Kitobni o'qish: «Королевская кровь. Часть 1. Тайна Эвердредского леса»

Лили Джон Уэллер родилась в 1979 г. в Рэмпсайде (графство Ланкашир, Англия). В 1990-м году переехала в Лексингтон, шт. Небраска, США – на родину матери. В 1996 году поступила в Государственный университет Мьюррей (шт. Кентукки, США) на факультет литературного творчества, отделение художественной литературы (Murray State University, Bachelor of Arts in English – Creative Writing Option – Concentration in Fiction). Еще будучи студенткой, опубликовала ряд коротких рассказов, которые были замечены критикой: отмечалось бойкое перо автора, хороший слог, романтический взгляд на жизнь, отличающий Лили Джон. С 2001 года работала в различных периодических изданиях, писала статьи по экологии и культуре. С 2004 года работает над романом фентези «Королевская кровь» (The Royal Blood), параллельно пишет короткие рассказы, эссе, не оставляет и журналистской деятельности. Работа над романом затянулась в связи с большой занятостью автора, а также по личным обстоятельствам.

Отрывки из переписки автора романа с переводчиком

1 марта 2005, Линкольн, Небраска (США)

Дорогая Марина,

Мне очень приятно, что вы нашли мои рассказы в дебрях интернета и обратили на них внимание. Ваше предложение перевести их кажется мне заманчивым. Присланные вами образцы перевода прозы и поэзии разных авторов я показала своим друзьям, говорящим по-русски, и все они признали вашу работу высокохудожественной и квалифицированной, так что, думаю, я могла бы доверить вам перевод своих произведений. Однако я могу предложить вам еще более заманчивое дело. В настоящее время я заканчиваю первую часть своего романа «Королевская кровь». Роман находится, как мне кажется, на стыке таких популярных сегодня жанров как фентези, женский и приключенческий роман. Но здесь есть некоторая хитрость: в увлекательную фабулу романа я включила элементы психодрамы, а также кое-какие философские обобщения. Не удивляйтесь, если вы всего этого не обнаружите сразу: первая часть романа – всего лишь предыстория. Здесь лишь намечена главная тема, конфликт, дающий толчок всему действию. Основные события начинаются во второй части, которая будет отличаться не только по сюжету, но, думаю, и по стилю.

Мое предложение состоит в следующем: пока я дописываю первую часть, вы начнете переводить ее (возможные исправления и уточнения в текст будем вносить по мере их появления). А как только я начну работать над второй (а впоследствии и над третьей) частью романа, я стану высылать вам текст по главам. Таким образом, работа над оригиналом и переводом будет проходить почти синхронно. В результате русский перевод романа может быть опубликован одновременно с оригиналом, а может быть, и раньше (это будет зависеть от согласия и возможностей английских, американских и русских издательств).

Я – молодой и пока не очень известный автор, растущий как таковой вместе со своим романом – первым крупным и достаточно серьезным (для меня) произведением. Поэтому мне будут очень интересны ваши впечатления, критические замечания относительно сюжета, характеров и т. д.

Посылаю вам отрывок из первой части романа, и, если вы захотите его переводить, я вышлю вам полный текст первой части, как только она будет закончена.

С нетерпением жду вашего ответа.

Всегда ваша,

Лили-Джон Уэллер

P.S. Вы интересовались, почему у меня такое странное, полумужское имя: Лили-Джон. Коротко говоря, Джон – это в честь моего покойного деда по материнской линии. На самом деле, это целая история, о которой я расскажу в следующем письме.

Л.-Дж.

15 марта 2005, Лексингтон, Небраска

Дорогая Марина,

Вы так обрадовали меня своим согласием – честное слово, оно вдохновило меня на еще более усердную работу! Десятая глава окончена, а до финала всё ещё далеко. Вообще-то я планировала, что глав будет всего десять, но события разворачиваются так, что я вынуждена добавлять всё новые. Удивительно в крупном произведении то, что пока его пишешь – герои начинают выходить из подчинения автора и жить собственной жизнью: теперь они диктуют сюжет. Я была вынуждена несколько раз изменить свои планы в целом ряде эпизодов. План – это всё-таки схема, а когда скелет начинает обрастать мясом, получается что-то такое, о чем автор и не догадывался, затевая всё это дело. Помните, как это вышло у Франкенштейна: он задумал сотворить прекрасное, совершенное существо, а получилось чудовище. Надеюсь, мой роман не станет чудовищным, хотя, надо сказать, мое Эвердредское чудовище сильно помучило меня. Дело в том, что я задумывала его как эпизодический персонаж, который был нужен только для того, чтобы услать героя подальше от дома. Но вот оно появилось – и стало резко тянуть одеяло на себя. Вы просто не представляете, сколько времени я провела за исследованием вопроса о способах ловли крупных животных, а еще больше – не поверите – за физико-математическими расчетами: сколько нужно людей, сколько и каких материалов, как наладить его транспортировку и содержание. Оно в конец меня замучило! Я так сердилась: ведь я пишу о людях, а тут какой-то зверь заставляет меня думать вовсе не о тонкостях человеческих переживаний, а о грубо-материальных вещах! Надеюсь, в одиннадцатой главе я наконец разберусь с ним и вернусь к людям. Думаю, на две последних главы (если сюжет опять неожиданно не повернет в другую сторону и не разрастется) мне потребуется две-три недели, так что ждите. А пока – вот вам мой обещанный рассказ об истории моего имени. По сути – это история моих родителей и отчасти – вот этого моего романа, т. к. образы главных героев (и даже профессия одного из них) во многом схожи с ними.

Это было в 1976 году. 17-летняя американка Дженнифер Лоу, приехавшая в Англию в качестве туристки, отбилась от своей группы и, загулявшись по лесу, заблудилась. Лес этот находился в знаменитом Озерном крае, где жили и творили поэты-романтики 19 века Уордсворт, Кольридж и Саути. Стало вечереть, и девушка поняла, что ей не выбраться одной, испугалась и принялась кричать в надежде, что кто-нибудь ее услышит. Ее услышал 28-летний лесничий Роберт К. Уэллер, уроженец этих мест, а конкретнее – местечка Рэмпсайд в Ланкашире, откуда он до тех пор никогда не выезжал. Любовь между ними вспыхнула сразу – по крайней мере, так они мне говорили, ибо это были мой отец и моя мать. Ей пришлось остановиться в его охотничьем домике, как она думала, на одну ночь… Когда спустя три недели Дженнифер появилась в аэропорту Хитроу, чтобы лететь домой, выяснилось, что виза ее просрочена. Ей предстояло заплатить огромный штраф, но Роберт, который поехал ее провожать, тут же заявил, что они помолвлены, после чего они взялись за руки, убежали из аэропорта и кинулись прямо в мэрию, а затем в церковь. Мама взяла двойное гражданство, что избавило ее от штрафа. Однако вскоре им всё-таки пришлось расстаться: Дженнифер сообщили из дома, что ее отец, Джон Уэллер, серьезно болен и находится при смерти. Итак, она поехала домой, в Небраску, а ее муж приехал к ней туда несколько позже. В том же году Джон Р. Лоу, мой дедушка, умер от рака, а на следующий год мама поступила в Городской университет Нью-Йорка (CUNY), где изучала журналистику. В 1978 году, по настоянию мужа, который не хотел расставаться ни с ней, ни с родным лесом и любимой работой, она переехала в Англию, где продолжила учебу в Кэмбридже. Тут-то и оказалось, что она беременна. Мама очень хотела, чтобы родился мальчик, которого она назовет Джоном – в честь своего отца. Но родилась я. Так я получила это не совсем обычное имя – Лили-Джон.

Надо сказать, я и воспитывалась-то почти как мальчишка: мама заканчивала учебу, заботился обо мне, в основном, отец, вот мне и приходилось, чуть только я подросла, сопровождать его, когда он объезжал свои лесные угодья. Мы помогали зверью, боролись с браконьерами, делали санитарные вырубки… Этот лес стал моим домом. Подобно моей героине, я лихо ездила верхом и прекрасно ориентировалась в лесу.

Когда позднее мы переехали в Америку, я долго не могла смириться с потерей прежнего моего дома. Я и теперь ностальгически вспоминаю эту обитель счастья и гармонии. Со временем я обязательно куплю дом в тех местах, чтобы жить и творить в нем.

Первые уроки литературного мастерства я брала у мамы. Она и теперь – мой первый читатель и главный критик. В моей маме замечательно то, что она никогда не дает мне готовых рецептов относительно того, как надо писать, но дает мне возможность самой выбираться из возникающих трудностей. Она только указывает мне на недостатки в моих произведениях, и мы часто засиживаемся допоздна, увлеченные литературно-философскими дискуссиями, что приводит папу в бешенство.

Что ж, думаю, на сегодня хватит обо мне. Очень хотелось бы узнать более подробно и о вас: о вашей семье, о вашем творчестве, увлечениях… Пишите мне, пожалуйста, почаще, я всегда рада вашим письмам!

Ваша Л. Дж.

Часть 1. Тайна Эвердредского леса

Пролог

Королевство Медоуридж располагалось в долине реки Глайд с притоками Уиллоу, Стоунбрейк и Твиг к югу от Альтингблумских гор, в которых брали начало эти реки. Горы были труднодоступными, хотя и невысокими: даже на вершине Гринпиллоу, получившей свое название из-за формы, издали напоминавшей квадратную подушку, снег не лежал круглый год, зато в ложбине между двумя «углами подушки» пряталось озеро Чилли, из которого вытекала река Уиллоу. В западном отроге Альтингблумского хребта находилось другое озеро – Альтингблум, из которого вытекал полноводный Глайд.

В месте слияния Глайда с его левым притоком Уиллоу возвышался фамильный замок королевского рода Грэндуотеров, вокруг которого вырос город Уиллоумаут. Неподалеку простирался Мидглайдский лес, где испокон охотились все Грэндуотеры.

Южнее Уиллоумаута Глайд образовывал довольно узкую болотистую пойму. Деревня Ривергейт располагалась в этой пойме, между двумя противоположно направленными потоками реки Глайд, делавшей в этих местах широкую излучину. В глубине излучины, простиравшейся на несколько миль к востоку от деревни, раскинулись непроходимые Ривергейтские болота. Издавна привлекали они людей: в давние времена там добывали камыш, которым крыли дома, по берегам знахари собирали травы, а некоторые смельчаки рисковали пробираться и дальше – туда, где росла изумительная, крупная и сочная клюква, за которую королевская казна платила немалые деньги.

Поговаривали, что место это нечистое, и в иные ночи там виднеются блуждающие огни, слышатся хохот и пляски нечисти. Ходили среди жителей деревни различные суеверия, байки и легенды, связанные с этим зловещим местом. Далеко не всем удавалось оттуда вернуться: многих поглотила ненасытная утроба болота, и души их, как верили местные жители, продолжали вечно кружить над болотами. Эти загадочные ночные звуки, эти пляски блуждающих огней – откуда еще они могли взяться? Кому суждено вернуться, а кому навеки сгинуть, решала Болотная Дева. Рассказывали, будто некогда один юноша ухитрился вырваться из ее объятий.

ЛЕГЕНДА О БОЛОТНОЙ ДЕВЕ

Было это в незапамятные времена. Юноша, по имени Том, был сыном бедной вдовы. Однажды его мать занемогла и попросила клюквы. Отправился Том на болото. Идет, ищет, где ягода поспелее. Так и не заметил, как забрел в такие места, до которых прежде никогда не осмеливался добираться. Огляделся вокруг – сплошная трясина, кочек почти не видно, да и куда идти – не понять… Стало вечереть, а Том всё не мог выбраться из болота. Тут и огоньки появились – заплясали то здесь, то там. Страшно стало парню, стоит – с места сойти не решается. Долго так стоял, на огоньки смотрел, как зачарованный. А огоньки всё ближе, ближе подходят… И вот они плотным кольцом окружили его. Стало тихо: ни птица ночная не вскрикнет, ни вода в бочажке не всплеснет. И вдруг зазвучал дивный грудной женский голос – послышалась песня:

 
Горе тебе, путник, горе тебе!
Не ходил бы вовсе ты в мои владенья!
Знай: лежит заклятье на твоей судьбе.
Станет нынче больше здесь одною тенью.
 
 
Вспоминай, как жил ты, всё вспоминай!
Мой навеки будешь ты в объятьях бездны.
Огоньком дрожащим вечно мерцай.
Ни к чему мольбы все, стоны бесполезны!
 
 
Только глянь в глаза мне – и навсегда
Позабудешь радость и красу иную.
Не найдут в болоте даже следа…
Дай лишь, на прощанье тебя поцелую!
 

Как только песня окончилась, перед Томом выросла белая фигура. Полная луна осветила бледную беловолосую деву в белоснежном одеянии. Попятился Том – и начала трясина его ноги засасывать. Смотрит он на Деву, смотрит ей прямо в глаза и чувствует: всё бы в жизни отдал за ее поцелуй… Вот по щиколотку трясина его засосала. Опомнился он и говорит:

– Отпусти меня, Болотная Дева! Не насовсем – на день отпусти! Отнесу клюквы больной матери – и вернусь, слово даю!

Рассмеялась Дева – будто серебряные колокольчики рассыпались.

– Ловко придумал! Вот отпущу – а ты сюда больше ни ногой!

– Приду! – отвечает Том, – Я слов на ветер не бросаю! Мать жалко: на смертном одре лежит.

Так стояли они напротив друг друга, а Том всё глубже в трясину уходил.

– Вижу, что правду говоришь, – вымолвила наконец Дева, – да что ж с тобой делать? Никто еще у меня отсрочки не просил… Так обещаешь вернуться?

– Обещаю!

– Смотри, если обманешь – вспомнишь меня и горько пожалеешь!

– Не обману! Приду… – с трудом выговорил Том, потому что по грудь уже в топь погрузился.

– Держи! – и Дева, став на колени, протянула ему свою белоснежную руку.

– У тебя же сил не хватит! Я тебя еще затяну! – испугался Том.

Снова рассыпался серебряными колокольчиками смех Болотной Девы. Схватила она Тома за руку, легонько потянула – и будто расступилась под ним трясина, отпустила его. Выбрался он на сушу, глядь – а вокруг никого. Только блуждающие огни цепочкой выстроились, словно путь указывают.

– Смотри же, не обмани! – будто ветер рядом прошуршал.

Странно было и то, что одежда на Томе совсем сухая оказалась – точно и не тонул он в трясине. Может, привиделось всё? Побрел он за огоньками и скоро смог различить в темноте знакомые приметы, а там и на тропинку свою вышел.

Пришел он домой, дал матери клюквы – и ей сразу полегчало. А на другой день сказал ей:

– Ухожу я, матушка, далеко. Может, и не свидимся больше. Благослови на дорожку!

– Что это тебе вдруг вздумалось, сынок? – встревожилась мать.

– Девушку встретил, обещал к ней вернуться.

– Что ж ты в дом ее не привел?

– Не может она из своих мест никуда уйти, вот и зовет меня. Отпускать не хотела, да поверила моему обещанию вернуться.

Поглядела на него мать пристально и говорит:

– Рубаха у тебя порвалась – дай-ка зашью!

А когда зашила – благословила и отпустила.

Идет Том по болоту, ищет то место, где накануне был, да всё не может найти. Вот уже и сумерки настали. Стал он на кочку, крикнул:

– Эй, Болотная Дева! Вот он я – вернулся, как обещал!

Огоньки стали вспыхивать там и сям, кружить. Снова, как накануне, всё стихло и песня послышалась. Глядь – и сама Болотная Дева явилась.

– Не обманул ты меня, парень. Только матушка твоя мудрей оказалась: зашила тебе в ворот рубахи заговоренный волос. Теперь, где б ты ни был, непременно домой вернешься. Нет над тобой моей власти, пока ты в этой рубахе. Теперь тебе выбирать: хочешь со мной остаться – скинь рубаху. Видишь – и я тебе не лгу. А могла бы обманом, ласками заставить тебя раздеться – был бы мой навеки. Так что решай теперь сам: быть в свите моей вечно живым огоньком – или остаться простым смертным. Только тогда уж не избавиться тебе от тоски по мне. Ни одна земная женщина не будет тебе мила. Рано или поздно придешь снова меня искать… И не найдешь.

С этими словами крепко поцеловала его Дева. И так сладок был поцелуй, что Том чуть было не решился снять рубаху и остаться с Девой навсегда. Но в этот миг встали перед ним глаза матери – тревожные, молящие. Вздохнул он, поклонился Деве и сказал:

– Благодарю, что не погубила меня. Прощай!

– Что ж, прощай так прощай! Ты сделал свой выбор. Возьми-ка еще клюквы на память! – насыпала ему в ладонь горстку красных ягод и исчезла.

Вернулся Том домой – а вместо клюквы в руке у него оказалась горсть рубинов чистейшей воды. С тех пор они с матерью разбогатели и никогда больше не знали нужды. Однако смутная тоска, охватившая Тома, так больше его и не отпустила. Многие красавицы добивались его благосклонности, но он будто и не замечал их, вечно вспоминая поцелуй Болотной Девы и ее неземную красоту. Прошли годы, он похоронил мать и после этого утратил всякий интерес к жизни. Как-то в сумерках вышел он из дома и отправился к Ривергейтским болотам. Больше его не видели.

К западу от Мидглайда был еще один лес – Эвердредский, обязанный своим названием древнему преданию, повествующему об истории славного рода Грэндуотеров.

ЛЕГЕНДА ОБ ЭВЕРДРЕДСКОМ ЧУДОВИЩЕ

В давние-давние времена, когда Медоуридж был покрыт сплошными лесами и лугами, сюда пришли первые люди. Они стали заселять эти земли, добывая себе пищу охотой и рыболовством. Среди них жил колдун по имени Эвердред. Вождь этого племени, Уоллинг, решил взять в жены самую красивую девушку – Керстайн. В нее же был влюблен и колдун. Он пытался отговорить вождя от этой женитьбы, но безуспешно. Охваченный ревностью, Эвердред решил погубить вождя, для чего с помощью волшебного зелья, оставленного ему в наследство матерью – потомственной ведьмой, превратился в чудовище, как он думал, временно…

В разгар свадебного пира вдруг раздался страшный треск деревьев и оглушительный рев. К свадебному костру из чащи вырвался невероятных размеров зверь. В ужасе люди кричали и разбегались кто куда, но чудовище, круша всё на своем пути, неслось за новобрачными. Многих покалечил зверь, пока догнал Уоллинга и тут же на глазах у невесты разорвал его на части. Керстайн упала без чувств, а зверь, внезапно затихнув, бережно взял ее передними лапами и утащил в чащу.

Там, в чаще, Эвердред (ибо это был он) принес девушку в свою пещеру, положил на покрытое шкурами ложе и повернулся к спрятанной в углу драгоценной глиняной посудине с зельем, которое должно было вернуть ему человеческий облик. Громадными трехпалыми лапами он взял посудину и стал пытаться снять с нее притертую крышку, но в этот момент Керстайн пришла в себя. Услышав в темноте тяжелое дыхание чудовища, она мигом поняла, где находится. Тихо, чтоб не спугнуть зверя, она пошарила вокруг себя и нашла довольно увесистый камень. Фигура чудовища наполовину перекрывала выход, в котором виднелся освещенный луной лес. Девушке нужно было пробраться к выходу, миновав зверя на своем пути. Медленно и бесшумно она сползла с ложа и сделала шаг. Но чуткий слух зверя уловил движение, и он резко развернулся, не выпуская из лап уже открытое зелье. В панике Керстайн метнула в его сторону камень, и раздался стук разбитой посудины. Разлившаяся жидкость вспыхнула синим пламенем и исчезла, а чудовище упало замертво.

Много позже в Медоуридже была обнаружена старинная чародейская книга, неведомо кем и когда составленная. В ней говорилось и о волшебном эликсире древней ведьмы, с помощью которого человек может превращаться в чудовище. Было там и предупреждение о том, что, если эликсир будет уничтожен, колдун обретет бессмертие, но навсегда останется в облике чудовища, которое сразу уснет и проспит 300 лет. И так будет продолжаться: раз в триста лет Эвердредское чудовище будет оживать и наводить ужас на людей.

В книге было написано и о том, что должно произойти, чтобы проснувшееся в очередной раз чудовище снова уснуло. Но, поскольку триста лет считалось невообразимо долгим сроком, люди этого не запомнили, а книга была потеряна. Известно было только, что убить чудовище невозможно, а кто попытается это сделать, погибнет сам.

Правдивость этого предания вот уже много лет подвергалась сомнению, хотя среди жителей окрестных деревень еще ходили рассказы о страшных событиях трехсотлетней давности, когда чудовище в очередной раз ожило и наделало много бед. Кое-кто даже и теперь уверял, что в Эвердредском лесу снова с некоторых пор ночами раздается страшный треск ломаемых деревьев и рев, не похожий ни на медвежий, ни на олений. Словом, нехорошая слава была у этого леса, и потому мало кто решался далеко в него углубляться, да и сами деревни традиционно строились на некотором удалении от него. Ближайшая деревушка под названием Уоллингтон располагалась на краю громадной Уоллингтонской пустоши, примыкавшей к Эвердредскому лесу.

Основателем рода Грэндуотеров, по преданию, был брат убитого чудовищем Уоллинга Джеймс, чудом уцелевший в этой бойне, поскольку как раз перед самым появлением чудовища, на свое счастье, отлучился по нужде. Спустя год он женился на Керстайн, бывшей невесте своего брата. Один из его потомков, тоже Джеймс, одержав победу во множестве поединков, провозгласил себя королем Медоуриджа, Джеймсом Первым Грэндуотером. Он построил замок и основал город под названием Уиллоумаут. Его сыну, Джеймсу Второму, принадлежала честь завоевания выхода к морю у устья реки Глайд. Медоуридж, таким образом, поглотил крошечное графство Блайтон, и с тех пор шла непрекращающаяся вражда между Грэндуотерами и Блайтами, наследниками тогдашнего графа, за медоуриджский престол. В дальнейшем короли из рода Грэндуотеров пытались приблизить ко двору нежелательных соперников, но Блайты были слишком горды и добивались если не королевской власти, то хотя бы автономии, каковая и была им дарована королем Уоллесом Вторым, в благодарность за то, что граф Томас Блайт защитил побережье от вторжения воинственной эскадры соседнего королевства Брайтвелли. Графство Блайтон стало автономным округом в составе Медоуриджа. Блайтонцы традиционно были хорошими мореплавателями, и, согласно договору, создали военный флот Медоуриджа. Прибрежную деревушку они громко именовали городом под названием Портхейзел.

К северо-востоку от Медоуриджа, частично отгороженное от него Альтингблумскими горами, лежало крохотное дружественное королевство Смолбри. Кто первым назвал этот клочок суши королевством, а его правителя – королем, было неясно, однако медоуриджских королей такое положение устраивало, поскольку на Смолбри то и дело нападали короли Брайтвелли, что в какой-то мере спасало Медоуридж от слишком частых войн, да и сами войны по большей части проходили на территории Смолбри. В последнее десятилетие во главе Смолбри находилась вдовствующая королева Бернадетта, чьи мудрость и сила характера вызывали уважение даже у врагов. В Медоуридже вот уже двадцать лет у власти стоял король Гордиус Первый, переживший за эти годы двух жен, а ныне женатый в третий раз – на дочери королевы Бернадетты. Как водится, безвременная смерть двух королев вызвала среди подданных разного рода толки: поговаривали о проклятии, якобы висевшем над королем из-за его пагубной страсти к женщинам, а именно, о том, что одна из его юных жертв, принадлежавшая к знатному роду, утопилась в Глайде, не вынеся бесчестия, после чего при странных обстоятельствах погиб на охоте отец девушки (уж не пытался ли он застрелить короля, за что и был уничтожен его охраной?), а мать бедняжки, как говорили, тронулась умом, но прежде произнесла слова: «Будь у тебя хоть три жены – ни одна не принесет тебе наследника! Всех похоронишь, сам кровь прольешь бесславно, ибо не был ты настоящим королем и не будешь!» Ходили и другие слухи: будто бы прежние жены короля умерли не своей смертью, впрочем, мало кто всерьез мог предполагать, что король способен на убийство. Скорее это могло быть делом рук кого-то из придворных. По крайней мере, смерть последней из двух несчастных королев уж точно могла быть на совести архиепископа Арчибальда Кейджа, ибо вот уже с десяток лет этот ловкий интриган фактически заправлял всеми делами королевства, явно превышая свои обязанности первого советника.

Сорокапятилетний король давно не участвовал в поединках, лишь изредка развлекаясь охотой, а основное время посвящал утехам иного рода, в том числе и интимным, по-прежнему не упуская возможности воспользоваться правом первой ночи, а иногда заводя себе любовниц из числа придворных дам. Правда, возраст и разгульный образ жизни наложили отпечаток на его внешность: он уже не выглядел таким красавцем, как в былые годы, и потому ему всё чаще приходилось для своих любовных похождений довольствоваться новобрачными, в основном, из числа крестьянок или не самых знатных, но непременно хорошеньких горожанок. Архиепископ Кейдж, будучи духовником королевской четы, охотно отпускал королю грехи. Незатухающий интерес Гордиуса к прекрасному полу был ему на руку, ибо отвлекал монарха от более важных вопросов, предоставляя советнику большой простор для деятельности. Да и что он мог – этот легкомысленный король? Без Кейджа он давно бы утратил и трон, и все свои земли, хотя сам король вряд ли догадывался, да и задумывался об этом. Власть он воспринимал не иначе как инструмент удовлетворения своих прихотей, а такая власть, как известно, сама по себе, без чьей-то мощной поддержки, весьма непрочна.

Арчибальд Кейдж дал обет безбрачия в одном из доминиканских монастырей вскоре после возвращения из крестового похода, в который он попал еще совсем мальчишкой, будучи сыном одного из рыцарей, сложивших голову в войне с сарацинами. Осиротев, он был определен в монастырь, где сначала воспитывался как послушник, а затем стал монахом. Тайная жажда власти жила в нем с малолетства, и она была сильнее всех других страстей, бушевавших в сердце юноши. Он рано понял, что для осуществления своих честолюбивых устремлений придется отказаться от многих радостей жизни, и он научился ограничивать себя во всём, а также угадывать желания и настроения тех, кто пока стоял над ним, беспрекословно подчиняться с видом самым смиренным и как бы невзначай выполнять их прихоти. Постепенно он стал необходим тогдашнему настоятелю монастыря, и тот неосторожно приблизил способного и сообразительного монаха. К двадцати годам Арчибальд стал аббатом, к двадцати пяти – епископом, а вскоре после этого старый настоятель стал как-то часто болеть и чахнуть, пока в конце концов не умер от сердечной болезни. После его смерти ни у кого не вызывало сомнения, кому надлежит стать новым настоятелем монастыря. К тому времени имя Кейджа уже гремело по всей округе: он был непримиримым гонителем колдунов и ведьм, впрочем, некоторых из этих заблудших, как говорили, ему удавалось обращать и приводить в лоно Святой Церкви.

Монастырь богател, и со временем даже королевский двор стал уступать ему по количеству накопленных сокровищ. В то время вдовствующая королева, мать Гордиуса, посоветовала своему сыну приблизить ко двору знаменитого доминиканца, ибо поняла, что такого человека лучше числить в друзьях и помощниках, чем в соперниках. Вскоре после коронации Гордиус призвал Кейджа ко двору и предложил ему должность первого советника, которую тот принял не без колебаний, при условии, что король поможет ему получить сан архиепископа. Так сложился этот союз двух властителей королевства Медоуридж – благодатного края преданий, рек, лесов, гор и прибрежных утесов Изумрудного моря.

Глава 1. Jus primae noctis

– Эта зелень в твоих глазах… Откуда она? Второй пары таких глаз не найдешь во всем Медоуридже, – шепнул Энтони Марвел своей невесте.

– А такого как ты – храброго и ловкого – не сыщешь в целом мире! – откликнулась Миллисент.

Когда они целовались, их волосы напоминали водопад, наполовину освещенный солнцем: золотистые пряди Энтони смешивались с переливчатым темно-каштановым шелком волос Миллисент. В доме старшего королевского лесничего, стоявшем на опушке Мидглайдского леса, шумела свадьба. Пирующие уже покончили с олениной и рябчиками на вертеле, выпили изрядное количество сидра, отдали дань элю и заморским винам, отведали блюд из рыбы, грибов и орехов, приготовленных самой невестой. На столах теперь стояли всевозможные пироги и пирожки, лепешки, фрукты… За столами сидели егеря с семьями, находившиеся в подчинении старшего лесничего, а также почетные гости – знатные горожане, королевские псари, сокольничие, мелкопоместные вассалы короля Медоуриджа Гордиуса Первого. Музыканты уже подстраивали свои инструменты, ибо застолье подходило к концу, и вот-вот должны были начаться танцы. И вдруг…

– Именем короля! – раздался в дверях громовой голос. На пороге стояли гвардейцы.

В доме воцарилось молчание.

– Что случилось? – спокойно поинтересовался счастливый жених и хозяин дома.

– Его величество требует невесту к себе, – отвечал предводитель гвардейцев. Это был маленький круглолицый сержант с неприятной хитрой самодовольной ухмылкой, как бы навсегда прилипшей к червеобразным усикам.

– Какого дьявола! – в сердцах воскликнул Энтони, и темные глаза его вспыхнули, будто угли.

– Не забывайтесь, господин Марвел! – грозно оборвал его сержант.

– Я не пойму, по какому праву…

– По праву первой ночи! – отрезал сержант, – Госпожа Марвел, следуйте за мной!

Возле Миллисент уже стояли двое с алебардами, а еще двое стали на пути взбешенного жениха.

– Нет, нет, я не пойду! – закричала Миллисент, – Энтони!

Гвардейцы крепко схватили обоих.

– Это просто возмутительно! – вмешался шафер Билл Грей.

– Сопротивление бесполезно, – продолжал сержант, – Jus primae noctis¹ в этой стране никто не отменял. Во дворе стоит целый отряд, и, поверьте, мои молодцы смогут успокоить всех недовольных.

Энтони взглянул на Уэсли Пейна – дядю Миллисент, который был на свадьбе посаженным отцом.

– Что поделаешь, дети мои, – проговорил тот, потупившись, – он говорит правду. Король имеет право забрать невесту на одну ночь… На моей свадьбе с покойной Джейн при покойном короле было то же самое, – добавил он, помолчав.

– Никогда не думал, что это право распространяется на людей, приближенных ко двору! – не унимался Энтони, – Мало ему простолюдинов!

– Это что, бунт? – подозрительно прищурился сержант. – Я доложу его величеству о ваших непочтительных высказываниях!

– Докладывай-докладывай! Ты, видно, докладами себе дорогу и прокладываешь!

Руки гвардейцев крепче вцепились в рвущегося в бой хозяина дома.

Рыдающую Миллисент утащили прочь. Энтони с размаху стукнул кулаками по столу. Зазвенела рассыпающаяся посуда. Толстая доска треснула, и на белой скатерти показалось пятно крови – от разбитого кулака Энтони. Веселью наступил конец.

* * *

В карете, куда втолкнули Миллисент, сидели две пожилые монахини. Одна из них протянула Миллисент платок.

– Утри глаза и перестань плакать, дочь моя, – стала она увещевать девушку, – ты должна радоваться, что его величество оказывает тебе такую честь.

– Матушка! – воскликнула Миллисент, – Как же… как же все это согласуется с обетом супружеской верности, который дала я перед алтарем?

– Власть дается от Бога, – терпеливо объясняла монашка, – ночь, проведенная с монархом, не считается изменой.

– Чем же она считается? – отозвалась Миллисент не без язвительности.

– Можешь считать это жертвой Богу…

– «Sacrificium Deo spiritus contribulatus»², – процитировала невеста.

– «Сor contritum et humiliatum Deus non spernet!» – с энтузиазмом подхватили хором святые сестры.

– Вот и смиряйся! – продолжала старшая, – Благословляю тебя, дочь моя!

– Благословляете на блуд, на прелюбодеяние?

– В тебе сейчас говорит гордыня. Смирись, дочь моя, и радуйся!

– Не могу я смириться! Это безбожно, безбожно! – Миллисент снова разрыдалась.

– Бедное заблудшее дитя! Вот увидишь, Господь осушит все твои слезы!

Они приехали. Стража с поклонами сопроводила девушку в опочивальню, где ждал ее царственный похититель, и удалилась. Ее окружал багровый полумрак.

Король Гордиус Первый, одетый по-домашнему в эффектно спадающий тяжелыми фалдами долгополый темно-красный блио³ с золотистыми кистями у пояса, накинутый поверх белоснежной до пят камизы⁴, улыбнулся ей своей самой обворожительной улыбкой.

– Ну, здравствуй, Милли! – изрек он, окинув ее ласково-плотоядным взглядом собственника. Лицо его с высокими дугообразными бровями над серыми льдинками глаз было гладким и не лишенным величественной красоты, хотя и слегка одутловатым.

Она мрачно молчала, опустив голову.

– Как хороша! – прошептал король, – Нет, определенно, у моего старшего лесничего отменный вкус!.. Ну что ж ты смущаешься? Не надо бояться. Я ведь не злодей какой. Ну, поди, поди ко мне, – и он повелительно протянул ей руку со своего кресла.

– Ваше величество! – обратилась к нему Миллисент, решительно вскинув голову, – Если вы и вправду не злодей – отчего бы вам не отпустить меня к мужу?

Король рассмеялся.

– Отпущу, непременно отпущу!.. Утром, после того, как ты исполнишь свой долг верноподданной.

– Ваше величество! Умоляю вас! – дрогнувшим голосом произнесла она.

– Глупышка! – вздохнул король, – Ты ведь не представляешь, о чем говоришь и от чего отказываешься! Любая на твоем месте была бы счастлива…

– Вот и возьмите себе любую! А меня отпустите!

– А перебивать меня не стоит. Я все-таки король.

– Простите, ваше величество…

– Вот это уже лучше. И если ты и вправду неглупа – а ведь ты неглупа, не так ли?… Ты не захочешь, чтобы с твоим мужем случилось несчастье, ведь правда? И если ты будешь умницей, доброй, ласковой, послушной девочкой… Словом, утром ты можешь требовать любой награды, – Гордиус с особым ударением произнес слово «любой», но на Миллисент это не произвело ожидаемого впечатления. Однако ее встревожила первая часть тирады монарха, недвусмысленно сулившая что-то ужасное для ее мужа. И она помертвела.

– А теперь, Милли, дорогая, поди сюда, – в голосе короля звучали металлические нотки повелителя.

Она робко сделала шаг вперед, он схватил ее за руку и рывком усадил к себе на колени.

– Не надо, не надо отворачиваться, – увещевал он, – Выпей-ка вина… Ну, что ж ты не берешь бокал? Хочешь пить из моих рук? Пей! – он прижал бокал к ее губам, и ей пришлось сделать несколько глотков. – А теперь поцелуй меня! – он отставил бокал и впился своим красиво очерченным порочным ртом в ее сжатые губы, а пухлые руки стали похотливо блуждать по ее телу.

Король заметно возбуждался и скоро весь дрожал. Он встал, подхватил ее на руки, и она не успела опомниться, как оказалась в его постели. Дрожащими горячими руками он срывал с нее одежду, а она пыталась свернуться калачиком и твердила со слезами:

– Ну пожалуйста! Не надо! Отпустите! Умоляю, пожалуйста!

– Что ж ты скрючилась вся? Это же невозможно! Ты хочешь, чтобы я позвал слуг? – он начинал не в шутку сердиться, – Дрянная девчонка! Если ты сейчас же не прекратишь фокусы, я действительно кликну слуг! Ты этого хочешь? Скажи!

Слезы унижения хлынули из глаз Миллисент. Она прекратила сопротивление. Что-то сломалось в ней, и она стала как мертвая кукла – бесчувственная и недвижная…

* * *

Энтони так и просидел всю ночь, упав головой на стол, и лишь под утро, вконец истерзанный думами, забылся тягучим, вязким полусном. Дом был пуст, не считая слуг, неслышно прибравших вокруг и не решившихся беспокоить убитого горем хозяина.

Ранним утром за окном послышался звук подъезжающей кареты. Энтони поднял голову и через минуту увидел вошедшую. В ее осунувшемся лице читались боль и стыд, свадебное платье было порвано и смято. Она остановилась у порога, не решаясь приблизиться к Энтони. Он поднялся, не отрывая от нее мрачного испытующего взгляда.

– Ты… – начал он, не зная, что сказать дальше, – ты… Слава Богу, ты жива!

– Энтони! – она кинулась в его объятия, вновь безудержно рыдая, а он гладил ее голову, прильнувшую к его груди.

– Я боялся, что он убьет тебя, – с трудом выговорил Энтони, – но… раз не убил, значит… Значит, остался доволен!.. – горько окончил он.

– Энтони, милый! Я никогда бы… Но он… Он угрожал отомстить тебе. И еще… Еще он грозил позвать слуг, если я…

– Тихо, тихо, тихо! – утешал он ее, не переставая гладить ее растрепанные волосы, – Бог ему судья, и пусть его грехи останутся с ним!

– Прости меня! – прошептала Миллисент.

– Тебе не за что просить прощения. Это я не должен был позволить им… Знаешь, я думал всю ночь. Может, уехать, куда глаза глядят? Но там… Везде то же самое. Я присягал этому королю. Что ж с того, что он бесчестен! Разве это дает право и мне терять свою честь? Убить его? Отречься? Нет… Это не выход. Попытаюсь остаться верным присяге. Может, это заставит его хотя бы устыдиться…

– Он предлагал мне золото, драгоценности…

– И ты…

– Я ничего не взяла. Я только попросила, чтобы он оставил нас в покое. Он сказал, что придет время, и он найдет, как отблагодарить меня. Энтони, я боюсь! Как знать, что он понимает под «благодарностью»… Может быть, новое бесчестие…

– Нет, нет! Вот это уж… Ни за что! – он помолчал, мрачно сосредоточившись, и вдруг его лицо как-то просветлело, и он сказал: – Давай забудем всё, как страшный сон. Главное, мы снова вместе, и я никому тебя не отдам!

Глава 2. Двор короля Гордиуса Первого

После завтрака Гордиус Первый принимал своего первого и единственного советника архиепископа Арчибальда Кейджа. Рассеянно выслушав доклад по экономическим вопросам и без размышлений приняв все рекомендации Кейджа, Гордиус сказал:

– Довольно! Я устал от этих цифр… Как насчет развлечений? Как идет подготовка к осеннему балу?

– Полным ходом, ваше величество. Корнелиус сочинил новый балет, танцоры репетируют, инженер Вестикарио занят подготовкой фейерверков…

– А как насчет парада красавиц?

– Лучшие придворные дамы шьют наряды и прихорашиваются, как могут, для участия в параде.

– Распорядитесь, чтобы в параде непременно приняла участие жена придворного лесничего, Миллисент Марвел.

– Слушаюсь, ваше величество.

– Пришлите к ней моего портного, пусть сошьет ей что-нибудь изысканное.

– Хорошо, ваше величество, – архиепископ помедлил и осторожно спросил: – Эта дама оказалась в вашем вкусе?

– Она была мила, – сухо ответил король, давая понять, что не намерен распространяться о подробностях.

* * *

Королева Мьюриэл, бледная, худосочная женщина двадцати восьми лет, сидела у окна, занимаясь своим излюбленным делом – вышиванием бисером. Ей ассистировала ее наперсница, юная фрейлина Анджела. В этот тихий осенний день никто не мешал их беседе.

– А что, Анджела, – начала королева, – много ли дам выразило желание участвовать в параде красавиц?

– Думаю, дюжины две наберется, – отвечала фрейлина.

– А ты? Ты будешь участвовать?

– Что вы, ваше величество, я ведь еще не замужем.

– А разве парад только для замужних дам?

– Как всегда осенью, ваше величество. Парад для девиц проводится весной.

– Ах, да, я совсем забыла… Ты не находишь, Анджела, что я стала рассеянна?

– Ну разве только чуточку, – улыбнулась Анджела, – А знаете, что сказал по поводу парада наш Берти Бука? Он сказал: «Король, вопреки пословице, по осени считает несушек, а цыплят – спустя девять месяцев».

Шутка оказалась бестактной; и без того бледное лицо королевы побелело еще больше, и она закусила губу.

– Простите, ваше величество, я, кажется, сморозила что-то не то…

– Ты здесь ни при чем, – проговорила королева, сдерживая гнев, – а вот шут, кажется, дождется неприятностей за свое плоское остроумие.

Воцарилась неловкая пауза. Королева встала, слегка поморщившись от мучившей ее боли в пояснице.

– Как я устала от всего этого, – прошептала она.

– Ваше величество, – набралась храбрости Анджела, – а что говорит доктор по поводу… по поводу…

– Моего бесплодия? – закончила ее вопрос королева, – Что он может сказать? Говорит, что для чистоты эксперимента мне надо попробовать другого мужчину. Предлагает свои услуги, – горько усмехнулась она, – Впрочем, судя по упомянутой тобой шутке, в плодотворности семени короля сомневаться не приходится, так что «чистота эксперимента» здесь вовсе ни при чем… А что еще интересного болтают при дворе?

– О чем?

– Да обо всем. Не бойся ранить меня, говори правду… Ты, кажется, единственное существо, от которого я ее слышу.

«А Берти?» – хотела было спросить девушка, но прикусила язык. К чему лишний раз травмировать страдающую женщину? «Вот так и становятся льстецами и лжецами, – подумала она, – из сострадания»…

– Анджела, куда ты унеслась мыслями? Расскажешь ли ты мне еще пару сплетен?

– Что ж, если вам интересно…

– Сплетни на то и сплетни, чтобы быть интересными, иначе в них не было бы нужды.

– Король в последнее время очень благоволит к придворному лесничему и его молодой жене…

– Об этом я уже слышала, – нетерпеливо перебила королева.

– От кого?

– Свет не без добрых людей, – загадочно и грустно улыбнулась она, вспоминая о своей вчерашней исповеди, когда ее духовник, архиепископ Кейдж, прежде чем отпустить ей грехи, не преминул сообщить, как видно, в утешение, что и супруг ее не без греха и не пренебрегает правом первой ночи. В оправдание короля его высокопреосвященство упомянул о необыкновенной красоте новой пассии Гордиуса.

– Она действительно так красива, как о ней говорят? – поинтересовалась королева.

– Кто? – невинно отозвалась фрейлина.

– Ну эта, как ее… Миссис Марвел, кажется?

– Я ее не видела, – задумчиво произнесла Анджела, – но, по слухам, у нее какие-то необычные глаза – карие с прозеленью… длинные каштановые волосы, прямо как шелковые… А еще говорят, у нее есть признаки породы: тонкие запястья и щиколотки…

– И что, многим удалось рассмотреть эти щиколотки?

– Говорят, многие из наших придворных знали ее еще девчонкой, когда она сломя голову носилась верхом в короткой амазонке. Тогда и разглядели.

– Так она хорошая наездница?

– Уроки верховой езды ей давал ее покойный отец, первый конюший. Они дружили семьями с тогдашним лесничим – отцом нынешнего – и дети их были просватаны чуть ли не с младенчества… Говорят, когда на свадьбу Энтони Марвела пришли за невестой, жених чуть не кинулся в драку, а невеста рыдала и противилась оказанной ей чести.

– Бедная девочка! – невольно посочувствовала королева и воскликнула: – Ах, Анджела, не находишь ли ты, что все эти обычаи – дикость!

– Я полностью согласна, ваше величество…

– Дикость, дикость! – исступленно твердила королева, – Ах, если бы я имела хоть какие-то права в этой стране!

И она вспомнила свою родину – небольшое соседнее королевство Смолбри, где она росла, окруженная заботой своей рано овдовевшей и единолично правившей матери. Там было царство женщин, а здесь, в Уиллоумауте – вотчине правителей Медоуриджа – она чувствовала себя канарейкой в золотой клетке…

Она вышла замуж за Гордиуса Первого шесть лет назад, когда ей было чуть за двадцать, а ему – почти сорок. Брак казался для короля мезальянсом, хотя с точки зрения стратегической государству было выгодно иметь у своих границ в качестве буфера дружественное королевство, отделявшее Медоуридж от сильного и агрессивного королевства Брайтвелли. Гордиус поначалу был очень ласков с Мьюриэл, но не прошло и трех-четырех месяцев, как он охладел к ней. Сперва она винила в этом себя и, возможно, свое бесплодие, но вскоре поняла, что она здесь ни при чем. Это у супруга слишком увлекающаяся натура и необузданный темперамент, да еще избалованность и склонность к разврату.

Посещая ее опочивальню для исполнения супружеских обязанностей чуть ли не по расписанию, дважды в месяц, король был с ней неизменно любезен, всегда интересовался ее самочувствием, проявляя беспокойство по поводу отсутствия наследника. Мьюриэл очень хотела стать матерью и втайне мечтала о девочке. Она представляла себе, как будет нянчить малышку, одевать ее в шелка и бархат, украшая эти наряды своими лучшими вышивками. Однако доктор всё чаще сокрушался по поводу ее малокровия и ревматизма, выражая опасения, что в случае беременности она может не пережить роды.

Что-то странное было в этом докторе, Мьюриэл никак не могла понять его. То он казался ей притворно-ворчливым добряком, то вдруг в нем проступало неуловимое сходство с хитрым и холодным архиепископом Кейджем. Иногда Мьюриэл казалось, что оба они были бы не прочь стать ее любовниками, но не из-за ее прекрасных глаз, а лишь для укрепления своих позиций при дворе или… Или, скорее, для получения тайной власти над нею. И один, и другой неоднократно пытались намекать ей на возможность и простительность супружеской измены определенного рода (а доктор как-то в порыве откровенности и вовсе явно выразил свои притязания), но королева всем своим поведением неизменно пресекала любую попытку приблизиться к ней сверх дозволенного. Церковник злился и, как ей казалось, замышлял что-то недоброе. Кроме того, он всегда пользовался возможностью лишний раз сделать ей больно упоминаниями о невоздержанности короля. Что касается доктора Джеремайи, то сама профессия принуждала его быть милосердным, и в его отношении к ней порой проглядывало что-то отеческое. Ее как будто бы тянуло к нему, но тяга эта была вызвана скорее любопытством, желанием разгадать эту противоречивую натуру, чем каким-либо иным чувством.

Любила ли она своего мужа? Она сама не могла себе толком ответить на этот вопрос. Его скрытое пренебрежение к ней и постоянные измены, о которых ей тут же под каким-нибудь предлогом докладывали то явно, то в форме туманных намеков, пробуждали в ней ревность и заставляли страдать от чувства унижения. В свое время ее неодолимо влекло к нему как к мужчине – влекло именно ощущение его порочности в сочетании с безграничной властью. Но ни тогда, ни теперь в ней не было того многократно воспетого менестрелями восторга и трепета, который по ее женским понятиям должна была она испытывать перед любимым человеком. Нет, скорее всего, сердце ее до сих пор спало, не зная подлинной любви.

Странную привязанность питала Мьюриэл к придворному шуту, Берти-Буке, прозванному так за свою постоянную мрачность, причудливо оттенявшую его остроумие, отнюдь не плоское, как сгоряча отозвалась о нем королева. В отличие от большинства шутов, это был стройный юноша с громадными печальными черными, как спелые оливки, глазами. Шутки он произносил с самым серьезным видом, отчего они делались еще забавнее. Берти-Бука в сторону королевы вовсе не глядел, будто ее и не было, и это слегка задевало ее. Он неплохо владел лютней и пел не только уморительные куплеты, но иногда – старинные баллады и песни собственного сочинения, порой веселые, а порой и грустные. С ним королеву сближало еще и то, что в лице его, во всей повадке угадывалось затаенное страдание. Это и будило в ней любопытство. Иногда ей нестерпимо хотелось пооткровенничать с ним, но, видя его равнодушие к ней, она не могла даже окликнуть его. Даже шутки его доходили до королевы большей частью через вторые, третьи руки. Чаще всего ей передавала их Анджела, которая, в отличие от королевы, могла позволить себе запросто поболтать, а то и потанцевать с ним. Анджела вообще была к юноше явно неравнодушна и с трудом удерживалась от того, чтобы говорить о нем целыми днями, а ночами украдкой вздыхала о нем.

* * *

Королевский портной, присланный к Миллисент с повелением снять мерки и сшить ей наряд для участия в параде красавиц, получил вежливый отказ, и королю было доложено, что миссис Марвел не намерена явиться на осенний бал по причине сильного недомогания. Тогда король отрядил к ней своего лекаря. Джеремайа целый день прождал супругов на их кухне со слугами, от которых узнал, что Миллисент вместе с мужем уехала с утра верхом в лес помогать ему в работе, из чего явствовало, что мнимое недомогание было отговоркой.

Вечером, когда супруги вернулись, Джеремайа с удовлетворением отметил про себя прекрасный цвет лица и в целом цветущий вид Миллисент и сказал ей о цели своего визита. Хозяйка несколько смутилась, побледнела, тут же покраснела и находчиво пожаловалась на мучительную мигрень по вечерам и на бессонницу.

– Что ж, надеюсь, сегодняшняя прогулка пойдет вам на пользу, миссис Марвел, – изрек лекарь, – и вы всё-таки сможете порадовать его величество своим появлением на балу…

– Господин доктор, – вмешался Энтони, – позвольте вас попросить об одном одолжении.

– Я весь внимание.

– Прошу вас, доложите королю о нездоровье моей жены и о невозможности ее появления в замке в ближайшее время.

– А еще, – добавила Миллисент, – я прошу вас напомнить ему о его обещании.

– Каком?

– Пусть его величество сам припомнит, о чем я его просила. Насколько мне известно, он до сих пор не жаловался на память. Передайте ему выражение нашего нижайшего почтения и попросите не беспокоиться о нас и не беспокоить напрасно своих придворных.

– Мы вполне в состоянии справиться с нашими заботами и ничем не хотим обременять его величество. Весьма признательны вам за визит, – и Энтони протянул лекарю несколько золотых монет. Джеремайя не без колебания принял плату и откланялся.

Глава 3. Сон разума рождает чудовищ⁵

С королевой что-то случилось. По мере приближения осеннего бала она стала заметно хорошеть, прибавлять в весе, на лице ее заиграл румянец. Словом, она вдруг расцвела. Куда девались ее малокровие, ревматизм и даже печать страдания на лице. Секрет этой внезапной перемены был прост: Мьюриэл забеременела.

Король, узнав об этом, был вне себя от счастья. Наконец-то у него будет наследник! На радостях он даже забыл на время о семье лесничего и не донимал их больше посыльными с приглашениями на бал. Королевская чета являла собой теперь идеальную семейную пару. Гордиус стал с женой так трогательно нежен, что его трудно было узнать.

Спустя два месяца после свадьбы и Миллисент удостоверилась в том, о чем подозревала и тревожилась: она также была беременна. Она поведала об этом мужу с некоторой долей смятения. Они долго смотрели друг другу в глаза, и он произнес со своей лучистой улыбкой:

– Какая нам разница? Как бы то ни было, это будет наш ребенок. Ни о чем не беспокойся! И пусть это пока останется нашей тайной.

Весть о беременности королевы обрадовала Марвелов. Теперь у короля будет чем занять свой досуг и, может быть, он забудет наконец о них.

Осенний бал, состоявшийся в начале ноября, благополучно прошел без их участия, и жизнь их вошла в спокойную колею.

К весне живот у Миллисент так сильно вырос, что она встревожилась, всё ли с ней в порядке, но сельский лекарь, осмотрев ее, сказал, что в утробе ее явно прослушиваются два сердцебиения.

– Ничего страшного, девочка моя, родишь двойню! – обрадовал он ее.

Что касается королевы, то беременность, поначалу пошедшая ей на пользу, со временем стала для нее мучением. Она вновь осунулась, хотя и раздалась в бедрах. Ее слегка припухшее лицо утратило румянец, у нее нестерпимо отекали руки и ноги, а боль в спине совсем свалила ее. Давние опасения доктора Джеремайи были небезосновательны: королева чахла.

В ту пору по стране поползли тревожные слухи о том, что на Уоллингтонской пустоши близ Эвердредского леса у западной окраины королевства у пастухов всё чаще стали пропадать козы, овцы и даже коровы, а кое-кто из них уверял, что видел мелькнувшую за деревьями невероятных размеров темную фигуру не то гигантского быка, не то дракона.

Поверье об Эвердредском чудовище ходило среди жителей страны издавна, однако даже старики не помнили таких неоспоримых свидетельств его существования. Берти-Бука быстренько сочинил по этому поводу иронические куплеты:

 
Об Эвердредском чудище,
Ужасном и опасном,
Не слышал ты, дружок?
Тогда дождись под вечерок,
Чтоб солнышко погасло,
И выйди на лужок!
 
 
Увидишь непременно ты
Дракона, вурдалака,
Гигантского ежа…
А может быть, живет в лесу
Огромная… салака,
Среди дубов кружа!
 
 
Но где же взять, скажите мне,
Отважного героя,
Способного понять:
Сон разума рождать готов
Чудовище любое,
А может, сразу пять!..
И даже двадцать пять!
 

– Берти! Неужели ты и впрямь не веришь в Эвердредское чудовище? – спросил его король, с улыбкой выслушав песню.

– Что вы, ваше величество! Конечно, верю! Всё, что я спел – чистая правда. И как не родиться в этой стране какому угодно чудовищу? Ведь разум здесь спит давно и беспробудно… Во всяком случае, в моем ближайшем окружении! – и Берти дерзко повел рукой, указывая на короля и придворных.

– Ах ты, бестия! Ты что, хочешь сказать, что я дурак?

– Разве я это сказал? – удивился Берти, – Напротив, всем известно, что дурак – это я. Но у дурака, в отличие от умных, разум спать не может – по причине его отсутствия.

– А что говорит наш главный лесничий по поводу этого чудовища? – обратился король к архиепископу.

Тот пожал плечами:

– Кажется, ему сейчас вообще не до чудовищ.

– Как так?

– У него жена на сносях.

– Вот как? – встрепенулся король, – Давно?

– Да похоже, с самой свадьбы – срок у ней не меньше, чем у королевы… Да еще, кажется, будет двойня…

Взгляд короля слегка затуманился при воспоминании о Миллисент. С самой свадьбы? Может быть, с той самой ночи?…

– Что ж, сказал он вслух, – надеюсь, она разрешится благополучно, и, если обстоятельства позволят, я с радостью стану крестным отцом.

Архиепископ бросил на короля несколько недоуменный взгляд. Он никак не мог взять в толк, как король не поймет, что лесничий и его жена вовсе не жаждут с ним покумиться. «Всё-таки, вседозволенность делает человека самоуверенным глупцом!» – подумал он в который раз.

* * *

В середине лета наступил долгожданный день, когда у королевы начались схватки. Всё было наготове, но схватки и нестерпимые боли продолжались вот уже третьи сутки, а роды никак не наступали.

Доктор Джеремайа был безотлучно при королеве и делал всё что мог, чтобы ей помочь. В какой-то момент он понял, что без кесарева сечения не обойтись, и стал готовить роженицу к операции.

– Я умру? – спросила она, с тоской глядя в глаза лекаря.

– Только не теперь! Я как врач запрещаю вам даже думать о смерти! – отвечал он, – Если я что-нибудь понимаю в медицине – жизнь для вас по-настоящему только начинается.

Приложив в очередной раз ухо к животу королевы, он вдруг замер и побледнел. Сердцебиение плода не прослушивалось.

– Джеремайа! – прошептала королева, – пусть я умру, ты только… спаси девочку! Я знаю, я чувствую, что это будет девочка…

– Стоп! – резко оборвал он ее, – Не время разговаривать! За девочку не беспокойтесь – речь сейчас о вас!

Она почувствовала его смятение и спросила:

– Что случилось?

– Ничего! – отрезал он, быстро отсчитывая капли в склянку.

– Что это?

– Снотворное. Пейте! Пейте, не рассуждайте! Сейчас секунды решают всё!

– Моя девочка… Она будет жить?

– Да! – соврал Джеремайа и добавил: – Только если вы сейчас же это выпьете!

Он чувствовал, что драгоценное время уходит, а королева всё медлила. Она, кажется, о чём-то догадалась. Да, она всё поняла по его глазам. В этот момент он был беззащитен перед нею, и вся его двойственная натура открылась ей полностью.

– Священника! – приказала она твердо.

– Хорошо, сейчас, только выпейте это сначала, умоляю вас!.. Вы же хотите жить, в конце концов! – в отчаянии воскликнул он.

– Священника, – повторила она спокойно, прижав руки к животу, как бы баюкая находящееся там дитя, – Джеремайа! Она умерла, да? Не лги мне – это и бесполезно, и жестоко. Я всё вижу.

– Я… Ну… Если вытащить ее сейчас – может, еще есть надежда!

– Не-ет, – с улыбкой покачала головой Мьюриэл, – Я заберу ее с собой на небеса. Там нас никто не обидит!

Она вдруг совершенно отчетливо поняла, что надежды нет, и почувствовала засевшую в груди слева иглу, откликавшуюся на каждый удар сердца. Удары эти становились то сильнее и чаще, то вдруг на мгновение обрывались. Она стала задыхаться. Джеремайа отбросил склянку со снотворным и схватил сердечный эликсир, которым и прежде снимал у королевы приступы. Она покорно приняла эликсир, но облегчение не приходило.

– Священника! – прошептала она, – Пока не поздно…

– Я здесь! – сказал архиепископ Кейдж, появляясь в дверях.

– Кто… – растерялся лекарь, – Кто вас пустил?

– Слава Богу, стены имеют уши, иначе бы королева умерла без покаяния!

– Но я… Я хочу ее спасти! Пока есть возможность!

– Что толку, – холодно возразил Кейдж, – если ребенок всё равно мёртв?

Несколько мгновений они смотрели друг на друга – Джеремайа – с ужасом, Кейдж – со спокойным торжеством.

– Не отдам! – воскликнул Джеремайа, склонившись над умирающей и загораживая ее своим телом. Казалось, сама смерть явилась к ней в образе архиепископа.

– Джеремайа! – ласково проговорила королева, коснувшись пальцами его волос, – Прошу тебя… Оставь нас.

Подоспевшая пара дюжих монахов оттащила лекаря от королевы, над которой теперь склонился духовник. Он принял ее короткую исповедь, перекрестил ее и вложил в ее холодеющий рот облатку.

Через несколько минут Кейдж вошел в комнату, по которой метался, как зверь по клетке, измученный тревожным ожиданием король. Рядом с его величеством сидел погруженный в мрачный ступор Берти-Бука.

– Ваше величество! – начал Кейдж, – Мне больно быть вестником несчастья…

Опущенная голова шута поднялась, и горящие глаза вперились в непроницаемое лицо архиепископа.

– Говори! – повелел король, изо всех сил пытаясь сохранить величественность позы и твердость голоса.

– Ее величество скончалась, – произнес Кейдж.

Шут вскочил. Казалось, он сейчас кинется на Кейджа с кулаками. Кулаки его в самом деле были сжаты, зубы стиснуты, глаза полны слёз.

Король подошел вплотную к его высокопреосвященству.

– А ребенок? Арчибальд, скажи, что с ребенком? Ребенок жив?

Кейдж метнул быстрый взгляд на шута и отрицательно покачал головой. Король заломил руки.

– Всё кончено! – воскликнул он горестно, – У меня нет наследника!

– Убийца! Он убийца! – в комнату ворвался Джеремайа. Волосы его были растрепаны, одежда разодрана. В ярости он указывал на архиепископа, повторяя: – Убийца! Я мог ее спасти! Ребенок умер в утробе, но ее… Ее можно было еще спасти! Была надежда!

Шут переводил ставшие невероятно огромными глаза с церковника на лекаря.

– Ваше величество! – спокойно сказал Кейдж, – Я хотел бы поговорить с вами наедине.

– Выйдите оба! – велел король лекарю и шуту.

Выходя, они метнули на церковника по злобному взгляду.

– Каналья Кейдж! – произнес доктор, оказавшись за дверями, – Он что-то замышляет… Он будто даже был рад смерти королевы! – произнес он, вскинув глаза на Берти.

– Рад? – отозвался тот.

– Послушай, Берти! Он точно был рад! Чудовище!

Они помолчали.

– Ты тоже ее любил? – тихо спросил шут.

– Что значит «тоже»?… Так ты… А ведь она-то, бедняжка, всё, бывало, спрашивала: «И почему это Берти никогда не посмотрит в мою сторону, точно меня нет?»

– Я боялся выдать себя взглядом. Боялся потерять ее… – безудержные рыдания оборвали его речь, и этот вечно невозмутимый насмешник вдруг превратился в обиженного мальчика.

* * *

Глубокой ночью дверь дома лесничего сотряс громкий стук. Заспанный слуга, услышав «именем короля», поспешно отодвинул засов и попятился под натиском ворвавшихся гвардейцев. В глубине дома послышался плач двух младенцев.

– Господин Марвел, вам надлежит немедля собрать команду егерей и отправиться в Эвердредский лес для поимки чудовища.

– Что за бред!

Перед Энтони стоял тот самый круглолицый сержант с подленькими усиками, что увозил Миллисент в первую брачную ночь. У Энтони заныло сердце: опять он!

– Это не бред – это приказ короля!

– Неужели его величество верит в эти бабушкины сказки?

– Вот приказ, – сержант протянул Энтони запечатанный пакет, – мне велено сопроводить вас.

В груди Энтони вскипел гнев. Мало того, что из-за каких-то досужих домыслов он должен среди ночи покидать жену с двумя малышами, ему в сопровождение отряжают гвардейца, ставя под сомнение его верноподданнические качества.

Он поднялся в спальню, где Миллисент кое-как удалось успокоить проснувшихся от шума детей. Как сказать ей о том, что он вынужден покинуть ее неизвестно на сколько дней? Ее зеленоватые глаза на осунувшемся лице, кажется, стали еще больше.

– Уезжаешь? – спросила она спокойно, не дожидаясь, когда он начнет говорить.

Он кивнул.

– Я знала, что он не оставит нас в покое, – прошептала она, прильнув к его груди.

– Пойду искать то, чего нет. И кто только придумал эту байку про чудовище…

Она встрепенулась.

– Что? Тебя посылают за Эвердредским чудовищем?

– Ничего, ничего, – он гладил ее по спине, успокаивая, – Вот я съезжу и докажу всем, что никакого чудовища нет…

Она резко отстранилась и глянула ему в глаза.

– Оно есть, Энтони.

– Ну вот, и ты туда же! Да откуда оно возьмется? Я прекрасно знаю все эти леса – сроду его там не было!

– Не знаю, откуда, но оно там есть. Вчера в твое отсутствие приходил нищий старик. Он видел его совсем близко.

– Да мало ли что тебе напоет нищий!

– Энтони, нет! Он… Он показал мне шрамы… Он был пастухом в тех местах. Чудовище напало на стадо, и когда он пытался отпугнуть его палкой, царапнуло его. Там страшные шрамы от когтей.

– Это мог быть волк, медведь – да кто угодно!

– Нет, Энтони! Там между шрамами невероятное расстояние. Лапа у него гигантская и трехпалая, средний палец выдается вперед – по шрамам видно.

Энтони с сомнением посмотрел на жену и впервые задумался о том, что ждет его, если этот зверь и впрямь существует.

– Как же старик в таком случае остался в живых?

– Он не может этого толком объяснить. Верный пес кинулся на зверя, и тот его мгновенно растерзал. Как пастух унес ноги – он и сам не помнит. После этого он навсегда покинул те места и пошел странствовать. Люди считают его сумасшедшим, и немудрено: увидев и пережив такое, кто угодно умом тронется. Возьми побольше людей, оружия… Ради всего святого, будь осторожен!

– Мил, дорогая! Не бойся за меня! Береги себя и детей, – он усмехнулся, – Даже если этот зверь есть – ничего он мне не сделает! Я ведь потомственный охотник – ты же знаешь.

Они долго не хотели выпускать друг друга из объятий, будто прощались навсегда. И вот раздался еле слышный стук в дверь. Слуга сказал, что сержант торопит.

– Подождет! – рявкнул Энтони.

Они еще раз крепко обнялись. Миллисент помогла мужу наскоро собраться и, выйдя за порог, долго смотрела вслед удалявшимся всадникам.

В хлопотах никто не заметил, что в доме остались два гвардейца, а чуть поодаль на дороге, ведущей к королевскому замку, стояла запряженная карета. Едва Миллисент вошла в дом, она вскрикнула от неожиданности. Перед ней стоял, любезно улыбаясь, молодой гвардеец.

– Не пугайтесь! – сказал он, – Я здесь, чтобы сопроводить вас в замок, – и он протянул ей пакет, содержавший приказ о ее немедленном прибытии в замок вместе с детьми для секретного дела государственной важности.

На все ее вопросы гвардеец отвечал, что суть дела вне его компетенции, а он лишь исполняет приказ.

– А если я откажусь ехать? – спросила Миллисент.

– В таком случае мне придется доставить хотя бы одного ребенка.

– Что? Так ему понадобился мой ребенок? О, злодей!

Ей вдруг всё стало ясно, как день: вот почему возникла необходимость так срочно посылать Энтони на поимку чудовища! Король, вероятно, знал, что у них родились два мальчика, а королева… Стоп, ведь она должна была вот-вот разрешиться. Со вчерашнего дня не было сведений о ее состоянии, о родах… Значит… роды оказались неудачными? Или просто королева родила девочку, а всем известно, что его величество мечтает о наследнике. Да, ничего не скажешь, он имеет право притязать на ее детей, ибо всё, начиная от срока, прошедшего с той злосчастной ночи, и кончая разрезом глаз и формой бровей младенцев, говорило за то, что он их отец. Секретное дело государственной важности? Конечно же, ей будет предложено отдать детей королю. Детей? Нет, ему, скорее всего, понадобится только один из них. А что будет со вторым? А с нею? А с Энтони, когда он вернется в пустой дом? Нет, не в Эвердредский лес надо было ехать Энтони за чудовищем, а в королевский замок!

Глава 4. Пленники

Доставленная под покровом ночи в замок, Миллисент вместе с детьми оказалась в небольшой зале, задрапированной гобеленами и шпалерами в голубых тонах. Между стрельчатыми витражными окнами и массивным изысканной отделки камином располагалась просторная кровать с резным распятием над изголовьем, застеленная стеганным набивной ткани покрывалом поверх сияющих белизной шелковых простыней. Пожилая камеристка помогла Миллисент уложить детей и раздеться. Пожелав спокойной ночи, она удалилась в отгороженную гобеленом нишу, оставив возле кровати серебряный колокольчик.

Миллисент опустилась на колени и принялась горячо молиться о муже и детях. По щекам ее текли слезы. Будущее было темно и страшно, однако молитва принесла некоторое облегчение, и, вручив свою судьбу Господу, измученная женщина зарылась в ласковый шелк простыней и почти мгновенно уснула.

Она очутилась на лужайке, окруженной сумрачными стенами леса. Солнце до боли в глазах освещало изумрудную траву, в которой там и сям пестрели цветы. Свежий ветерок обдувал ее щеки, неподалеку слышалось бормотание ручейка, смешанное с пением птиц. Отсюда никуда не хотелось уходить, но она почувствовала, что ей необходимо войти в лес. Множество тропинок разбегалось в разные стороны, и она, повинуясь неясному порыву, выбрала самую неприметную из них и двинулась по ней. Тропка оказалась извилистой и завела ее в чащобу, где яркий свет сменился таким непроницаемым мраком, что, казалось, наступила ночь. Она продиралась сквозь густые заросли, всё ещё не понимая, зачем и куда идёт. Внезапно она почувствовала, что она здесь не одна. Чей-то пристальный взгляд преследовал ее. Ей хотелось крикнуть: «Кто здесь?» – но она не смела. Что-то подсказывало ей, что ни в коем случае нельзя подавать виду, что она догадывается о таинственном наблюдателе.

Вдруг сзади послышался треск раздвигаемых веток и тяжелое хриплое дыхание. Она обернулась – и в ужасе застыла: перед ней стояла косматая фигура высотой в два человеческих роста, по форме напоминавшая дракона. Огромные круглые глаза над раздувающимися ноздрями, венчавшими клыкастую пасть, были устремлены на нее. Чешуйчатый хвост существа по мере его приближения выволакивался из-за кустов. Опираясь на этот хвост и задние лапы, чудище встало на дыбы, мгновенно увеличившись вдвое по высоте. Издав не то рык, не то стон, зверь стал медленно опускаться на четвереньки прямо над ее головой – казалось, эта туша сейчас раздавит ее. Но, сбалансировав с неожиданным изяществом, зверь мягко опустил громадные трехпалые лапы рядом с ней и принюхался. Глаза его вдруг приобрели не то насмешливое, не то добродушно-лукавое выражение, слегка сузившись. Один глаз даже как будто подмигнул ей, а затем чудовище дернуло головой, как бы приглашая ее следовать за ним, и поползло вправо. Страх Миллисент сменился любопытством, и она послушно двинулась за шуршащим по земле хвостом.

Вскоре лес слегка поредел, а тропинка поднялась на взгорок, где за деревьями что-то чернело. Пройдя еще немного, Миллисент увидела, как передняя часть чудовища, дойдя до этого темного пятна, стала исчезать. Пятно оказалось входом в пещеру. Миллисент вошла в нее вслед за скрывшимся хвостом… и не увидела чудовища. В просторном зале пещеры, казалось, некуда было спрятаться. Странным было и то, что здесь оказалось довольно светло. Мягкий свет лился как бы отовсюду, открывая взору нагромождения камней, образовывавших живописное подобие кресел, столов, стульев. Некоторые из этих «кресел» были покрыты медвежьими шкурами, а на одном из «столов» дымилась миска с каким-то варевом. Невидимая теплая рука легла ей на плечо, и она услышала голос Энтони:

– Не пугайся, родная. Я здесь, хоть ты меня и не видишь. Здесь твой дом.

Незримая рука повела ее и усадила за стол, где стояла еда. Она попробовала кушанье, и оно оказалось необыкновенно вкусным.

– Почему я не вижу тебя? – осмелилась она задать мучивший ее вопрос.

– Ты еще долго не увидишь меня, но знай, что я рядом.

– А дети? – спросила она.

– Они придут, – отозвался голос, в котором теперь сквозила печаль.

– Но где же они? – настаивала Миллисент.

– Они придут, – повторил голос – и вдруг всё куда-то делось. Она снова была в начале своего пути – на прекрасной лужайке. Только погода изменилась. Солнце бесследно исчезло за нависшими сизыми тучами. Дул порывистый ветер, сверкали зарницы, слышалось ворчание грома.

– Они придут! – донеслось сверху, и непонятно откуда взявшееся эхо подхватило:

– Придут, придут!

В этот момент огромная туча, оторвавшись от остальных, стала стремительно падать на нее, будто превратилась в камень…

В ужасе Миллисент проснулась.

В занавешенное окно просачивался утренний свет. Она окинула взглядом голубую комнату, мгновенно осознав, где находится. Дети мирно спали рядом на просторной постели, пока грудь матери наливалась прибывающим молоком. Она тихо встала, произнесла утреннюю молитву, снова устремляя мысли к мужу. Странный сон крепко запечатлелся в ее памяти и не давал ей покоя.

Робко выглянув из-за гобелена, вошла вчерашняя камеристка с кувшином для умывания.

– Доброе утро, миледи, – произнесла она приветливо.

– Доброе утро…

Малыши заворочались, готовые проснуться. Миллисент наскоро умылась и расчесала волосы поданным ей серебряным гребнем, украшенным небольшим сапфиром. Малыши захныкали. Пока Миллисент их кормила, камеристка сообщила ей о том, что ее и детей хочет осмотреть доктор. Миллисент нахмурилась. Камеристка принесла ей новую, роскошную одежду и помогла переодеться. Затем был подан завтрак, состоявший из жареных куропаток, двух изысканных салатов и красного вина, от которого Миллисент хотела отказаться, но камеристка настаивала, чтобы она выпила хоть немного, на том основании, что это рекомендовал доктор.

– Как вас зовут? – решилась осведомиться Миллисент.

– Фрида, к вашим услугам, – с поклоном отвечала та.

– Скажите, Фрида, а как поживает королева?

– Ее величество скончалась вчера вечером, – и Фрида горестно потупилась.

У Миллисент заныло сердце. Худшие догадки ее подтверждались.

– Мне искренне жаль, – проговорила она, – А… ребенок? Она ведь должна была родить…

– О ребенке пока ничего не сообщают. Вероятно, сегодня всё выяснится.

– Не сообщают? Даже вам? И никаких слухов?

Фрида отвела глаза. Ее явно проинструктировали держать язык за зубами, возможно, даже припугнули.

– Прошу вас, Фрида, расскажите мне всё, что вам известно. Клянусь, я не выдам вас.

– Простите, миледи, – Фрида нервно сглотнула, – Я не могу. Мне запрещено говорить с вами об этом.

– Хорошо. Можете ли вы мне хотя бы объяснить, зачем нас сюда привезли?

– И этого не могу. Не беспокойтесь, миледи, вы всё со временем узнаете. Вам не причинят здесь вреда – это единственное, что мне дозволено сказать.

– Что ж, и на том спасибо, – усмехнулась Миллисент.

В комнату постучали, и Фрида впустила доктора Джеремайю. Он почтительно поклонился, приветствуя Миллисент, и попросил разрешения осмотреть ее и детей. Камеристка удалилась, и Миллисент задала врачу всё тот же мучивший ее вопрос: что с королевским ребенком.

– Ведь вы не можете не знать правды, – добавила она, не спуская с доктора пристального взгляда.

Джеремайа заерзал на скамье и тяжело вздохнул.

– Понятно. Вам тоже запрещено говорить со мной об этом. Что ж, тогда я продолжу задавать вопросы, а вы можете молчать. Королева разродилась?

Последовал новый вздох и нервное подергивание лица доктора.

– Ребенок мертв? – безжалостно продолжала Миллисент. Доктор вскинул на нее умоляющий взгляд.

– Благодарю вас, – заключила она, – я узнала всё, что мне надо. Почти всё.

Доктор закончил осмотр матери и перешел к младенцам. Он по очереди прослушал их, простучал грудную клетку, повертел суставы рук и ног, внимательно рассмотрел кожу.

– Поздравляю вас, миледи, – сказал он наконец, – у вас два отменно здоровых ребенка. Даже не определишь, который… – тут доктор побледнел и прикусил язык.

– Который более годится в наследники престола? – договорила Миллисент, окончательно смутив беднягу.

– Нет, я хотел сказать… – засуетился он, – имел в виду… Трудно определить, который физически крепче… Впрочем… – он вытер рукавом вспотевший лоб, – вы, кажется, обо всём догадались… Что я могу сделать! Человек я подневольный… Постараюсь потянуть время, сколько возможно.

Доктор откланялся, и Миллисент осталась наедине с детьми. Два крохотных живых комочка, безмятежно дрыгающие руками и ногами, будто дома, будто ничего не случилось… Огромный шмель, влетевший в приоткрытое окно, прогудел у самого уха одного из них – Бенедикта, чуть задев налету его щеку. Мальчик слегка напугался, зажмурился и через мгновение заплакал. Мать взяла его на руки и стала успокаивать.

– Ну что ты, Бен, – говорила она, – всё, всё, всё, успокойся. Мама с тобой…Сердце защемило от страшной мысли: «Надолго ли?» И давно сдерживаемые слезы хлынули из глаз. Как бы почувствовав материнскую тревогу, оба – Бенедикт и Валентин – дружно зашлись в рыданиях вместе с нею. Вбежала обеспокоенная Фрида, но, увидев, что ничего страшного не произошло, тактично скрылась в своей нише.

* * *

– Как чувствует себя миссис Марвел? – спросил король.

Джеремайа стоял перед ним и архиепископом, внимательно рассматривая, сжимая и разжимая в подвижных пальцах пинцет.

– Практически здорова. Не считая несколько учащенного сердцебиения, вызванного естественной в ее положении тревогой.

– Естественной? – изумился король, – Разве она недовольна содержанием и обслугой?

– Нет, не сказал бы. Просто ее несколько пугает сам факт неожиданного перемещения в замок. Она недоумевает по этому поводу.

– Чего ж тут недоумевать? – возмутился король, – Ее супруг находится в длительном и опасном путешествии, и наша обязанность позаботиться о семье человека, состоящего на государственной службе. Неужели вы ей этого не объяснили?

– Ваше величество, – вмешался Кейдж, – думаю, это лучше объясню ей я. Я завтра же нанесу ей визит и постараюсь ее успокоить. Надеюсь, вы не наговорили ей ничего лишнего, Джеремайа?

– Ни слова, – отвечал тот.

– Она задавала вам какие-нибудь вопросы?

– Она пыталась, но…

– О чем она спрашивала?

– Она интересовалась судьбой королевы и ее ребенка.

– Так я и думал! – воскликнул Кейдж, вскочив с места, – Этого-то я и боялся! Как вы думаете, Джеремайа, она о чем-нибудь догадывается? Что вы ей ответили? – нетерпеливо перебил он сам себя.

– Ничего, как вы и велели. Однако, думаю, у нее есть какие-то подозрения.

– А мальчики? – задал вопрос король, – Вы их осмотрели?

– Да. Оба вполне здоровы. И, в отличие от матери, безмятежно спокойны.

– Они… – начал король и осекся, – как они выглядят?

– Прекрасно. Румяные, бойкие…

– Я не о том, – нетерпеливо отмахнулся король, – какие у них лица? Черты… Ах, боже мой, я должен на них посмотреть!

Он по-ребячьи взбрыкнул ногами, будто собирался тут же помчаться выполнять свое желание.

– Рано, ваше величество, – покачал головой Кейдж, – я должен сначала поговорить с миссис Марвел, успокоить ее.

Он помедлил, взглянул на Гордиуса, как умудренный опытом отец смотрит на капризничающего сына, и продолжал:

– Женщины порой ведут себя непредсказуемо, и в обращении с ними в некоторых случаях требуется чрезвычайная тонкость и осторожность. Особенно когда дело касается материнских чувств. Я завтра навещу ее и тогда смогу сообщить вам, когда вам будет удобнее их увидеть. Кстати, Джеремайа, вам удалось выяснить, который из младенцев жизнеспособнее?

– Пока нет. Они оба в отличном состоянии, я не заметил между ними ни малейшей разницы.