Kitobni o'qish: «Vox Humana. Собрание стихотворений»

Из книги VOX HUMANA

1

 
Угоден богу каждый спелый колос.
Весь мир – во мне, но я – одна в миру.
И я люблю здесь только лирный голос
И строгую органную игру.
 
 
Живу. Душа предчувствием не сжата.
Спокоен взгляд, не устремленный вниз,
И путь мне ясен, время мой вожатый,
Per aspera ad astra – мой девиз.
 

1921

2

 
По имени и другом назови.
Я – как и ты – в миру благословенна:
Не манит рай и не страшит геенна
Того, чья жизнь проходит без любви.
 
 
Пусть, сквозь двойное зимнее стекло,
Так глух и нежен дальний звон к вечерне —
Ни брачной ризы, ни венца из терний
Нас никогда желанье не влекло.
 
 
Земным не опаленные огнем
(Раздумья – много, счастья – ни обола),
К семи ступеням божьего престола
Мы нищими, но мудрыми придем.
 

1922

3

 
Щит от мира, колыбель поэта,
Родина пилигримов любви.
Одиночество! Ты – хлеб ответа
На молитвы жадные мои.
 
 
День и ночь молилась о разлуке:
Весть была, что дорог мне жених…
Так устали складываться руки…
Даже лира тяжела для них.
 
 
Разве жизнь – не легче и безбольней.
И сандалий не щадит песок? —
Словно лестница на колокольню.
Путь мой темен, шаток – и высок.
 

1923

4

 
Матерь Божья Часу безответна:
Тихо судьбы шьет ее игла…
Вот, на землю тенью неприметной
Молодая жизнь моя легла.
 
 
… Может, я затем и приходила
В мир: учуять радость и покой,
И сердца – душистые кадила —
Легкою раскачивать рукой.
 

1923

5

 
Неотвратимо, неизбежно.
От всех распахнутых дверей
Меня уводит ветер снежный
Навстречу гибели моей.
 
 
Умы – в бреду сердца – лукавы.
Извечно спутаны пути.
Ни мира, ни любви, ни славы
Мне в целой жизни не найти.
 
 
Сквозь годы ужаса и плена
Провижу, смутно – жребий мой…
– О, господи, давно колена
Я не склоняла пред тобой!
 

1924

6

 
Снежный ветер запевает в ставни,
Медный звон колышет ворота…
Друг старинный, недруг мой недавний,
Вот – я здесь, печальна и чиста.
 
 
Ни себя не знала, ни любови,
Но от сердца я приемлю новь,
И чужда тяжелой скифской крови
Легкая как марево любовь.
 
 
Жизнь – проста, и слово неизменно:
Все пути приводят к одному…
Мне не снилось стать своей и пленной
В этом смертью раненном дому.
 

1924

7

 
Верно, сердцем уродилась суше
И суровей множества людей:
Оттого-то бог и дал мне в души
Лучшего из черных лебедей.
 
 
И душа моя, сквозь вихрь и пламя,
Сквозь напевный колокол в веках —
Как большое траурное знамя
Бьется бешено в твоих руках.
 

1924

8

 
Что лирика? Быть может, сотый
Ее оценит и поймет:
Здесь сердца дрогнувшие соты
Хранят любви старинный мед.
 
 
Что слава? Первый между ними.
Ничтожный – как дитя в гробу
Из пыли медленно поднимет
Поэта хрупкую судьбу.
 
 
Что книга? Редким береженный
Ларец с прерывной нитью строк.
Последним служкою зажженной
Кадильницы душистый вздрог.
 

1924

<9>

 
Он сказал мне: «Видишь, ты чужая
Петербургской пламенной судьбе.
Бурным гневом медленно сгорая,
Этот город вспомнит о тебе».
 
 
И еще сказал он: «Накануне
Лучших лет училась ты любви,
И как только красный ветер дунет —
Разлетятся ангелы твои».
 
 
И закончил: «Маленькая, кто ты.
Чтобы за руку я взял, любя:
Посмотри, какою позолотой
Наша слава ляжет на тебя».
 

<1923>

<10>

 
Вставали дни, дряхлел и падал Рим,
Росли названья славы и свободы,
Но с византийским именем твоим
Связала я девические годы.
 
 
Всё глубже раны варварским мечом,
Но плещет имя крыльями покоя,
И хорошо войти в прохладный дом
От звона стрел, от пламенного зноя.
 
 
Легки, как лани, стрелки на часах,
Седеет прядь, журчат года глухие,
И медленно качается в веках
Дарохранительница – Византия.
<1923>
 

<11>

 
… И снова затворилась дверь
Твоей тоски, твоей свободы.
Терпенье, улицы и годы
Шагами медленными мерь…
 
 
Но не безумствуй, не кляни —
Когда-нибудь из темной дали
Придет и он, твоих сандалий
Достойный развязать ремни.
 

Начало 1920-х гг.

Вторая Москва

Товарищу, назвавшему себя АЛЕКСАНДРОМ ФОКИНЫМ на пути Ростов/Дон – Москва, 2 сентября 1924 года

Седьмое ноября

 
Червонным золотом горит Москва.
И – крылья алой лебединой стаи —
Знамена плещут и шуршат слова,
Всемирной новью пьяно зацветая.
 
 
Когда б он встать, когда б он видеть мог,
Едва раздвинув стены мавзолея,
Как с каждым годом неизбежней срок
Земным плодам, что он с любовью сеял.
 
 
Не призрак по Европе – плоть идет
Широкоплечей силой, злой и голой. —
Звени, звени сквозь вычурный фокстрот,
Ближайших лет простая Карманьола!
 

1924

Джон Рид

 
Хорошо в свинцовой колыбели
Отдыхать под Красною стеной:
Не пришлец ты был здесь на неделе.
А товарищ сильный и родной.
 
 
Полюбил наш бурный скифский берег
И в тифозном, медленном бреду
Ты уже, над картой двух Америк,
Смутно видел красную звезду.
 
 
Ничего, что мнем твои страницы,
В заскорузлых пальцах теребя:
В крепком сердце самой вещей птицы
Наша память пестует тебя.
 
 
Золотой ордою комсомолья
Снова повесть будет прочтена,
Как терзалась родовою болью
Десять дней огромная страна.
 
 
С этой книгой станут наши дети,
Обновленной верные земле,
Под тяжелой славою столетий —
Третьей стражей в мировом Кремле.
 

1924

Три узла

 
В память лучших, три узла тугие
Завяжи на нити золотой.
Вот какою стала ты, Россия:
Самой крепкой, стройной и простой.
 
 
Оглянись на путь большой и странный,
Ни одной не выпавший стране:
К воле плыл он, первенец желанный,
Стенька Разин в расписном челне.
 
 
И еще не отзвенело слово
И не стихла волжская вода,
Как мужицкой славе Пугачева
Поклонились в пояс города.
 
 
А недавний, разве он – не сын твой,
Тот, кто встал над омутом Москвы,
Кто тебе кровавую косынку
Повязал вкруг буйной головы.
 
 
Так греми же праведной Европе
Комсомольским хохотом в лицо:
Слишком трудно стаей ржавых копий
Пошатнуть кремлевское крыльцо.
 

1924

Моя страна

 
Что мне посох, если насмерть ранен
Бредом я, и песнь моя хмельна:
Ведь кругом от грани и до грани —
Алым маком зацвела страна.
 
 
Широки поля твои, Россия,
Колокольни тонкие остры —
И горят, горят в глаза сухие
Неуемным пламенем костры.
 
 
Ах, зови, звени, пылай – доколе
Не придет орда сыновних рук
Медный голос этих колоколен
Перелить в густой машинный стук? —
 
 
И пока любовь моя, скитаясь,
Горько чует верную тропу —
Стой, тихонько на ветру качаясь,
Лучший колос в мировом снопу.
 

1924

Спасские часы

 
Не глухое былье и не лобное место под теми.
Что когда-то певали – и божий нам славили страх.
Слушай, стоило жить, чтоб узнать наше бурное время,
Наше острое время на старых кремлевских часах.
 
 
Здесь у царских саней, надрываясь, скрипели полозья
И на башенный голос послушно вставала заря.
Но проходят года – и тяжелые зреют колосья
Сквозь суровые зимы, и весны, и дни Октября.
 
 
А Европа в петле, а Америка – в пытке, и гулко
По издерганным нервам ударил Московский набат. —
Да, желанною целью – за сетью кривых переулков —
Пилигримом свободы когда-нибудь станет Арбат.
 
 
Пять лучей не сочтем, как нагнется над миром комета,
Заметая обломки в костер, а часы на Кремле
Широко пропоют в наступившее красное лето
Колокольною песней торжественный полдень земле.
 

1924

Неровный ветер, смутный свет

 
Неровный ветер, смутный свет.
Знамен внезапное веселье —
И стойкий город на Неве
Качнулся красной колыбелью.
 
 
Тогда невиданной зарей
Над золотыми куполами, —
Москва, в тяжелый полдень твой
Вошло ликующее пламя.
 
 
И над тревогою Кремля,
Над мертвым сном Замоскворечья,
В просторы, в просеки, в поля
Мелькнул и канул вольный кречет.
 
 
Нам мнилось, пули счет сведут —
И пулями была расплата.
Горсть неприкрашенных минут
Рвалась столетьем циферблата…
 
 
Не голосом печальных книг
Расторгнутые трогать цепи:
Мы соты – солнечные дни —
На творческом досуге лепим.
 
 
Но поступь – тверже, глаз – острей.
И, за вожатыми словами.
Ступени медных Октябрей
Хранит размашистая память.
 
 
И город, пестовавший весть,
Еще хранит следы глухие,
Как билась судорожно здесь
В капкане времени Россия.
 

1925

Набат

 
Не раскольница в огненном стонет плену —
Красный ветер качает большую страну;
 
 
Красный ветер метет озаренную пыль, —
В самых дальних степях полыхает ковыль.
 
 
Нам дремучей любви не дано превозмочь.
Любо кинуться вместе в мохнатую ночь —
 
 
И летим, наклоняясь в скрипящем седле,
По изодранной, пламенной, гулкой земле.
 
 
Я не знаю, зачем, и не знаю, куда, —
Только слово «товарищ» мне хлеб и вода,
 
 
Только зарево пляшущим дразнит кольцом,
Только дым пеленает и нежит лицо.
 
 
Много верных встает в опаленной траве,
Но не каждый знамена крепил на Москве,
 
 
И не каждому выпал обугленный клад —
Слышать ленинский клич сквозь московский набат.
 

1925

Дата

 
Еще мы помним четкий взмах руки.
Вожатый голос с пламенной трибуны….
Вот почему заводские гудки —
В мохнатой мгле натянутые струны.
 
 
Еще горят заветные слова.
Как и при жизни лучшие горели.
Но леденеет медленно Нева
В своей большой гранитной колыбели:
 
 
Но мерной дробью не стучит станок.
И темногрудые котлы не дышат:
Так самый первый, самый горький срок.
На пленном Западе острее слышен.
 
 
И дата смерти, как тугая нить,
Связует страны с неостывшим делом:
Нам бьют в глаза московские огни,
Нам красный флаг захлестывает тело.
 

1925

Рабфаковцам

1

 
Оттого ты упорно заносишь науку в тетрадь.
Оттого ты сумел перелистывать плотные книги.
Что когда-то ходил города, словно ягоды, брать,
Что когда-то усталость в подхваченном плавилась крике.
 
 
Ты качался в седле, измеряя винтовкой страну,
Знаешь запах земли и смертельную речь пулемета,
А из жизни запомнил веселую повесть одну:
Как малиновый флаг был иглою рабочею сметан.
 
 
Ты стрелой отозвался на бурный Кремлевский набат,
Ты широкою памятью предан железным страницам. —
Если сорваны нити с гудящего вестью столба,
Эту весть разнесут красногрудые легкие птицы.
 
 
Будем только вперед неуклонно и просто смотреть:
Нарастают, звенят напоенные славою годы,
И тускнеет, дрожа, колокольная в воздухе медь,
И стальное весло рассекает зацветшую воду.
 

1925

Вторая Москва

 
Ах, тебя ль обратною дорогой
И путем окольным обойду! —
Всё растет привычная тревога
В колокольном, каменном саду.
 
 
Череде далеких новолуний
Слышен плеск уже окрепших крыл. —
Старый город, ты ли накануне
Башнями о боге говорил;
 
 
Во хмелю, блаженный и увечный,
Припадал к соборному кресту,
Золотым своим Замоскворечьем
В синюю тянулся пустоту,
 
 
Царской плетью хлестанный до крови,
Лишь веригами звенел в пыли…..
А теперь ты – в памяти и слове —
Красный угол дрогнувшей земли.
 

1925

«Москва кабацкая»

 
Звон колокольный, звон неровный
Над затуманенной Москвой
И шелест яблонь подмосковных
Сквозь муть, и посвист, и запой.
 
 
И, словно горький сад осенний,
Выветриваясь и гния,
Мне открывается, Есенин,
Москва тяжелая твоя:
 
 
Недобрый хмель с полынью смешан,
Тоска дорогою легла….
Но всё размеренней, всё реже
У нас звучат колокола:
 
 
Нас, младших, солнце в лоб целует
И ломится от нови клеть….
А ты – ты мог Москву Вторую
В Москве Кабацкой проглядеть!
 
 
Пусть сердце-ключ на дне стакана —
Ржавеет медленно, и пусть
Тебя из проруби стеклянной
Зовет утраченная Русь. —
 
 
Не вековая тронет слава
Страницы гибели твоей:
Так тающий, медвяный саван
С высоких облетит ветвей;
 
 
Так наглухо задунет память.
Проводит воронье, кружа,
С последними колоколами —
Есенина неверный шаг.
 

1925

Старая Москва

 
Едва вступив в широкий круг свободы.
Страна, как колос, солнцем налита,
Как жернова, перевернулись годы. —
Моя Москва, – и ты уже не та:
 
 
Пришла пора – недаром в полдень сирый
Добром народным наливалась клеть —
Рублем чеканным о прилавок мира
Раскатисто и буйно зазвенеть.
 
 
И вот крутая, новая дорога,
Ложась, сметает полусгнивший дом. —
Москва-часовня на ладони бога,
Москва, годам врученная на слом!
 
 
Ты помнишь день, когда, не чуя страха,
Мозолистая шарила рука —
За ситцевою лучшею рубахой
На самом дне большого сундука.
 
 
А там, вверху, с глухим и древним граем
Зловещее кружило воронье
И медь рвалась, отрывисто скликая,
Как на беду, на торжище свое.
 
 
Но празднично молчит Смоленский рынок.
Через плечо – гармошка на тесьме —
И мать крестила, на прощанье, сына,
Ходынским полем называя смерть.
 

1926

Что шуметь, о гибели жалея

 
Что шуметь, о гибели жалея,
Расточать надуманную грусть:
Нет, не смерть взяла от нас Сергея,
А его бревенчатая Русь:
 
 
Верно видел он сквозь ужас древний,
Те простые мерные года —
Как железом обрастет деревня,
Как взойдут на пашнях города.
 
 
Вправе мы не помнить об уроне,
Но стереть поднимется ль рука:
Он с другой Россией похоронен —
И земля да будет им легка.
 

1926

Ты опять со мной, моя Россия

 
Ты опять со мной, моя Россия.
Лучшей песней миру вручена. —
Но бедны слова мои сухие.
Широка московская страна.
 
 
Ах, по картам, в строках, меж строками
Мне ль учить такой большой урок. —
Вот опять перебирает память
Пряди русые дорог.
 
 
Ветер с Волги – мед и тополь вместе —
Словно гусли тронет эту грудь.
Колоколенка – слепая – крестит
Тенью пресеченный путь.
 
 
Оттого клонюсь к земле и к нови,
Что, под спудом, в теле у меня
Костромской и ярославской крови
Светлая цела струя.
 
 
Оттого и не зовет иное —
Только б дням шуршать степным огнем —
Что таким же, знаю, перегноем
Я войду в твой мудрый чернозем.
 

1926

Ларисса Рейснер

 
В дни былых, шальных разноголосиц.
В белом платье, в ливень пулевой —
Ты вела по Волге миноносец,
Чтоб знамена крепли над Москвой.
 
 
Ты глухие исходила страны,
Научилась многое уметь,
Чтоб крутым пескам Афганистана
В слитных строках вышло шелестеть.
 
 
Это сердце – словно с кручи горной
В воды времени упавший лот,
Это жизнь твоя мешком узорным
Перекинута через седло.
 
 
Женщина, поэт, товарищ стойкий,
Звонкий крик, летящая стрела —
Ты ли это на больничной койке
Так по будничному умерла.
 
 
Но, быть может, славе пред веками
Трижды лучше скинуть седока
В той Москве, чей первый новый камень
Опустила и твоя рука.
 

1926

2

 
Гул земли, лихой полет в седле.
Зарево, свинец, степные дали —
Первенцы кремлевских бурных лет.
Мы других учебников не знали,
 
 
Но грядущей жизни мирен шаг —
И товарищ, опустив ресницы,
Перелистывает не спеша
Тесным шрифтом взбухшие страницы.
 
 
Лишь на миг в положенный урок
Грусть ворвется, словно грач залетный,
Да порой одна из трудных строк
Обернется лентой пулеметной….
 
 
Каждый час на вузовских скамьях,
В мягкой тишине лабораторий,
Помним – пролетариев семья
Опыт наш когда-нибудь повторит.
 
 
Те, кто там, за братским рубежом,
Ждут всемирного, крутого сдвига —
Пусть страна, в которой мы живем,
Будет им большой настольной книгой.
 
 
И чтоб враг не тронул наобум
Славой скрепленного переплета,
Как перо, оттачивайте ум
Для великой будничной работы.
 
 
Скучной мерой станем мерить сон
(Дни – в труде, за тихой лампой – ночи).
Чтобы в книгу ленинских времен
Лег и наш прямой и твердый почерк.
 

1927

Весна

 
Уже на голос твой широкий,
Весна, на всплески влажных дней
Вразброд летят и бьются строки,
Как стая мартовских грачей.
 
 
Да, в этот год весна – иная:
Уже в листках календаря
Она пылает, залегая —
Страны десятая заря.
 
 
То слава по горбатым склонам
Сбегает в шелесте снегов,
И мир московским щедрым звоном,
Как чаша, налит до краев.
 
 
И на крутом ветру весеннем,
Едва опасный ломкий плен —
Дрожат церковные ступени
И хрупкий камень белых стен.
 
 
И тихо гаснет позолота.
Цветное сыплется стекло…
Шумит в размахе перелета
Москвы тяжелое крыло!
 
 
Шумит…. И бьется, отвечая.
В нас, отлученных навсегда,
Уже не сердце – мировая
Пятиконечная звезда.
 

1927

Парижская Коммуна

1

 
В день восемнадцатого марта
– О, незабвенный знак – Париж! —
Европы трепетная карта,
Каким ты именем горишь.
 
 
Нет, кровь стирается не скоро…
И, кровью щедро окроплен,
Вот он встает, бессмертный город,
В шуршанье ленинских знамен.
 
 
Но солнце славы всходит выше —
И здесь, над стынущей Невой.
Сквозь поступь лет всё шире слышен.
Париж, твой голос громовой.
 
 
Что ж, нам недаром о свободе
Певала с колыбели мать, —
И мы на улицу выходим
Парижским воздухом дышать.
 
 
Нам сладок час созревшей мести
За боль, отчаянье и плен….
И Сен-Жерменского предместья
Вам не поднять уже с колен.
 
 
Париж, Париж! За всё расплатой —
Москвы крылатая заря:
И вот мы мартовскую дату
Включаем в числа Октября.
 

1927

2

 
Мы поступь лет острее слышим,
Затем, что здесь, цельна, светла,
Нам буревая кровь Парижа
Сегодня к сердцу прилила.
 
 
Крыло свободы – знак нетленный —
Мы в наших буднях узнаем.
И вольный плеск далекой Сены
У нас под невским бьется льдом.
 
 
Дождей перебивая пряжу
Шурша по скатам влажных крыш.
Нам ветер мартовский расскажет
О лучших днях твоих, Париж —
 
 
О днях тревоги и отваги.
Когда, гремя щитами стен,
Скрестили улицы, как шпаги,
Сент-Антуан и Сен-Жермен.
 
 
Когда стремглав в рассвет кровавый
В смятеньи падала земля.
И смерть всходила величаво
На Елисейские поля…
 
 
Париж. Простое начертанье,
И, славой щедро окроплен,
Он нам раскрыт в живом преданьи
И в складках Ленинских знамен.
 

1927

3

 
Париж, высоким пламенем свободы
Был озарен последний вечер твой.
Плеснулась кровь твоя, сквозь дни и годы,
Знаменами над вздыбленной Москвой.
 
 
Зерно тревог, сквозь все сады Версаля
Ты проросло для жатвы Октября.
Завод гудит – рекой огня и стали
Встает она, парижская заря.
 
 
Мы красной нитью связаны с тобою.
Твоих костров нам нежен перегар —
И ровным, бодрым током Волховстроя
Нам в тихой лампе вспыхнул твой пожар.
 
 
Париж, ты бился, рваный и голодный,
Людской волной о стены стройных войск —
И вот уже времен ремень приводный
Несет толпу, раскатанную в лоск…
 
 
Навстречу дням – нестройным, трудным стаям,
От пуль и бурь не заслонив лица,
Мы с каждым годом вдумчивей читаем
Простую повесть крови и свинца.
 

<1927>

Стихи о Китае
1927

1

 
Сын свободы, лучший между ними.
Он в сердцах как знамя укреплен:
Красной тушью выведено имя
На седом пергаменте времен.
 
 
По складам о нем читают дети.
Старшие поют о нем всегда —
В армии, шагающей в столетья,
И в кварталах нищего труда.
 
 
Но в стране, взрастившей Сунь-Ят-Сена,
Тот – другой – народом не забыт:
Желтой охрой вписана измена
В книгу славы, гнева и борьбы.
 
 
Ничего, что в памяти Востока
Гулко бьется нанкинский расстрел,
Что в Хайларе, у стены широкой,
Двадцать три их взято на прицел:
 
 
Плещет знамя, нарастают годы,
Лук беды – натянут невзначай…
И звенит, звенит в руках свободы
Драгоценной чашею Китай.
 

1927

2
20 минут

 
Выходи на простор, на звенящий тревогою воздух,
И в шуршащих газетах заглавные строки читай —
И поет налету и качает вечерний наш роздых,
И горит над толпою крылатое имя – Китай.
 
 
Вот опять и опять льются в мартовский сумрак знакомый
По дрожащим антеннам те двадцать минут буревых —
И плывет без конца, мимо залитых светом райкомов,
Море красных платков по сплетенным бульварам Москвы.
 
 
Это – здесь. А у них – в этот миг нарастает другое:
Каждый камень Нанкина захлестнут смертельной игрой,
И, сквозь меткий обстрел, человеческим мутным прибоем
Бьется гневное море о борт канонерки чужой.
 
 
Всё запомнится навек, всё скажется в жатве богатой:
Мерный стук телеграфа. Колеса, дробящие путь…
И под кожаной курткой, в кривых переулках Арбата,
Нам английский свинец обжигает упорную грудь.
 

1927

3
Не крепок ли чай?

 
Утром за завтраком, «Тайме» свой листая.
Худо вам в Лондоне, мистер Олл Райт, —
Из опрокинутой чаши Китая
Пить на крови настоявшийся чай.
 
 
Худо ль на древнем китайском фарфоре —
Стерпит и это чужая земля —
Маркой поставить корону над морем,
С надписью «боже, спаси короля».
 
 
Но неуклонно, за пулями следом,
Смело, под шелест кровавых знамен,
Входит крылатая джонка победы
В освобожденные воды времен.
 
 
В воздухе, звонком как клич Гоминдана,
Славою вычерчен вольный Шанхай. —
Рано губами причмокивать рьяно:
Эй, джентльмены, не крепок ли чай?
 

1927

Первое мая

 
Уже нам трудно заучить
Узоры льда и ветер снежный —
И солнца ломкие лучи
Теплеют медленно и нежно.
 
 
И тяжело струится пыль
На камни выветренной славы.
Адмиралтейский тусклый шпиль…
Веками стертые заставы…
 
 
Дымок над бледною Невой
В ее гранитной колыбели…
Таким он врезан, город мой.
В день догорающий апреля.
 
 
Но вот – тихонько ночь легла.
Чтоб утром вывести иное:
Москвы литые купола
Над северною стороною.
 
 
И вот уже другой напев
Качает наш невольный роздых —
И бьется знамя, осмелев,
И звонок первомайский воздух.
 
 
Ступай на улицу: она
Шуршит расцвеченной сарпинкой,
Когда страны твоей весна
В малиновой идет косынке.
 
 
Широк свободы красный звон.
Заря времен звездою всходит —
И Кремль всемирный отражен
В одном – всемирном – половодьи.
 

1927

Стихи о Кронштадте

 
Здесь слава якорем крутым
Лежит на свернутых канатах.
И тяжек синеватый дым
В волнах простертого Кронштадта.
 
 
И стклянок тонкий, мерный звон
В глухую ночь над фортом пролит.
Где каждый камень закреплен
Пластом бодрящей, влажной соли.
 
 
Маяк, спокойный на ветру,
Вода и воздух, мол широкий…
Здоровьем просмоленный труд:
Страна в движеньи, в планах, в доке.
 
 
Переплеснулась чайкой весть —
И Кремль выводит командиров.
И красный вымпел поднят здесь
Над плоской палубою мира.
 
 
Всё крепнет кормчая рука.
Десятый рейс упорно начат. —
Свобода, врезана в века
Твоя негнущаяся мачта!
 
 
Былые дни – в костер, на слом:
В моря времен, к потокам света
Стальным, высоким кораблем
Плывет республика советов.
 

1927

Порт

 
Он вычерчен углем в неясном тумане.
На слух и на ощупь обветрен и груб.
Но он не предаст, не остынет, не встанет —
Крутой перелесок и тросов и труб.
 
 
С зарей он шумит, просыпаясь угрюмо —
И цепь громыхает в проржавленный люк;
Распахнутый жадно, он зевами трюмов
Глотает мазут, и пшено, и урюк.
 
 
Он грузы на коготь разлаписто ловит —
И груз полукругом плывет в синеве,
И вымпел, алее запекшейся крови,
Над жилами барок кричит о Москве.
 

<1927>

Ленинград

 
От вокзала, от финских обугленных шпал
До кирпичной стены арсенала —
Этим воздухом Ленин когда-то дышал,
Здесь, у моста «Аврора» стояла.
Не остыть, и не скинуть, и не превозмочь;
Кружит времени бурная пена —
И, срываясь, гудят в непроглядную ночь
С ледоколов шальные сирены.
И на крепком, порывистом, влажном ветру
Видишь, – мачта качнула огнями,
И струится по докам размеренный труд,
И развернуто сердце, как знамя.
В дни и годы, в пургу, в мировой бурелом,
В зыбь веков, в голубое приволье —
Этот город простерт ястребиным крылом
Над балтийскою, мутною солью.
Здесь и швед, и китаец по-своему брат
Всем пимам, тюбетейкам и буркам;
Это алым побегом растет Ленинград
Из болот и трущоб Петербурга.
Колыбель революций, краском на часах —
Мы добьемся… до боли… до черта —
Разве «Красин» не шел, надрываясь, во льдах,
От ворот ленинградского порта?
От вокзала, от финских обугленных шпал
До кирпичной стены арсенала —
Этим воздухом Ленин когда-то дышал,
В этих водах «Аврора» стояла.
 

Уже осыпалась весна

 
Уже осыпалась весна.
И красное ложится лето, —
В десятый раз обновлена
Страна широкая советов.
 
 
Взгляни вокруг. Она – твоя.
Ее моря. Ее просторы.
Бежит стальная колея…
Леса. Равнины. Реки. Горы.
 
 
Спеши туда, в тепло, на юг,
Свой стан расправить онемелый,
Загладить будней нудный стук,
На солнце переплавить тело,
 
 
А тронет за сердце тоска —
Над полосой береговою
Ловить знакомый шум станка
В гремящем, плещущем прибое.
 
 
И снова в омут городской
Вернешься ты с курортной койки,
Ступая четко и легко,
Веселый. Загорелый. Стойкий.
 
 
И снова – в свой машинный сад.
Но с грузом бодрости и смеха.
Чтоб крымский вдруг узнать закат
В огне мартеновского цеха.
 

1927

Июль

 
О полдень стихла полоса.
Лишь ветер пробежал… Вожатым.
Рожь плещет золотом пернатым.
Внезапный свет слепит глаза…
Так, первым громовым раскатом.
Встает июльская гроза.
 
 
Уже он рухнул, царский дом.
Но на обломках черной славы —
Всё тот же знак – орел двуглавый,
Еще не отданный на слом.
И вот – июль с глухой заставы
Кровавым пролился дождем.
 
 
О, хмель перебродивших дней!
Мы шли, мы падали – ну что же:
Другие нашу песню сложат —
Всё о свободе, всё о ней…
И сердце вынести не может
Тот жар мартеновских огней.
 
 
Нас Ленин пестовал не зря,
Мы выросли в суровой неге:
И в дни, когда на русском снеге
Горит всемирная заря —
Нам бьют июльские побеги
В широкой жатве Октября.
 

1927

Феликс

 
Всегда в огне, всегда за делом.
Всё передышка далека.
И сплавлены рукой умелой
ВСНХ и ВЧК.
 
 
Крушенье. Взрыв. Шальная пуля
Из-за угла. Распада тень —
И вот в двадцатый день июля.
Жизнь – перетершийся ремень.
 
 
На лоб надвинутая кепка.
Весь молчаливый и стальной.
Таким ушел и лег он крепко
В дозор под Красною стеной.
 
 
Но в младших – воля и сноровка.
Один подход, борьба одна…
Так будь же, память, как винтовка,
Его свинцом заряжена!
 
 
И если вдруг ослабнут силы,
Один пример – нам Феликс дан,
Чтоб удержать сподручней было
Коня, портфель или наган.
 

1928

[Часы на Кремле]

 
Часы на Кремле никогда не стоят.
Четырежды вчерчен в века циферблат.
… Их слушает вся страна.
 
 
Натянута туго времен тетива
И стрелка идет, наклоняясь едва.
… Их слушает вся страна.
 
 
С котомкой ушел из деревни мой дед.
Но внучка находит протоптанный след.
… Их слушает вся страна.
 
 
Ей шрифтом газету дано окропить.
Ей выпала пряжей словесная нить.
… Их слушает вся страна.
 
 
И строки, как полосу, выправим мы
За лен и зерно золотой Костромы.
… Их слушает вся страна.
 
 
И тихо в деревне дивятся судьбе
И слушают радио в светлой избе.
… Их слушает вся страна.
 
 
А в гулкой столице, сквозь темень и сон,
Нещадно ночами звонит телефон.
… Их слушает вся страна:
 
 
И Спасская башня в ночной тишине
Приходит к тебе и приходит ко мне.
… Их слушает вся страна.
 

1927. [г. Москва]

Страна Советов

 
Простой и пламенной. Такою.
Годами-крыльями звеня.
Она встает передо мною —
Страна моя, любовь моя.
 
 
Вокруг Кремля – сердец ограда.
Знамен протянутая кровь……
Мне больше ничего не надо.
Страна моя, моя любовь!
 
 
Звездой ведома пятипалой,
Высокой славе вручена,
Качайся, мак мой темно-алый,
Моя любовь, моя страна.
 
 
А если выпадет иное:
Снарядом сбит дымок жилья, —
Ну, что ж, мы ляжем перегноем,
Страна моя, любовь моя!
 

<1927>

Опрокинутый шеврон
Стихи

Акростих

 
Ах, нет пути, мне нет пути назад!
Нестройное меня сжигает пламя:
Душа моя – как Соловьиный Сад —
Российскими звенит колоколами.
Едва струится полночь над водой
И гулкий мост свои качает звенья…
Когда б я стать могла чужой судьбой,
Одним неотвратимым совпаденьем! —
Рука к руке. Сарказма нежный лед…
Старинный недруг, нет, Вы не поймете:
У нас, под спудом память бережет
Неву, и ночь, и сердце на отлете.
 

27 октября 1928, 29 ноября 1928

Скрытый акростих

 
Алый вечер, влажный ветер.
Он коснулся дней моих —
И с двойной судьбой на свете
Мне расти – и трогать стих:
Знаю, если луч заката
Тонкий путь мой пресечет —
Вот, замкнулась я от брата
В тихий дом и нежный лед;
Если ветер – божий странник —
Сдует радость с губ долой —
Это сердце будишь к ранней
Ты, недобрый княжич мой!
 

1 ноября 1928, 6 ноября 1928

Колчан

А. И. К.

 
Я не запомню лик такой
На складнях дедовских молелен
– Как мне отпущенный, двойной
Колчан ресниц твоих смертелен.
 
 
Червленых дней не расплести.
Плывет туман, как жемчуг зыбкий
– Какие замкнуты пути
Одной дугой твоей улыбки.
 
 
Но – ветер из далеких стран —
Я вновь стою в плаще разлуки…
– Каких неизлечимых ран
Не уврачуют эти руки.
 

25 ноября 1928

Знаешь, в дни, когда я от бессилья

 
Знаешь, в дни, когда я от бессилья
Становлюсь, вот так, сама собой —
Простирают огненные крылья
Ангелы к душе моей слепой.
 
 
Ах, я в брод прошла такие реки,
Я прочла, мой друг, так много книг,
Что у лучших опустились веки
И заплакал сам Архистратиг.
 
 
Только это сердце принимая,
Ни большой, ни мудрой не зови:
Я такая женщина простая,
Нищая в моей к тебе любви.
 
 
Вот, я здесь, в моем плаще разлуки;
Всем ветрам не удержать меня —
Но твои пылающие руки
Мне страшнее моря и огня.
 
 
Эта боль в подкошенных коленях —
Снится мне с годами всё сильней:
Головой на каменных ступенях
Я лежу у милых мне дверей.
 

21–23 ноября 1928

У тебя глаза – теплеющие страны

 
У тебя глаза – теплеющие страны.
Крылья времени у твоего плеча.
В памяти медовым говором Тосканы
Флорентийская шуршит парча.
 
 
Ах, во флорентийских хрониках любили
Так, как мне тебя не полюбить, Андрей:
Наши дни – как связка флорентийских лилий —
Только тень других, высоких дней.
 
 
Но под русскими снегами бьется сердце,
Кровь бежит венчальною струей.
О, Флоренция, Флоренция, Фьоренца,
Вот, смотри, ты назван именем ее.
 
 
И больших пространств едва тугое пенье
Катится, как в темном кубке жемчуга:
Флорентийской жизни древнее теченье
Входит в северные берега.
 

23 ноября 1928

Я сказочно богата ожиданьем

 
Я сказочно богата ожиданьем.
Живу – и дней крылатых не считаю.
За долгий путь вознаградит свиданьем
Старинный недруг – или друг – не знаю.
 
 
В полотнах времени идет навстречу
Тот, кто навек назначен мне судьбою. —
О, кто б Ты ни был – знай, Ты мной отмечен:
Благословенье Божье над Тобою.
 
 
Взгляни в лицо мое – Твое отныне,
В мои глаза, опущенные строго:
К Тебе, к Тебе ведет меня и стынет
Тропой цветочной райская дорога.
 

1 декабря 1928

Союз писателей

Нет, клекот дней не чувствовать острее

 
Нет, клекот дней не чувствовать острее.
Но жить стремглав, бездумно налегке —
Не камнем медленным на этой шее,
Но четками на дрогнувшей руке.
 
 
И двигаться, шурша, нежнее дыма,
Как Ариаднина струиться нить —
Чтоб было Вам, мой друг, неповторимо
Легко держать и легче уронить:
 
 
Ведь с тонкой тенью моего заката
Пути скрестились Ваши и мои —
И сердце Корсунов в гербе крылато
Двойной стрелою смерти и любви.
 

6 декабря 1928

Крылом любви приподнята над всеми

 
Крылом любви приподнята над всеми…
Мой ломкий жребий нежен и жесток. —
Глубокой ночью ропщущее время
Глухим прибоем плещется у ног.
 
 
В плаще времен мне стройной снится тенью.
Как кипарисы, молодость твоя.
К твоим губам, к узлу сердцебиенья,
Цветком надломленным склоняюсь я.
 
 
И жутких глаз я больше не раскрою,
Но ковриком душа простерта ниц —
И смерть едва заметною ладьею
Плывет по краю сомкнутых ресниц.
 
 
Орлиный клекот, ветер непокоя,
Сжигая дней легчайшие листы,
В высокой муке, под моей рукою,
О, сердце Корсунов, как бьешься ты!
 

9 декабря 1928

О, в складках всё одной мечты

А. К.

 
О, в складках всё одной мечты.
В тисках холодного веселья.
Мне снится, снится, друг, как ты —
Ее целуешь ожерелье.
 
 
И, руки спрятав за спиной,
Чтоб не схватить ножа тупого, —
Я, в оскорбленье ей одной,
С трудом придумываю слово.
 
 
.. И, верно, голос твой ослаб:
Ее руки рукой касаться…
С улыбкой спит она. Когда б
Она могла не просыпаться!
 
 
И часто так, в тугом плену,
Хмельным качаемая зельем,
Я вдруг ей горло затяну
Ей возвращенным ожерельем.
 

13 декабря 1928. Полночь

День Андрея Первозванного

И я справляю свое Рождество

 
И я справляю свое Рождество:
Стою, смотри, у окна твоего.
 
 
И вижу ограду, каток, кусты
И всё, что обычно здесь видишь ты.
 
 
Не ты со мной, но большие слова,
Вот, имя твое приходит сперва,
 
 
Ложится на сердце крылами букв,
Сухая ладонь приглушает стук.
 
 
В круженьи, в тревоге, в плену таком,
Зачем я вошла в этот серый дом.
 
 
Мой стройный, высокий, хороший весь,
Андрей, я не знаю, зачем я здесь.
 
 
Вздымается жизнь за твоим окном —
И слезы весь мир рисуют пятном,
 
 
И ветер – сквозь жуткий нездешний свет —
Качает деревья, которых нет.
 

23 декабря 1928

Акростих

 
А я не та. Опять мой голос ломкий
Над степью лег, под купол синевы. —
Да, туже всех ремень моей котомки
Рукой своею затянули Вы.
 
 
Еще я – факел на ветру разлуки,
И я горю, чуть вспомню милый дом,
Когда мой стих я Вам роняла в руки,
Обожжена строфическим крылом.
 
 
Развеян теплый пепел вспоминанья.
Спокойной будь. Ты вновь обречена
Уйти. В тебе, как в опустелом зданье,
Нет больше жизни. Только тишина.
 

29–30 декабря 1928

Я помню, девочкой, случайно

 
Я помню, девочкой, случайно
С судьбою вымысел сплетя,
В полях, под снегом, с болью тайной
Андреев-крест искала я.
 
 
Ни волк, ни зверь иной не тронет
Меня, царевну – и домой
Цветок несла я меж ладоней,
Как сердце, данное судьбой.
 
 
И вот – Тебя зовут Андреем.
Над нами высятся года.
При встрече – нет, мы не краснеем
И улыбаемся всегда.
 
 
Но если, друг, неясны дали,
Твой жребий темен и жесток —
Мне будет крест твоих печалей
Как легкий некогда цветок.
 

Ноябрь-декабрь 1928

Дни

 
Как дней пустые жемчуга
На теплый пепел сновиденья —
Спадет на наши берега
Вода глубокого забвенья.
 
 
Они кричат, слова мои.
Всё ищут выхода и входа
Румяно прожитые дни.
Тревогой скошенные годы.
 
 
Как больно мне не быть твоей.
Как мысль терзается сухая.
Квадратный жемчуг наших дней
В последний раз перебирая.
 
 
Смотри, как дом распахнут твой —
И снова, дрогнув от бессилья,
Мой голос над твоей душой
Простер надломленные крылья.
 

29–30 декабря 1928

Сонет-акростих

 
Дано мне сердце – сокол меж сердцами —
А мне ему не перебить крыла.
А мне таких – как солнце, как стрела! —
Не удержать бескрылыми руками.
 
 
Дай мне взглянуть в лицо твое. Над нами
Редчайший север – небо из стекла;
Его лучи я тихо отвела:
Италии твоей шуршит мне пламя.
 
 
Как будет трудно жить мне без тебя.
Одна любовь ладьей сонета правит.
Ровнее стих. Не узнаю себя:
 
 
С какой зарей мой сон меня оставит?
Уходит всё. И всё возвращено.
Не страсть стареет – доброе вино.
 

1–2 января 1929

Греческая церковь

 
День раскрывался, как белый подснежник.
Солнце стояло за облачной дверкой —
В Троицын день, благовонный и нежный,
В Троицын день я вошла в эту церковь.
 
 
Я – с нерушимой твоей колыбелью,
С темным крылом моего лихолетья…
Воздух струился над плоской купелью
Греческим медом и греческой медью.
 
 
В рай позолоченный, к тесной иконе
С веткой березы, прозрачной и узкой:
Здесь обо всем, что к земле меня клонит,
Матери Божьей я всплачусь Корсунской…
 
 
В вихре знамен, в молодом большетравьи
Я пронесу через годы тугие
Дрогнувший дар твоего православья,
Выпуклый клекот твоей Византии.
 

2 января 1929

Сонет-акростих

 
Нет, он другой; не выше и не лучше —
Его собой ты не напомнишь мне.
А я – ну, что ж: на всем твоем огне
Не таю я. Моя дорога круче.
 
 
Другим путем – путями всех излучин
Растет любовь, пришедшая извне:
Ей арфой быть в хрустальной тишине.
… И так, как ты, никто меня не мучил.
 
 
Каких камней не бросишь ты в меня?
Оставь, хоть в шутку, сердце не разбитым.
Редеет сумрак. Жизнь идет, звеня.
 
 
Скажи, что с кубком делать мне испитым?
Улыбки нет. Успокоенья нет.
Нет и другого. Есть – еще сонет!
 

9 января 1929

Я знаю дом: и я когда-то

Андрею Корсуну

 
Я знаю дом: и я когда-то
Жила в такой же тишине.
Лучи такого же заката
Зарю играли на стене.
 
 
Мы ценим, первенцы последних.
Воспоминанья хрупкий морг —
И геральдические бредни.
И геральдический восторг.
 
 
В другой эпохе безмятежно
Застыли стрелки на часах —
А на столе, как вечер нежном,
Развернут Готский Альманах.
 
 
Ты бьешь крылами непокоя,
В роду последнее звено —
И мне горит твое большое,
Чуть розоватое окно.
 
 
В ветвях чужих генеалогий,
До света легкий тратя свет,
Ищи исход своей тревоге —
Исхода нет. Покоя нет.
 
 
Года разрушат всё, что хрупко —
И нам останется одно:
Из геральдического кубка
Тянуть старинное вино.
 

3 января 1929

Акростих

 
Ах, в каких видала сновиденьях
Не тебя, мой княжич – твоего
Двойника ли, ангела – в смятеньи
Разве сердце скажет мне, кого.
 
 
Есть во мне стихов тугие струны
И дуга большого мастерства.
Как мне быть, когда таким бездумным
Одиночеством горят слова.
 
 
Редкий день пройдет без песнопенья,
Словно церковь, стала я душой.
Увидать в каких бы сновиденьях
Не тебя, не друга – жребий мой.
 

3 января 1929

О, милая любовь моя

 
О, милая любовь моя.
О, сердце, полное смятенья! —
Как неразрывен круг огня —
Тех дней пылающие звенья.
 
 
Склоняясь к твоему плечу
Как некогда ко сну и смерти —
В какие бездны я лечу
Какие звезды путь мой чертят?
 
 
Я сердцем брошена в снега.
Как Кая ищущая Герда, —
И слов большие жемчуга
Дрожат меж створками конверта:
 
 
Растает льдинкой эта ложь.
Придет Она – ты, в злом весельи,
Ей шею трижды обовьешь
Мной сотворенным ожерельем.
 

4 января 1929

Авиньонское мое плененье

 
Авиньонское мое плененье.
Нет путей к семи холмам покоя.
Дни мои – они лишь отраженье
Рима, затененного Тобою.
 
 
Ель качнула треугольный терем.
Италийский воздух, умиранье…
Как живые мысли мы умеем
Отравлять водой воспоминанья!
 
 
Редок, счастье, твой некрупный жемчуг.
Снежной пряжей тихо тает – наше.
У меня, во сне, всё губы шепчут:
«Наклонить Тебя – и пить, как чашу»…
 

4 февраля 1929

Серебряная Рака
Стихи о Петербурге
1925–1937

Посвящается Л. Р.

Я не позволю – нет, неверно

 
Я не позволю – нет, неверно:
Уже смертелен мне Твой рот, —
Любовь – взволнованную серну —
Прикосновеньем сбить с высот.
 
 
Легки супружеские узы,
А может быть – их вовсе нет…
Ты мудро вызолочен Музой:
Что ж, погибай – один ответ.
 
 
А я стою вне всякой скверны…
Так доживает век, один,
На женщин, верных и неверных,
Тобой разменянный Кузмин.
 

1935

I

Других стихов достоин Ты

 
Других стихов достоин Ты.
Развязан первой встречи пояс:
Нева бросалась под мосты.
Как та Каренина под поезд.
 
 
На эту встречу ты подбит
Был шалым ветром всех созывов…
И я схватилась за гранит
Как всадник держится за гриву;
 
 
И я… но снова о Тебе…
Так фонарем маяк обводят.
Так выстрел крепости, в обед
Доверен вспугнутой погоде.
 
 
Так всякий раз: Нева. Гранит.
Петром отторгнутые земли…
И поле Марсово на щит
Отцветший свой меня приемлет.
 

1935

Дворец был Мраморным – и впору

 
Дворец был Мраморным – и впору
Событью. Он скрывал Тебя.
Судьбой командовал Суворов —
И мы столкнулись – Ты и я.
 
 
Нева? Была. Во всем разгоне.
И Марс, не знавший ничего.
Тебя мне подал на ладони
Большого поля своего.
 
 
С тех пор мне стал последним кровом
Осенних листьев рваный стяг.
И я, у дома Салтыкова.
Невольно замедляю шаг;
 
 
Как меч на солнце пламенею
И знаю: мне не быть в плену:
Оставив мирные затеи.
Любовь ведет со мной войну.
 

1935

За то, что не порвать с Невой

 
За то, что не порвать с Невой.
А невский ветер студит плечи, —
Тебя выводит город мой
Из всех туманов мне навстречу.
 
 
За то, что каждый камень здесь,
Как Ты – любим, воспет и строен, —
Ты городом мне выдан весь
На ямб. И город мой спокоен:
 
 
Не станет беглый взгляд темней,
Едва скользнув за мною следом. —
Ты городом поставлен мне
На вид: как эта крепость – шведам.
 
 
Но не гордись. Мне всё равно,
Тебя ль касаться, лиры, лютни…
Любой Невы доступно дно,
И я не стану бесприютней.
 

1935

Фельтен для Тебя построил зданье

 
Фельтен для Тебя построил зданье.
Строгое, достойное Тебя, —
И Нева бежит, как на свиданье,
Спутница всегдашняя твоя…
 
 
Вставлен в снег решеток росчерк черный,
Под ноги Тебе, под голос пург,
Набережные кладут покорно
Белый верх своих торцовых шкур.
 
 
И, Тобой отмеченный, отныне
Мне вдвойне дороже город наш. —
Вечный мир второй Екатерине,
Нам воздвигшей первый Эрмитаж.
 

1935

Расставаться с тобой я учусь

 
Расставаться с тобой я учусь
На большие, пустые недели, —
Переламывать голос и грусть,
Мне доверенные с колыбели:
 
 
Чтобы город на завязи рек
Предпочла я высоким мужчинам,
Чтобы не был чужой человек
Безраздельным моим господином.
 
 
Или вправду Ты нужен мне так,
Что и город мой – темен и тесен? —
Отпусти меня в море, рыбак,
Если мало русалочьих песен:
 
 
Пусть привычное множество Нев
В той, гранитной, качнет меня зыбке, —
Чтобы имя короткое: Лев, —
Мне не всем говорить по ошибке.
 

1935

Летний сад

 
Младшим – стройное наследство.
Лебедь, кличущий назад, —
Ты мной дивно правишь с детства,
Венценосный Летний Сад.
 
 
Дрогнет мраморное вече.
Жолудь цокает в висок.
Место первой нашей встречи
От тебя наискосок.
 
 
Так. Скудеющей походкой.
Так. Растеряны слова.
Там, за дымчатой решеткой,
Тяжко стелется Нева.
 
 
Струны каменные – четче
Всех чугунных – горний кряж…
Так тебя украсил зодчий,
Тот, что строил Эрмитаж.
 
 
Летний Сад, какое лето
Нас введет сюда вдвоем?
Вдоль гранита плещет Лета,
Покоренная Петром.
 

1935

Как Гумилев – на львиную охоту

 
Как Гумилев – на львиную охоту.
Я отправляюсь в город за Тобой:
Даны мне копья – шпилей позолота —
И, на снегу, песок еще сухой.
 
 
И чернокожие деревья в дымной
Дали, и розовый гранитный ларь, —
И там, где лег большой пустыней Зимний,
Скитаюсь, петербургская Агарь…
 

1935

Когда всё проиграно, даже Твой

 
Когда всё проиграно, даже Твой
Приход подтасован горем, —
Тогда, выступая как слон боевой,
На помощь приходит город.
 
 
Он выправит, он – неизбежный друг —
Мне каждый раскроет камень,
Обнимет, за неименьем рук,
Невы своей рукавами.
 
 
И, в каждом квадрате гранитных риз
Лелея на выезд визу —
Мне можно ослепнуть от снежных брызг —
Эдипу двух равных Сфинксов.
 
 
И снова, укачивая и креня,
Под свод Твоего закона
Мой город вслепую ведет меня —
Недвижная Антигона.
 

1931

II

Биржа

 
Здесь зодчая рука Томона
Коснулась дивной простоты —
И камень камню лег на лоно.
Хранить дощатые мосты.
 
 
О, Биржа! на первичном плане
Так строгий замысел встает.
И чутко слышал иностранец
Неву туман и тонкий лед:
 
 
На мерно скрепленные стены
Струится веско тишина.
И, в складках сумрака, нетленна
Колонн крутая белизна;
 
 
И на широкие ступени
Здесь ветер с ладожских зыбей
Склоняет ломкие колени
Пред стойкой прелестью твоей.
 

1925

Владимирский собор чудесно княжит

 
Владимирский собор чудесно княжит
Над садом, над Невою, надо мной…
Я тронута мечтательно – и даже
Не синевой, не белизной:
 
 
Нет, в нем одном так оба цвета слиты,
Что вижу я (и замедляю шаг)
Над Петербургом – палубой немытой —
Андреевский полузабытый флаг.
 

1934

На Марсовом широковейном поле

 
На Марсовом широковейном поле
Острее запах палого листа
И ветер мне – крупицей свежей соли
С горбатого, сурового моста.
 
 
О, город мой, как ты великолепен!
Здесь перебито будней колесо.
Заботы о ночлеге и о хлебе —
Горсть желудей и небо: вот и всё.
 
 
Так воробьи, в песке чуть влажном роясь,
Бездомными не чувствуют себя.
И кажется тогда мне: я покоюсь,
О, город мой, на сердце у тебя.
 

1931

Так. Желтизна блестит в листве

 
Так. Желтизна блестит в листве.
В оцепененьи жгучей муки
Мечеть в постылой синеве
Простерла каменные руки.
 
 
И, преломляясь, никнет дым,
С дорожной смешиваясь пылью.
А я иду путем моим.
Уж август складывает крылья.
 
 
И, больше чем любой исход.
Острее ласкового слова.
Меня, такую, развлечет
Листок плюща с окна чужого.
 

1928

Лает радио на углу

 
Лает радио на углу
И витрина освещена,
И по дымчатому стеклу
Рьяной струйкой бежит весна.
 
 
Демос – вымер, и город спит.
Не сказалось. Не вышло. Что ж.
Только ветер мне плащ и щит,
Только ветер – и дождь, и дождь…
 
 
Старый дождь, мы с тобой вдвоем,
Дрогнет площадь и даль пуста.
Как любовники, мы пройдем
На зеленый глазок моста.
 

1928

Князь-Владимирский собор

I

 
Среди берез зеленокудрых
Собор, как чаша, вознесен:
Трезини был он начат мудро,
Ринальди славно завершен.
 
 
В обличьи стен – еще простое:
Петровский росчерк, прям и смел.
И колокольня высотою —
О, в тысячу парфянских стрел!
 
 
Но не об этом встанет песня
Костром в лирической игре:
Не о соборе, всех чудесней,
Не о Трезини и Петре…
 
 
Высок и прост мой символ веры:
Я сквозь листвы живую сеть,
Вон с той скамьи, на дом твой серый
Могу рассеянно смотреть.
 

II

 
Никогда мне Тебя не найти,
Мне не встретить Тебя никогда —
Так запутаны в мире пути.
Так трудны и шумны города.
 
 
И, чтоб я отыскала Твой дом.
Как жемчужину в горсти сестер.
Стал высоким моим маяком
Князь-Владимирский белый собор.
 
 
В сером доме, где, в шесть этажей,
Под лепною ромашкой бетон,
Я не знаю заветных дверей,
Не узнаю окна меж окон.
 
 
И ворота – двойной лепесток —
Раскрываются, тихо звеня…
Каждый тонкий, литой завиток
Мне дороже, чем юность моя.
 
 
Припадаю, в трамвае, к стеклу
Жаром сухо очерченных губ:
Ты живешь на чудесном углу,
Против дома, где жил Сологуб.
 

1930

Город воздуха, город туманов

 
Город воздуха, город туманов.
Тонких шпилей, протяжных сирен, —
Никогда я бродить не устану
Вдоль гранитных приземистых стен.
 
 
Хороша, как походка красавиц
И как первая в жизни любовь,
Многих Нев многоводная завязь,
С синевою, как царская кровь.
 
 
Если дальше дышать не смогу я,
Как я знаю, что примете вы,
Полновесные, темные струи,
Венценосные воды Невы.
 

1931

…И ты, между крыльев заката

 
…И ты, между крыльев заката.
Как луч в петербургской листве.
Проходишь под аркой Сената
К широкой, спокойной Неве.
 
 
Мой город… он – голос и тело,
Сквозь зданий облупленный мел.
Он голубем сизым и белым
На финские топи слетел;
 
 
Он вырос из грубого хора
Московской, тугой суеты —
Мой голос, мой голубь, мой город,
Родной и высокий, как ты.
 

1929

На Охтенском мосту

 
Чешуйчатые башни
На Охтенском мосту.
Где лед скользящей пашней
Развернут на версту.
 
 
Фонарь, ведро олифы —
Расплесканный уют…
В двух горенках – два скифа —
Привратники живут.
 
 
Они сметают мусор
В железные совки —
Окурки, шпильки, бусы
И драные кульки.
 
 
А в полдень – входят важно,
У ветра на счету,
В чешуйчатые башни
На Охте иском мосту.
 

1933

Михайловский замок

 
В гранитном, северном цветке
Осколок мрачного преданья —
На зыбком, медленном песке
Безумьем созданное зданье.
 
 
Оно у кованых перил
Коробкой смятою застыло. —
Не правда ль, Павел, ты любил
Свою кирпичную могилу?
 
 
Как пешеходы вдоль реки,
Сквозь жизнь ты шел, из зала в зало…
И в черных рамах глубоки
Окон белесые провалы.
 
 
На киноварь стены крутой
Лег иней сединою мудрой:
Так падал некогда сухой
На запах крови запах пудры.
 
 
И, смутный раздвигая сон,
Под букв литою позолотой,
Стальные челюсти времен —
Еще смыкаются ворота…
 
 
Истошный окрик стих и слег.
И, меж деревьев, над водою,
Едва приметный огонек
Горит зеленою звездою.
 
 
И вдоль дорических колонн —
Их ровно десять вывел Бренна, —
Другие дни берут разгон:
И с каждым солнцем неизменно
 
 
(Курносый пасынок судьбы.
Сухим смешком своим залейся!)
– Горячий хлеб и новый быт
Несут с собой красноармейцы.
 

1928

Адмиралтейство

1

 
Вянет солнца нежная солома.
И, разрозненный, струится луг
Мимо львов Лобановского дома.
В золотой адмиралтейский круг…
 
 
Мне своих не переставить ларов:
Будет сниться – чуть взгляну назад —
В рыхлый камень пеленал Захаров
Этот узкий, длительный фасад.
 
 
Только б так, по скату лет суровых,
Всё идти, но с молнией в руке —
И лепную прелесть дней петровых
Не доверить ломаной строке.
 

1928

2

 
В ромашках свод, тенист и узок.
Я солнце видеть не могу,
Где зданье пористой медузой
Распластано на берегу.
 
 
Немецких плотников услада.
Над запыленным гравием крыш.
В зеленых водорослях сада
Ты рейнским золотом горишь.
 
 
Каких героев приближенье
Твою пронижет чешую?
В гранитной чаше отраженье
Качает ветер, как ладью.
 
 
И время полною струею
Реки отягощает ход…
Обличье ложного покоя
Глаза, шаги сюда влечет:
 
 
И вновь вернее всех объятий
Перебивая память, тут
Лепными щупальцами схватит
Меня адмиралтейский спрут.
 

1933

Адмиралтейство

В<севолоду> П<етрову>

 
Маргаритками цветет Империя.
Желтым полем нежно выгнут свод.
Зданье – лебедь с выпуклыми перьями —
Славы первенец – парит… плывет…
 
 
Шкуркой – лисьей или горностаевой —
О, распластанное на ветру
О, двухцветное, – крошись, истаивай,
В солнце врезанное ввечеру.
 
 
Ты – стройнее гениальной памяти —
Временем чуть выветренный кров.
Пористый ковчег – нельзя, слова не те
Отпечаток предадут петров…
 
 
Или, ревностной медузой выскользнув,
Ты – Неве песчаная коса? —
Здесь эпоха повернула циркуль свой,
Век простер лепные паруса.
 
 
Что ж, из имени петрова вставшее,
Вдруг стихами легшее в персты,
Маргариткой отцветай, ромашкою:
Мне гадать еще поможешь ты.
 

1933

Фельтен

 
С глухой конюшни крик истошный.
Французский говор в свисте пург —
Екатерининский, роскошный.
Тяжеловесный Петербург.
 
 
Но, в полукругах ломких линий,
В крутых извивах – путь огня! —
Она, смотри, цела доныне,
Прямая линия твоя.
 
 
Дубы Петра сухой и четкий
Пленил навеки твой чугун;
Высокий строй твоей решетки —
Как пение гранитных струн…
 
 
Какой судьбой – никто не скажет
И меньше всех, быть может, ты —
Но всходят стены Эрмитажа,
Геометрически просты.
 
 
Колокола и окна – немы,
Но церковь – нет, я не могу:
Она лепною теоремой,
Голубкой стынет на снегу…
 
 
И пусть Невы разбита дельта
На планах вдоль и поперек:
Краеугольным камнем Фельтен
В той стройке бешеной залег.
 

1933

Три решетки

 
Черным кружевом врезана в пепел
Серых дней и белесых ночей
Та решетка – великолепье
Похорон или палачей.
 
 
И другая гранит свой покатый
Приструнила, нарядней стократ
Где ущербным мрамором статуй
Населен поредевший сад…
 
 
Смят железной когортой столетья
Пышный век тот, раскатанный в лоск.
Воронихин, Фельтен и третий…
Тает камень, как тает воск.
 
 
И, за шкуру свою беспокоясь, —
О, защитный растреллиев цвет! —
Отдал Зимний свой царственный пояс
Парку лучших советских лет.
 
 
Так росли мы сквозь годы глухие,
Тень осины в квадратах тюрьмы:
Город – гордость любой России —
По решеткам запомним мы.
 

1933

Смольный: I

 
Утро. Ветер. Воздух вольный.
Колесован снег и след.
Вырисовывает Смольный
Свой китайский силуэт.
 
 
Словно поднятые пальцы —
Боковые купола…
Время, выведшее, сжалься
Над ладонью из стекла.
 
 
Первой льдиной, легче дыма,
Рассыпается собор:
В горнах дней неуловимо
Тает выспренный фарфор.
 
 
Неужели, неужели
Мы навек осуждены,
Вместе с замыслом Растрелли,
У Китайской лечь стены?..
 
 
… Из-под палок Николая
Госпиталь кровавый встал,
И Кропоткин, убегая —
Азиатчины бежал.
 

1933

Когда на выспренные стены

 
Когда на выспренные стены
Прозрачная спадает тишь, —
Ты – снова ты, мой город тленный,
И раковиной ты шумишь.
 
 
Дрожат твои пустые створки —
Надломленный веками щит…
Пускай витийствующий Горький
О братстве вычурно кричит:
 
 
Мы не приветим, не приемлем,
Своими мы не ощутим
Ни их размеренные земли —
В веках мертворожденный Рим, —
 
 
Ни сон, который смутно снится
Слепцам на скифском берегу,
Где Русь – высокая волчица —
Легла. И стынет на снегу.
 

1929, 1930

III

Лепным прибоем, пеной в просинь

 
Лепным прибоем, пеной в просинь
На площадь вылетел дворец —
И дивной арки Карло России
Над нами тяжкий был венец.
 
 
Под ветром выстывало тело.
Нет, не по-прежнему, не так…
И мостик Певческой Капеллы
Двойной и гулкий принял шаг.
 
 
… А по ночам, лицом в подушку,
Мой друг, мне можно вспоминать:
Здесь Блок бродил, здесь умер Пушкин,
Здесь мы не встретимся опять.
 

1932

Еще не выбелен весной

 
Еще не выбелен весной
Наш вечер. Льды не тонут.
Здесь всё воспето было мной.
И только Петр – не тронут.
 
 
Меня учила с детства мать.
Тому назад, когда-то.
В молчаньи подолгу стоять
Под аркою Сената.
 
 
Да, здесь, где был, сквозь лед, огонь
И воду – век распорот,
Поставлен миру на ладонь
Наш неизбывный город…
 

1932

Отдай обратно мне мои слова

 
Отдай обратно мне мои слова.
Зачем Тебе высокий строй и нежность? —
Для нас двоих была тогда Нева
Такой большой, прославленной и снежной.
 
 
Со мною дни нещадно сводят счет.
Всё тяжелей в висках биенье крови.
Как дивно мне, что так очерчен рот
И так легки мальчишеские брови.
 
 
Когда-нибудь, измучившись сперва,
Когда в борьбе Твои ослабнут силы,
Я с губ Твоих сниму все те слова,
Которых я Тебе не говорила.
 

1932

Какое солнце встало, озарив

 
Какое солнце встало, озарив
Твой город, теплый, словно стенки горна:
Кроваво-красным кажется мне шрифт
В разлете книг, хотя он – просто черный.
 
 
Смотри, чтоб то, что начато Невой,
Не обернулось Зимнею Канавкой.
Мне лучше быть не женщиной живой,
А так, двухцветной книжною заставкой:
 
 
Чтоб покрывался пылью легкий дом,
Не стали дни ни лучше, ни тревожней,
Чтоб наугад, когда-нибудь, потом,
Меня открыл рассеянный художник —
 
 
И удивился тихо, про себя,
Что верен штрих и линия не смыта,
Что, вчерчена, стою навеки я
В больших квадратах невского гранита.
 

1932

На берега Твоей Невы

 
На берега Твоей Невы
Ложится снег, сухой и белый,
И дрогнут каменные львы.
Слегка распластывая тело.
 
 
И сердце, в легкую игру
Входя, как пар летит на иней,
Как львиный камень на ветру
Оно, распластанное, стынет.
 

1933

Павловск

 
На белые ресницы маргариток
Легла роса: цвет снега и колонн.
Двенадцати аллей песчаный свиток
Разверзнут вширь. Здесь правит Аполлон.
 
 
И желтизна дворцовых стен – как осень,
Как маргариток желтенький глазок.
Нам отдых дан. Мы большего не просим.
На солнечных часах нам – выйдет срок.
 
 
Недвижен Павел, озирая службы,
Где гонг сзывает граждан на обед.
О, милый Павловск, храм нетленной дружбы
С той родиной, которой больше нет.
 

1934

Сфинксы

 
Шпионы разных государств.
Порой влюбленные в друг друга, —
Что нам названья наших царств.
Златого Рога или Буга…
 
 
Национальности скрестив.
Как меч, как редкую породу,
О, дважды Сфинкс из древних Фив,
Как ценим мы свою свободу!
 
 
И, застывая над Невой,
В глазах повторно повторимой,
В Тебе я вижу облик свой,
С Тобою несоединимый.
 

1934

Ты целуешь в губы жарко

 
Ты целуешь в губы жарко.
Обещаешь даль и дом —
Мне Нева, моя товарка.
Машет синим рукавом.
 
 
И других домов не надо:
В ночь – скамьи гранитной кант.
Над водой стоят громады
Зданий – каменных Орант.
 
 
Что любых Европ закаты?
От всего отженена.
Мне Невы гранит покатый —
Нерушимая стена.
 

1935

Блаженство темное мое

 
Блаженство темное мое.
Последний кров мой, спутник милый.
Нева, гранитный водоем,
Река моя! Моя могила!
 
 
Плащ богородицын – слегка
От ветра складки – волны – чаще…
Как назову тебя, река?
Невою. Летой. Всех Скорбящих…
 
 
Где книзу шире рукава,
Бери – песков покаты плечи —
Ты, троеручица – Нева,
В объятья, крепче человечьих:
 
 
От страшных истин бытия,
Не к лучшим дням, не к ровной славе —
Ты тихо вынесешь меня
В моря, которыми он правит…
 

1935

Но неужели, город, ты

 
Но неужели, город, ты
Одним задуман человеком? —
В цепях тяжелых спят мосты,
К своим прикованные рекам.
 
 
И много ль их (одна иль две!)
Медуз, единственных на свете? —
С Невой, Венеции в ответ,
Разгуливает в паре ветер —
 
 
И каждый невчик отдан в рост,
Как паруса, надуты воды,
С чугунным лаем сотый мост
Упрямо охраняет входы
 
 
Туда, где, меж гранитных стен —
О, полных шелеста и звона! —
С двояким Сфинксом у колен,
Теченьем правит Персефона.
 

1935

Когда, в тумане розоватом

 
Когда, в тумане розоватом
Встают такие города…
Как Достоевского когда-то.
Меня преследует вода.
 
 
И я готова, вскрикнув резко,
Бежать, стремглав, по всем мостам:
Но та, на ощупь, с тихим плеском
За мною ходит по пятам.
 
 
Вода. Литая позолота.
В зацветшей заводи, одна,
Угрюмой аркой Деламота
Она увенчана сполна.
 
 
Не ветер – вкус воды летейской.
Кто жажду странствий утолял? —
Сменяет ров Адмиралтейский
Екатерининский канал…
 
 
Еще фонарь мерцает тускло,
Но первый луч уже найдет
Русалок, возвращенных в русла…
По капелькам. Наперечет.
 

1935

Крюков канал

Джону Хант

 
Крюков, скользящий на сонмище звуков, —
Декою зданья, где оперный шум,
Подан – смычок, искривленный чуть, – Крюков,
Отплеск лагунный – но что я пишу…
 
 
Крыш отраженьем он в корне изглодан,
Он облака отплеснет к облакам, —
Или – по трубам – высокую ноту
Ветер берет, нараспев – по крюкам? —
 
 
Глубью собор, точно галька, отточен:
Волн о волну заколдованный круг,
Купол о купол – так замысел зодчий
Схвачен водою, чуть сделавшей крюк…
 
 
Это – не к Замку: многооконней
Лег на ребро здесь кирпичный пенал, —
Скачет, седея, литовской погоней,
К скрюченным мостикам Крюков канал.
 

1935

Меньшиковский дворец

 
Покоритель ветреных сердец.
Чуть поводит – не пройдет, шалишь —
Меньшиковский розовый дворец
Насурмленными бровями крыш.
 
 
И глазастых окон пьян разбег
Сквозь тяжелый слой белил, румян…
До чего же, в наш приличный век,
Он наштукатурен, хулиган.
 
 
Разве для таких зазорных дел
Мудрый зодчий здесь его воздвиг? —
Сахарный барашек. Воск в воде.
Кавалер прекрасный. Озорник.
 
 
И не писан про него закон,
И с Невой они обручены —
А в него, поди, со всех сторон
Все четыре ветра влюблены.
 

1935

Наводнение

 
Словно мед, наполняющий соты.
Высочайшая входит вода.
Всей Невою в полеты, в пролеты,
В перелетные дуги моста.
 
 
И сирены с буксиров тревожней,
И на слитый – на пушечный – гром
Это желтое зданье Таможни
Опадает осенним листом.
 
 
И, подъемля в свинцовое небо
Куполов своих ангельский хор,
С белой чайки огромнейший слепок,
Над водою метнулся собор…
 
 
И, в подмогу, на Заячий остров
С двух колонн, от утра до утра,
Выплывают недвижные ростры
Под замолкшей командой Петра.
 

1935

Кунсткамера

 
Это – прозелень трав или ранних акаций… Фисташковой
Кунсткамера пагодой выше еще прорастет.
Разветвляются Невы потоками белых барашков.
Хворостинам-мостам любо стадо бегущее вод…
 
 
С ветром. Сбоку. Вплотную. Фасад неестественно узок.
И рогатую крышу ту вскользь повторяет река.
Над точеною башенкой – обсерваторией Брюса —
Как овчарки лохматые, мчатся вразброд облака.
 
 
Сквозь прославленный камень трава прорастает нескоро.
Мшистой зеленью стен мчится плющ, оголтелый, витой…
И, булыжное пастбище, плавно раскинулся город,
Где недвижен, на шпиле, летящий Пастух золотой.
 

1935

Песня

 
Ветер, спутник мой недобрый.
Мы шатаемся вдвоем.
Барок вспыхивают ребра
Сердцем – красным фонарем.
 
 
Ветер, крутень, друже странный,
Вихрь мой, Божья благодать, —
Вон, на Ждановке, нежданный
Дождик можно переждать.
 
 
И, в молочных сгустках пара, —
Им и солнце нипочем —
Красноперые амбары
Понатерлись кирпичом.
 
 
Прорвой струй булыжник содран
И, во весь свой чудный рост,
Над водой, которой ведра,
Коромыслом выгнут мост:
 
 
Это Невка – вражья сила! —
За ночь стала с океан,
Проходила, выходила
За один Тучков Буян.
 

1935

Корабль

А. А. Линдбергу

 
В больших снегах – мне шалый шум листвы
Тот, городской, перебивает гомон, —
Зеленый дом на берегу Невы,
Наискосок от Пушкинского дома.
 
 
Двухцветный – двух веков зацветший сплав —
Ревенный рай, на землю он поставлен —
В больших снегах окаменевший лавр,
Зеленый лист в венке петровой славы.
 
 
Огромный дом, чудовищный корабль,
Слёт каменный петровского созыва,
На берег вынесен зеленый краб
Невой медлительной, волной отлива.
Чудесный дом, зеленая звезда
 
 
В чуть выветренном, каменном созвездьи.
Легка на стеклах льдистая слюда,
Не сладить с дверью в угловом подъезде.
 
 
А зодчий был, как Леопарди, слаб
И мягко смыт пространств глухим теченьем.
Зеленый дом, чудеснейший корабль —
Нежнейшее нам кораблекрушенье…
 

1935

Дом Брандта

 
В гранитный бор чугунный врос плетень.
Мосты врезались в парные двуречья —
Кругом был город, где, изо дня в день,
Я, может быть, Вам шла навстречу.
 
 
И белый дом, как гладкий белый слон —
На обжиг солнцу белая фигурка, —
В игре с норд-остом, плавно нес балкон
На шахматную доску Петербурга.
 
 
А слева – самый длительный фасад
Омыт был всей Невы раздельным хором,
Где юность Вашу я верну назад,
Спеша, вдогонку, тем же коридором…
 
 
И, может быть, легчайший первый лед,
Как первый луч на солнечном восходе,
Мое плечо тихонько отведет
От Вашего… Мосты уже разводят.
 

1935

С тех пор, как я ушла по холоду и снегу

 
С тех пор, как я ушла по холоду и снегу
Весь город мне сполна, как палуба, открыт.
Под ветром он – корабль и вверен человеку:
На вахте Крузенштерн и день и ночь стоит.
 
 
Румян фасад дворца, где окна с поволокой.
Царь-каменщик воздвиг высокий храм Петров.
Трилистник фонаря сквозь снег пророс высоко
И тихо ждут мосты Твоих, моих шагов.
 
 
Уходит нежный год, как в монастырь – подруга,
Но много лет и дружб – кто знает? – впереди.
Я вижу над Невой тупой, бессмертный угол —
Тот дом, в который мне уже нельзя войти.
 
 
Надолго мне постыл Васильевский твой остров.
Но что я говорю: уже не Твой – ничей.
А ты… Мне мерзок Петр – отрекшийся апостол:
От града своего он не сберег ключей.
 

1935

Арка

 
В волнах пространств, неведомых земле.
Бог – мореход, курильщик в снежном дыме…
Весь город – карта на его столе —
Исчерчен небывалыми прямыми.
 
 
И перекрестки – тайный знак Его,
Кресты на двери к тем, кто принял муки
За этот град. Пусть мертв он: оттого
И улицы, как скрещенные руки.
 
 
И вывески – как строки крупных книг,
Пестрят, что крылья вспугнутых цесарок…
Прохожие увенчаны на миг
Параболами незабвенных арок.
 
 
Как имя – в святцы, входит человек
Сюда, дворцы предпочитая долам…
И движусь я, вдруг просияв навек
Огромной арки желтым ореолом.
 

1937

Смольный: II

 
Пятикратный купол крова:
Служкам-звездам аналой.
Был богат о дни Петровы
Город, смолоду смолой.
 
 
Синим льдом сверкнувший ледник.
Стен обшарпанная голь.
Служат шалые обедни
Галки, черные как смоль.
 
 
Вон, заливистой тальянкой
В нижний выманена круг,
Колоколенка – смолянка —
Тихо встала на ветру.
 
 
Свейский плес, русея, фыркал:
К флорентинцу шла река.
Богородицына стирка —
С синевою облака.
 
 
Невских волн высокий гребень,
Смольный – столпник, выше вех,
Синий с белым, словно небо
Опрокинулось на снег.
 

1935

Князь-Владимирский собор. II

 
О, каменное тело
Без хора голосов.
Пять голубей слетелось —
Пять сизых куполов.
 
 
Не колокольня – Боже! —
Венера к нам сошла.
И каждый купол сложен
Как теплых два крыла.
 
 
И, чтоб собор мой не был
Как в небе легкий дым.
Не смеет даже небо
Быть темно-голубым:
 
 
Но движется, меж лодок.
Бесцветная Нева.
Чтоб в небо или в воду
В пять крыльев, синева…
 
 
И только туч нависших
Расходуя свинец,
Дождь тупо метит в крыши —
Бессмысленный стрелец.
 

1936

Бегут трамваи – стадо красных серн

 
Бегут трамваи – стадо красных серн —
Мостов горбатых обтекая склоны.
На вахтенном, чье имя – Крузенштерн.
Срывает ветер снежные погоны.
 
 
Не палуба – булыжный лег настил.
И линиями, всех прямых прямее,
Царь-мореход свой остров прочертил,
Для нас с тобой отторгнутый у Свеи.
 
 
У каждого фонарного столба
Большой сугроб – осевший, сонный лебедь…
Голландская кирпичная труба
Подъемлет ростры, флаги помнят: реять
 
 
Я дохожу до дома твоего
У самых вод – прозрачная застава —
А Медный Шкипер с берега того
Неумолимо указует вправо.
 

1937

Струится снег, как ровный белый стих

 
Струится снег, как ровный белый стих —
Мне трагедийный холод плечи вяжет.
И каждая из улиц городских —
Уже не улица: канал лебяжий.
 
 
В прозрачный хаос перистого льда
Случайный луч с мостов высоких брызнет.
Клянусь Петровым городом, я – та,
Кому Твой шаг дороже целой жизни.
 
 
И оттого, что здесь проходишь Ты
(Еще Овидий пел о скифском снеге),
Взошли, в снегах, альпийские цветы —
Двенадцать нежно-розовых Коллегий.
 
 
И в том, что я на это оглянусь —
Пусть мертвая! – а небо пламенеет —
Моим Петровым городом клянусь
И родинкой единственной твоею.
 

1937

Петропавловская крепость

I

 
Нам путь указывает вправо
Рука, но влево мы идем.
Собор, как лев, склоняет главы,
Сраженный золотым копьем.
 
 
Пышны снега Петрова града,
И льды сковали стык зыбей,
И не доскачет Император
До прежней крепости своей.
 

II

 
Разжав хладеющие пальцы,
Он ждал, чтоб тяжесть отлегла…
Но в те же каменные пяльцы
Златая воткнута игла.
 
 
Или навстречу белым льдинам
Неся фасад бесцветный свой,
Собор застыл в разбеге львином,
Пробитый пикой золотой.
 
 
Я знаю: схваченная стужей,
Вон там, бессмертна и легка,
Как бы метнувшая оружье.
Еще протянута рука:
 
 
И, видя остров заповедный.
Минуя сводчатую гать.
С гранитных круч Охотник Медный
К добыче тщится доскакать.
 

III

 
Матерь Божья втихомолку
Уронила – славен Бог! —
Золоченую иголку
В каменный зеленый стог.
 
 
И, блажен в Отце и Сыне.
На кирпичный встал костер
Дивной ересью Трезини
Петропавловский собор.
 

1937

Раскрыты губы Эвридики

 
Раскрыты губы Эвридики,
Но голос, скошенный у губ.
Прорвался в одичалом крике
О полдень пробужденных труб.
 
 
Так, город мой. Колоколами
Не завершен Орфеев стих —
И ты раскрыт лишь в пьяном гаме
Кирпичных глоток заводских.
 

1936

Снега легкую корону

 
Снега легкую корону
Над достроенной стеной
Посрамит дворец Бирона
Мертвенной голубизной.
 
 
Ах, с Галерной, ах, с Гулярной…
Перед небом – всё одно.
Всходит день звездой полярной —
Благовещенье мое:
 
 
От Любови мимолетной,
От палящего вина
В город стройный и холодный
Это я возвращена.
 

1937

Академия Наук

 
.. И ветер, вдруг, из-под руки
Разводит узел шарфа. —
Здесь колоннада – у реки
Повешенная арфа:
 
 
Меж рваных облачных кустов,
Игрою светотени
Легли, у белых струн – столбов,
Педалями ступени.
 
 
И только струны – велики,
И, неизбежно, слева
Сирена врежется, с реки,
В Эоловы напевы.
 

1937

Академия Наук

 
Здесь воздух мягко влит в оконные квадраты.
И мелом, в восемь черт, набросан стройный план:
У спуска, где Неве разбег широкий дан,
Я вижу, за углом, колонны ствол покатый.
 
 
Здесь каждая ступень – как сброшенные латы,
И голубая кровь течет в просветы ран.
Не зданье: здесь Амур Италии крылатой
Забыл на берегу свой каменный колчан.
 
 
Булыжный говорок, асфальтов плавных речь
И цоканье торцов, глухое как th —
Гваренги слышал все, с линейкой наготове…
 
 
И начат был чертеж. И циркуль дивно лег —
Быть может для того, чтоб некий Зодчий мог
В столетии другом твои наметить брови.
 

1937

Лазаревское кладбище

В трофей и лавр здесь Лавра процвела.

Тредиаковский

 
В который раз река ломает лед.
В учебнике Петра порядок навран, —
А для меня по-прежнему цветет
Огромная, запутанная Лавра.
 
 
На белом камне или на снегу
Гниют ветвей чернеющие сети,
И в куполе – я слышать не могу! —
Свистит впустую беспризорник-ветер.
 
 
Здесь рыхлый мрамор солнце золотит,
И воробьи, крича свежо и броско,
Не знаю как – а Ломоносов спит —
Занесены на мраморную доску.
 
 
Живой себя прелестней и живей,
Всё ждет – и плечи бронзовыми стали —
Неторопливо едущих гостей
Гагарина на круглом пьедестале.
 
 
Замерзший сток кладбищенской воды.
Под аркой мост – хрустящих листьев короб,
Свободных стен высокие лады
Не оборвет командою Суворов.
 
 
Здесь с городом прощался Александр…
 

1937