Kitobni o'qish: «Трудная ноша. Записки акушерки»

Name: Трудная ноша. Записки акушерки
Author: Лиа Хэзард
ISBN: 978-5-17-118164-2, 978-1-78633160-1

Лиа Хэзард

Shrift:

Leah Hazard

HARD PUSHED

This edition published by arrangement with Madeleine Milburn Ltd and T e Van Lear Agency LLC

Фото автора на обложке –Matt Marcus

В оформлении книги использованы материалы сShutterstock

***

У каждого должны быть такие люди, в кругу которых можно сесть и поплакать, но при этом и дальше считаться бойцом».
Адриенна Рич

Примечание автора

События, описанные в книге, базируются на моем профессиональном опыте и воспоминаниях. Из соображений конфиденциальности я изменила имена коллег и пациенток, а также названия мест. Истории, которые я рассказываю, не касаются какой-то конкретной пациентки, скорее, персонажи сочетают в себе черты разных людей, с которыми мне приходилось сталкиваться. Все совпадения случайны.

С чего все начинается.

Очередная ночь, очередная промежность.

Для меня нет ничего необычного в том, чтобы провести ночь между ног у незнакомки. Иногда даже у двух или трех за двенадцать часов. Сегодня, однако, все по-другому. На часах 3:42, и роды идут не по плану. Я сижу, глядя во влагалище так, словно передо мной дуло пистолета. Роды вообще рискованный процесс, этакая физиологическая русская рулетка, но каждая акушерка в душе надеется, что пуля ее минует.

– Я больше не могу, – стонет обессиленный голос.

И в то же мгновение передо мной появляется полоска кожи с темными волосками.

–Можете, и сможете еще сколько надо, – отвечаю я голосу.

Потом бросаю взгляд на часы на стене и мысленно отмечаю: «03:44, показалась головка». Позднее мне придется писать подробный отчет о ходе родов, но этим я смогу заняться лишь после того, как будут убраны в мусорный мешок перепачканные кровью бумажные простыни, на подоконнике будет стоять поднос с чаем и печеньем, а ребенок благополучно появится на свет.Если он появится благополучно.

Еще одна схватка прокатывается по телу женщины передо мной; ее раздвинутые ноги дрожат от напряжения, кусочек кожи с волосами становится чуть заметней – головка ребенка проталкивается вперед еще на миллиметр. «03:46», – делаю я следующую мысленную заметку. –«Головка продвигается».

– Да черт вас всех раздери! – восклицает голос в изголовье кровати. – Сделайте что-нибудь! Вытащите его, вырежьте, мне уже все равно!

Столько усилий и почти без результата. Капли пота стекают мне на переносицу; в палате темно, и только одна хирургическая лампа ярким пятном освещает промежность пациентки. У меня на руках стерильные перчатки, я не могу трогать ничего, кроме женщины перед собой. Пот продолжает течь: по носу, по подбородку и дальше на шею.

– Перегородка слишком тугая, – шепчет другой голос у меня из-за спины. Это Мэри, акушерка, пришедшая по моему сигналу, чтобы помочь.

– Она не растягивается.

Мэри высказывает мои собственные тайные страхи. Тело роженицы сотрясает новая схватка, но макушка ребенка упирается в толстую кожистую стенку.

Тик, тик, тик… тик… тик… Мы с Мэри одновременно выпрямляем спины, услышав, как сердцебиение плода замедляется, становясь неравномерным. Это тревожный знак. «03:49, прослушивается децелерация до 96 ударов в минуту». То, чего мы больше всего боялись.

– Ваш ребенок начал уставать, – осторожно сообщаю я женщине на кровати.

– Не он один, – откликается голос, теперь измученный и слабый.

Еще одна схватка подталкивает головку ребенка наружу, но натянутая кожа не дает ей выйти.

– Придется делать эпизиотомию, – шепчет Мэри.

Я оглядываю лоток с инструментами, стоящий у меня под рукой, на металлической тележке справа. Зажимы для пуповины, вода, вата, гигиенические прокладки. Маленькая пара закругленных ножниц для перерезки пуповины и еще одна пара более длинных, с короткими прямыми лезвиями, чтобы резать кожу и мышцы. Недавно у больницы сменился поставщик и – вряд ли по чистому совпадению, – ножницы нам стали попадаться исключительно тупые. «Подешевле и попроще» – этот девиз можно было бы отпечатать на футболках для персонала, возмущаюсь я про себя, прислушиваясь к продолжающему замедляться сердечному ритму на мониторе. Потом встряхиваюсь и возобновляю свой мысленный отчет. «15:51», – думаю я, но тут сопоставляю это время с остальными записями. Похоже, от усталости мой мозг решил, что сейчас дневная смена. «03:51», – начинаю я заново. «Сердцебиение плода 108 ударов в минуту, децелерация сохраняется. Подготовка к эпизиотомии».

– Нам придется сделать небольшой надрез, – веселым тоном объявляю я, обращаясь к голосу в изголовье кровати.

– Просто чтобы помочь ребенку выйти наружу.

В акушерстве все «небольшое»: небольшой надрез, небольшой разрыв, небольшое кровотечение – причем под последним может подразумеваться что угодно, от нескольких капель до целого потока. Эвфемизмы – одна из наших сильных сторон: мы быстро учимся все преуменьшать и сглаживать. Жестокость родов и без того очевидна, тут и выдумывать ничего не надо.

Из монитора несется хаотичный перестук, пульс ребенка опустился до семидесяти четырех ударов в минуту – почти вполовину меньше нормы, – и не возвращается в пределы нормы между схватками. Мэри передает мне ножницы. На краю тележки стоит флакон с лидокаином, но сердцебиение плода продолжает замедляться, и у нас нет времени на местную анестезию.

– Черт, черт, черт!

Чей это голос? Пациентки или мой собственный, у меня в голове? Руки у меня трясутся от нервного напряжения и множества чашек кофе, но я ввожу два пальца за кожную перегородку и оттягиваю карман над головкой ребенка, где могу резать, не опасаясь ее повредить. Это называется медиолатеральная эпизиотомия. В действительности же это разрез через мягкие ткани под углом на восемь часов, наносящий серьезный ущерб тазовому дну, но позволяющий облегчить прохождение ребенка через родовые пути. Я ненавижу его делать. Ненавижу резать женщин, причинять им боль, которая не пройдет еще несколько дней, а то и недель, ненавижу то, что через полчаса, если все закончится благополучно, мне придется самой заштопывать этот разрез. Только-только пациентка успокоится, устроив ребенка у себя на груди, как начинается второй раунд: мытье рук, чистый халат, стерильный набор инструментов, изогнутая игла и шелковая нить, которую я держу на весу, готовясь устранить причиненный ущерб.

Я беру ножницы. Новая схватка прокатывается по телу женщины, ребенок пытается вырваться наружу.

– Иисус, Мария, аааааааааа, – хрипит голос.

«Пожалуйста, пускай эти ножницы окажутся острыми», – говорит тихий, но не менее настойчивый голос у меня в голове. – «Пускай этот ребенок появится, наконец, на свет. Пусть все пройдет хорошо». И в самом конце извечная молитва всех акушерок по всему миру: «Пожалуйста, пусть ничего ужасного не случится, и меня не выгонят с работы, и пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, пускай мой мочевой пузырь продержится еще хотя бы час, пока я тут не закончу».

Еще нет и четырех утра. Я не спала почти двадцать четыре часа. Ножницы взрезают кожу. Как же я здесь оказалась?

О шарах для боулинга и родах вообще

Впервые о родах я услышала от Майка Каца, серебряного финалиста конкурса Мистер Олимпия 1976 (в категории тяжеловесов) и обладателя множества прочих звучных титулов, как то: Мистер Несокрушимый (девятое место, 1963), Мистер Вселенная (высокий рост, третье место, 1973) и Мистер Америка (четвертое место, 1970). Майк Кац – или мистер Кац, как нам следовало его называть в школе, – ветеран бодибилдинга, преподаватель и хоккейный тренер, в свое время поставивший рекорд по обхвату грудной клетки, 152 см, ходил по школьным коридорам, едва не задевая стены своими мощными бицепсами, которые никак не хотели прилегать к громадному торсу.

Хотя силовые тренировки и наращивание мышечной массы не входили в сферу моих интересов, все ученики обязаны были посещать класс «медицины», который вел – угадайте кто? – мистер Кац. Уроки вертелись в основном вокруг школьной подборки обучающих фильмов, посвященных разным потенциальным опасностям, от употребления алкоголя за рулем до ранних половых связей. Однако гвоздем программы, как ни странно, оказалось видео о родах. Когда наступил его черед, мистер Кац встал посреди класса, торжественно нацелил пульт дистанционного управления на видеомагнитофон, и перед нами на экране, без предварительного вступления в виде рассказа о схватках, появилась непосредственно съемка родов. Телевизор зарябил, а когда полосы прошли, мы увидели увеличенное изображение головки ребенка, вылезающей у женщины между раздвинутых ног. На заднем фоне слышались крики, текла кровь, а головка ребенка становилась все больше, растягивая вульву бедняжки до прямо-таки невероятных размеров. Мальчишки завозились на своих местах, не зная, как реагировать: с отвращением или с восторгом, ведь им, как-никак, продемонстрировали обнаженные женские прелести. Девочки ежились и смаргивали, но не могли отвести от экрана взгляд. Это что же, и есть наше будущее? С нами тоже так будет? Когда уже прекратятся эти крики? А в самом центре, скрестив на груди руки, с блеском в глазах и с торжествующей улыбкой, возвышался мистер Кац.

– Только посмотрите на это, молодежь! Все равно что чертов шар для боулинга!

Мистера Каца, конечно, не назовешь светилом акушерства, но кое-что, связанное с тем видео, запомнилось мне на долгие годы. Несмотря на его жестокую эстетику, я помимо воли испытала то же, что и мистер Кац, чувство восхищения. Мне открылась истина: роды – этодействительно чудо. Иногда тяжелое, иногда шокирующее, но чудо. Одно то, что голова подобных размеров способна проникнуть в узкую трубку влагалища, уже способно впечатлить даже самого цинично настроенного очевидца. Я же, в свои шестнадцать, задалась и еще одним вопросом: могут ли женщины рожать как-нибудь по-другому? Например, сидя? Или стоя? С улыбкой, даже смеясь? Что происходило с женщиной за кадром, что было у нее на лице, на душе, на сердце – выше этого отрезанного изображения вульвы?

В последующие годы я вспоминала о таинстве деторождения лишь мимоходом, пока наконец, в возрасте двадцати пяти лет и в статусе новобрачной не обнаружила, что мысль завести ребенка с моим прямодушным рыжебородым шотландцем-мужем кажется мне до невозможности привлекательной. Когда мысль материализовалась в виде двух полосок на тесте, я загорелась материнством с той же страстью, с какой раньше его избегала. Я прочитала массу книг, прошерстила весь Интернет и, как образцовая будущая мамаша, записалась на свои первые курсы подготовки к родам – или, как они назывались, «Курсы родительского мастерства».

«Родительское мастерство» звучит как какое-то ремесленничество, что-то из проспектов общественного центра искусств вроде пчеловодства, плетения корзин, рисования на молочной пенке поверх кофе и тому подобного. Реальность оказалась немного другой. Место действия: комната без окон в подвале местного родильного дома, полная растерянных супружеских пар с испуганными глазами. Как и много лет назад в классе мистера Каца, я уселась поудобней в ожидании, что сейчас мне откроется вселенская мудрость.

Следующие полтора часа я слушала полное энтузиазма выступление пожилой акушерки с коротко стриженными серебряными волосами и лукавым блеском в глазах, которая, активно жестикулируя, знакомила нас с анатомическими иллюстрациями, расставленными на пюпитрах перед аудиторией. Матка на них изображалась ярко-алой, мочевой пузырь – голубым, а влагалище – розовым, и вся репродуктивная система напоминала завиток экзотической морской раковины. В комнате становилось все жарче, а поскольку дело было в Шотландии, наша влажная одежда вскоре начала издавать характерный запах собачьей шерсти. От короткой серии ударов внутри живота меня внезапно сильно затошнило, в глазах потемнело, и я стала медленно сползать вниз по стулу. Совершенно ясно, Я Для Этого Не Гожусь. За тошнотой и неловкостью на меня навалились паника и сомнения: если я не могу высидеть даже курсы родительского мастерства, то как тогда я справлюсь со схватками, потугами и тем самым неизбежным «шаром для боулинга»?

Однако далее последовало рождение двух моих дочерей, давшее мне прямо-таки полярный акушерский опыт: одно срочное кесарево сечение после длительных тяжелых схваток, и домашние роды, стремительные настолько, что мой муж сам принял ребенка еще до приезда акушерки. Как вообще роды могут быть настолько различными? Казалось, единственный общий знаменатель в обоих случаях – ребенок, но оба раза я оказывалась на грани своих физических и эмоциональных возможностей. Несмотря на все прочитанное, на курсы родительского мастерства и личный опыт, я все равно ничего не понимала. Как так выходит? Как миллионы женщин миллионами разных путей приходят к единому пункту назначения? Существует ли способ сделать их пути более радостными и счастливыми, можно ли передавать и получать эти знания? И если да, то есть ли у меня хоть малейший шанс приобщиться к этой черной магии – у меня, с моей полнейшей безалаберностью, плохой координацией и доходящим до смешного отсутствием здравого смысла? Вопрос, мелькнувший у меня в голове еще при просмотре видео с родами много-много лет назад, стал внезапно первостепенным, важным и значительным. Работа на телевидении с каждым днем приносила мне все меньше удовлетворения, и я подумывала о том, чтобы сменить профессию, но до последнего времени нежелание вновь садиться за парту пересиливало во мне интерес к акушерству. Но вот мои девочки стали подрастать, новая карьера показалась вполне реальной, и баланс сил изменился. Я начала допускать мысль, что возможно – возможно! – где-то в параллельной вселенной могла бы стать акушеркой, которая помогает женщинам пройти через беременность и роды, сохранив при этом собственное достоинство (и неповрежденное тазовое дно).

Собеседование при отборе на акушерские курсы сочетало в себе проверку практических навыков и устойчивости к психологическому давлению (что, как я позднее поняла, тоже являлось отличной подготовкой к будущей работе). Две преподавательницы отвели меня в кабинет и стали задавать стандартные вопросы, на которые я отвечала с легкостью: что может быть проще, чем рассуждать о самостоятельности, независимости и правах женщин перед благосклонной аудиторией. «Делов-то!» – думала я, глядя, как экзаменаторы мне ободряюще кивают. И почему другие так боялись?

И тут тон собеседования резко переменился. Я и раньше слышала о страшном тесте по математике, но ничто не могло меня подготовить к приступу чистейшего, незамутненного ужаса, сжавшего мне сердце, когда экзаменаторы пересадили меня за маленький столик в углу кабинета. Вверху стопки лежал листок с задачами, напоминающими вычисления, которые акушерка должна совершать в ходе своей обычной работы. Должна сразу сказать, что арифметика никогда не была моей сильной стороной. Я с трудом подсчитываю, сколько оставить чаевых, и даже сейчас, определяя дозировку лекарства, обливаюсь холодным потом. Я все проверяю по два, а то и по три раза, особенно в конце ночной смены, когда простое сложение воспринимается как астрофизика нобелевского уровня.

Тем не менее я сделала глубокий вдох, взяла ручку и, широко улыбнувшись, приступила к заданиям с таким видом, словно начинаю каждое утро с небольшой зарядки для ума в виде алгебраических уравнений. Урок первый для начинающей акушерки: акушерство – это одна часть знаний и …дцать частей импровизации. До сего дня я убеждена, что своим зачислением на курсы акушерок обязана не столько арифметическим способностям, сколько готовности двадцать минут мучиться с примерами под суровым взглядом экзаменаторов и не наложить при этом в штаны.

Акушерка-практикантка Хэзард: дело идет

Мой первый выход на работу в родильное отделение больницы пришелся на ночную смену. Я въехала на больничную парковку, заглушила мотор, и не смогла снять руки с руля, оцепенев от страха при виде входа в здание. Луна не светила, но из окон родильного отделения лилось золотистое сияние, озарявшее курильщиков в халатах, группками стоявших во дворе, а само здание словно гудело от безудержной энергии, производимой гигантским, напитанным эстрогеном генератором. Я поежилась и закусила изнутри щеку, наблюдая, как темные силуэты мелькают в окнах на всех этажах – кто-то тащит связку воздушных шаров, кто-то бежит на срочный вызов.

Конечно, моей первой смене в больнице предшествовали долгие часы тщательной подготовки. Нет, я не повторяла этапы родов, пролистывая свои записи за последние несколько недель, и не отрабатывала приемы родовспоможения с помощью куклы. Зато я потратила кучу времени на макияж, надеясь с помощью румян и подводки хоть как-то скрыть терзавшую меня панику. Раньше я уже выходила на ночные смены, но никогда еще мне не приходилось спасать чью-то жизнь или зашивать поврежденную плоть. Я не представляла, как справлюсь с этими сверхчеловеческими задачами без вмешательства свыше или без помощи субстанций, употребление которых мои наставники точно бы не одобрили.

(Дальнейший опыт показал, что огромное количество сотрудников здравоохранения очертя голову бросаются в омут различных злоупотреблений, лишь бы хоть как-то справиться с постоянной усталостью от работы по сменам и эмоциональным истощением.)

Хотя ныне я – настоящий эксперт в сфере самолечения с использованием абсолютно законных возбуждающих (кофе) и успокаивающих (бокал или много бокалов белого вина, такого холодного, чтобы зубы сводило) средств, которые чередую в зависимости от рабочего графика, та первая ночная смена привела меня в полное замешательство. Как заставить себя не заснуть? Как и когда поесть? И, кстати,что поесть? Я знала, что за смену, которая длится двенадцать часов с четвертью, у меня будет три перерыва, но означало ли это завтрак в десять вечера, обед в час ночи и ужин в шесть утра? Может, все наоборот? Всю предыдущую неделю я собирала в сумку аккуратно свернутые пакетики с едой, подходящей для любых причуд моего настроения и аппетита. Любой, кто увидел бы, как я тащу по больничной парковке мешок с энергетическими батончиками, рисовыми хлебцами, фруктовыми салатами и кукурузными палочками, наверняка бы решил, что это для пациента, ложащегося на длительную госпитализацию, а не для практикантки, явившейся всего на одну смену.

Забросив свою ношу за плечо, я прошла мимо приземистой статуи беременной, стоявшей у входа в здание; ее яйцевидный живот был гладкий и ровно светился в темноте. Статуя равнодушно смотрела, как я вхожу в вертящиеся двери и направляюсь к раздевалкам для персонала.

В каком-то смысле это помещение в родильном отделении – великий уравнитель: если вспомнить популярный совет «представьте всех их голыми», то раздевалка как раз позволяет перепуганным новичкам увидеть своих коллег в буквальном смысле без одежды. Старшая сестра, которая вам нагрубила, и вы потом плакали? Да на ней же трусы-недельки! Ассистентка, которая сделала вам замечание за то, что вы завязали мусорный мешок узлом, вместо того, чтобы сложить, как положено, «лебединой шейкой»? Эпиляция подчистую и кружевные стринги – даже воображать ничего не надо. Стоя между шкафчиков перед той своей первой сменой, я смотрела на женщин вокруг меня в разных стадиях переодевания – с разными фигурами и формами, с провисшей кожей или подтянутыми животиками, идеальными хвостами на затылках и такими, при взгляде на которых вспоминалась старая швабра, – и говорила себе: «Они просто женщины, такие же как ты. Никакой разницы. Они тоже с чего-то начинали. Все будет хорошо».

Однако этой уверенности хватило ненадолго. Перебирая чистые хирургические костюмы, сваленные в кучу возле двери, я поняла, что остались только размеры XXL и XXXL. Конечно, две беременности заметно сказались на моем теле, но не до такой степени, чтобы носить форму, в одну штанину которой поместится весь больничный персонал. Мне показалось настоящим чудом, что в этой куче отыскался-таки костюм без пятен чернил или крови; я натянула через голову рубаху, напоминающую туристскую палатку, и затянула брюки на талии шнурком.

Группка женщин собралась перед зеркалом, оживленно болтая в облаках дезодорантов и парфюма. Я стояла у них за спиной и рассматривала свое отражение, чувствуя себя настоящим клоуном изнутри и снаружи. Громадные брюки волочились по полу, а в вырезе рубахи пытливый наблюдатель запросто мог разглядеть мой сероватый «рабочий» бюстгальтер. Часы над зеркалом показывали 19:22, смена начиналась в 19:30, и мой постыдный дебют в этом цирке должен был вот-вот наступить. Я приколола к груди значок: «Акушерка-практикантка Хэзард», уже предвосхищая неизбежные шутки относительно моей «опасной» (hazard – англ., опасность) фамилии, которые будут преследовать меня на всем протяжении новой карьеры. (Должна честно признаться, что в следующие годы, доведенная до предела постоянной бессонницей, я время от времени позволяла себе заходить к чересчур настойчивым пациенткам, резко раздергивая шторы в их бокс и громко объявляя: «Акушерка Хэзард, к вашим услугам!»)

Следом за остальными я прошла через лабиринт больничных коридоров и проехала на лифте до четвертого этажа, на котором утомленный «динь!» объявил о прибытии в родильное отделение. Болтая между собой, пассажирки лифта заполнили небольшой холл, где стояло кресло на колесиках с табличкой «палата 68, не переставлять» на ручке, а на стенах висело три облезлых плаката о пользе грудного вскармливания. Все пошли направо, распространяя вокруг оживленное щебетанье и запах лака для волос; я проскользнула за ними в раздвижные двери, пока те не захлопнулись у меня перед носом. В отделении холодный свет отражался от сверкающих полов, а воздух казался разреженным, и запах дезинфекции мешался в нем с острым привкусом крови. Я сделала глубокий вдох и зашла в «бункер» – кабинет, получивший свое название из-за того, что в его глухом, без окон, нутре строились все планы грядущих работ. Одну стену покрывали написанные от руки объявления, предложения обменяться сменами и сообщения о «вечеринках в стиле 70-х», а на противоположной висели две больших белых доски с фамилиями всех пациенток и кодированной информацией об их состоянии. В начале каждой смены акушерки собирались в бункере и ждали, пока старшая сестра назначит, с кем им работать. Лотерея, которая решала, станут ли следующие двенадцать с четвертью часов твоей жизни тяжким мучением, которое закончится в операционной, или радостным продвижением к легким, эйфорическим родам, после которых благодарная пара распрощается с тобой, заливаясь слезами от счастья.

Сегодняшняя старшая сестра была высокой, с коротко стриженными ярко-красными волосами и длинным носом-клювом. С высоты своего роста она окинула взглядом персонал – девять акушерок и одну перепуганную практикантку, – потом повернулась к доске, мысленно все сопоставила и начала объявлять о распределении на эту смену.

«Палата три, рожавшая, один ребенок, тридцать восемь недель, диабет первого типа, инсулинозависимая, на инсулиновой помпе, шесть сантиметров, неправильное положение… Луиза». Сестра кивнула акушерке, сидевшей возле двери, которая ругнулась, хоть и шепотом, но достаточно громко, чтобы мы услышали ее слова, перед тем как отправиться в третью палату.

«Палата шесть, первородящая, срок плюс двенадцать, стимуляция из-за перехаживания, высокий ИМТ, эпидуральная неудачная, у ребенка подтвержденный ДМЖП, на синтоциноне… Дженни». Молоденькая акушерка с тугим хвостом на затылке вскочила и бросилась к дверям, словно десантник, выпрыгивающий из люка самолета с парашютом на вражескую территорию.

На каком языке они все говорили? У вас, дорогие читатели, есть возможность заглянуть в глоссарий в конце книги, чтобы немного понять их жаргон – пролистайте, и основные понятия, широко употребляющиеся в родильном отделении, станут вам более-менее ясны. Мне же – новоиспеченной акушерке-практикантке Хэзард, трясущейся от страха в костюме не по размеру, – распоряжения старшей сестры казались китайской грамотой. Я поняла только про «первородящую» и «рожавшую», а все прочие сокращения и осложнения остались для меня загадкой. За три месяца теоретических занятий, предшествовавшие этому назначению, мы, по книгам, ознакомились с нормой: здоровыми женщинами на полном сроке с неосложненными схватками, – что, в действительности, от нормы было крайне далеко, как мне предстояло вскоре понять.

Сердце колотилось у меня в груди, пока сестра двигалась дальше по списку, и каждая пациентка оказывалась тяжелее, чем предыдущая: «Послеоперационная, рожавшая, трое родов, после неотложного кесарева, потеря крови 1,4 литра». «Интенсивная терапия, рожавшая, плюс два, близнецы, четвертый день, сепсис». «Палата тринадцать, мертворожденный на двадцать восьмой неделе».

Да что тут, рожают только с патологиями? Неужели нет никого, кто бы приехал, помучился от схваток пару часов и вытолкнул ребенка из своей утробы, не лишившись при этом половины циркулирующей крови и не нуждаясь в промышленных объемах медикаментов, либо и то и другое вместе? Перечисление осложнений и затянувшихся схваток продолжалось, а я тем временем представляла себе, как иду по парковке обратно к машине и еду домой, где муж как раз сейчас должен вытаскивать из ванны наших дочек с прилипшими к щечкам темными кудряшками и нежной кожей, пахнущей шампунем. Я могу все бросить, могу сказать им, что изменила свое решение, и они снова будут меня любить, обрадованные тем, что мама все-таки вернулась и сама уложит их в постель.

– А вы у нас?..

Я не сразу поняла, что сестра обращается ко мне. Она воззрилась на меня поверх своего длиннющего носа с подозрительным выражением и оглядела с ног до головы: мое незнакомое лицо, мой неприкрытый ужас, клоунский наряд и новые сабо со сверкающими белыми подошвами, которым только предстояло крещение радужными потоками крови и вод.

– Акушерка-практикантка, – просипела я. – Я тут на шесть недель.

– Меня никто не предупредил, что вы придете. Хотя, что удивительного. Какой год обучения?

– Первый, – сказала я.

Сестра болезненно поморщилась. Ответ был явно неверный. Она снова повернулась к доске, выискивая на ней пациентку, которой моя безнадежная неопытность не слишком бы навредила.

– Палата четыре, – решила она. – Рожавшая, один ребенок, тридцать восемь недель и шесть дней, спонтанные схватки, полное раскрытие…

«Так, ладно, с этим я, возможно, и справлюсь», – подумала я. – «Женщине, у которой уже есть ребенок, не хватает всего суток до полного срока, схватки уже прошли, и раскрытие полное, и все без лекарств и без вмешательств. Если повезет, она родит еще до того, как я доберусь до палаты». Пожалуй, попробую остаться.

– …и у нее генитальные бородавки.

Ну конечно! Вот оно. Сестра злорадно ухмыльнулась и обвела взглядом комнату, выискивая акушерку, которой предстояло, к несчастью, выступить в роли моего наставника. Ее глаза остановились на даме, пристроившейся возле дверей; если старшая сестра была нелепо высокой, то эта – такой же нелепо толстой, почти квадратной, со стрижкой каре, обрамлявшей не менее квадратное лицо, и мощными ручищами, покрытыми татуировками племени Маори. Улыбающаяся физиономия на ее бейдже резко контрастировала с кислым выражением, ставшим еще холодней, когда она поняла, что всю смену будет присматривать за мной.

– Филлис, – обратилась к ней старшая сестра. – Возьмите практикантку.

Филлис сделала выразительную паузу, оглядывая меня. Вздохнула, кивнула мне головой и пошагала по коридору к четвертой палате, не оглядываясь, чтобы проверить, следую я за ней или нет. Хотя искушение немедленно бежать было не менее настоятельным, чем приглушенные крики, доносившиеся из всех палат родильного отделения, какое-то глубоко укоренившееся чувство ответственности (или просто мазохизм) подтолкнуло меня вперед. Филлис коротко постучала в двери палаты. Потом обернулась ко мне с видом утомленного войной генерала, поднимающего на битву остатки своей пехоты, и сказала:

– Просто делай то, что я тебе скажу.

Мне пришлось поморгать, чтобы глаза привыкли к освещению в палате: там было темно, и только пятно света от смотровой лампы горячо полыхало в центре кровати. На ней стояла на четвереньках женщина, лицо которой полностью скрывала грива золотистых курчавых волос, свешивающихся вниз. Руками с побелевшими костяшками она крепко держалась за края, и на зеленые стерильные простыни, подложенные ей под колени, лилась густая струя соломенно-желтой жидкости. Акушерка из дневной смены, стоявшая рядом, посмотрела на нас с Филлис с выражением усталой признательности и поспешно стащила с рук перчатки. Я уже приготовилась выслушать устный отчет, которому нас учили: подробное описание состояния роженицы, здоровье до беременности, аллергии, ход схваток и план дальнейших действий. Вместо этого акушерка коротко бросила: «Дело идет», – и вышла из палаты. Я растерянно уставилась на Филлис, которая без вопросов приняла информацию, и тут до меня начало доходить, что настоящее акушерство слабо походит на теорию, которую мы проходили. Я оказалась желторотым новобранцем в армии амазонок, участвующих в сражении, правил которого я не знала.

Мы с Филлис стояли в ногах кровати и смотрели на роженицу – она опытным глазом, я же с желанием извиниться перед незнакомкой за то, что заглянула к ней в промежность еще до того, как увидела ее лицо.

– Надевай перчатки, – скомандовала Филлис.

Я недоуменно уставилась на нее.

– Вон там!

Она махнула рукой в сторону двери и поглядела на мои руки.

– Наверное, шесть с половиной.

«Перчатки, перчатки, перчатки», –повторяла я про себя, открывая шкафчик, в котором грудами высились какие-то непонятные упаковки. Вот эта длинная пластмассовая штука – зачем она нужна? А что за проволока торчит наружу? И кому может понадобиться такое количество смазки? Я отодвинула в сторону целую гору барахла и наткнулась на стопку плоских бумажных пакетов. Разорвала один и – да! первый успех в моей акушерской карьере! – обнаружила резиновые перчатки. Но не успела я порадоваться, как из-за спины раздался душераздирающий вопль.

Филлис стояла там же, где я ее оставила, держа голову так близко к промежности женщины, что носом могла бы легко затолкать головку ребенка обратно внутрь. Массивный шлепок густой красной слизи упал на простыню у роженицы между колен, и Филлис положила руки в перчатках на небольшой участок макушки, быстро продвигавшейся вперед при каждой потуге. Присоединившись к Филлис у рабочего конца койки, я вдруг вспомнила, как смотрела видео про роды в классе у мистера Каца. Ощущение чуда было то же самое, но на этот раз все происходило здесь и сейчас: женское тело превратилось в мешанину цветных пятен, а в воздухе витал солоноватый, отдающий медью запах – то ли кровь, то ли море. Большая часть головки со светлыми волосиками, испачканными кровью и слизью, уже вышла наружу, и да, генитальные бородавки покрывали растянутые половые губы и росли изо всех складок промежности. Не так я представляла себе первые роды, на которых буду присутствовать как практикантка, но зрелище все равно казалось удивительным, и диким, и в то же время прекрасным – даже с бородавками.

– Положи руки на головку, – прошипела Филлис.

Я опомнилась и стала торопливо натягивать перчатки.

– На головку, – не скрывая раздражения, повторила она.

Я положила руки на самую макушку, аккуратно подгибая ее, как нас учили, и одновременно следя за натянутой кожей вокруг, выискивая наиболее тонкие участки, грозившие разрывом. Филлис наложила свои руки поверх моих, руководя мною и поправляя угол наклона. Женщина снова стала тужиться.

– Дышите спокойно, – обратилась к ней Филлис ласковым, подбадривающим голосом, весьма отличавшимся от того, который она использовала со мной.

– Теперь выдох, – сказала она, но потуги были слишком сильными, и роженица не могла их контролировать, так что головка ребенка выскользнула, и мы увидели зажмуренные глазки и надутые губы, выдувающие из слизи пузыри. В промежутке между потугами головка плавно повернулась в мою сторону, а тельце выполнило все внутренние движения, необходимые, чтобы пройти через материнский таз. Прямо как в учебнике! Идеально.

Ребенок открыл глаза и поглядел на меня недовольным, холодным взглядом. «Ты здесь», – словно говорил этот взгляд. – «Все происходит на самом деле».

Внезапно успокоившись я поняла, что, пусть и до ограниченных пределов, с учетом своей неопытности, все-такизнаю, что надо делать. Я переложила руки – одну младенцу под подбородок, а вторую на шею, – готовая провести головку и тело вниз и наружу с последней потугой, и тут, в точности как нам говорили, роженица вся задрожала и выдавила ребенка одним непрерывным мощным толчком: сначала переднее плечико, затем заднее, а потом все тело с крошечными ручками и ножками, разбросавшимися в стороны. Руками в перчатках я крепко держала его, а Филлис сжимала своими руками мои, и так, слаженным плавным движением, мы провели нового человечка в этот мир. Околоплодная жидкость вылилась нам на перчатки, пока мы проносили малыша, все еще присоединенного пуповиной, у матери между ног, помогая ей подняться на колени и прижать ребенка к груди. Женщина отбросила волосы с лица и в голос разрыдалась, так что ее всхлипы заглушили первый робкий детский крик.

– Слава богу, – сквозь слезы выдохнула она, а потом засмеялась. – Я уж думала, это никогда не кончится.

Филлис тут же развила привычную активность, протирая ребенка полотенцами, заталкивая использованные пеленки в мусорный бак, убирая инструменты и делая записи в карте. Я неловко топталась у нее за спиной, явно больше мешая, чем помогая. В голове у меня была полная неразбериха, я не знала, куда деть руки; то, что я увидела, казалось слишком впечатляющим, слишком грандиозным, чтобы переварить за каких-то пару секунд. Роженица только что пережила свой первобытный, кровавый, незабываемый триумф, но для Филлис и остальных акушерок, трудящихся на этой странной фабрике новой жизни, он был рабочей рутиной. Пока я бесцельно перекладывала с места на место стопку простыней, гревшихся под лампой в кювезе, Филлис вдруг стиснула мне локоть и сказала:

– Следующий – твой. Один раз смотришь, второй раз делаешь.

Она оказалась права. В следующие три года я поняла, что учеба на акушерку не знает жалости: ты должна учиться быстро, неутомимо и буквально в процессе. Считается, что ты один раз смотришь, как действует твой наставник, и в следующий раз уже делаешь то же самое сама, будь то прием ребенка или забор крови, введение лекарств или подготовка к неотложному кесареву, когда пульс плода стремительно замедляется, а твой собственный взлетает до небес, и выражение «страшно до тошноты» из словосочетания превращается в реальный рвотный позыв. Три года и семьдесят пять родов спустя, побывав в ситуациях куда более кровавых и прекрасных, чем можно себе представить, я получила диплом акушерки – и тут началась моя настоящая учеба.

О женщинах, которым «не следовало бы» беременеть

«Не следовало вам беременеть!»

Ни одна акушерка никогда не скажет этого пациентке, но думает она так гораздо чаще, чем может показаться. Иногда эту мысль вызывают самые обычные предрассудки – ничего более. Склонность судить других неизбежная – а кто-то скажет и основополагающая – составляющая человеческой натуры, и акушерки тут, конечно, не исключение. Наркоманка, пятерых детей которой уже забрали в приют? Наверняка акушерка подумает, что ей не следовало беременеть. Женщина с крайней стадией ожирения, для которой беременность представляет высокий риск, кесарево сечение требует от анестезиолога виртуозного мастерства, а послеоперационный уход превращается в сплошную проблему? Акушерка сочтет, что все это – напрасное расходование государственных средств и усилий врачей.

А бухгалтер лет сорока восьми, которая живет на зеленых смузи, ходит на тренировки по йоге и бегает полумарафоны, гордясь железным здоровьем? Вот только никакие салаты из кейла не помогли ей предотвратить множественные выкидыши, так что пришлось делать ЭКО за границей, а потом возвращаться в Британию, чтобы выносить и родить близнецов. Какая-нибудь акушерка наверняка повздыхает и покачает головой над ее толстой медицинской картой, читая о дорогущих поездках в мадридскую клинику, сделанных в частном порядке обследованиях и бесконечных звонках в страховую компанию по самым незначительным поводам. Позднее, в уютном замкнутом пространстве сестринской, эта акушерка будет долго разоряться перед коллегами о женщинах, которые «считают, что право беременеть Боженька дал им свыше». Коллеги станут молчаливо кивать, торопливо поглощая еду, разогретую в микроволновке: такие разговоры им не в новинку и у них обычно нет времени и сил поддерживать их. Сама акушерка выкинет чайный пакетик, вымоет кружку и вернется назад в палату. Она будет терпеливо улыбаться, закрепляя монитор на животе пациентки и говорить ей, как чудесно, что ее близнецы, несмотря на все препятствия, вот-вот появятся на свет. Она будет держаться дружелюбно и даже отпустит пару-тройку шуточек с намеком, от которой пациентка с мужем хором рассмеются. Она тепло обнимет их обоих на прощание, и никто, кроме других акушерок, сидящих в других палатах, не узнает ее истинных чувств.

Я не могу говорить за всех акушерок по всему миру и не претендую на то, что сама полностью свободна от иррациональных предубеждений, но для меня деление женщин на тех, кому «следовало» и «не следовало» беременеть одновременно бессмысленно и бесполезно. Каждый из нас появляется на свет в результате уникального и непредсказуемого стечения обстоятельств: вас не было бы на земле, не улови ваш отец аромат материнских духов как-то вечером в 66-м автобусе, и не продолжай ваши дед с бабкой попытки завести ребенка даже после двенадцати лет неудач, и не сбеги ваша прапрапрабабка за границу, где жил ваш прапрапрадед, как раз искавший себе невесту. Ставить под вопрос разумность любой беременности – чистое ханжество, в особенности для акушерки. По самой природе своей работы к моменту, когда мы встречаемся с пациенткой, дело уже сделано, она беременна, и мы должны о ней позаботиться. Все решили без вас – теперь сделайте так, чтобы ей ничто не грозило.

Элеанор: наперекор судьбе

Элеанор была одна на триллион: человек-аномалия, забеременевшая по чистой случайности, ходячее олицетворение полной невероятности. Готовя для нее палату в родильном отделении, я и не представляла себе, что создаю фон для событий, которые опровергнут все законы удачи и природы вообще.

Старшая сестра просто скомандовала мне: «Приготовьте палату» – распоряжение, предваряющее появление всех рожениц, от первородящих с сияющими глазами, до утомленных жизнью мамаш с четырьмя детьми. Для пациентки палата – это чистый лист: ее взору предстает кровать с накрахмаленными простынями, тщательно вычищенное кресло и кроватка для младенца с фланелевыми пеленками. Все выглядит свежим, предназначенным специально для нее, заботливо подготовленным незнакомыми, но заведомо доброжелательными руками. Для меня же палата полнится призраками всех женщин, за которыми я в ней ухаживала; детей, которых спешно растирала полотенцами в кювезе, чтобы они быстрей закричали; пятнами крови, которые смывала с полов; сигналами кардиомонитора, к которым подолгу прислушивалась, скрестив пальцы и тревожно кусая губы. «Что ждет меня на этот раз?» – гадала я, направляясь во вторую палату, где полы еще не просохли после швабры уборщицы.

Пациентку, прибытия которой мы ожидали, я не знала, но привычная процедура подготовки палаты оказалась, как всегда, успокаивающей. Первым делом собрать в аккуратную стопку бумаги на рабочем столе и приготовить две белых именных бирки, которые привязывают ребенку на ножку. Проверить кювез: включить верхнюю лампу, положить под нее стопку мягких полотенец и одеял, чтобы они согрелись. Проверить давление кислорода и отсос – воздушные цилиндры привычно зашипели, когда я повернула переключатель. Отложить маленькую салфетку, пластиковый зажим для пуповины; розовую шапочку, голубую шапочку, лимонно-желтую шапочку с оранжевой полоской посередине – все связанные чьими-то бабушками, которые обеспечивали нас неисчерпаемым запасом чепчиков и распашонок. Я прошлась по палате, взбивая подушки на кровати, включая мониторы, открывая шкафчики, чтобы убедиться, что в них имеется все, что может мне понадобиться в следующие двенадцать с четвертью часов: резиновые перчатки, иглы разной толщины и с разными остриями, катетеры, канюли, капельницы, скальп-электроды, справедливо, но пугающе названный так амниотический крючок – все мои рабочие инструменты лежали по своим местам, от примитивных до изощренных.

Раздался короткий стук в дверь, и в палату заглянула Фатима – акушерка из дородового отделения, державшая в руках толстую медицинскую карту.

– Привет, Фатима, – сказала я.

Потом поглядела к ней за плечо.

– А где пациентка?

Она положила карту на рабочий стол и махнула головой в сторону коридора.

– У тебя будет веселая ночка. Онилесбиянки, – прошептала она, – но очень милые.

Я улыбнулась про себя – что, разве лесбиянки не могут быть милыми? – и одновременно порадовалась ее настроению. Эта неформальная составляющая передачи дел среди акушерок не менее важна, чем отчет о состоянии здоровья пациентки: ваши надежды на удачную смену могут подкрепиться или увянуть от оптимистического «она держится прекрасно» или сухого «удачи тебе с ней». Я высунулась из дверей палаты в коридор и услышала раскаты смеха еще до того как увидеть Элеанор, которая ковыляла ко мне. У нее были блестящие темные волосы, россыпь веснушек поверх золотисто-коричневого загара и идеально круглый живот, явственно обрисованный черно-белой полосатой майкой. Все в ее цветущей внешности и медленном, плавном покачивании бедер свидетельствовало о прекрасном здоровье и энергичности женщины на пороге схваток. Добравшись, наконец, до дверей, она сделала вид, что вот-вот свалится прямо на пороге.

– Ну вот, добралась, – сказала она, изображая невероятное утомление и упираясь руками в колени.

– Такое ощущение, что я сейчас лопну. Так и хочется нажать кнопку «EJECT», чтобы вытолкнуть из себя ребенка. Сил моих больше нет.

Я улыбнулась и подмигнула Фатиме, которая как раз выходила из палаты.

– Я ищу эту кнопку уже много лет, но пока что не нашла, – пошутила я в ответ.

Потом подошла, чтобы закрыть за ней дверь.

– С вами кто-нибудь еще идет?

– Она сейчас, – ответила Элеанор. – Она немножко устала.

Я уже собиралась сказать:

– У меня сердце кровью за нее обливается, – как обычно акушерки говорят про партнеров рожениц, мужского или женского пола, которые жалуются на боли, судороги или колики, пока будущая мать чуть ли не в узел завязывается от схваток, идущих одна за другой. Любого, кто позволит себе признаться, что падает в обморок от вида крови, ждет еще менее приветливое замечание: «Если свалитесь тут, мы через вас просто перешагнем». Однако, когда я увидела скрюченный силуэт, бредущий по коридору, все едкие комментарии вылетели у меня из головы. Если Элеанор олицетворяла собой архетипическую фигуру здоровой беременной женщины, ее партнерша, Лиз, являлась наглядной иллюстрацией штампа про «тень себя прежней». Кожа у нее была такой бледной, что казалась прозрачной, под глазами от усталости залегли глубокие фиолетовые тени, а движения выглядели неловкими и скованными. Она явно постаралась принарядиться: белая выглаженная рубашка, темно-синие джинсы и лоснящиеся замшевые мокасины, – но больше походила на тощую девочку-подростка, позаимствовавшую одежду у старшей сестры. Эффект дополнительно подчеркивала синяя вязаная шапочка-бини, натянутая поверх ушей. Шаркающей походкой она, наконец, добрела до палаты, остановилась, сделала глубокий вдох и тонкой как у скелета рукой схватилась за дверной косяк.

– Где ребенок? – спросила она. – Я вроде дала тебе достаточно времени, пока плелась сюда по коридору, думала, ты уже родила.

Элеанор сжала лицо Лиз ладонями и игриво потрепала ее за щеки.

– Эх ты, копуша, – смеясь, сказала она. – Я родила близнецов, но они уже уехали домой на такси.

Лиз улыбнулась и поцеловала жену.

– Что за женщина! – слабым голосом воскликнула она.

Я начинала чувствовать себя непрошеным гостем; что бы ни происходило с Лиз, это явно лишь сблизило их с Элеанор еще больше. Каждая пара, поступающая в родильное отделение, приносит с собой и личностную динамику: иногда отношения партнеров напряженные, ведь любая трещина в отношениях только усиливается за нелегкие девять месяцев беременности, а бывают и такие, как Лиз и Элеанор, которые настолько связаны друг с другом, что наблюдать за ними – сплошное удовольствие, но вклиниться в их союз для акушерки практически невозможно. Тем не менее в процессе между роженицей и акушеркой порой возникает настоящее доверие, а хорошая акушерка всегда умеет выстроить взаимодействие с роженицей максимально быстро и эффективно. «Это будет интересно», – подумала я, когда Элеанор и Лиз вступили в палату слаженным движением, как у самых гармоничных пар.

– Добро пожаловать в родильное отделение, – начала я, обводя руками комнату вокруг.

– Именно здесь и происходит чудо. Не стесняйтесь, располагайтесь, а я пока просмотрю вашу медицинскую карту.

Лиз упала в бледно-зеленое кресло в углу палаты, а Элеанор открыла сумку и начала копаться в вещах, отыскивая ночную рубашку. Я тем временем листала ее карту, пытаясь отыскать какое-нибудь указание на состояние Лиз. Пока что все выглядело совершенно нормально. Элеанор была стюардессой, Лиз – пилотом; Элеанор вынашивала первую беременность, полученную в результате оплодотворения яйцеклетки Лиз донорской спермой, но это само по себе ни о чем не говорило, ведь искусственное оплодотворение в наше время стало обычным делом. За годы учебы я сталкивалась с массой женщин, чьи дети были зачаты в лабораториях в разных уголках Европы; какую ни придумай комбинацию донора и суррогатной яйцеклетки, спермы и матки – с ней я сталкивалась тоже. Миновали те дни, когда «дети из пробирки» или однополые пары (или и то и другое вместе) заставляли персонал высоко поднимать брови; теперь госпитали принимали таких тысячами, и этот поток продолжал расти.

Я продолжала читать, быстро перелистывая страницы с результатами стандартных обследований и анализов крови. Элеанор тем временем облачилась в ярко-розовую сорочку, а Лиз устроилась в кресле поудобнее. И только в самом конце я наткнулась на записку от их семейного врача, которую как раз искала:

«Элеанор сделала три попытки ЭКО с использованием яйцеклеток ее жены Лиз и донорской спермы из Дании. В последнем протоколе, к счастью, был достигнут успех и возникла беременность. Однако Элеанор сообщила, что через две недели после подсадки Лиз диагностировали рак груди и ей, скорее всего, во время беременности жены потребуется операция и химиотерапия».

Я посмотрела на них поверх бумаг. Элеанор опробовала подставки для ног на кровати и наклонилась что-то прошептать на ухо своей партнерше, игриво усмехнувшись, а на бледном лице Лиз промелькнуло даже подобие румянца. Я почувствовала, что мне непросто будет проникнуть в их замкнутый мирок, но они проходили через такое, о чем я и понятия не имела. На тот момент сама я еще не сталкивалась с раком, и хотя видела, как боролись с ним мои друзья и коллеги, болезнь оставалась для меня загадкой, и я лишь делала вид, что понимаю тех, кого она коснулась.

Я кашлянула и обратилась к Лиз:

– Да, нелегко вам пришлось.

Обе они повернулись ко мне; казалось, они забыли, что я тоже находилась в палате, и по-прежнему продолжали улыбаться шутке, которая так и осталась между ними. Я понимала, что голос мой звучит фальшиво, и его натянутая жизнерадостность только усиливается окружающей обстановкой, но тем не менее продолжала:

– А как вы себя чувствуете сейчас?

– Все отлично, – ответила Элеанор, не сводя глаз с Лиз.

– Лиз сделали двойную мастэктомию, и она уже прошла четыре курса химиотерапии. Осталось пройти еще парочку, но она справляется просто великолепно.

– Удивительно, – покивала я, болезненно сознавая всю нелепость этого слова. А потом снова обратилась к Лиз:

– И как вы?

Она откинулась назад в своем кресле.

– Вообще… – вздохнув, она посмотрела на Элеанор. – Все сложно, как врачи говорят. Конечно, я ужасно рада ребенку, да и доктор сказал, что у меня есть все шансы полностью вылечиться, это главное, но… я так устала. Похоже на самый страшный в моей жизни jet lag, а уж я повидала jet lag, можете мне поверить.

– Вы же пилот?

– Да, то есть была, но с этим всем пришлось осесть на земле…

Она мрачно улыбнулась.

– С раком, знаете ли, не полетаешь. И на волосы плохо действует.

Она приподняла край своей шапочки и продемонстрировала гладкий голый скальп; только тут я поняла, что и ее аккуратные брови тоже нарисованы карандашом. Я не знала, надо ли мне улыбнуться, засмеяться или посочувствовать ей – может, все сразу. Не имело смысла делать вид, что я понимаю, через что она проходит, но я точно знала, что эта ночь – одна из важнейших вех на ее длинном нелегком пути. Лучшее, что я могла сделать, это привнести в то время, что мы проведем вместе, частичку своей любви – не романтического свойства, а той, сродни волшебству, которая возникает у каждой акушерки с новоиспеченными родителями, пусть они даже никогда не встречались раньше. Это та мгновенная, безусловная любовь, которую я привыкла щедро дарить, и двум женщинам в палате тоже полагалась их доля.

Элеанор сидела на краю кровати, внимательно слушая Лиз. Потом потянулась и пожала руку жены.

– Возможно, Лиз в какой-то момент захочет вздремнуть, ну, как на дискотеке, – сказала она.

– Мы с ней немного отвыкли от вечеринок.

Она подмигнула Лиз, и та опять улыбнулась, но уже совсем слабо.

– Дискотечная отключка не проблема, – заверила ее я.

– Мы с Элеанор из клуба Неспящих, зато вы можете и передохнуть, когда будет нужно. Так что садитесь удобно и расслабьтесь.

Я кивнула в сторону радио, передававшего полуночное регги.

– Наслаждайтесь музыкой.

Пока Элеанор и Лиз устраивались, тихонько переговариваясь под музыку между собой и снова спрятавшись в своем куполе на двоих, я принялась за хорошо знакомые приготовления к финальной стадии родовозбуждения. Во многих больницах оно является стандартной процедурой при родах у женщин после ЭКО; аргументов в пользу этой практики совсем мало, и это, скорее, свидетельство нашей нацеленной на безопасность культуры, когда принято избегать даже малейшего риска. «2 гормональных пессария, расширение 3 см» – написала Фатима в карте своим крупным округлым почерком. «Отлично», – подумала я; теперь мне следовало разорвать плодный пузырь Элеанор, чтобы головка ребенка пришла в непосредственный контакт с шейкой матки, что должно усилить схватки. Если женщина уже рожала, этого обычно достаточно, чтобы спровоцировать полноценные схватки, но у первородящих приходится чаще всего применять искусственные гормоны, чтобы подстегнуть матку. Как кондитер, собирающий все ингредиенты и подготавливающий форму, чтобы испечь замысловатый торт, я начала выкладывать инструменты и лекарства, которые потребуются, чтобы сопроводить ребенка Элеанор в этот мир. Я выложила на металлическую тележку на колесиках смотровой набор, перчатки, гель и амниотический перфоратор, а потом занялась капельницей. Я вскрыла крошечную стеклянную ампулу синтоцинона, набрала ее содержимое в шприц и ввела его в большую бутылку с раствором, который специальный насос будет подавать с точно выверенной скоростью, увеличивая подачу каждые полчаса, пока Элеанор не пройдет все стадии схваток. Всего одного миллилитра этого гормона – который у нас еще называют «хорошей штукой» или «соком джунглей» – достаточно, чтобы горы свернуть.

– Если вы не против, Элеанор, я хотела бы провести первичный осмотр и разорвать плодный пузырь, – сказала я, тактично спрятав крючок за другими упаковками у себя на тележке.

– Вы почувствуете холодный гель и некоторое давление, но больно не будет. Если вдруг возникнет какой-то дискомфорт, сразу говорите мне, и я тут же прекращу.

Элеанор состроила гримасу и начала задирать сорочку.

– Обычно меня хотя бы приглашают на ужин и коктейль, прежде чем происходит что-то в этом роде. Никогда в жизни в моей девочке не бывало столько пальцев за раз.

Лиз подняла тщательно прорисованную бровь и хихикнула.

– Ну да ладно, – сказала Элеанор, раздвигая ноги. – Ныряйте!

Я вымыла руки, надела перчатки и сделала то, что следовало: подвела крючок к плодному мешку и осторожно зацепила оболочку. Раздался привычный хлопок. Поток прозрачной жидкости потек на одноразовую впитывающую пеленку, которую я предварительно подложила под ягодицы Элеанор. Я свернула намокшую и заменила ее свежей, которая тоже тут же пропиталась водами. Потребовалось еще две пеленки, пока поток не сократился до тонкой струйки.

– Дело сделано, – сказала я с улыбкой, подкладывая чистую простыню Элеанор под ноги. – Воды отошли, капельница стоит. Мы набрали крейсерскую скорость.

Все было спокойно. Элеанор собрала волосы в хвост, разгладила перед сорочки и откинулась на подушки. Лиз сбросила мокасины и перекинула ноги через подлокотник кресла, так что они болтались по одну сторону. Монитор КТГ мерно гудел; ребенок, который никогда не был бы зачат без достижений современной науки, давал нам знать, что с ним все в порядке, несмотря на то что бассейн, в котором он до этого плавал, вдруг опустел. «22:00, – записала я в карте Элеанор. – Пациентка отдыхает, ЧСС плода 128, маточная активность слабая, воды чистые».

Элеанор закрыла глаза и поерзала на кровати. Я увидела нахмуренные брови – первый сигнал дискомфорта, – но она продолжала глубоко дышать и не обращала на него внимания.

– Вам, наверное, ужасно скучно, – внезапно заговорила она, по-прежнему не открывая глаз. – Может, хотите сделать перерыв?

В первый момент я подумала, что она обращается к Лиз, но у той глаза были тоже закрыты.

– Кто, я?

– Ну да, вы… наверное, страшно утомительно сидеть тут, пока женщины просто лежат, ждать, что что-то произойдет… Я хочу сказать, со мной все в полном порядке.

Она поморщилась, снова поерзала и открыла глаза.

– Мне ужасно неловко, что вы вынуждены меня ждать. Может, хотите выпить кофе или почитать журнал? У меня есть несколько в сумке.

Она потрепала по плечу Лиз, провалившуюся в глубокий сон.

– Лиззи! Дай акушерке журналы – они в боковом кармане голубой сумки.

Я рассмеялась – Элеанор, продолжая чувствовать себя заботливой стюардессой, решила за мной поухаживать и устроить получше, хотя на самом деле наши роли были диаметрально противоположными. Я легко могла представить, как она идет между кресел Боинга-737 с тележкой с напитками и закусками и подшучивает с благодарными пассажирами, одновременно накладывая им в пластмассовые стаканчики лед и наливая водку с колой. Гораздо сложнее было вообразить себе Лиз в кабине пилота, уверенно держащей рычаги, зоркой и… здоровой.

– Прошу, не беспокойтесь, – ответила я. – Ничуть не сомневаюсь, что вы не дадите мне скучать.

Очень странно наблюдать за тем, как другой человек перешагивает границу в мрачный мир боли, но еще более странно понимать, что ты подталкиваешь его к ней. Акушерка не может допустить, чтобы пациентке «было слишком комфортно». Ваша роль – сопровождать ее в страну схваток, подбадривать и тормошить, видеть иногда, что она забегает вперед, а иногда – что задерживается, и тогда надо взять ее за руку и вести вперед, на неизвестную территорию, чтобы она не медлила и не отставала. Вам приходится желать вашей пациентке неудобства, дискомфорта, боли, и в то же время стремиться утешить ее, показать, что о ней заботятся и ей ничто не угрожает. Я смотрела, как Элеанор начинает знакомый танец первых схваток; она переносила вес с одной половины тела на другую, потом поворачивалась на бок и со стоном вставала на четвереньки – так проявлялось магическое действие капельницы на ее матку.

«Пациентке начинает доставлять дискомфорт маточная активность, умеренная, 3 на 10 минут, по 45–60 секунд. ЧСС плода 142. Синтоцинон внутривенно, 36 мл в час», – записала я, потом улыбнулась и отложила ручку. Вам это может показаться жестоким, но я знала, что чем быстрее Элеанор начнет свое плавание по бурным морям схваток, тем быстрей достигнет пункта назначения.

Видимо, стоны Элеанор пробудили Лиз ото сна; ее глаза распахнулись, и она в панике посмотрела на жену, а потом обвела глазами палату, осознавая, где находится и что происходит. Склоняясь к Элеанор, которая спрятала лицо в гору подушек на кровати, она спросила:

– Ты как, детка, в порядке?

– Я хочу эпидуральную анестезию, – последовал приглушенный ответ.

С огромным усилием Элеанор поднялась на колени, а потом перевернулась, чтобы снова сидеть на постели. Пряди волос прилипли ко лбу, щеки побледнели под веснушками и загаром.

– Если мне сделают анестезию, я все равно буду чувствовать боль?

– Ну, – сказала я, – в целом полезно сохранить чувствительность в нижней части тела, когда начнется изгнание плода, но мы можем скорректировать дозу, чтобы это произошло только на финальной стадии. При действительно эффективной эпидуральной анестезии вы ничего не будете чувствовать ниже пояса.

– Ну, так это прямо как всегда, – хихикнула Элеанор, покосившись на Лиз, которая нахмурилась в притворной ярости. Элеанор запрокинула голову и от души расхохоталась. Лиз присоединилась к ней с такой откровенной и непритворной радостью, что у меня потеплело на сердце. Фатима была права, думала я. У нас будет веселая ночка.

Процесс тем временем продвигался. Другая акушерка сменила меня, отпустив на перерыв, и пока я быстренько подкреплялась банановым кексом, запивая его густым крепким кофе, пришел и сделал свое дело анестезиолог. Теперь монитор показывал гораздо более сильные схватки, примерно четыре каждые десять минут, но эпидуральная анестезия, подаваемая с помощью маленького насоса у кровати, оказывала свое действие, попадая в крошечную щелку в позвоночнике Элеанор. Она выглядела спокойной, мышцы лица разгладились, и Лиз опять задремала в кресле, подобрав под себя ноги. Часы на стене перевалили за полночь. Наступил день рождения малыша.

Я выкатила большой розовый массажный мяч из прилегающей к палате кладовой и поставила возле кровати, собираясь с удобством посидеть на нем, пока «сок джунглей» делает свое дело. Эпидуральная анестезия Элеанор действовала безупречно; я осторожно положила руку ей на живот и почувствовала волны напряжения, прокатывающиеся по матке, но она, не замечая их, тихонько всхрапывала с приоткрытым ртом, из уголка которого по подбородку тянулась ниточка слюны. В каком-то смысле она была права: наблюдать, как женщины спят, может быть одновременно утомительно и тревожно, особенно когда тебе по долгу службы спать никак нельзя, а надо внимательно следить за малейшими колебаниями сердцебиения плода. У меня на этот случай есть два безотказных приема, и первый из них – это вышеупомянутый кофе. Второй заключается в том, что я разбиваю свою смену на пятнадцатиминутные интервалы. Я думаю, что через пятнадцать минут запишу ЧСС плода. Еще через пятнадцать надо проверить состояние «зон давления» у пациентки – ее колен, бедер и так далее – и сделать отметки в соответствующих квадратиках бланка «Наблюдение за кожей», одного из веселеньких разноцветных, но в то же время очень важных, документов, которые обязательно заполняются в нашем госпитале в процессе принятия родов. Спустя еще четверть часа я переберу верхнюю левую полку в шкафчике, разложу иглы по цветам, а потом все перемешаю и начну заново.

Было 05:47, когда пульс ребенка, до этого устойчиво державшийся в «безопасной зоне» между 110 и 160 ударами в минуту, вдруг начал замедляться. Я, устав от сидения на родильном мяче, начала уже соскальзывать на бок, когда услышала настораживающие пропуски между ударами. Я села ровно, так что мяч скрипнул подо мной. «ЧСС плода 95 ударов в минуту». Ничего, он уже ускорялся. Постепенно, но ускорялся. «Возврат к норме, – записала я. – Внимательное наблюдение». Я пригладила волосы и похлопала себя ладонями по ягодицам (кстати, я упоминала об этом слегка мазохистском приеме как о «Стратегии борьбы со сном № 3»?). Элеанор и Лиз все еще спали; первые блики рассвета только-только начинали проявляться за матовым оконным стеклом у Лиз над головой. Бум. Бум-бум. Бум. «86 ударов в минуту». Я встала и мяч бесшумно покатился по полу. Бум. «82 удара в минуту». Да что же это такое? Я услышала, как кто-то закричал в другой родильной палате. Ничего не поделаешь. Я потянулась к кнопке тревоги – и нажала.

– Элеанор, – позвала я, тряся ее за плечо. Она приоткрыла сонные глаза и тыльной стороной руки потерла нос. Зуд в носу – редко встречающийся побочный эффект эпидуральной анестезии, наименьшая из проблем Элеанор на данный момент.

– Элеанор, надо чтобы вы перевернулись на левый бок. Это лучшее положение для поступления к плоду крови, обогащенной кислородом. Я вам помогу.

Сделать оказалось сложней, чем сказать: от анестезии нижние конечности Элеанор не слушались и лежали мертвым грузом, пока я ее переворачивала. Стоило мне кое-как переложить пациентку на бок, открылась дверь и вошла Кэролайн, старшая сестра ночной смены.

– Что у нас тут? – спросила она, переводя взгляд с нас с Элеонор на монитор.

А потом, сразу:

– Вызываю интерна.

Не успела она повернуться, как Мисси, интерн, дежурившая в отделении, уже стояла рядом с нами. Это была девушка высокого роста со стрижеными обесцвеченными волосами и кучей разных сережек в ушах; вряд ли она соответствовала стандартам дресс-кода, но пирсинг – вы удивитесь – нисколько не влияет на мастерство врача. «Доктор Уокер явилась для осмотра», – с облегчением записала я. Сидеть одной в палате, следя за КТГ – вещь не самая веселая; очень хорошо, когда является подмога.

– Элеанор, я Мисси – дежурный врач, – сказала она, не отводя глаз от цифр на мониторе.

– Мне надо вас осмотреть. Надо понять, сможете ли вы родить сама или придется отвезти вас в операционную.

Лиз, только что проснувшаяся в палате, полной незнакомцев, смотрела на Элеанор с неприкрытым ужасом. Элеанор, в свою очередь, жалобно поглядела на меня, отчаянно ища утешения. Я искренне сочувствовала ее переживаниям, но должна была одновременно искать перчатки нужного размера и инструменты для Мисси; у нас не осталось времени ни на легкую болтовню, ни вообще на любые промедления.

Мисси присела на край кровати, уставившись широко распахнутыми глазами в какую-то невидимую точку на стене, и запустила руки под простыню Элеанор.

– Ваша матка полностью раскрыта, – быстро сказала она Элеанор, а потом мне:

– Макушка у позвонков плюс два.

Головка ребенка уже значительно продвинулась по родовым путям.

– Готовьте вакуум-экстрактор. Попробуем все сделать здесь, но если не получится, поедем в операционную и будем накладывать щипцы.

– Она будет использовать вакуумную чашу, – объяснила я Элеанор, одновременно заталкивая ее ноги в стремена, над которыми она подшучивала пару часов назад.

– Доктор будет тянуть, но вам все равно надо тужиться.

Времени на дальнейшие объяснения не оставалось. Кэролайн вкатила тележку с вакуум-экстрактором и насадками. Мисси в углу натягивала перчатки. Педиатр, получивший вызов на пейджер, уже стоял за клювезом; ребенок с тревожным прогнозом может всех удивить, явившись на свет с громким криком, а может выскользнуть из утробы почти безжизненным, так что потребуется неотложное вмешательство – от простой подачи кислорода до интубации и полного реанимационного комплекса. Педиатр держался в стороне, выжидая, готовый к самому плохому.

Я перегнулась через ноги Элеанор, отчего поясницу у меня как огнем ожгло, и отстегнула нижнюю половину кровати, державшуюся на креплениях, откатив ее назад, так что Элеанор осталась на подобии трона с опорами для пяток, чтобы доктор смогла усесться у нее между ног. От боли в спине я вся сморщилась, но на тот момент это не имело значения; у меня будет время расслабиться и отдохнуть, когда дело будет сделано.

Удар. Еще удар. Удар. Этот ребенок должен был родиться – ребенок, самим своим зачатием опровергавший все законы науки, ребенок с отцом, находившимся в другой стране, и двумя заранее обожающими его матерями, одной из которых, при другом раскладе, могло уже не быть в живых, – но сейчас он находился в туманной зыби между тем миром и этим. Все мы стремились помочь ему совершить прыжок через невозможность, преодолеть последние несколько миллиметров и приветствовать нас громким криком. Мисси уселась на табурет между ногами Элеанор; она взялась за чашу экстрактора и наложила ее ребенку на макушку – серебристую полоску, показавшуюся при последней схватке. «06:03, – записала я. – Прорезалась макушка. Наложен вакуум-экстрактор».

– Со следующей схваткой, – скомандовала Мисси, – тужьтесь сильнее.

Я стояла рядом с Элеанор, держа руку у нее на животе, чтобы сказать, когда начнется следующая схватка. Эпидуральная анестезия продолжала действовать; она не ощущала того нестерпимого, непроизвольного желания тужиться, которое обычно возникает у женщин на данном этапе. Почувствовав, как волна напряжения зарождается в верхней части живота, словно у меня под пальцами одним плавным вдохом кто-то начал надувать воздушный шар, я повернулась к Элеанор, встретилась с ней взглядом и просто сказала:

– Сейчас.

Элеанор уперлась подбородком в грудь, сделала глубокий вдох и стала тужиться изо всех сил, стискивая одной рукой смятые простыни, а другой – костлявое запястье Лиз. Когда воздух у нее в легких закончился, она открыла глаза и с надеждой посмотрела поверх живота на Мисси.

– Ну что?

– Медленно, – сказала Мисси, по-прежнему глядя ей между ног. С каждой потугой Мисси должна была равномерно тянуть головку.

– Еще раз.

Капельница с гормоном действовала на полную, 60 миллилитров в час – максимальный безопасный уровень, и он пульсировал в венах Элеанор, провоцируя мощные схватки у нее в животе.

– Еще раз, Элеанор! – обратилась я к ней.

Глаза у нее снова закрылись, и она начала тужиться. В палате наступило молчание – словно трещина во времени.

А потом послышалось бульканье, как будто в земле внезапно забил родник, а дальше вздох и крик. Скользким розовым сгустком, без пауз между головкой, плечами и телом, ребенок упал на руки Мисси, которая передала его мне. Я положила влажный, хнычущий комочек на грудь Элеанор, а педиатр начал растирать его теплым полотенцем. Кэролайн улыбалась, а Элеанор и Лиз со слезами глядели друг на друга, не веря своим глазам. Я приподняла край полотенца, а потом крошечную, морщинистую ножку ребенка.

– Это мальчик, – сказала я. – С днем рождения, малыш.

«06:07, – сделала я запись. – Вакуум-экстракция, младенец мужского пола, жив, закричал самостоятельно».

Элеанор оторвала взгляд от Лиз и посмотрела на их сына, чтобы увидеть в первый раз, запомнить каждый сантиметр его скользкого, гладкого тельца: плечики, еще покрытые родовой смазкой, мягкие светлые волосики, мокрые от околоплодных вод, которые пахли горными озерами и папоротником-орляком. Передо мной была женщина, которая никогда бы не забеременела самостоятельно, которая могла только молиться за свою жену, выживавшую лишь благодаря достижениям современной медицины, и ребенок которой являлся настоящим чудом репродуктивных технологий. Элеанор поцеловала макушку младенца и улыбнулась.

О детях, рожающих детей

– Запирать их надо! Это единственная контрацепция, которой можно доверять!

Именно так темпераментно выразилась Бриджет, женщина, чья пятнадцатилетняя дочь Шеннон только что прибыла в родильное отделение с преждевременными схватками. Я присела на корточки у ее изголовья, наблюдая за тем, как Шеннон с ужасом морщится при каждой схватке, сотрясавшей ее худенькое тело, словно удивляясь, что они не кончаются. «Неужели следующая будет еще больнее предыдущей? – казалось, было написано у нее на лице. – Они когда-нибудь прекратятся?» Да, могла я ей ответить. И еще раз, благословение Господу, да. Схватки быстро усиливались, как часто бывает у молодых матерей, и через два часа она родила свою собственную дочь, крепко держась при этом за руку Бриджет и зовя маму, когда мучилась от боли и даже когда младенца положили к ней на грудь.

Во многих исследованиях за последние годы подчеркивается увеличение возраста рожениц: раньше таких безжалостно называли «старыми первородящими» – термин, от которого воображение рисует младенцев, выпадающих из увядших, морщинистых маток. Хотя нет никаких сомнений, что средний возраст первородящих постепенно растет, тысячи женщин рожают детей будучи, скажем так, сами детьми. Некоторые, вроде Шеннон, беременеют в свою вторую или третью попытку неумело заняться сексом. Другие, возраста Шеннон и даже младше, составляют немногочисленную, но растущую группу, у которой беременные животы являются побочным следствием употребления наркотиков.

Вне зависимости от обстоятельств, принимая таких молоденьких девушек в родильном отделении, я всегда оказываюсь перед моральной дилеммой. С одной стороны, как мать двух дочерей, я испытываю инстинктивное желание защитить каждого подростка, заслонить их от боли, разочарований и жестокости, которыми мир грозит женщинам, пусть даже эти девчушки зачастую куда опытней и хитрее, чем когда-нибудь буду я. С другой стороны, сами осмотры и процедуры, которые я вынуждена проводить в рамках своих служебных обязанностей, становятся делом весьма неловким, когда касаются девочек-подростков. Как объяснить, что такое вагинальный осмотр, четырнадцатилетней, до этого не проходившей теста на рак шейки матки, у которой и месячные-то были всего пару раз, и которую никогда не трогал «там, внизу» ни один человек, которому она могла полностью доверять? Правильно ли впрыскивать для обезболивания диаморфин – являющийся, говоря напрямую, обычным медицинским героином, – истощенной наркоманке того же возраста, что и твои собственные дети, когда она кричит и умоляет «уже скорее кольнуть дурь»? Когда дети рожают детей, акушерке приходится задавать себе сотни неудобных вопросов, и даже после бесчисленных Шеннон ответы на них не становятся легче.

Кристел: двадцать три недели и три дня

Когда Кристел привезли в родильное отделение, я как раз писала самой себе благодарственную открытку. Пока вы не решили, что я настолько самовлюбленная, что пишу себе благодарность всякий раз, как вынесу за пациентом утку, давайте-ка я все объясню.

Я сидела у постели миссис Бхатти, дамы из Бангладеш, беременной пятым ребенком, на тридцать седьмой неделе, которую выписывали из больницы после двух недель лечения от почечной инфекции. Хотя я в тот день лишь заменяла заболевшую сотрудницу и никогда раньше с этой пациенткой не встречалась, мне повезло испытать на себе всю мощь ее благодарности. Когда я раздернула шторы в ее боксе, она собирала вещи, пытаясь запихать двухнедельный запас пижам, туалетные принадлежности и упаковки разных вкусных вещей в громадный чемодан раскраски под зебру. В ядовито-зеленом свитере с капюшоном «Адидас» поверх ярко-оранжевого шальвар-камиза, миссис Бхатти, казалось, светилась, порхая вокруг кровати – эффект, который дополнительно подчеркивался ее широкой улыбкой с несколькими щербинами вместо зубов.

– Доброе утро, дорогая, – воскликнула она, сжимая обе моих руки своими. Пожатие оказалось на удивление крепким, а руки – сухими и теплыми.

– Вот вы-то мне и поможете, – уверенно распорядилась она.

– Я бы с удовольствием, миссис Бхатти, – ответила я, – но на самом деле мне надо только передать вам эти бумаги о выписке, а потом вы поедете домой, к семье. Кто-нибудь собирается вас забрать?

Она подошла поближе и обхватила ладонями мое лицо, нахмурив брови так, что они сомкнулись в непрерывную черную линию, а улыбка ушла с лица.

– Вы мне сейчас поможете, – повторила она еще более настойчиво.

Я нервно хохотнула, гадая, какого рода помощь могла потребоваться этой даме столь неотложно. У нее что, до сих пор боли? Может, сосредоточившись на одном заболевании, персонал проглядел еще какие-нибудь симптомы? Я начала перебирать в голове все возможные варианты проблем, которыми женщины делились со мной в таких вот беседах у больничной койки, пока миссис Бхатти не ухватила меня своей ручкой за подбородок, заставив прийти в себя.

– Вы мне поможете.

– Да, – смирилась я, готовясь стоически выслушать любые самые ужасные секреты, какими она решила со мной поделиться.

– Да, я вам помогу. Скажите, что вам нужно, миссис Бхатти.

– Вы напишете благодарственную открытку, – сказала она.

Лицо ее растянулась в сияющую улыбку, и она отпустила мой подбородок, оживленно захлопав в ладоши и заговорщицки причмокивая, пока я краснела за свои неоправданные подозрения. Она не собиралась ничего на меня взваливать, просто увидела во мне подходящую кандидатуру для небольшого розыгрыша.

– Оооо, – воскликнула я, расхохотавшись, словно с самого начала поддерживала ее шутку. – Ну конечно! Да! Я помогу вам подписать открытку. А кому она?

Миссис Бхатти покопалась в куче журналов в ногах постели и вытащила оттуда открытку с мультяшными утятами, которые обнимали друг друга крылышками, а над клювами у них парили ярко-красные сердечки. Она передала открытку мне, развернула и указала на надпись: «С любовью! Кря-кря!»

– Это открытка для персонала, – сказала она. – Для вас.

– Для меня? Но я сегодня даже не работаю, просто вышла на замену. В эти две недели за вами ухаживали совсем другие акушерки. Это очень мило, но…

Ручка миссис Бхатти легла мне на плечо и одним коротким движением усадила в кресло возле кровати. Несмотря на полтора метра роста – уж точно не выше, чем я, – что-то в ней заставило меня послушаться.

– Вы подпишете открытку, дорогуша. Напишете – большое вам спасибо.

– Вы хотите, чтобы я подписала благодарственную открытку… себе?

– У меня английский не очень, дорогуша. Что ж тут поделать! Так что пишите вы, – сказала она и снова указала на открытку, а потом на ручки, торчавшие у меня из кармана.

Я покорно присела в кресло с ручкой в руке, подбирая слова, которые в достойной мере выражали бы мою благодарность себе самой. Миссис Бхатти усмехнулась и одобрительно кивнула, когда я поднесла ручку к открытке.

– Дорогая Лиа, – громко произнесла я, выводя то же самое на бумаге, – большое спасибо всем вам за вашу тяжелую работу… – но тут почувствовала, что она ожидает от меня чего-то большего, чем просто пара слов, пририсовала улыбающуюся рожицу, сердечко и три поцелуя. Положила открытку в конверт и передала миссис Бхатти, которая затем передала его обратно мне и жестом показала открыть. В довершение «спектакля» я открыла конверт и, словно понятия не имела о его содержимом, внимательно прочла подпись, стараясь выглядеть в достаточной мере удивленной, тронутой и смущенной.

– Большое спасибо, миссис Бхатти.

– Спасибовам, дорогуша!

– Огромное спасибо!

– И вам тоже, дорогуша!

Она обхватила меня руками и прижала к своему мягкому маленькому тельцу, а я, в свою очередь, ласково похлопала ее между крошечными торчащими лопатками – так утешают пожилую тетушку, которая не может вспомнить, куда задевала очки. Она сжала меня в объятиях еще крепче, и я вдруг поддалась, расслабилась, пока утреннее солнце лило на нас свои лучи из окна. Казалось, что я могла бы простоять так всю смену, благодаря и принимая благодарности, вдыхая теплый сладкий аромат ее волос.

– Ну все, мать Тереза, у тебя вызов.

Джун, другая акушерка, работавшая в отделении в тот день, отдернула занавеску и теперь смотрела на наши уютные объятия с нескрываемым раздражением, поджав губы, как суровый шериф в вестерне, действие которого почему-то разворачивается в роддоме. Обниматься с пациентками? Я вас умоляю! Закаленной акушерке наблюдать за подобными умилительными сценами противней, чем соприкасаться с разными телесными жидкостями, с которыми мы имеем дело в силу своей работы. Такие старые бойцы наращивают себе толстую, непрошибаемую кожу за долгие годы практики и, как мне еще предстояло узнать, в этом есть определенный смысл. В глазах опытной Джун я выглядела мягкосердечной дурехой, совсем не готовой к тяготам нашей работы.

– Палата шесть, вторая кровать, – рявкнула Джун после того, как я затолкала в карман открытку, выбралась из объятий миссис Бхатти и догнала ее в коридоре.

– Кристел, пятнадцать лет, преждевременный разрыв плодных оболочек, двадцать три недели и три дня, пижама с Микки-Маусом и лицо восьмилетней девчонки. Удачи!

Джун вернулась к своим пациентам в других палатах, а я поспешила к дверям шестой.

Преждевременный разрыв плодных оболочек означает, что защитная мембрана с жидкостью вокруг ребенка начинает подтекать до тридцать седьмой недели (это общепринятый минимальный срок для полного созревания плода) и задолго до начала схваток. Иногда женщинам после этого удается вынашивать беременность еще несколько дней и даже недель при помощи антибиотиков и под регулярным врачебным патронажем. Но в остальных случаях преждевременный разрыв плодных оболочек быстро развивается до полного отхождения вод, после чего начинаются сильные регулярные схватки и рождается ребенок с тельцем, как у птички, незрелыми легкими и такой хрупкой иммунной системой, что опасности грозят ему отовсюду. Особенно сложно бывает, когда это случается на двадцать четвертой неделе беременности. До последнего времени большинство младенцев, рожденных до этого срока, умирали вскоре после рождения или в следующие недели от развивавшихся у них тяжелых заболеваний. По этой причине детей, родившихся до указанного возраста гестации, активно не реанимировали и официально классифицировали как поздний выкидыш, а не как роды, сколь бы печальным это ни казалось тем, кто пережил подобный случай с рождением недоношенного малыша. Шансы пережить послеродовой период значительно возрастают после каждой недели, проведеннойin utero. Соответственно, дети, рожденные после двадцать четвертой недели, традиционно признаются «жизнеспособными» в соответствии с британским законодательством и на них распространяется полный комплекс самой современной педиатрической реанимации, включая интубацию, искусственную вентиляцию легких и долгие недели тяжелых, но поддерживающих жизнь процедур – в короткой перспективе, а в долгой – всевозможные варианты инвалидности и задержек в развитии.

Вне зависимости от личных убеждений относительно определения жизнеспособности докторам, вынужденным ежедневно ходить – в моральном смысле – по лезвию ножа, требуются четкие и короткие руководства для выработки плана лечения, дающего наилучшие шансы на приемлемый результат. Ранее граница в двадцать четыре недели позволяла медицинскому персоналу действовать, опираясь на конкретные ориентиры и заранее зная, что следует и чего не следует делать в отношении детей, родившихся слишком рано, но с развитием современной неонатологии процент выживания крайне недоношенных младенцев заметно увеличился, размыв тем самым понятие жизнеспособности. Несмотря на риски пожизненной инвалидности, все большее количество детей, родившихся в «серой зоне» двадцати трех – двадцати четырех недель, удается успешно реанимировать и сохранять живыми, вопреки их хрупкости, неспособности дышать, сосать и вообще делать что-либо без серьезных вмешательств. При сроке в двадцать три недели и три дня ребенок Кристел находился как раз на этой «ничьей территории», и после родов выживание его зависело бы не только от собственных минимальных ресурсов, но в основном от крайне субъективного суждения педиатрической команды, работавшей в тот конкретный день. Ситуация осложнялась – если такое вообще было возможно – еще и тем, что любое решение, принятое Кристел, требовало особого отношения и рассмотрения со стороны медиков, поскольку она, с точки зрения закона, сама являлась ребенком.

Я услышала Кристел раньше, чем увидела: шторы в ее боксе были задернуты, но она, похоже, оживленно беседовала с кем-то у своей постели.

– Ну вот, и я сказала, что брат ее парня мне наврал, потому что видела ее в магазине с братом Дэнни на прошлой неделе, и она выглядела как какой-то клоун, вот честное слово!

Я отогнула край шторы так, чтобы видеть изножье кровати, и передо мной появились весело приплясывавшие ноги Кристел в ярко-розовых пушистых тапочках. Над ними торчали голые щиколотки, а выше, и правда, пижамные штаны с Микки-Маусами. Кристел в голос расхохоталась, и я, заглянув подальше, увидела, что она сидит в груде подушек, положив на колени мобильный телефон, и болтает по видеосвязи с подружкой на его крохотном экране.

– С виду вся такая милая, а на самом деле настоящая сучка, эта Бритни, – сообщила Кристел, вздыхая. Потом, заметив меня, выпрямилась и быстро поднесла телефон к уху. На нем был чехол в виде силиконовой панды с огромными глазами.

– Ну ладно, мне пора, тут медсестра пришла. Ага, давай, пока-пока, увидимся!

И потом мне:

– О, здрасьте!

Она широко улыбнулась, отчего стало видно, что в этой сияющей улыбке молочные зубы еще борются за место со своими постоянными собратьями – ну просто мечта ортодонта!

Лицо восьмилетней, может, и было преувеличением, но отнюдь не вопиющим. Кристел выглядела так, словно не доросла и до средней школы, не говоря уже о том, чтобы одной лежать в больнице, да еще по поводу преждевременных родов. Даже несмотря на ее текущее состояние, я бы с легкостью поверила, что она до сих пор воспринимает мальчишек как простых хулиганов – собственно, эскапады, приведшие ее к нам в госпиталь, должны были только подтвердить это убеждение. Она явно попыталась припудрить лицо искусственным загаром, отчего выглядела как ребенок, заснувший лицом в миске с шоколадными хлопьями. При виде этой неудавшейся попытки прихорошиться, я вспомнила себя подростком; правда, Кристел обладала тем неуловимым обаянием, о котором я в ее годы могла только мечтать. Она была подростком, изображавшим из себя уверенную, дерзкую девушку, и производила впечатление одновременно неловкое и трогательное.

Я подкатила к кровати аппарат для измерения давления и начала с классического обращения каждой акушерки, медсестры и врача во всем мире: «Итак, расскажи, что с тобой случилось». Как ни странно, у меня самой при этих словах начинает течь по спине холодный пот, когда их произносит наш семейный врач, притом что он ничуть не опасней, чем пара новорожденных котяток. Руки трясутся, голос садится, и решительная собранная акушерка вдруг превращается в перепуганное существо, неспособное даже попросить повторный рецепт, не извинившись при этом с десяток раз за то, что отнимает у доктора время. Но стоит мне надеть синий хирургический костюм и растоптанные ортопедические сабо, как я возвращаюсь к себе прежней, и многократно отрепетированные фразы с легкостью слетают у меня с языка.

– Ну, – начала Кристел, – эта девица, Бритни, она думает, что я полная дура, видите ли, потому что я увидела ее с парнем, с которым переписывалась…

– Извини, Кристел, – решила я прояснить свои намерения, не дожидаясь, пока сага о Бритни достигнет своей эпической развязки, – я имела в виду, что привело тебя в больницу?

– Аааа, простите, сестра!

Я стиснула зубы. Со всем глубочайшим уважением к медсестрам, которые могут обладать высокой квалификацией и огромным опытом, обращение «сестра» для акушерки – все равно как нож в сердце. Мы исполняем совсем другие, особенные обязанности, которыми очень и очень гордимся. Однако я придержала язык, и Кристел продолжила.

– Я думала, что у меня потекли воды на сдвоенной математике сегодня утром, хотя технически это была не сдвоенная математика, потому что я ее прогуляла и на самом деле сидела с моей подружкой Тамми в Макдональдсе, и вот мы как раз ели макмаффины, когда я такая: о черт, Тамми, у меня все брюки мокрые, я, похоже, описалась. А она такая: ну ничего себе; а я такая: ну да, мне, похоже, надо в больницу; поэтому мы вернулись ко мне домой, я взяла сумку и покормила кролика, а потом брат Тамми, Дин, подвез меня сюда на своей тачке, она у негореально крутая, а Тамми пошла на четвертый урок, на географию, вот.

– Ясно.

Голова от этой истории у меня до того пошла кругом, что я забыла о манжетке для измерения давления, которую держала в руках; сейчас же я обернула ее вокруг тонкой ручки Кристел, стянув как можно плотнее. В уме я подбирала слова для будущего отчета: «Пациентка почувствовала подтекание вод в Макдональдсе». Может показаться странным, но совсем недавно я уже отчитывалась о пациентке, которая«потеряла сознание среди стеллажей в Lidl» и пациентке, «у которой разорвался плодный пузырь, когда она катила тележку в Asda». Акушерство и торговля пересекаются в действительности гораздо чаще, чем представляет себе широкая публика.

– Так что, сестра, ребенок сегодня родится? – спросила Кристел, пока я в обычной последовательности измеряла ее давление, пульс, температуру и частоту дыхания.

– Будем надеяться, что нет, – ответила я.

Я приложила коробочку Sonicaid к ее животу и услышала успокаивающее биение сердца плода.

– Схваток нет, но надо, чтобы ты показывала нам свои прокладки каждый раз, как будешь их менять, чтобы мы проверили, подтекает околоплодная жидкость или нет. Иногда у беременных может непроизвольно выделяться моча, что по ощущениям практически не отличается.

Кристел, шокированная, уставилась на меня, словно я попросила ее вывернуть влагалище наизнанку.

– Вы будете смотреть на мои грязные прокладки? – изумилась она, а потом закатила глаза.

– Да, сестра, ну и работенка у вас!

Принято считать, что быть акушеркой означает принимать у матерей здоровеньких младенцев и тому подобное, но на самом деле миллионы акушерок день за днем советуются друг с другом по углам и кладовым, показывая одна другой использованные гигиенические прокладки и сравнивая выделения на них по цвету, густоте или запаху, чтобы поставить правильный диагноз и разработать план дальнейших действий.

– Нам надо будет просто глянуть, – объяснила я. – Убедиться, что не происходит ничего необычного. Обязательно сообщи мне, если будет еще вода или кровь, либо если почувствуешь боль. Рядом с кроватью есть кнопка вызова, и в туалете тоже – на всякий случай. Можешь просто подойти ко мне – я все время буду в отделении.

На личике Кристел промелькнуло недетское выражение отвращения. Я подумала, что вести такую беседу было бы гораздо проще, находись в палате мать девочки, ее тетка или знакомая – кто-нибудь, кто уже прошел эту дорогу и мог уверить ее, что мои необычные просьбы на самом деле не такие уж необычные. Спросить или нет? Да, задачка! Ладно, спрошу.

– Кристел, – начала я, – а твоя мама или… ну, есть кто-нибудь, кто мог бы приехать и посидеть с тобой? Просто так, за компанию?

Она повозилась на кровати и включила-выключила экран телефона – за время нашего разговора он раз шесть начинал пикать и вибрировать. У меня у самой дома была дочь-подросток, так что я привыкла к постоянному жужжанию и сигналам оповещений от соцсетей.

– Пока мы ехали, я написала маме, но она работает до десяти, ну и потом ей на двух автобусах добираться, так что…

Кристел сникла, но тут вдруг нахмурилась.

– А что, мне тут весь день сидеть, сестра?

Она задрала подбородок, снова став дерзкой и уверенной в себе.

– Тогда дайте хотя бы пароль от Wi-Fi!

Как ни жаль было ее разочаровывать, несмотря на многочисленные плакаты на стенах отделения, расхваливавших бесплатный Wi-Fi, больничное оборудование не обеспечивало надежного приема. Руководство собиралось инвестировать значительную сумму в обновление IT-сетей, которые должны были перевести госпиталь на «облегченный документооборот», если не на «полностью безбумажный», но на данный момент и wi-fi, и кровати, и персонал, и вообще все нуждалось в крупных финансовых вливаниях.

– Пока что средств нет, – сообщили нам на последнем общем собрании, что, естественно, никого не удивило.

Я оставила Кристел пачку больничных гигиенических прокладок, огромных и толстых, напомнив еще раз, что она должна немедленно меня вызвать, если почувствует неладное. С развеселым «ааааага, сестра», она сунула прокладки под мышку, переложила телефон на колени и погрузилась в очередные переговоры по видеосвязи. Перейдя в следующий бокс, я продолжала слышать ее голос, звенящий за шторами: «Ты только погляди, какие громадные прокладки, Дин, в них, наверное, чувствуешь себя, как в памперсах!» Услышав ее смех, я сама не смогла сдержать улыбки. «Ну что за девчонка, – думала я. – И до чего остра на язык!»

В следующие несколько часов все в отделении шло обычным порядком. В 14:00 начали прибывать женщины, назначенные на искусственную стимуляцию родов: они расходились по своим палатам, таща за собой чемоданы на колесиках, в сопровождении обеспокоенных партнеров. Каждый день женщины являются к нам в отделение на стимуляцию, причины для которой бывают самыми разными: младенец не появляется на свет в срок, у него замедляются движения, он вырастает таким большим, что дальше откладывать вагинальные роды означает неминуемую катастрофу для материнского тазового дна и пожизненный запрет на занятия спортом. И вот, пока послеполуденный солнечный свет заливал отделение через широкие окна, мы с Джун ходили от постели к постели, надевали пациенткам белые браслеты с их фамилиями и оборачивали торчащие животы голубыми эластичными креплениями КТГ. Одну за одной мы приветствовали их традиционной речью, предваряющей стимуляцию: «Вы находитесь здесь потому, что мы должны вызвать у вас схватки, и у нас есть такая возможность, поэтому вот что сейчас будет происходить – сначала пессарии, потом у вас отойдут воды, и потом мы поставим капельницу».

Мы с Джун порхали по отделению словно улыбающиеся ангелы схваток, повторяя этот припев и вводя пессарии Простина легким движением, почти незаметным благодаря пакетикам смазки, которые клали себе в карманы, чтобы они согревались от тепла тела (небольшой, но весьма значимый жест доброй воли, который оценит каждая женщина, которой хоть раз вводили зеркало с холодной смазкой). Пока мы ходили от пациентки к пациентке, Кристел время от времени появлялась в коридоре, принимая участие в нашем послеобеденном балете – вот и сейчас она протанцевала по коридору к туалету с прокладкой в одной руке и телефоном в другой, явно на обратном пути от торгового автомата, так как под мышкой у нее был пакетик с леденцами и банка диетической колы. В пять часов, когда я стояла у поста дежурной и что-то писала, кто-то постучал меня сзади по плечу. Кристел. К пижаме с Микки-Маусами добавились неоново-оранжевые наушники, и теперь она непрерывно трясла головой в такт едва слышному ритму, доносившемуся до меня из них.

– Все в порядке, Кристел? – поинтересовалась я.

– Сухо, как в пустыне, – сказала она чересчур громко и улыбнулась, указывая пальцем вниз.

– Хорошо, – ответила я. – Пусть так будет и дальше.

Кристел пошлепала обратно по коридору к своей палате, а я снова взялась за ручку, чтобы продолжить записи («Пациентка сообщает, что никаких жидких выделений per vaginam нет, уверенно перемещается по отделению»), но тут увидела знакомую фигуру, направлявшуюся ко мне: ростом полтора метра, в хирургическом костюме размера на три больше, чем надо, и ярко-голубом головном платке; ее белоснежные кроссовки деловито скрипели по намытому полу.

–Салам алейхум, девушки, – сказала врач, с улыбкой подходя к посту дежурной.

Сорайя, один из наших главных акушеров-гинекологов, приехала из Абу-Даби в прошлом году и уже успела завоевать огромное уважение у персонала благодаря своей прямоте и точности врачебных оценок. Традиционное арабское приветствие было единственной шуткой, какую она себе позволяла, – в остальном она придерживалась исключительно фактов, мэм.

– Есть что-нибудь для меня? – спросила она, окидывая взглядом кучу бумаг, разбросанных по стойке.

– И почему такой беспорядок?

Сорайя взяла в руки пару карт из горки, лежавшей перед ней.

– Здесь что, взрыв произошел?

Джун высунулась из ближайшей палаты.

– У меня ничего, доктор. Все простины, которые вы назначили, мы уже ввели, одна пациентка капризничает, еще две сидят на родильных мячах. Та, у которой предлежание плаценты, из девятой палаты, отпросилась покурить.

Сорайя закатила глаза и развернулась ко мне.

– А у вас?

Пейджер, закрепленный у нее на поясе, издал серию коротких гудков.

– Только быстро! Бегу на разрыв внематочной.

Я подумала рассказать ей о Кристел, но, как сама девчушка сказала, все было сухо, как в пустыне, – больше ни подтеканий, ни схваток, так что крошечный плод по-прежнему плавал в своем уютном водяном пузыре. Может, все окажется просто ложной тревогой.

– Да в общем ничего, Сорайя…

– Это я и хочу слышать, – бросила она через плечо, быстро удаляясь на своих скрипящих подошвах в сторону лифтов и махая рукой мне на прощание.

– Так держать, девушки. Так держать.

Была половина седьмого, всего час до конца моей смены, и я плавно переключилась на автопилот, поскольку рабочий день подходил к завершению. Оставалось собрать разбросанные бумаги, сделать последний обход пациенток, налить им свежей воды, раздать чистые прокладки и ободрить напоследок, прежде чем уйти. Отделение начинали наполнять пока что приглушенные, сдавленные стоны от первых схваток; женщины, которым после обеда стимулировали роды, ощущали на себе приближение боли и, проходя мимо дверей, я видела, как они балансируют на больших розовых родильных мячах, а их партнеры костяшками кулаков разминают им спины, с лицами, полными настороженного предвкушения. Настоящие драмы обычно разворачиваются в ночную смену, когда в каждой палате идут схватки, и женщины бегают к посту дежурной в небрежно завязанных на спине больничных сорочках, в сотый раз спрашивая, почему перед ними в очереди в родильный зал еще шесть человек, не зная, что там нет свободных мест, нет свободных акушерок, и им предстоит ждать еще несколько часов.

Bepul matn qismi tugad.