Kitobni o'qish: «Точка опоры – точка невозврата»

«Марго, – хотел я крикнуть, – земля тащит меня на верёвке своих бедствий, как упирающегося пса, но всё же я увидел вас, Марго…»

И. БАБЕЛЬ Конармия, Замостье

Часть 1. Точка опоры

1

День сегодня тянется, как выплюнутая кем-то жевательная резинка, размякшая на солнце и никак не желающая отлепиться от моих заношенных сандалий. Об асфальт её трёшь, о сухую траву на газоне, а она никак – вытягивается, складывается пополам, но не кончается. Так же и день…

Вытираю пот со лба и мельком гляжу на часы. До конца работы ещё больше часа, а до захода солнца почти полдня. То есть жара стандартно увеличивается, и мозги, закипевшие под моей побитой молью соломенной шляпой, будут выкипать и дальше. Пощады на солнце никому нет.

…Надо же было мне послать этого дурака-начальника на три буквы! Кто меня за язык тянул? Работал бы и дальше на уборке офисов и подземных стоянок, как все остальные, так нет же – попробовал права качнуть и мигом вылетел на улицу. Не в переносном, конечно, смысле, так как найти сегодня нормального работника на метлу и лопату практически невозможно, а в самом прямом – подметаю территорию громадной открытой автостоянки у торгового центра.

И поделом – не сподобился иврит выучить, чтобы хотя бы гипотетически появился шанс найти работу по специальности, значит, вкалывай рабом на плантациях. Однако начальное изучение иврита всё же дало положительный результат: те несколько слов, что я сумел пробормотать в лицо начальнику, были им прекрасно поняты и соответствующим образом истолкованы.

А этой автостоянке, чёрт бы её побрал, нет ни конца ни края! Начал по прохладце мести от забора, постепенно переместился к центру, а уже зовут вернуться к началу: там какой-то урод вытряхнул полную пепельницу окурков из машины и вдобавок рассыпал пакет слив. Отскребай теперь эти раздавленные проезжающими машинами блямбы от плиток да ещё догоняй летающие, как воздушные шары, пустые целлофановые пакеты…

Да пошли они все! Спрячусь-ка в тенёк, посижу пять минут, выкурю сигарету.

Но стоило мне только присесть и вытащить из кармана пачку, как тут же прилетело начальство и давай причитать:

– Куда ты исчез? Почему тебя на рабочем месте нет? Я уже всё вокруг обыскал!

– Пять минут на перекур, – огрызаюсь, – имею право. И ты имей совесть…

Но начальство отмахивается:

– Ладно, всё в порядке. Там за тобой люди приехали, оставь метлу и совок и дуй в офис. Я сейчас пришлю кого-нибудь на подмену…

– А с оплатой как?

Начальство морщится, но великодушничает:

– Не переживай, я тебе весь рабочий день поставлю… Хоть и работничек из тебя – боже упаси!

Кому это я понадобился? Что это за люди, которые ожидают меня в офисе, а придурок-начальник аж бегом за мной примчался, несмотря на своё обширное брюхо и короткие ножки?

В офисе приятно шуршит кондиционер, и по моему потному лбу прокатываются холодные волны гуляющего ветерка.

За столом начальника сидят два полицейских. Один незнакомый, а второго, кажется, я видел, когда был последний раз в полиции. Помню, что он разговаривает по-русски с большим акцентом, но без него я бы там вообще ничего не понял.

– Здравствуйте, Даниэль, – говорит тот, который знает русский язык, и встаёт со своего стула. – Вот видите, совсем немного времени прошло, и мы с вами встретились снова. А вы были так расстроены…

– Что-то в мире изменилось? – вместо приветствия отвечаю я. – Или доблестная израильская полиция передумала и решила всё-таки взять на работу бывшего российского сыскаря даже без знания базового иврита?

– Насчёт работы пока ничего определённого сказать не можем, но мы решили попросить вас об услуге.

– Вот даже как! – Я цокаю языком и нахально присаживаюсь на свободный стул. – А кто вместо меня будет работать на солнцепёке и зарабатывать жалкие гроши для моей семьи?

– С деньгами уладим, не волнуйтесь.

Тут полицейские стали переговариваться друг с другом на иврите, и я улавливал только отдельные знакомые слова. Потом мой собеседник повернулся ко мне и сказал:

– Капитан Дрор просил сказать, что ты поступаешь в наше распоряжение на неделю, а дальше видно будет. Пойдёт дело, и можно будет подумать об исключении из правил специально для тебя…

Вот оно как повернулось, прикидываю я лениво, тут бы обрадоваться и захлопать в ладоши, но… будем сдерживать эмоции. На самом деле мне было очень обидно.

Я приехал в Израиль три года назад и сразу отправился в полицию. Просто эта работа была для меня самой близкой и родной, ведь ничего другого я не умел и не хотел делать, а преступники, как мне казалось, повсюду одинаковые. Фантазии у них не сильно много, и преступления всегда совершаются, по сути дела, по одинаковым схемам. Так же и заметаются следы. А уж по части хождения по этим следам я кое-какой навык имею. Не всегда стандартный, за что неоднократно получал плюхи на прежней работе, но главное было в том, что результаты превосходили ожидания моих начальников. Если у меня и случались какие-то проколы, то незначительные, с которыми можно спокойно спать и не винить себя за ошибки. Нары, предназначенные Вс-вышним для отлавливаемых мной бандитов, никогда не пустовали.

Так вот, в израильской полиции мне выдали в кадрах кучу анкет, а когда я виновато поведал, что сам их заполнить не смогу и пусть мне кто-нибудь поможет, мне мигом указали на дверь. Да ещё обиделись, мол, что ты морочишь голову, если даже двух слов на иврите связать не можешь?! Оттуда я ушёл, как оплёванный, но попыток поступить на работу в полицию не оставил. Разыскал своего бывшего подчинённого Лёху Штруделя – это у него не фамилия, а кличка такая, которую он получил за круглосуточную прожорливость, – и поинтересовался о том, как ему удалось проскочить в полицию на хлебную должность участкового, который рыскает по заявам от измученного бытовыми правонарушениями населения?

– А что ты хочешь, – нахально заявил мне тогда этот гусь лапчатый – во-первых, я на пять лет раньше тебя сюда приехал, во-вторых, младше тоже на пять лет. Сам должен понять, что фора в десять годков – это тебе не штрудель с маком. Плюс усердное изучение иврита. И учти – иврита не базарного, а юридического, на котором менты да адвокаты между собой общаются. У меня, понимаешь ли, кругозор широкий и мозги свежие, а у тебя, прости, заточены только на ловлю бандитов. Улавливаешь разницу?

Хотел я было врезать ему по шее, как поступал иногда в прежней жизни, пока никто из окружающих не видел, да не стал. Лёха-то поймёт, он мужик свой, почти родной, а вот как воспримут это здесь, если кто-то про битьё по шее полицейского проведает, ещё неизвестно.

– Ну, и что бы ты посоветовал, мозг ты наш свежий? – поинтересовался я у него.

– Бросай всё и садись за учебники, – уже без улыбки заявил Лёха, – других вариантов нет. Если, конечно, хочешь когда-то попасть к нам в полицию. Сыщик-то ты от бога, вот только это надо здесь сто раз доказать.

Засесть-то я за учебники засел, только дело не пошло. Видно, проскочил ту золотую пору, когда новые словечки гладко укладываются под твою черепную коробку. Наверное, там должно быть некоторое незаполненное пространство, как у Штруделя, – я так и прозвал его с той минуты, – а вот у меня голова забита до отказа. Чем? Да кто ж его знает, чем, только не лезет иврит, хоть ты тресни.

Более того, сижу день и ночь, глаз не смыкаю, зубрю, как проклятый, а самого прямо-таки от злости распирает. Я тут, понимаешь ли, глагольные инфинитивы вслух бубню, а где-то в это время детишек педофилы мерзопакостные насилуют или здоровые лбы со старушек кольца да серёжки сдирают. Вот где от меня настоящая польза была бы, а не за этими неподъёмными книжками…

А тут спустя некоторое время Штрудель самолично позвонил мне и похвастался, что перевели его за особые заслуги в отдел по расследованию особо тяжких преступлений, и он уже замолвил начальству словечко, мол, есть у него на примете один неустроенный по жизни сыщик, который в прежней жизни розыскные чудеса творил, а тут никак не может вернуться к прежней своей работе. Ну, и начальство ответило, дескать, пускай приходит, может, что-то и сложится.

Пошёл я в полицию повторно, но уже не в кадры, а непосредственно к начальникам Штруделя. Побеседовали со мной, покачали головами, а результат остался прежний: нельзя без языка, хоть ты удавись. Как ты будешь бумаги заполнять? А как с преступниками общаться, если они русского языка не знают? То-то и оно, иди с миром, учи свои инфинитивы…

Совсем я скис, но делать нечего, нужно как-то устраиваться в этой жизни. Так я и попал на уборку, ведь никаких других вариантов жизнеустройства больше не вырисовывалось.

Но где-то внутри меня зрело какое-то неясное чувство, что не может существовать такое положение до скончания веков. Это же будет абсолютная вселенская несправедливость, если я так и закончу свои дни когда-нибудь от теплового удара в обнимку с совком и метлой, а местные бандиты, мало чем отличающиеся от своих российских собратьев, будут прекрасно себя чувствовать без моей отеческой опеки! Не может такого быть по определению…

Вот, наконец, и приехали за мной, чему я, признаться честно, нисколько не удивлён. Дело вовсе не в том, что я прямо-таки какой-то супер сыщик, без которого земной шар перестанет вертеться, просто… должна же существовать справедливость на земле! Каждый муравей должен выполнять свою определённую природой функцию. А моя функция одна-единственная – ловить и сажать преступников.

Когда мы сели в полицейскую машину – капитан Дрор спереди рядом с водителем, а мы с русскоговорящим полицейским сзади, – то он мне шепнул на ухо:

– Сейчас он будет говорить, а ты слушай и не перебивай. Я тебе переводить буду. Приедем в управление, там все вопросы и задашь, хорошо?

– Ваш приятель по имени Алекс, который рекомендовал мне с вами познакомиться, – начал Дрор низким, хорошо поставленным голосом, – говорил, что вы прежде творили чудеса розыска. Это правда? – И не дожидаясь моего ответа, продолжал. – Мы проверили по своим каналам и узнали, что о вас и в самом деле много хвалебных отзывов. Скажите, только честно, зачем вы бросили такую успешную карьеру в России и приехали сюда?

– На то много причин, – начал я, но он меня прервал:

– Не надо ничего говорить. Всё уже в прошлом. А сейчас вам выпал шанс доказать свой профессионализм у нас. Вы готовы?

– Всё это общие фразы, – вздохнул я, до конца не доверяя его словам, – я так понимаю, что у вас какое-то тупиковое дело, которое расследовать не можете, да? И прикрыть его нельзя, потому что оно уже получило общественный резонанс…

Тут русскоязычный стал толкать меня локтем в бок, но Дрор обернулся и погрозил ему:

– Переводи слово в слово!

– А что мне ещё сказать? – Я пожал плечами. – Выбора у меня нет. Конечно же, я готов поработать…

– Вот и прекрасно. – Дрор отвернулся и стал глядеть на дорогу. – Это всё, что я хотел от вас услышать. С сегодняшнего дня вы поступаете в качестве нештатного сотрудника полиции в распоряжение лейтенанта Винтермана, а вашего приятеля и бывшего сослуживца Алекса я приставлю к вам в качестве переводчика и помощника…

Всю дорогу до управления мы молчали, и я раздумывал о том, как Лёха будет доволен тем, что мы снова работаем вместе, а уж как я рад тому, что всё возвращается на круги своя…

Лейтенант Виктор Винтерман не понравился мне сразу. Толстый нескладный субъект с холёными пухлыми ладошками, и я сразу обращаю внимание на его аккуратно обработанные пилочкой ногти. Если у полицейского из отдела по особо тяжким преступлениям есть время заниматься такой ерундой, то одно из двух: или тяжких преступлений в Израиле больше не происходит, или владельцу пилочки всё по барабану. Первое, к сожалению, из области фантастики, а вот второе – совершенно никуда не годится. Был бы я начальником этого пузыря, я бы погонял его по городу, как бешеную собаку. Но начальник здесь, увы, пока он…

– Наслышан о вас, – вежливо булькает Винтерман, здороваясь за руку, и сразу же тайком вытирает ладонь о штанину. Видно, мои не отмытые от уличного мусора руки его не вдохновили. – Значит, сразу и приступим к делу. Алексей, достань папку с основными материалами… Вот ваш стол, за которым будете работать. – Он указывает широким жестом на стол около стеллажа с аккуратными рядами пронумерованных папок.

Лёха сияет, как начищенный пятак, потому что ему всегда очень нравилось работать со мной. Да и я к нему привык. Короче, два сапога пара.

Я молча сажусь на стул и жду, пока Штрудель, как заправский официант, подаст мне папку. Без интереса пролистав несколько страничек, я поднимаю глаза на Виктора:

– Давайте поступим так. Расскажите мне своими словами суть дела, а если понадобятся какие-то детали, Алексей найдёт их в деле и переведёт…

– Какие-то детали… – хмыкает Винтерман и с сожалением глядит на меня, мол, потерял ты, брат, свою квалификацию, а мы тут должны время на тебя тратить. – Хорошо. У нас люди пропадать начали. Притом при весьма странных обстоятельствах – ни следов после себя не оставляют, ни улик. Поначалу мы решили, что тут какие-то или криминальные разборки, или долги и побеги от кредиторов, или националистические мотивы. Но ничего такого нет. Даже никаких трупов мы не находим.

– Сколько всего человек пропало?

– Уже шестеро.

– И вы решили, что это серия?

– Ну да. Очень похоже.

– А почему вы так решили? Что-то эти пропажи всё-таки объединяет?

– Почти ничего. Все эти люди совершенно разные – и по социальному положению, и по возрасту, и по достатку.

– Но вы всё-таки что-то нарыли?

Винтерман морщится от грубоватого словечка, но терпеливо объясняет:

– Почти ничего. Какие-то мелкие незначительные детали. Но они настолько условные, что вполне могут объединять ещё добрую тысячу людей с улицы… Просто что-то нам подсказывает…

Тут я усмехаюсь и ядовито замечаю:

– Так об этом в протоколе и записано? Профессионалы, блин…

И сразу Винтерман деловито подхватывается со стула и глядит на часы:

– Короче, Алексей, помоги человеку войти в курс дела, а я должен идти к начальству. Через час вернусь. – А потом мне персонально: – Не советую вам, Даниэль, со мной в таком тоне разговаривать. Никому от этого пользы не будет. А вам тем более…

После его ухода мы некоторое время сидим молча, потом Штрудель виновато разводит руками:

– Не трогай ты его. Разве не видишь, что шеф комплексует? Раньше он был тут звездой сыска, хотя ничего серьёзного, по большому счёту, до последнего времени не раскрыл. Да и не случалось у нас ничего серьёзного. А в тебе он сразу почувствовал угрозу своему мирному существованию…

– Какая я для него угроза? Я даже не в штате и вряд ли когда-то в нём буду. Пригласили меня в качестве одноразового презерватива – используют по назначению и смоют в унитазе.

На мгновение Штрудель задумывается, в красках представляя нарисованную мной натуралистическую картинку, потом замечает:

– Но ты его всё равно без причины не дразни. Витюха – мужик не вредный, а от начальства всегда прикроет, если что. А недостатки у всех есть.

– Меня-то чего прикрывать? Я тут человек вольный – что-то не понравилось, развернулся и пошёл домой. Никому ничего не должен… Но заболтались мы что-то. Давай, вводи в курс дела.

Но, к моему разочарованию, никакого дела как раз и не было. Всё оказалось скучным и банальным, сродни корявому рапорту полуграмотного сельского участкового. Я-то думал, что местные шерлоки холмсы пытаются расследовать какое-нибудь леденящее кровь убийство с кучей выносящих мозг подробностей и напрочь обрубленными концами, а тут не только нет трупа, но даже никто ни на кого не в обиде.

Первая бумага из дела гласила следующее. Неделю назад репатриант из России Юрий Вайс вернулся, как обычно, с работы, отужинал с женой и детьми, посмотрел телевизор и отправился в спальню. Там он взял почитать книжку – и всё. Когда жена спустя полчаса пришла в спальню, ночник горел, полураскрытая книжка лежала на подушке, постель была расстелена, но на ней никого не оказалось. Сперва жена подумала, что супруг вышел перед сном покурить, но мужа не оказалось ни на балконе, ни на лестничной площадке – нигде. Правда, она вспоминала, что кто-то позвонил муж в такое позднее время, но такое иногда случалось, когда его вызывали на работу. Его сотового телефона дома не оказалось, видно, прихватил с собой.

До утра она проворочалась, то засыпая, то просыпаясь, а утром чуть свет отправилась в полицию. Но там над ней только посмеялись, мол, найдётся ваш супруг, не сомневайтесь. Бывают у мужиков такие заскоки, что исчезают куда-то в одночасье, а потом появляются. Может, и в самом деле, звонили с работы и попросили срочно прийти, а может, любовница или друг-собутыльник. Бедная дама им в ответ, дескать, такого никогда не было, а ей твердят, что всё случается когда-то в первый раз. Короче, заявление всё же приняли, но хода ему не дали – кто ж будет расследовать бытовуху, в которой никто не пострадал, никто никому физиономию не начистил, и даже кошелёк ни у кого из сумочки не пропал?

А на третий день, когда бедная супруга снова явилась в полицию уже со скандалом, делу дали ход. Патрульная машина с двумя полицейскими съездила в адрес, где ещё раз опросили её и детей, осмотрели спальню, в которой перед исчезновением находился Вайс, для порядка потрусили соседей на лестничной площадке, и на этом всё закончилось. На его работе клялись, что никого никуда они за последние дни по ночам не вызывали.

Где искать пропавшего репатрианта из России, было неясно, поэтому полицейское начальство приняло соломоново решение: если дело не связано с криминалом, – а такого вроде не просматривается, – и человек где-то наверняка прячется, то и искать его нет причины. Бессмертный ментовский принцип «нет тела – нет дела», как ни странно, прекрасно прижился и в израильской полиции. Дело передали Винтерману, который слыл в управлении специалистом по правильному оформлению документов, чтобы к нему потом никакой комар носа не подточил, и Виктор аккуратно приплюсовал его к другим висякам – скучным и бесперспективным, лежащим стопкой на его рабочем столе и потихоньку перекочёвывающим в архив.

Но раз в году у Виктора случаются обострения бдительности, и он, лениво копаясь в бумагах, вдруг обнаружил ещё пять дел с исчезновением людей за последнее время.

– Стоп, – прерываю я многословные объяснения Штруделя, – я понимаю, что твой бравый лейтенант решил объединить все эти исчезновения в серию. Но причины-то исчезновений людей могут быть самые различные. Что заставило Вайса исчезнуть? Что заставило исчезнуть всех остальных пропавших?

– В том-то и дело, что никаких видимых причин не наблюдается! – охотно поясняет Лёха.

Я встаю и начинаю расхаживать между столами, но мыслей никаких, словно они уже давным-давно выпарились на жарком израильском солнышке:

– В общем, так. Сделай мне, пожалуйста, справку с именами пропавших людей, их происхождением, возрастом, работой, семейным положением и датой исчезновения. Короче, всё, что на них есть. А пока ты будешь делать, я наведаюсь к Вайсам. Надеюсь, у Винтермана спрашивать на это разрешения не надо?

– Вообще-то, надо. – Лёха чешет нос, а потом машет рукой. – Хотя ты человек вольный, думаю, можешь и без разрешения обойтись.

2

Чета Вайсов жила в стандартной пятиэтажке на столбах в старом районе, заселённом, в основном, репатриантами восьмидесятых-девяностых годов. Дом был в меру обшарпан, исписан по стенам всевозможными гадостями, комментирующими пририсованные тут же картинки эротического содержания, с подъездами, заваленными необходимым в хозяйстве, но уже вышедшим в тираж хламом, и небольшими островками свободного пространства у дверей в квартиры.

Зина, так звали супругу исчезнувшего Юрия, оказалась весьма неприветливой дамой с сиплым прокуренным голосом и тёмным неухоженным лицом.

– Тут уже ваши приходили и расспрашивали, – недовольно говорит она, – я три раза всем обо всём рассказала. Что тут неясного? Пришёл с работы, поел, свой сериал посмотрел и пошёл спать. А потом исчез. Если интересно как, то через дверь в квартиру. Никакой Карлсон за ним в окно не прилетал. Вот и всё…

– Вы ничего необычного в тот день не заметили? Может, он был взволнован, когда пришёл с работы, напуган или возбуждён? Он что-нибудь рассказывал?

– Ничего особенного. Юра человек не сильно общительный, а на работе так устаёт, что ему не до разговоров.

– А кем он работает?

– Автослесарем в гараже. Как курсы два года назад закончил и устроился на работу, так с тех пор ишачит на одном месте.

– А кем он был до приезда сюда?

– Учителем. Историю детям в школе преподавал. Но нисколько не жалеет, что поменял специальность. Не раз говорил, что ему нравится возиться с машинами, а в школе всегда головная боль. Так что он вполне доволен своей работой, если вас это интересует.

– А друзья у него были?

– Какие друзья? Тут времени свободного на свою семью не остаётся, не то что на друзей. Вся жизнь у него – из дома на работу и с работы домой. Раз в месяц мы, конечно, выбираемся куда-нибудь в лес или на море, и то не всегда. Последний раз ездили почти два месяца назад. Юрий говорит, что так устаёт на работе, что сил остаётся только до кровати доползти. Куда уж за руль садиться…

Прицепиться было совершенно не к чему, поэтому я прошу:

– Можно вашу спальню осмотреть? Ну, то место, где он находился перед исчезновением…

– Что там смотреть? – фыркает Зина. – У меня там не прибрано. Кровать не застелена.

– Ничего страшного, – успокаиваю её, – для меня это неважно. Хочется просто составить полную картину.

В спальне и в самом деле полный бардак. Чувствовалось, что шкаф, стоящий в углу набит тряпьём до отказа, а то, что не влезло, живописными мятыми кучами набросано на двух стульях и маленьком столике вперемешку с какими-то кремами и одеколонами. Рядом с одной из подушек на кровати лежит кверху обложкой распахнутая книга.

Что-то искать здесь и в самом деле полное безумие, поэтому я машинально беру книгу и верчу её в руках. Невольно отмечаю про себя, что это бунинские «Окаянные дни». Да уж, неплохую литературу почитывает израильский автослесарь после тяжёлого рабочего дня. Хотя… сам-то я сегодня кто? Даже, пожалуй, до слесаря не дотягиваю, весь день парюсь с совком и метлой на открытом солнце. И не до книжек мне…

Взгляд невольно притягивает выделенный красным фломастером фрагмент на раскрытой книжной странице:

«…2 мая 1919.

Еврейский погром на Большом Фонтане, учиненный одесскими красноармейцами.

Были Овсянико-Куликовский и писатель Кипен. Рассказывали подробности. На Б. Фонтане убито 14 комиссаров и человек 30 простых евреев. Разгромлено много лавочек. Врывались ночью, стаскивали с кроватей и убивали кого попало. Люди бежали в степь, бросались в море, а за ними гонялись и стреляли, – шла настоящая охота. Кипен спасся случайно – ночевал, по счастью, не дома, а в санатории «Белый цветок». На рассвете туда нагрянул отряд красноармейцев.

– «Есть тут жиды?» – спрашивают у сторожа. – «Нет, нету». – «Побожись!»

Сторож побожился, и красноармейцы поехали дальше.

Убит Моисей Гутман, биндюжник, прошлой осенью перевозивший нас с дачи, очень милый человек…»

Зачем исчезнувший Вайс выделил именно этот абзац? Привычка отставного учителя истории помечать для себя какие-то ключевые фразы? А может, тут говорится о каких-то его дальних родственниках, сведения о которых он собирал?.. В любом случае, это к нашему делу об исчезновении вряд ли относится.

На всякий случай, оглядываюсь по сторонам и под кучей только что выстиранных, но ещё не глаженых маек замечаю ещё одну книгу. Других книг вроде больше нет.

– Я посмотрю? – спрашиваю Зину, и та молча кивает.

Второй книгой оказалась «Конармия» Бабеля. Да уж, специфический интерес у человека к Гражданской войне в России. Сегодня народ в большинстве своём читает высосанные из пальца детективы целой кучи авторов, не имеющих к детективным расследованиям никакого отношения, а так же наиглупейшую фантастику – плод больного воображения, опять же не имеющую к настоящей фантастике никакого отношения. А тут Бунин, Бабель… Честное слово, на душе потеплело, хоть это вовсе не входит в круг моих сегодняшних интересов.

Оглядев для порядка углы, заваленные хламом, и зачем-то заглянув под кровать, я вздыхаю и бормочу Зине:

– Спасибо. Пойду, пожалуй. Если что-то вспомните или появится что-то интересное для нас, то сообщите.

Уже у дверей Зина неожиданно интересуется:

– А скажите, у нас часто люди пропадают? У вас же в полиции есть какая-то статистика?

– Думаю, что не часто. – Может, я и сказал бы что-то иное, если бы знал точно.

– Думаете? Так вы, значит, не знаете?.. Вы, вообще, из полиции? Вон, формы на вас нет, и в одиночку вы пришли. Можно ваши документы посмотреть?

– Какое это отношение имеет к пропаже вашего мужа? – невесело усмехаюсь я. – Если бы я был самозванцем, какой мне был бы интерес копаться в вашем белье в спальне?

– И в самом деле. – Зина отворачивается и уже не смотрит на меня. – Идите, до свидания.

– Да, – на всякий случай интересуюсь я, – что думают в гараже, где Юрий работает, обо всём этом?

– Звонили и сказали, что если он в течение дня-двух не появится на рабочем месте, то может уже не приходить даже за расчётом.

– Знакомая ситуация…

По дороге в полицию звоню Штруделю:

– Ну как, справка готова?

– Давно тебя дожидается. А у тебя что нового? Ещё не отыскал Вайса? Тут тебя Виктор с нетерпением ждёт.

– Что ему от меня надо?

– Решил, что ты в одночасье горы перевернёшь и закроешь все наши нераскрытые дела.

– Твоя, что ли, работа? Ты про меня ему дифирамбов напел?

Штрудель самодовольно ухмыляется:

– Думаешь, иначе тобой кто-нибудь заинтересовался бы? Не без того. С тебя поляна.

– Придётся рыть землю под ногами, – невольно усмехаюсь я, – а то тебя ещё попрут с работы, если не оправдаю доверия.

– Уж, сделай милость, барин, не подведи! – ёрничает Лёха, но дальше его слушать неинтересно, и я выключаю телефон.

За время моего отсутствия в отделе ничего не изменилось. Винтермана на месте опять нет, и Лёха, пользуясь отсутствием начальства, смотрит по компьютеру какую-то футбольную трансляцию. В ответ на моё недовольное ворчанье он выдаёт домашнюю заготовку:

– Ты теперь не мой начальник! Виктор же против футбола ничего не имеет…

– …Когда все дела закончены! – договариваю за него. – Где моя справка?

– Вот, пожалуйста.

Я мрачно сажусь за свой стол и углубляюсь в аккуратно распечатанную на компьютере тонкую стопку листов.

– Кто-нибудь из этих людей, – через некоторое интересуюсь я – ещё говорит по-русски?

Не отрываясь от футбола, Лёха сообщает:

– Под номером пятым доктор Давид Лифшиц.

Переворачиваю пару листков и нахожу указанную фамилию:

– Пойду, к нему наведаюсь.

– Гиблое дело, – не отрываясь от футбола, сообщает Штрудель, – доктор живёт один, и никто тебе дверь в его квартиру не откроет. Нужен ордер, так что жди Винтермана.

– А кто сообщил о его исчезновении?

– С работы позвонили, из больничной кассы. Сказали, что он не появляется, хотя раньше такого за ним не наблюдалось, и телефон его не отвечает. Хоть и не выключен, но не отвечает. Вероятно, лежит дома за запертой дверью.

– Что же тогда делать будем? – Я встаю из-за стола и прикуриваю сигарету.

– Ты что делаешь?! – подскакивает, как ужаленный, Лёха. – У нас в отделе Винтерман категорически запретил курить! Унюхает запах – шуму будет!

– А ты-то сам давно бросил? – Делаю глубокую затяжку и с сожалением поглядываю на Лёху.

– Я не бросил, но, как юный пионер, бегаю тайком курить на улицу и в туалет.

Так и быть, не станем испытывать фортуну, покурим в распахнутое окно.

– Слушай, – доносится до меня Лёхин голос, – давай отправимся в ещё один адрес вместе. Ну, туда, где разговаривают только на иврите. За компанию с тобой развеюсь. А то уже надоело с шефом безвылазно сидеть и выслушивать его нравоучения.

– Вы каждый день так плодотворно работаете?

– Почему каждый день? Бывает, по нескольку дней здесь не появляемся. Тогда для меня кайф. Но когда нет ничего срочного, Винтерман требует, чтобы я никуда не отлучался. Оттого и футбол у нас в отделе допускается. Чтобы, так сказать, суровые будни подсластить…

– Счастливые вы, ребята! – печально замечаю я. – У вас времени и на сладости хватает… Короче, выбирай, к кому пойдём, и собирайся. Я тебя принимаю назад под своё крыло.

Пока я изучаю листок с данными нашего очередного клиента, Лёха звонит Винтерману и докладывает, что мы отбываем в неизвестном направлении и сегодня вряд ли вернёмся.

– Ещё же двенадцати нет! – удивляюсь я. – Мы до вечера можем спокойно успеть посетить пару человек. Это как минимум. А если поднатужиться…

– А зачем? Кто нас гонит? Трупов нет, общественность не негодует, начальство на пятки не наступает. Да и Винтерман ничего против иметь не будет. Он и сам посидит часов до четырёх-пяти и с чистой совестью домой отчалит…

Я только качаю головой, потому что мне нечего сказать о нравах в их полицейском управлении. Да и не моё это дело – разовому презервативу менять устоявшийся распорядок в их тихом болотце. С другой стороны, это же мечта любого государства, чтобы его полиция маялась от безделья. На прежней моей родине у ментов работы было навалом. К громадному сожалению…

Мы поехали на машине Штруделя, и я, чтобы не терять время, я изучаю листки дальше.

– Итак, второго нашего клиента зовут… – Сперва читаю про себя, а потом повторяю вслух. – Иехизкиель Хадад. Ну, и имечко! Это ж как родителям надо было не любить своего сына, чтобы так назвать!

– Это твоему российскому уху непривычно, – хохочет Лёха, не отрывая взгляда от дороги, – а у ребят из восточных общин, да ещё религиозных, такие имена в порядке вещей.

– Пока мы не приехали, выдай про них какую-нибудь информацию. Чтобы лицом в грязь не ударить.

Леха некоторое время помалкивает, вслушиваясь в разухабистую ивритскую песню по приёмнику, потом отвечает:

– Что сказать об этой публике? Сам на месте прикинешь, что и как. Первый год в стране, что ли?

– Твоё мнение хочу услышать.

– Скажу одно: живут ребята по Торе. Или им кажется, что живут…

– Понял. – Мне-то казалось, что у полицейских всегда больше информации о всяких закрытых группах населения, чем у нас, простых обывателей, изначально настроенных против любого, кто живёт иной жизнью, чем ты, но выходило, что это не всегда так. – Придётся ориентироваться по ходу дела…

– Узнаю своего бывшего ментовского начальника! – хихикает Штрудель. – А то я уж думал, что укатали Сивку израильские горки!

Назвать виллой жилище Хададов трудно, хоть это и отдельно стоящий дом, окружённый сетчатой оградой с натянутой поверх сетки пыльной синей плёнкой. Вокруг дома повсюду наставлены какие-то сарайчики и закутки, к которым ведут протоптанные неряшливые тропинки, выложенные битой уличной плиткой.

На приступке у калитки нас встречает пожилой дядька в белой мятой рубахе навыпуск и легкомысленных расписных пляжных шортах. Он издалека разглядывает нашу машину, но не делает ни шага навстречу, лишь следит за ней долгим безразличным взглядом.

– Здравствуйте, это мы вам звонили, – энергично приветствует его Штрудель.

– Заходите. – Мужчина неохотно распахивает скрипучую калитку и указывает жестом на полуоткрытую дверь в дом. – Хотите холодной воды или сока?

Мы проходим сразу в салон, потому что прихожей тут нет, и мужчина вежливо представляется:

– Меня зовут Авраамом, я – отец Иехизкиеля. Он был хорошим мальчиком…

– Почему был? – шепчу я Лёхе. – Они его уже похоронили, что ли?

– Почему «был»? – повторяет Штрудель и вопросительно сверлит Авраама взглядом.

Папаша Иехизкиеля печально разводит руками и неуверенно бормочет:

– Он никогда из дома не исчезал надолго. В иешиву, а потом сразу домой. Он был очень хорошим учеником, наш рав всегда его хвалил и постоянно повторял, что если он будет так учиться и дальше, то его ждёт большое будущее… Впрочем, сейчас я позову жену, пускай она поговорит с вами.

Кое-что я всё-таки понимаю, поэтому останавливаю Лёху, готового переводить всё дословно, и спрашиваю на своём кособоком иврите:

– Подождите, пожалуйста. Перед тем, как поговорить с вашей женой, нам хотелось бы, чтобы вы показали комнату, в которой живёт ваш сын.

– У него нет своей комнаты, – разводит руками Авраам, – он живёт вместе с остальными нашими сыновьями.

– А сколько их у вас?

– Трое сыновей и две дочери. Иехизкиель – старший…

В салоне ничего интересного для нас нет – низкий столик с подсвечником для свечей, продавленный диван у стены, пара стульев и от пола до потолка полки с рядами одинаковых, с богатым золотым тиснением книжных корешков.

Ничего интересного нет и в комнате сыновей Авраама – три кровати с одинаковыми солдатскими тумбочками около каждой и ещё одна полка с книгами на стене.

– А где ваши сыновья сейчас?

– Как где? – искренне удивляется Авраам. – На учёбе в иешиве. Они там весь день и вернутся только после вечерней молитвы.

– Они у нас мальчики хорошие, – раздаётся голос из-за спины, и мы оборачиваемся.

Это, по всей вероятности, мать многочисленного семейства – полная женщина в длинном безразмерном балахоне без пояса, а из-за её спины выглядывают две девчушки – лет восьми и пяти.

– Как вас зовут? – вежливо интересуется Лёха.

– Рахель, – женщина делает маленькую паузу и вдруг принимается тараторить, – а вот наш Иехизкиель, как оказывается, не совсем хороший…

– Почему? – сразу настораживаюсь я.

– Вот, посмотрите. – Она протягивает нам пухлый томик и указывает пальцем в раскрытую страницу. Часть текста обведена красным фломастером, и это сразу бросается в глаза.

– Ну, и что он такого нехорошего сделал?

– Разве можно в таких книгах что-то писать или хотя бы просто обводить?! – Рахель непонимающе таращит на нас глаза, полные ужаса. – Это же священная книга! К ней надо относиться с трепетом и благоговением!

– Ну, что ты заладила одно и то же?! – недовольно бурчит Авраам. – Ну, испачкал книгу мальчик случайно, с каждым может такое случиться… Зачем ты жалуешься посторонним людям?

– Мы не посторонние, – веско замечает Штрудель, – мы пришли к вам выяснять, как и куда исчез ваш сын!

– Вот и выясняйте! А я сказала всё, что думаю! – надувается Рахель. – Может, это вам поможет.

Я на всякий случай вытягиваю из кармана телефон и фотографирую обведённый фломастером текст.

Больше в комнате Иехизкиеля искать нечего, поэтому мы идём к выходу. На прощание у дверей Авраам, вцепившись в рукав Лёхи, говорит:

– Вы на мою жену не обращайте внимания. Что вы хотите от женщины?.. А мой сын – самый лучший мальчик на свете. Наш рав всё время повторяет, что из него вырастет большой знаток Торы… Впрочем, я об этом уже говорил… А то, что он испачкал страницу, так я и сам не понимаю, как это случилось. На него это совсем не похоже. Что-то нашло на мальчика, наверное… Но вы уж разыщите его, очень вас прошу. Не разбивайте моего отцовского сердца…

Некоторое время мы едем в машине молча, потом Штрудель меня спрашивает:

– Ну, и что ты обо всём этом думаешь? Куда этот хороший парнишка мог деться? С цепи сорвался и загулял на стороне? Допекли родители своей неусыпной заботой, а вокруг столько соблазнов…

– Не уверен. – Я кручу в руках телефон, потом сую его Лёхе. – Я щёлкнул выделенный фломастером фрагмент, так ты мне помоги его перевести. Может, в нём какой-то намёк на исчезновение. Мало ли…

– Нет проблем… шеф. – Лёха с уважением глядит на меня и всё равно невесело вздыхает. – Что-то мне подсказывает, что не там мы копаем. А где копать – не знаю…

3

Ночью мне спится. Я верчусь на своих горячих простынях и снова чувствую себя прежним безбашенным ментом, который весь день носился по притонам и задерживал бандитов, сидел в бесчисленных засадах, стрелял на шорох и прикрывался от выстрелов. Последние годы, после моего переезда в Израиль, всё это случалось чаще всего лишь в многочисленных телесериалах, которые я с удовольствием принимался смотреть по телевизору и сразу же бросал после двух-трёх серий. Никакой киношной красивости во всём этом на самом деле нет, а мне, бывшему менту, безумно скучающему по прежней совершенно непредсказуемой жизни, во всём виделась фальшь и смакование придуманных кошмаров. Не было этого в реальной жизни никогда, а резкие всплески драйва среди ежедневной бесконечной рутины – именно в них та самая изюминка, о которой никак не можешь забыть.

Хоть и говорят, что не бывает бывших преступников и бывших ментов, но я, наверное, всё-таки умудрился стать бывшим. С одной стороны, мне безумно хочется вернуться к прежней жизни, без которой всё сегодняшнее существование кажется тошнотворной и скучной жвачкой, а с другой стороны, я прекрасно понимаю, что уже не смогу стать прежним. Не смогу войти в одну воду дважды, как бы красиво ни звучала эта банальная фраза.

Наконец, я подхватываюсь с кровати и тихонечко, чтобы не потревожить жену, уползаю на кухню, прихватив с собой телефон. Лёха уже перекачал с него снимок, остаётся дождаться результатов его переводческих трудов.

Выкуренная сигарета немного прочищает мозги, и мне бы сейчас выпить для окончательного релакса рюмку водки, но… не буду, потому что завтра напряжённый день, и расслабляться не стоит.

Но и сидеть без дела я не могу, потому что прекрасно понимаю, что заснуть до утра уже не получится. Потревожу-ка лучше Штруделя. Ничего, что сейчас три часа ночи – к моим ночным звонкам он привычный. Раз уж вытащил меня из небытия, то пускай вспомнит наши лучшие деньки на прежней службе.

Лёха отзывается не сразу, и голос у него сонный и недовольный. Видно, теряет квалификацию мой бывший подопечный, жирком заплывает.

– Ты, шеф, что ли? Чего тебе в такую темень неймётся? Никто же не умер!

– Неужели ты смог уснуть, – притворно удивляюсь я, – когда такие дела творятся?!

– Какие?! – Лёха даже икает от неожиданности на том конце провода.

– Тебе поручили перевести выделенный фломастером текст, а ты спокойно давишь ухом подушку!

– Шутить изволите, бывший российский мент! Израильская полиция не воспринимает такие садистские шуточки! – Лёха потихоньку приходил в себя и, кажется, почти проснулся. – К чему такая спешка? Честные люди по ночам спят… Кстати, пришёл я домой, покопался в книгах и сразу нашёл готовый русский перевод. Завтра в управлении выложу всё в лучшем свете.

– Мне сейчас надо.

– Надо так надо, – недовольно ворчит Лёха, – сейчас отправлю по электронной почте. Это всё?.. Чур, меня больше до утра не беспокоить!

Я сходил на цыпочках в комнату за ноутбуком, плотно прикрыл за собой дверь на кухню, закурил новую сигарету, поставил кофеварку на огонь и принялся ждать, пока компьютер загрузится и придёт долгожданная почта с переводом библейского текста.

Спустя минуту я получаю Лёхино пространное сообщение.

«Между прочим, этот текст не из Торы, а из книги Пророков. На иврите – Невиим. По-русски это из второй книги Царств, а на иврите – из второй книга Шмуэля, глава 11. Текст выделен фломастером с цифры 2 и до конца. Перевод следующий:

«…(2) И было, (однажды) в вечернее время встал Давид с ложа своего и прохаживался по кровле царского дома, и увидел с кровли купающуюся женщину; а женщина та очень красива видом. (3) И послал Давид разузнать об этой женщине; и сказали: это же Бат-Шэва, дочь Элиама, жена Урийи Хэйтийца. (4) И послал Давид нарочных взять ее; и пришла она к нему, и лежал он с нею, – она же от нечистоты своей омывалась, – и возвратилась она в дом свой. (5) И забеременела женщина, и послала сообщить Давиду, и сказала: я беременна. (6) И послал Давид к Йоаву: пришли ко мне Урийу Хэйтийца. И послал Йоав Урийу к Давиду. (7) И пришел Урийа к нему, и расспросил Давид о благополучии Иоава и благополучии народа, и об успехе войны. (8) И сказал Давид Урийи: приди в дом свой и омой ноги свои. И вышел Урийа из дома царя, и последовал за ним дар от царя. (9) И лег спать Урийа у входа царского дома со всеми слугами господина его, и не пошел в дом свой. (10) И доложили Давиду, сказав: не ходил Урийа в дом свой. И сказал Давид Урийи: ведь ты с дороги пришел, отчего же не сходил ты в дом свой? (11) И сказал Урийа Давиду: ковчег и Исраэйль и Йеуда пребывают в шатрах, и господин мой Йоав и рабы господина моего стоят станом в поле, а я войду в дом свой есть и пить и спать с женою своею! Жизнью твоею (клянусь) и жизнью души твоей – не сделаю я этого! (12) И сказал Давид Урийи: останься здесь и сегодня, а завтра я отправлю тебя. И остался Урийа в Йерушалаиме в тот день и на следующий. (13) И призвал его Давид, и ел тот пред ним, и пил; и упоил он его. И вышел он вечером, чтобы спать на постели своей с рабами господина своего, а в дом свой не сошел. (14) И было утром, написал Давид письмо к Йоаву и послал с Урийей. (15) И написал в письме так: выставьте Урийу (на место) самого жестокого сражения и отступите от него, чтобы он был поражен и умер. (16) И было, когда Йоав осаждал город, то поставил он Урийу на то место, о котором знал, что там (против него) люди отважные. (17) И вышли люди того города, и сразились с Йоавом, и пали (воины) из народа, из рабов Давида, и умер также Урийа Хэйтиец. (18) И послал Йоав доложить Давиду обо всех событиях битвы. (19) И приказал посланному, сказав: когда кончишь рассказывать царю обо всем ходе сражения, (20) То, в случае, если царь разгневается и скажет тебе: «Зачем подходили вы к самому городу сражаться? Разве не знали вы, что они будут стрелять со стены? (21) Кто убил Авимэлэха, сына Йеруббэшэта (Йеруббаала)? Ведь женщина бросила на него в Тэйвэйце обломок верхнего жернова со стены, и он умер, Зачем же подходили вы к самой стене?», – то скажешь ты: «Умер также и раб твой Урийа Хэйтиец». (22) И пошел посланный, и пришел, и рассказал Давиду обо всем, что поручил ему Йоав. (23) И сказал посланный Давиду: так как одолевали нас те люди и вышли к нам в поле, то мы оттеснили их до входа в ворота. (24) А стрелки стреляли в рабов твоих со стены, и умерли некоторые из рабов царя, и умер также раб твой Урийа Хэйтиец. (25) И сказал Давид посланному: так скажи Йоаву: пусть не будет это делом злым в глазах твоих, ибо то так, то иначе губит меч; пусть сильнее будет бой твой против города и разрушь его. Так ободри его (Йоава). (26) И услышала жена Урийи, что Урийа, муж ее, умер; и оплакивала она мужа своего. (27) А когда минуло (время) скорби, послал Давид взять ее в дом свой; и стала она его женою, и родила ему сына. Но дело, которое сделал Давид, злым было в очах Г-спода.»

Да уж, удружил мне Штрудель, что ни говори! То, к чему я никогда готов не был, так это к чтению библейских текстов. Протоколы с места осмотра преступления, показания очевидцев, листы допросов – да мало ли ещё какой писанины существует в нашей полицейской работе? Первое время, когда я только пришёл в милицию зелёным лейтенантом, меня это страшно напрягало, а потом я понял, что половина решения всех наших загадок кроется именно в этих корявых и не всегда грамотно написанных бумагах. А со временем пришёл и навык их чтения, чтобы выделять главное и необходимое.

Но сегодня я обязан изучить текст, написанный много веков назад, и ещё не известно, кроется ли в нём разгадка исчезновения этого бодрого юноши, будущего крупного знатока Торы, если верить словам его благочестивого папаши.

Что ж, засядем за изучение. Будет ли от этого польза нашему расследованию неизвестно, но мне не привыкать разрабатывать совершенно абсурдные версии, которые в итоге ни к чему не приводят. Это только в фильмах сыщики – провидцы, которых на дохлого червяка не поймаешь, – всегда чутьём определят, откуда ноги растут. А ноги чаще всего растут, если помните, не из самого приятного места…

Дважды я перечитываю присланный Лёхой библейский текст, очень напоминающий наши милицейские протоколы правонарушений, но так в итоге и не могу определить, будет ли польза расследованию от выяснения обстоятельств «злого в очах Г-да» царского деяния, да ещё многовековой давности. Единственное, что я понял из чтения, так это то, что легендарный царь Давид был ещё тот ходок, который, используя свою монаршую власть, охмурил смазливую жёнушку своего простодушного подчинённого, а его самого отправил на верную гибель. Так сказать, спрятал концы в воду. Сегодня бы такое не сошло с рук. Хотя, кто его знает, может, и сошло бы. Вполне актуальный и современный сюжет.

Но всё это пока не проливает никакого света на тайну исчезновения парнишки, который обвёл фломастером страничку с фривольными похождениями библейского царя.

Так ничего и не решив, я отправляюсь в спальню. До рассвета ещё есть время, и лучше всё-таки провести его в постели. Может, удастся задремать.

Едва я лёг, сразу же вырубился и проспал сном младенца до утра. Видно, чтение библейских текстов успокаивает и расслабляет. Даже таких неугомонных ментов, как я.

4

Утром меня в отделе уже поджидает Винтерман.

– Ну, что у нас нового? – интересуется он, уткнувшись в какую-то бумагу, хотя чувствую, как он тайком поглядывает на меня, видно, ожидает, выложит ли этот бывший легендарный сыскной фрукт всю подноготную исчезновения людей или его былая слава окажется пшиком.

– Ездили вчера в два адреса, откуда пропали люди, – отвечаю и уже прикидываю, что ничего лишнего говорить раньше времени нельзя, потому что потом не отвяжешься от новых вопросов, ответов на которые пока нет. – Там ничего любопытного.

– Но, может быть, уже есть какие-то предположения? Мысли? Версии?

– Рано ещё. Очень мало материала. Нужно посетить остальных.

– Неужели так уже и ничего? – не доверяет мне Винтерман.

– Пока нет.

– Какой план на сегодня?

– Четыре посещения, а потом соберёмся здесь и будем думать.

– Что-то от меня нужно? – Видимо, начальник планирует побыть в стороне от наших с Лёхой поисков, чтобы при неудаче все шишки достались лишь нам. И такое мы проходили в прежней жизни, но ведь и мне-то не привыкать к таким оборотам, так что оставим всё без внимания.

– Что-то понадобится, сразу сообщим.

После этого интерес к нашим персонам заметно уменьшается, и лейтенант сразу принимается с кем-то активно трепаться по телефону. Насколько я понял из его быстрых и отрывочных слов, дело совершенно не относится к работе.

– Господин бывший начальник, – напоминает о себе Штрудель, – может, приступим к нашим грешным делам или будем сидеть и размышлять о превратностях судьбы?

Чувствую, Лёха внимательно следит за выражением моего лица и при этом, мерзавец, чётко читает по нему все мои мысли. Значит, недаром я в своё время потрудился над воспитанием своего питомца. А ведь пришёл он на службу совсем наивным и неопытным юнцом.

– Давай дальше по списку. Кстати, ты получил ордер на обыск квартиры врача? Забыл его имя…

– Давида Лифшица, – подсказывает Лёха. – Конечно. Можем с него начать сегодня.

– Что по нему известно?

– Стандарт. Родился, учился, закончил медицинский ВУЗ на Украине, приехал в страну, сдал экзамены с третьего захода, устроился на работу. Ничего выдающегося.

– И это говорит мне бывший российский мент, который мной же обучен рыть землю под ногами и выискивать даже самую крохотную зацепку?

– Шеф! – возмущается Штрудель. – А что, Лифшиц у нас уже подозреваемый?!

– Всякое может быть, – осторожно замечаю я.

– Хорошо. Продолжу. Он не привлекался, не состоял, ни с кем не конфликтовал. Как характеризуется на работе – пока не выяснил, но позвоню и узнаю.

– Поехали к нему. – Я гляжу на Винтермана, который почти не вслушивается в наш разговор, и прошу: – Виктор, можно было бы сделать общую справочку о пропажах людей, скажем, за последний год? Короче, все висяки, что есть.

А что, пускай не расслабляется, если хочет быть в нашей команде.

– Сделаем, – бурчит Винтерман и ещё раз напоминает, – держите меня в курсе всего, что делаете. Сами отзванивайтесь, не ждите, пока искать начну.

Доктор Лифшиц жил в достаточно престижном районе, где снимал половину виллы у стариков-пенсионеров. Когда мы подъехали к вилле, нас ждали двое полицейских и с ними хозяин, бывший успешный строительный подрядчик.

– Я и сам удивляюсь, – говорит он нам, – как Давид мог куда-то исчезнуть и ничего мне об этом не сказать. На него это не похоже, он очень приличный молодой человек. Даже когда он уезжал в отпуск за границу, то всегда чётко сообщал, когда вернётся.

– Он тут один жил? – интересуюсь я. – Гости у него когда-нибудь были? Друзья, женщины…

– Ни разу не видел. Да он и бывал-то дома только по вечерам. Переночует и снова на работу. Кроме своей больничной кассы, он подрабатывал ещё в больнице, так что его нередко и по ночам не было… Женщины? Ни разу в гости не приводил.

– Он вам ни о каких конфликтах с кем-нибудь не рассказывал? Или хотя бы выражал к кому-нибудь неприязнь.

– Что вы! Давид – очень доброжелательный и вежливый молодой человек…

Хозяин открывает своим ключом дверь в квартиру доктора, и мы в сопровождении полицейских проходим внутрь.

Стандартный набор для квартиры, в которой обитает холостяк. Ничего лишнего – аккуратно сложенное в ящики шкафа бельё, одежда на вешалках, застеленная кровать, ни пылинки вокруг… Лично для меня такая стерильность хуже зубной боли. Помести меня в такую обстановку на три дня, и я на четвёртый вымру от отравления чистотой.

– А скажите, уважаемый, – спрашиваю у хозяина, – он сам убирал у себя в квартире или к нему приходила уборщица?

– Сам. Он был такой чистоплотный и аккуратный молодой человек!

– Почему – был? Мы же ещё не знаем, что с ним. Вам не кажется странным, что перед тем, как исчезнуть, ваш постоялец всё вычистил до последней пылинки. Для чего ему это понадобилось, спрашивается? Он к чему-то готовился?

– Теперь уже не узнаешь. Потому вы, наверное, и пришли осматривать его комнату. Скажите честно, с ним что-то случилось?

– Именно это мы и хотим узнать.

– Эх, молодой человек, – подозрительно качает головой хозяин, – кого вы хотите обмануть? Когда о ком-то начинают говорить в прошедшем времени, а человека рядом с вами нет уже несколько дней, то что вы прикажете обо всём этом думать?

– Посмотрите сюда, – зовёт нас один из полицейских, – тут на столе ноутбук. Может, он вам пригодится?

– Шеф, – окликает меня Штрудель, – я же говорил, что ничего интересного здесь не будет. Давайте хоть в ноутбуке покопаемся, вдруг в нём что-то интересное окажется. Отдадим ребятам в лабораторию.

– Хорошо, – вздыхаю я, – забирайте ноутбук, и поехали скорее на чистый… вернее, грязный воздух!

Уже в машине перед тем, как включить зажигание, Лёха извлекает из бардачка папку с бумагами и тоскливо вопрошает:

– Куда теперь? Осталось три человека – Ицхак Левинштейн, Наома Адари и Гершон Дубин.

– Кратенько о каждом. А потом определимся.

– Ицхак Левинштейн жил… то есть живёт в поселении в двадцати километрах от города. Семья – жена и трое детей. Занимается сантехникой, староста в тамошней синагоге. Наома Адари – домохозяйка, разведёнка, нянчит внука, которого ей подбросила дочь, уехавшая учиться в Америку. Гершон Дубин – безработный, живёт на пособие от Института национального страхования, музыкант по профессии, живёт в общежитии для новых репатриантов.

– Полный ассортимент, – невольно усмехаюсь я, – только арабов в этом списке не хватает.

– Арабов тут точно нет. Да у них и не пропадал никто за последнее время. Не дай бог, пропал бы кто-то – шуму на весь мир было бы.

– Поехали к первому, кого ты назвал. Как его – Ицхак Левинштейн?

– И в самом деле, – соглашается Штрудель, – остальные живут в городе, а до поселения ещё ехать и ехать.

– И когда это двадцать километров было для тебя расстоянием? – качаю головой. – Ох, жирком ты тут, Штрудель, зарос на вольных-то харчах!

Поселение, в котором проживает староста синагоги и по совместительству сантехник, оказалось совсем небольшим, но очень живописным оазисом среди пустынных, выжженных солнцем каменистых холмов. Домов здесь от силы полсотни, но на окраине поселения небольшая ферма и маленький заводик по изготовлению молочной продукции из козьего молока.

– Сюда бы перебраться на жительство, – сразу принимаюсь фантазировать я, – сидел бы под местным деревом Бо, медитировал на дальние холмы, пил бы свежее молочко от белой козочки и крутил бы романы с местными пейзанками…

– А бандитов кто бы ловил? – веселится Штрудель, старательно лавируя между скалами, стискивающими узкую асфальтированную дорожку, ведущую к воротам поселения. – Да и староват ты, шеф, для местных пейзанок, которые кровь с молоком…

– Бандитов вы с Виктором ловить будете. Ваша очередь. А то я всех переловлю, и вас за ненадобностью из полиции уволят. Пейзанок же мне и в самом деле не надо, хватит медитаций и молочка.

Солдатик у ворот поселения внимательно оглядывает нашу машину и, даже невзирая на полицейскую форму Штруделя, просит показать документы.

– Что-то произошло? – насторожился Лёха.

– Как обычно, – машет рукой солдатик, – два часа назад обстреляли машину одной из здешних жительниц, а сейчас армия и полиция прочёсывают окрестности. Просили никого не впускать и не выпускать из поселения. А вас, наверное, в помощь прислали из города?

– Нет, мы по другому вопросу…

Дом, в котором живёт семья Левинштейнов, стоит на краю поселения и, как все остальные дома, имеет небольшой участок с декоративным каменным заборчиком по периметру, и вдоль него тянется низкорослый зелёный кустарник. Повсюду такая тишина, что слышно, как где-то далеко, почти у самых ворот, солдатик разговаривает с очередным въезжающим в поселение.

Штрудель выбирается из машины, сладко потягивается и топает к дверям. Сто стороны я наблюдаю, как он легонько толкнул дверь, и она распахнулась, потом он проходит внутрь и через минуту уже выходит.

– Пусто, – кричит он мне, – дома никого нет. Сперва хозяин куда-то исчез, теперь все остальные…

– Тьфу на тебя! – сплёвываю я. – Этого нам ещё не хватало. Сходи к соседям, спроси, где жена и дети. Может, в магазин отправились или сидят у кого-то в гостях и чай пьют. А двери тут никогда не закрывают.

– Ну да, – кивает Лёха, – свои не воруют, а чужих сюда и близко не пускают. Вот бы в городе так стало…

Пока он ходит по соседям, я сижу в машине, курю сигарету и неожиданно для себя подумал о том, как мало нужно человеку для счастья: жить в таком небольшом домике со своей семьёй, знать, что у тебя в соседях хорошие и доброжелательные люди, а главное, быть уверенным в том, что ничего вокруг тебя не измениться хотя бы на ближайшие полсотни лет.

– Всё в порядке, – докладывает запыхавшийся Штрудель, на ходу пережёвывая булочку, которой не упустил случая угоститься у гостеприимных соседей, – вернее, как раз всё не в порядке. Оказывается, Двору, жену Ицхака Левинштейна, сегодня утром обстреляли арабы, когда она с детьми поехала в город к какой-то своей родственнице.

– Жива?

– Ранена, но не сильно, а дети не пострадали. Сейчас она уже в больнице.

– Надо навестить и пообщаться с ней. А пока давай посмотрим, что у них дома. Надеюсь, на нас за это никто не осудит.

– Даже не знаю, ведь мы без ордера, – мнётся Лёха, потом машет рукой. – Гори оно всё синим пламенем, пошли в дом!

Но в доме у Левинштейнов ничего интересного для нас не оказалось. Единственное, что отличало их жилище от тех, что мы осматривали раньше, это большое количество книг. Я мельком проглядел их, но в большинстве своём это были книги по средневековой еврейской истории, многие с закладками и вложенными листками, исписанными быстрым неразборчивым почерком. Выделенных фломастером фрагментов мы не обнаружили.

– Странно получается, – задумчиво изрекаю я, и Лёха молча внимает словам учителя, – сантехник интересуется историей и даже делает выписки из книг. К чему бы это? Будем у его супруги в больнице, надо не забыть поинтересоваться… Ну что, возвращаемся в город?