вышло так резко, что Ксения опять замолчала.

— Я позвоню дочери, — сказала я. — Где будет прощание?

— Еще уточняют время. Через несколько дней. Я пришлю, как только…

— Пришлите.

Я нажала отбой раньше, чем она закончила. Потом стояла с телефоном в руке, хотя дождь уже добрался под козырек.

Борис не мог погибнуть вчера. Вчера я застегивала молнию на платье клиентки. Покупала хлеб. Смеялась у Дениса над тем, как он пытался нарезать помидор тупым ножом. Вчера в мире совершенно определенно был Борис: не со мной, не мой муж, но был.

За стеклом Денис поднялся. Он не махал, не спрашивал жестами, просто взял мой пакет с подкладкой и пошел к двери. Я увидела на оставленном столике две чашки и подумала, что счет мы еще не оплатили.

В телефоне под списком недавних вызовов оставалось сообщение с билетами. Два имени, начало октября, дорога туда и обратно.

Надо было позвонить Жанне. Надо было сказать Денису, почему я вышла под дождь и не возвращалась. Я смотрела то на телефон, то на человека за стеклянной дверью и впервые за эту счастливую пятницу не знала, к кому из них сделать первый шаг.

Глава 2. Не жена

Денис вышел из кофейни, держа мой пакет так осторожно, словно внутри было что-то хрупкое.

— Борис погиб, — сказала я ему.

Я ухватилась свободной рукой за рукав его куртки, потом отпустила ткань и открыла в телефоне список контактов. Денис ничего не спросил. Подвинулся, закрывая меня от косого дождя, и остался рядом, пока я слушала гудки.

— Мам, я на работе. Можно через час?

— Жанна, выйди, пожалуйста, туда, где ты сможешь поговорить.

Я слышала, как отодвинулся стул, потом хлопнула дверь. Дочь еще успела пожаловаться на коллегу, который снова забрал ее кружку. Мне хотелось остановить ее на этой кружке, задержать там, где можно сердиться из-за посуды и обещать перезвонить.

— Папа погиб вчера. Несчастный случай на даче.

Она не закричала. Спросила только:

— Какой папа?

Я назвала его имя. Как будто у нее был выбор, какого отца потерять.

Оказалось, Денис уже оплатил счет. Он отвез меня домой. В машине я сообщила хозяйке мастерской, что сегодня не приду, и написала клиентке со свадебным платьем: примерка переносилась с субботы на следующую неделю. Клиентка ответила, что понимает, и добавила желтое сердечко. Я смотрела на него с непонятным раздражением. Разве я просила жалеть меня? У меня умер бывший муж. Я столько раз подчеркивала это слово, а теперь меня жалели так, будто ничего не изменилось.

У подъезда Денис предложил зайти. Я сказала, что лучше останусь одна до приезда дочери.

— Напишешь, когда она доберется?

— Да. Спасибо за пакет.

Он передал мне ручки и на секунду придержал их вместе с моими пальцами. Я могла бы обнять его. Мы еще утром обнимались без всякой причины. Но теперь из окна первого этажа смотрела соседка, и я убрала руку первой.

Жанна приехала в субботу после обеда. Я ждала ее у двери, услышав лифт, и сразу заметила, что она без привычного большого чемодана, с дорожной сумкой через плечо. На сумке болтался брелок, который Борис привез ей из какой-то поездки лет пятнадцать назад: кривоватый металлический кот.

— Я взяла отпуск на несколько дней, — сказала она. — Дальше посмотрю. Мне разрешили пока работать отсюда, если понадобится.

Она поставила сумку и обняла меня, не снимая куртки. От ее волос пахло дождем, ворот куртки был холодный. Я гладила ее по спине. Пока Жанна держалась за меня, я хотя бы знала, что делать.

— Ты ела?

— Не знаю.

— Сейчас согрею суп.

— Мам, я не знаю, ела я или нет. Я не помню.

Я отпустила ее, и мы прошли на кухню. Суп стоял на плите с утра, хотя до приезда Жанны я дважды собиралась его убрать. Я налила слишком много. Она не притронулась, только перебирала ложку.

— Ксения тебе звонила?

— Да. Сказала, что прощание во вторник. Время еще пришлет.

Дочь кивнула. Я ожидала, что она попросит объяснить, почему сначала позвонила именно Ксения, но Жанна спросила другое:

— У тебя есть хорошая папина фотография? Бабушка просит. Чтобы не вырезать из компании и чтобы лицо нормально видно.

— У него теперь другая жизнь. Там должны быть фотографии.

Жанна подняла глаза.

— Я не говорю, что не должны. Просто бабушке нравится, как он раньше носил волосы. Она мне это сказала.

Я почувствовала, как некрасиво прозвучало мое возражение. Будто я отказывалась дать чужую вещь, забытую после ссоры.

Жанна встала, убрала нетронутую тарелку в холодильник и спросила, где теперь лежит лестница-стремянка.

— На лоджии. Я сама достану.

— Я выше тебя, мам.

— На три сантиметра.

— На четыре. Ты каждый раз крадешь один.

Она сказала это почти обычным голосом. Я успела обрадоваться, а дочь вдруг остановилась возле двери и прижала ладонь ко лбу.

— Я сейчас подумала, надо у папы спросить. Он же нас измерял у косяка, помнишь?

Я помнила карандашные черточки, оставшиеся в старой квартире после переезда. Мы не забрали их с собой, даже не сфотографировали. Жанна опустила руку, сходила за стремянкой и сама поставила ее возле шкафа.

Папки с фотографиями были на верхней полке шкафа в гостиной. Когда Борис уезжал, он забрал свои документы, зимнюю куртку, инструменты и коллекцию путеводителей, до которых прежде не дотрагивался годами. Фотографии мы делить не стали. Он сказал: «Потом разберем». После развода я прислала ему несколько общих снимков с дочерью, а бумажные остались у меня.

Мы уселись на ковре. В прозрачных карманах хранились прежние летние отпуска, дни рождения, поездки на дачу, которая давно принадлежала другим людям. На одной фотографии Борис держал Жанну на плечах, а я смеялась, заслоняя рукой солнце. На другой мы стояли вдвоем у озера. Он прижимал щекой мои волосы. Я вспомнила, как пахла его промокшая футболка, потому что перед снимком он вытаскивал из воды слетевшую с моего плеча сумку.

— Мне эта нравится, — сказала дочь.

— Она общая.

— Я вижу.

Мне вдруг захотелось, чтобы дочь смотрела на эту фотографию моими глазами. Объяснить, что счастливое лицо не отменяет того вечера, когда я увидела на экране его телефона чужое «Ты скоро?». Что после двадцати семи лет брака я тоже имела право не продолжать стоять возле озера с улыбкой.

Но снимок не был ложью. В тот день мы действительно смеялись. Я не знала, что делать с этой мелкой, несговорчивой правдой, и просто положила фотографию рядом.

— Поищем отдельно, — предложила я.

Портрет нашелся в конверте, оставшемся после юбилея его матери. Борис сидел за столом, чуть развернувшись к фотографу, в темно-синей рубашке. Никакой торжественности, только знакомая легкая усмешка. Рядом не было ни меня, ни Ксении. Жанна поднесла снимок к окну.

— Этот.

Я отсканировала его телефоном, убрала блик и отправила Ксении. Ответ пришел быстро: «Спасибо. Подходит». Затем она написала: «На прощании для семьи выделят первый ряд. Скажите, вы с Жанной приедете вместе?»

Я долго смотрела на слово «семьи». Раньше я совершенно точно знала, где положено стоять мне.

«Жанна приедет со мной. Но я не жена Бориса», — ответила я.

Ксения не стала спорить. Прислала адрес и точное время вторничного прощания.

— Ты пойдешь? — спросила дочь.

— Я еще думаю.

Она снова кивнула и начала складывать снимки. Тот, возле озера, взяла себе, не спрашивая, можно ли. Я не возразила.

Вечером я отправила Денису обещанное сообщение: «Жанна дома». Он ответил: «Хорошо. Я рядом, если понадоблюсь». Я набрала: «Ты и так нужен», — но стерла. Потом убрала телефон и вернула папки на полку.

Портрет Бориса остался на столе. Я не поставила перед ним ни цветов, ни свечи. Просто прижала загибающийся угол лежавшей рядом книгой и выключила свет.

Глава 3. Что я больше не знаю

В воскресенье я разбирала ящик с пуговицами. Делала это на кухне, пока Жанна спала, хотя прекрасно знала: дома мне не нужны ни черные костюмные, ни маленькие перламутровые. Я принесла коробку из мастерской еще весной, собираясь подобрать замену для собственной блузки, и с тех пор она занимала половину выдвижного ящика. Теперь нашлось дело, в котором каждая вещь имела подходящее место.

Ксения позвонила без десяти девять.

— Простите, что рано. Я не разбудила?

— Нет.

— У вас случайно не осталось синего галстука Бориса? Его мама говорит, на фотографии с юбилея он именно в нем.

На фотографии, которую я отправила, галстука не было. Я посмотрела на портрет, все еще лежавший в гостиной, и представила, как его мать перебирает в памяти разные праздники, выбирая сыну одежду на последний.

— Тот галстук он подарил племяннику. Давно. На выпускной.

— Понятно.

— Возьмите серый, если обязательно нужен. Но Борис вообще их не любил.

Ксения немного помолчала.

— Он этим летом два купил. Иногда надевал на встречи.

Я пересыпала пуговицы из ладони в блюдце. Одна упала на пол, покатилась под холодильник, и я не стала ее доставать.

— Значит, возьмите один из них.

Я едва не спросила, какого они цвета, и удержалась. Не хватало еще обсуждать с Ксенией, какой галстук ему больше шел. Борис покупал галстуки, которых я не видела. Возможно, стоял возле зеркала, выбирал, а эта женщина поправляла узел. Не в то время, когда тайком ездил к ней после работы. Уже потом, открыто, после нашего развода.

— И еще, — сказала Ксения. — Мне нужен номер его двоюродной сестры Ирины. У него в телефоне несколько Ирин, я не могу понять. И Сергея, с которым он учился. Борис говорил, что они давно поссорились, но мама хочет, чтобы Сергей знал.

Ирину я поздравляла с Новым годом. Сергею семь лет назад подшивала брюки на свадьбу сына. Я нашла оба номера.

— Я сама им позвоню.

Ксения выдохнула прямо в трубку.

— Спасибо. Я уже не знаю, что говорила и кому.

— Только этим двоим, — добавила я. — Остальных я не знаю.

— Хорошо.

Она не спорила и не требовала большего. Я приготовилась отказывать, ждала, что меня попробуют снова впрячь в Борисову жизнь, а Ксении требовались два телефонных номера и один галстук, которого у нас давно не было.

Ирина ответила из магазина. На заднем плане объявляли скидки на что-то хозяйственное. Услышав меня, она весело спросила, как поживает Жанна. Мне пришлось прервать ее на середине вопроса.

После короткого молчания Ирина сказала:

— Аллочка, я приеду. Конечно, приеду. А ты как?

— Нормально.

— Да какое же нормально. Столько лет…

— Мы разведены.

Я произнесла это с такой готовностью, словно ждала случая предъявить документ. Ирина растерялась.

— Я знаю. Боря говорил.

Оказывается, он говорил. Не только родственникам, которым я сама сообщала весной, когда перестала выносить вопросы о наших совместных планах. Где-то Борис объяснял свое положение, выбирал слова обо мне. Я никогда уже не узнаю какие. Ирина заговорила про дорогу, и я продиктовала адрес, стараясь не вслушиваться в собственный сухой тон.

Перед тем как попрощаться, Ирина спросила, не сможет ли остановиться у нас после прощания. Раньше она всегда приезжала к Борису: у них с детства осталась привычка говорить до ночи, вспоминая общих родственников.

— У меня Жанна, — сказала я. — Места мало.

— Тогда у тети спрошу.

— Лучше уточните у Ксении. Она знает, кто приедет и что уже решили.

Я продиктовала номер, который еще полгода назад не хотела даже хранить в телефоне. Ирина записала его без удивления. Видимо, только мне казалось, что, называя эти цифры, я признаю что-то важное и постыдное. Для нее это был способ добраться до нужного человека и решить вопрос с ночлегом.

Сергей долго не отвечал. Когда перезвонил, я стояла у открытого окна. Он выслушал, спросил время прощания и тихо выругался.

— Дураки мы, — сказал он. — Из-за чего вообще тогда спорили.

Я не знала, из-за чего. При мне они последний раз встречались на дне рождения общего знакомого и выглядели совершенно довольными друг другом.

— Ксения сказала, вы поссорились.

— Значит, помнил, если говорил.

В голосе Сергея было такое неожиданное облегчение, что я отвернулась от окна. Он узнал о смерти друга и все-таки обрадовался: о нем помнили. А я не знала даже того, с кем Борис перестал разговаривать.

Жанна вышла на кухню босиком, с телефоном в руке. Я сообщила ей о двух звонках и стала собирать пуговицы обратно.

— Ты не обязана всех обзванивать, — сказала дочь.

— Я только двоим позвонила.

— Хорошо.

Она открыла холодильник, достала сыр, потом положила обратно и взяла яблоко. Я следила за каждым ее движением, пытаясь угадать, о чем она думает.

— К бабушке поедешь сегодня? — спросила я.

— Да. Мы договорились. Она хочет, чтобы я помогла найти кое-что в альбомах.

— Мне приехать с тобой?

Жанна посмотрела внимательно.

— Если хочешь. Но мы справимся.

Я не поехала. Когда дочь ушла, достала из шкафа темное платье, повесила на дверцу и проверила подол. Рядом повесила светлую блузку с той самой неподобранной пуговицей. Я долго смотрела на две вещи, сердясь, что не могу решить простейшую задачу, хотя каждый день помогала чужим женщинам выбирать, что укоротить и что оставить.

На телефон пришло сообщение Дениса: «С утра разобрал машину, которая два дня меня побеждала. Теперь считаю себя очень умным. Ты как?»

Я улыбнулась. Почти ответила, что в этом мы с машиной единодушны. Вместо этого написала: «Нормально. Много звонков». Он прислал короткое «Понял».

Я вернулась к шкафу и сняла темное платье. Решила надеть брюки и блузку, просто чистые, удобные вещи, в которых смогу простоять столько, сколько потребуется. Мне не хотелось ни наряжаться в траур, ни доказывать одеждой, что эта смерть меня не касается.

Борис был человеком, которого я когда-то любила. Он обманул меня, ушел, и я не захотела продолжать наш брак. Но во вторник его больше нигде нельзя будет увидеть. Эта причина не нуждалась ни в чьей просьбе.

Я написала Ксении: «Ирине и Сергею сообщила. На прощании буду».

Потом опустилась на пол и достала из-под холодильника укатившуюся пуговицу. Она была не от моей блузки. Я положила ее в коробку к остальным, а для блузки нашла другую, подходящую, и наконец пришила.