Kitobni o'qish: «Над вольной Невой. От блокады до «оттепели»»

Name: Над вольной Невой. От блокады до «оттепели»
Author: Лев Лурье
ISBN: 978-5-9775-6821-0

Shrift:

Выражаю огромную благодарность моим соработникам-редакторам – покойному Евгению Морозу, Римме Круповой, Екатерине Видре, Анастасии Голец, Софье Лурье, Алексею Чачбе, Федору Погорелову, соавторам Евгению Вышенкову, Ирине и Леониду Маляровым, помогавшему мне в работе над этой книгой Никите Корбасову

На обложке фотография из архива Николая Самонова «Ленинград, ул. Академика Лебедева, нач. 1960-х»

О чем эта книга

Замечательный социолог и один из героев этой книги Борис Максимович Фирсов посвятил свою монографию «Разномыслие в СССР. 1940-1960-е годы» (СПб.: 2008) особенностям поведения и мышления советских людей в послевоенное время.

В СССР полагалось высказываться и вообще вести себя, руководствуясь жесткими и не всегда прямо прописанными правилами. Любое отклонение каралось в пределах от публичной выволочки, служебных неприятностей или карьерных ограничений до расстрела и лагерного срока. И хотя после смерти Сталина происходила постепенная секуляризация, нравы смягчались, государство все же сохраняло контроль и над образом мыслей, и над стилем жизни.

Тем не менее граждане часто думали не так, как предписывалось, вели себя не «по-советски», грешили, обменивались анекдотами, в том числе и политическими, нарушали законы и правила. «Подводная» жизнь постепенно становилась все более богатой и интересной, а «надледная» – все скучнее.

Эту книгу составили материалы к истории «отклоняющегося поведения» в Ленинграде от снятия блокады до окончательного наступления брежневского застоя.

Социалистический Ленинград – город, раненный при рождении. Из двух с половиной миллионов человек, живших в Петрограде в 1917 году, к 1921-му осталось полмиллиона. Процент потерь – больше, чем в блокаду. Правда, от голода и холода умерло людей меньше, большинство разъехалось по России или эмигрировало. Национализация, слом старых государственных учреждений, цензура, переезд столицы в Москву… Стали «лишними людьми» присяжные поверенные, литераторы, лавочники, фабриканты, инженеры, депутаты Думы, чиновники, гвардейцы. Расстрелы, подвалы ЧК на Гороховой улице, уплотнение квартир, голод выгнали в эмиграцию тех из них, у кого оставались хоть какие-то средства и воля к жизни. Остались старые, немощные, нерешительные, готовые жить при любой власти, или, как Ахматова, давшие зарок не уезжать с теми, «кто бросал землю на растерзание врагам».

Кто-то оказался в Европе, как Александр Бенуа, Мстислав Добужинский, Илья Репин, Александр Куприн, Максим Горький, Саша Черный, Георгий Иванов, Владимир Набоков, Сергей Дягилев, Анна Павлова, Тамара Карсавина, Питирим Сорокин, Михаил Ростовцев, Павел Милюков, Виктор Чернов, Юлий Мартов. Кто-то в Москве: Владимир Маяковский, Исаак Бабель, Виктор Шкловский.

В 1920-е уничтожили горьковский журнал «Русский современник», основанные писателем в годы военного коммунизма издательство «Всемирная литература» и Дом искусств. Травили и гнали филологов из ОПОЯЗ и «Серапионовых братьев».

Николая Гумилева расстреляли. Умерли Александр Блок и Велимир Хлебников. С 1925 года не печатали Ахматову, выдавили из страны Евгения Замятина. Те, кто остался, превратились в «лишенцев» – они не могли занимать ответственные должности, их детей не принимали в вузы. В 1920–1930-е годы отправляли на Соловки или на расстрел бывших лицеистов, гвардейских офицеров, спиритов, священников, участников религиозно-философских кружков, сотрудников Академии наук, краеведов, «инженеров-вредителей».

Решающая чистка происходит после убийства Кирова. В закрытом письме ЦК «О террористической деятельности троцкистско-зиновьевского контрреволюционного блока», разосланном в январе 1935 года, в частности, говорилось: «Ленинград является единственным в своем роде городом, где больше всего осталось бывших царских чиновников и их челяди, бывших жандармов и полицейских… Эти господа, расползаясь во все стороны, разлагают и портят наши аппараты». Так началась операция НКВД, получившая название «Бывшие люди».

Новый глава Ленинградского управления НКВД Леонид Заковский писал в Москву: «Считаю абсолютно необходимым в целях очистки гор. Ленинграда переселить в отдаленные места Советского Союза 5000 семей „бывших“ людей. Всех совершеннолетних мужчин арестовать и подвергнуть быстрой оперативно-следственной обработке, распределить их между лагерем и ссылкой, семьи – сослать».

Даже наркому Генриху Ягоде это показалось крайностью, способной «дать пищу для зарубежной клеветнической кампании в прессе». Он считал необходимым арестовывать тех, «на кого имеются материалы о контрреволюционной работе», и ссылать только семьи ранее расстрелянных. Но именно Заковского поддержали Сталин и 1-й секретарь Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) Жданов.

Операция «Бывшие люди» заняла месяц: с 28 февраля по 27 марта 1935 года. Главными источниками информации для чекистов стали доносы соседей, мечтавших получить жилплощадь «бывших», и адресные книги, изданные до 1917 года: старые петербуржцы жили обычно в одной из комнат своей бывшей квартиры. За месяц из Ленинграда выслали 39 тысяч, 4393 человека расстреляли, 299 отправили в лагерь. Почти 70 % из репрессированных – старше 50 лет. Зато освободилось 9950 квартир и комнат.

Режиссер Любовь Шапорина записывала в дневнике: «В несчастном Ленинграде стон стоит, и были бы еще целы колокола, слышен был бы похоронный звон. Эти высылки для большинства – смерть. Высылаются дети, 75-летние старики и старухи. Ссылают в Тургай, Вилюйск, Атбаксар, Кокчетав, куда-то, где надо 150 верст ехать на верблюдах, где ездят на собаках».

Кого-то в последний момент спасли высокие покровители. Особенно помогал академик Иван Павлов. В восьми письмах к главе советского правительства Вячеславу Молотову он сумел добиться возвращения в Ленинград нескольких уже высланных семей: «Ручаюсь моею головою, которая чего-нибудь да стоит, что масса людей честных, полезно работающих, сколько позволяют их силы, часто минимальные, вполне примирившиеся с их всевозможными лишениями без малейшего основания (да, да, я это утверждаю) караются беспощадно, не взирая ни на что как явные и опасные враги Правительства, теперешнего государственного строя и родины».

Судьба подавляющего большинства без вины виноватых бывших дворян ужасна. Работы по специальности в маленьких казахских и сибирских городках не найти. Дети и старики быстро умирали от голода и отсутствия медицинской помощи. В 1937 году большинство доживших «глав семей» расстреляли.

Ленинград лишился сотен специалистов, высококультурных, как правило, блестяще знавших иностранные языки. Особенно много потерь понесли Эрмитаж и другие музеи, Академия наук (ее в 1934 году перевели в Москву), Университет, Публичная библиотека, издательства, театры, школы. На рубеже 1920–1930-х в опале оказались и те интеллигенты, кто не преуспевал при старом режиме. Закрыт Государственный институт художественной культуры (ГИНХУК), а потом и Ленинградский институт философии, лингвистики и истории (ЛИФЛИ). В ссылке оказались обэриуты – Даниил Хармс и Александр Введенский. Под запретом художественный авангард – Казимир Малевич, Павел Филонов и их ученики.

Чистки и запреты коснулись не только тех, кто принял большевизм как данность, но и тех, кто сотрудничал с новой властью не на страх, а на совесть. До 1926 года партийную организацию города возглавлял Георгий Зиновьев, после его опалы все партийцы, в том числе и активные участники Октября, герои Гражданской войны оказались под подозрением.

Когда потерпевшего поражение в аппаратной борьбе Зиновьева сняли из Ленинграда и выслали из города, новому местному вождю – Кирову – пришлось иметь дело с партийной организацией, которая еще недавно единодушно выступала против «генеральной линии». Впрочем, подавляющее большинство коммунистов сразу после XIV съезда раскаялись в том, что голосовали за оппозицию (1). Продолжавших оставаться в оппозиции перевели на периферийную работу, а с 1927 года они мыкались по ссылкам. Но подавляющее большинство низовой городской номенклатуры составляли те, кто в 1925 году радостно отрекся от зиновьевцев и искренне примкнул к сталинцам. После убийства Кирова и их лояльность под вопросом. Под подозрением партийные старожилы, в том числе знаменитые питерские рабочие, герои Октября, победители Юденича (2), а в личных делах – борьба против «генеральной линии партии». Чистку ленинградской партийной организации проводил новый первый секретарь обкома и горкома – Андрей Жданов.

29 декабря 1934 года расстреляли 14 участников вымышленного «Ленинградского центра» – Леонида Николаева и его давних, часто случайных знакомых, некогда поддерживавших Зиновьева. 16 января 1935 года к заключению на сроки от пяти до десяти лет приговорили участников «Московского центра», бывших вожаков «ленинградской оппозиции» Григория Зиновьева, Льва Каменева, Григория Евдокимова, Ивана Бакаева, и других. В тот же день Особое совещание НКВД вынесло приговор 77 участникам мифической «группы Сафарова – Залуцкого». Все подсудимые отправились в политизоляторы и ссылку.

26 января 1935 года Сталин подписал постановление Политбюро о высылке на 3–4 года из Ленинграда на север Сибири и в Якутию 663 «зиновьевцев». По этому же решению другую группу бывших оппозиционеров в количестве 325 человек перевели из Ленинграда на работу в другие районы. Понятно, что в 1937–1938 годах подавляющую часть этих людей расстреляли. «Кировский поток» показал, что все живущие в Ленинграде находятся в особой зоне риска.

Большой террор в Ленинграде стал не началом, а продолжением процесса перманентных чисток. В Ленинграде расстреливали в поныне существующей тюрьме на улице Лебедева (в 1937-м она еще называлась Нижегородской), трупы отвозили в Левашовскую пустошь. Всего за 1937–1938 годы в городе казнили 39 488 человек. 20 декабря 1937 года, например, направили на расстрел 755 мужчин и 69 женщин, 22 октября 1938-го расстреляли 716 мужчин и 39 женщин.

Особенностью Большого террора в Ленинграде стало обилие осужденных в ходе национальных операций (3). По мнению Сталина, опасность представляли граждане любой национальности, у которых имелась вторая родина за границей: поляки, финны, немцы, латыши, эстонцы, литовцы – самые многочисленные ленинградские общины – со своими газетами, школами, театрами.

Большой террор в Ленинграде ударил и по интеллигенции. Расстреляны поэты Борис Корнилов, Бенедикт Лившиц, Николай Олейников. Разгромлен детский отдел Госиздата, созданный Самуилом Маршаком. Тотальные аресты прошли во Всесоюзном институте растениеводства и Пулковской обсерватории. Одновременно разгромной критики удостоились Дмитрий Шостакович и герои статьи «Правды» «О художниках-пачкунах»: Владимир Лебедев, Владимир Конашевич, Николай Тырса.

Покидают Ленинград и спасаются в Москве Корней и Лидия Чуковские, Самуил Маршак, Юрий Тынянов, Вениамин Каверин, Николай Тихонов.

В политической системе, складывавшейся в 1930-е, не могло быть неподконтрольных «центров силы». Колыбель революции, бывшая столица, с ее многочисленными культурными институциями и трехмиллионным населением представлялась аномалией, городом, лелеявшим реванш.

Ситуация в чем-то напоминала царствование Ивана Грозного, когда гнев царя обрушился на Новгород. Никто там и не думал об отделении, бунте, союзе с Польшей или Швецией. Но само существование прежде независимого центра, оставшаяся у его жителей память о минувшем величии настораживали правителей.

Одна страна, один вождь, одна столица. Остальное – опасная помеха. А впереди – блокада, крупнейшая гуманитарная катастрофа в истории европейских городов.

В 1917 году в Петрограде жило, как говорилось выше, 2,3 млн человек, в 1920-м – 740 тыс., в 1926-м в Ленинграде уже 1 млн 591 тыс. человек, в 1929-м – 1 млн 698 тыс., в 1935-м – 2 млн 715 тыс., в 1937-м – 2 млн 814 тыс., в 1941-м – 3 млн 398 тыс. человек. То есть население города сменилось больше чем на три четверти. Другой город, другие люди.

И тем не менее здесь еще работали Абрам Иоффе и Евгений Тарле, Анна Ахматова и Евгений Шварц, Николай Акимов и Дмитрий Шостакович, Борис Эйхенбаум и Владимир Пропп.

Это город, в котором остерегаются опасных разговоров, но они ведутся вполголоса. Город над вольной Невой – в огне не горит, в воде не тонет. Остались имперская архитектура, Публичная библиотека, Университет, но, главное, те, кто помнит «шум времени», кто читал наизусть Гумилева и Цветаеву, знал Святцы, отличал фарфор Гарднера от фарфора Мейссена, помнил «Письмо Ленина к съезду» и «Так говорил Заратустра».

Город, где вместе с «проваренными в чистках как соль» таились истинно верующие, скрытые поклонники Троцкого, адепты Малевича и Татлина, ненавистники Сталина и последние рыцари императорской России. Где ночами вешали на заборах листовки против Финской войны, сочувствовали Англии, объявившей в 1939-м войну Гитлеру, крестили детей, молились за Иоанна Кронштадтского и Ксению Петербуржскую. Вспоминали лихого петербургского Робин Гуда – Леньку Пантелеева, или вольную доколхозную деревенскую жизнь. Где неписаные правила («обычное право») важнее коммунистических проповедей.

Свидетели той потаенной довоенной действительности ушли из жизни, вопросов им не задашь. Историю разномыслия приходится восстанавливать по воспоминаниям, написанным теми, кто дожил до вегетарианского времени, по немногим чудом сохранившимся дневникам, материалам ОГПУ и НКВД, сводкам партийных органов.

Другое дело – время послевоенное, первые его десятилетия. Современники живы, бояться нечего. Поэтому мы начали с истории разномыслия в Ленинграде в сталинское, хрущевское и первые годы брежневского времени: 1944–1968.

Книга «Над вольной Невой. От блокады до „оттепели“» основана на интервью, взятых мной и моими тогдашними соавторами и сотрудниками в бытность директором документальной редакции «Пятого канала» в 2005–2010 годах для цикла передач «Культурный слой», 12-серийного фильма «1956 год. Середина века» и 10-серийного фильма «Опасный Ленинград».

Книга состоит из отдельных главок – очерков, в которых широко используются фрагменты интервью и мемуаров. Жанр хроники характеристики и мнений, появившийся в России благодаря В. Вересаеву с его «Пушкин в жизни» и «Гоголь в жизни».

Использованы фрагменты выходивших в издательстве «БХВ» книг «Без Москвы» («Блокада. Постравматический синдром», «Шпана», «Мальчики из СХШ», «Поэт, тиран, шпион», «Зальцман – король танков», «Разгром филфака», «Ленинградский д'Артаньян»), «22 смерти, 63 версии» («Андрей Жданов»), «Ленинград Довлатова» (соавтор Софья Лурье) и написанной вместе с Ириной Маляровой книги «1956 год. Середина века» (М., «Эксмо», 2007). Все они отредактированы, часть – значительно дополнена.

Кроме того, в книгу вошли отрывки из опубликованных печатно или в Интернете воспоминаний Арсения Березина [1], Андрея Битова [2], Бориса Вайля [3], Татьяны Дервиз [4], Татьяны Никольской [5], Револьта Пименова [6], Валентина Тихоненко [7], Александра Шлепянова [8], Олега Яцкевича [9].

Эта книга – первая часть очерков истории позднего Ленинграда. Сейчас я работаю над следующим периодом в жизни города «над вольной Невой» – 1970–1980-ми, временем застоя и перестройки. Надеюсь, что эта работа тоже выйдет в издательстве «БХВ».

Использованная литература

1. Березин А. Пики-козыри. СПб., 2007.

2. Битов А. Пушкинский Дом. СПб., 1999.

3. Вайль Б. Б. Особо опасный / авт. предисл. К. И. Герстенмайер. Лондон: Overseas Publications Interchange, 1980.

4. Рядом с большой историей: очерки частной жизни XX века / Татьяна Дервиз. – СПб.: Журнал «Звезда», 2011.

5. Никольская Т. Стиляги и стилевики: к истории одной ленинградской субкультуры. URL: https://syg.ma/@stanislava-moghilieva/t-l-nikolskaia-stiliaghi-i-stilieviki-k-istorii-odnoi-lieninghradskoi-subkultury (дата обращения: 12.11.2020).

6. Пименов Р. И. Воспоминания: в 2 т. / Информ-эксперт. группа «Панорама». – М.: Панорама, 1994–1996. – (Документы по истории движения инакомыслящих; вып. 6–7 / ред. сер. Н. Митрохин). 1996. Т. 1–2.

7. ТАРЗАН в своем Отечестве. Интервью Олеси Гук у Валентина Тихоненко // (Пчела #11 (октябрь-ноябрь 1997)) / Тихоненко Валентин Андреевич. URL: https://vk.com/topic-3880729_7052902.

8. Шлепянов А. О стилягах. URL: https://dipart.livejournal.com/45302.html (дата обращения: 12.11.2020).

9. «Невский проспект мы называли Бродвеем!»: как жили ленинградские стиляги? URL: https://news.rambler.ru/other/41070454-nevskiy-prospekt-my-nazyvali-brodveem-kak-zhili-leningradskie-stilyagi/ (дата обращения: 12.11.2020).

У кого взяты интервью

Аземша Василий Николаевич (род. 1946) – скульптор.

Аксенов Василий Павлович (1932–2009) – прозаик. Эмигрировал в США в 1980 г.

Александров Даниил Александрович (род. 1957) – социолог и биолог, профессор Высшей школы экономики в Санкт-Петербурге.

Арканов (Штейнбок) Аркадий Михайлович (1933–2015) – драматург и сценарист.

Аствацатуров Андрей Алексеевич (род. 1969) – филолог, писатель.

Астраханов Михаил – в 1950-е годы учащийся одной из ленинградских школ.

Белкин Анатолий Павлович (род. 1953) – художник.

Беляк Николай (род. в 1946) – поэт, главный режиссер Интерьерного театра в Петербурге.

Березин Арсений Борисович (род. 1929) – физик, переводчик, прозаик.

Битов Андрей Георгиевич (1937–2018) – прозаик.

Блюм Арлен Викторович (1933–2011) – библиограф, историк цензуры в России и СССР, доктор филологических наук.

Большакова Нина – актриса.

Боронин Николай Николаевич (1934–2011) – режиссер документального кино.

Вайль Борис Борисович (1939–2010) – писатель, участник правозащитного движения в СССР. Впервые осужден в 18 лет за участие в подпольной марксистской организации по одному делу с Револьтом Пименовым.

Васюточкин Георгий Сергеевич (род. 1937) – геофизик, историк джаза, литературовед, публицист.

Вербловская Ирэна Савельевна (род. 1932) – историк, правозащитник. Гражданская жена Револьта Пименова. В 1957 году осуждена на пять лет лишения свободы за антисоветскую агитацию.

Гайворонский Андрей Владимирович (род. 1947) – поэт.

Герасимов Владимир Васильевич (1935–2015) – филолог, краевед, экскурсовод.

Герман Алексей Юрьевич (1938–2013) – кинорежиссер.

Гершт Борис Иосифович (1937–2020) – режиссер, поэт.

Гилинский Яков Ильич (род. 1934) – правовед, криминолог и социолог, доктор юридических наук.

Гордин Михаил Аркадьевич (1941–2018) – литературовед, историк.

Гордин Яков Аркадьевич (род. 1935) – историк, публицист, поэт и прозаик, главный редактор журнала «Звезда» (с 1991 г. совместно с А. Ю. Арьевым).

Городецкий Роберт Шимшонович (род. 1940) – клоун-мим, один из основателей театра «Лицедеи».

Городницкий Александр Моисеевич (род. 1933) – геофизик, поэт, один из основоположников жанра авторской песни в России. Заслуженный деятель науки Российской Федерации, заслуженный деятель искусств Российской Федерации.

Гранин (Герман) Даниил Александрович (1919–2017) – писатель, киносценарист, общественный деятель. Участник Великой Отечественной войны.

Гребенщиков Борис Борисович (род. 1953) – музыкант, лидер группы «Аквариум».

Дервиз Татьяна Евгеньевна (род. 1936) – литератор, астроном.

Димитрин (Михельсон) Юрий Георгиевич (1934–2020) – драматург, либретист, писатель.

Дышленко Борис Иванович (1941–2015) – прозаик, художник. Один из лидеров ленинградской неофициальной литературы 1970–1980-х.

Еремин Михаил Федорович (род. 1936) – поэт.

Жирмунская Вера Викторовна (род. 1947) – дочь академика В. М. Жирмунского, литературовед.

Егельская Наталья – актриса.

Егоров Борис Федорович (1926–2020) – литературовед, историк, культуролог, мемуарист.

Ершов Борис Иванович (род. 1938) – джазовый музыкант, участник ансамбля «Ленинградский диксиленд».

Завидонов Станислав Петрович (род. 1934) – футболист и тренер ленинградского «Зенита».

Иванов Александр Николаевич (род. 1932) – кинооператор, заслуженный деятель искусств РСФСР.

Иванов Борис Иванович (1928–2015) – писатель, редактор самиздатовского журнала «Часы».

Иезуитова Людмила Александровна (1931–2008) – литературовед.

Иовлева Эльвира Васильевна (род. в 1943) – многолетний директор 30-й физико-математической школы.

Калинина Ирина Павловна (род. 1936) – режиссер документального кино.

Кальварский Анатолий Владимирович (род. 1934) – композитор, пианист, дирижер, исполнитель и популяризатор джазовой музыки.

Квинихидзе Леонид Александрович (1937–2018) – кинорежиссер и сценарист.

Клубков Павел Анатольевич (1949–2011) – лингвист, доцент СПбГУ.

Ко́бак Александр Валерьевич (род. 1952) – краевед, директор Фонда им. Д. С. Лихачёва.

Ковенчук Жанна (род. 1940) – вдова художника Г. Ковенчука.

Ковский Вадим Евгеньевич (род. 1935) – литературный критик, литературовед.

Колкер Александр Наумович (род. 1934) – композитор, выпускник ЛЭТИ, автор музыки к спектаклю «Весна в ЛЭТИ».

Коробова Эра Борисовна (род. 1931) – искусствовед, сотрудник Государственного Эрмитажа.

Кочергин Эдуард Степанович (род. 1937) – театральный художник, писатель, мемуарист, главный художник БДТ им. Г. А. Товстоногова с 1972 года.

Кудрова Ирма Викторовна (род. 1929) – литературовед, исследователь жизни и творчества Марины Цветаевой.

Кудрявцев Александр Георгиевич (род. 1935) – работник сферы обслуживания, первый ленинградский бармен.

Кукулин Илья Владимирович (род. 1969) – литературовед, литературный критик, поэт.

Лапина Инна – студентка Ленинградского политехнического института в 50-е годы.

Лебедев Виктор Михайлович (род. 1935) – композитор, народный артист Российской Федерации.

Левин Юрий Леонидович (1938–2016) – механик, в 1956 г. «изготовил» 19 листовок и 24 анонимных письма против подавления восстания в Венгрии; политзаключенный (1956–1964). Повторно арестован, подвергся принудительной госпитализации в психиатрическую больницу (1969–1971).

Левина Людмила Леонидовна – продавец в отделе поэзии Ленинградского дома книги в течение нескольких десятилетий.

Лейтес Натан Шоломович (1937–2013) – энтузиаст джаза, организатор концертов, основатель первого в СССР джазового клуба «Квадрат».

Лосев (Лившиц) Лев Владимирович (1937–2009) – поэт, литературовед, мемуарист. В 1962–1975 гг. редактор журнала «Костер».

Лотман Лидия Михайловна (1917–2011) – литературовед, исследователь русской литературы XIX века. Сестра Юрия Михайловича Лотмана.

Марченко Нина Федоровна (род. 1922) – следователь прокуратуры.

Марцоли Янина Сергеевна (род. 1946) – театральный режиссер, актриса, педагог по сценическому движению.

Медведев Сергей – фарцовщик.

Мельцер Игорь Юрьевич (род. 1962) – ресторатор.

Неплох Владлен (Вадим) Шмеркович (1935–2019) – джазовый музыкант.

Никольская Татьяна Львовна (род. 1945) – литературовед, библиограф, мемуаристка.

Овчинников Владимир Афанасьевич (1941–2015) – российский художник, скульптор, сценограф, участник «Выставки такелажников» в Эрмитаже в 1963 году.

Пахоменко Мария Леонидовна (1937–2013) – советская и российская эстрадная певица, народная артистка Российской Федерации.

Петухова Светлана Васильевна (1937–2018) – руководитель клуба Санкт-Петербургского государственного электротехнического университета.

Пименов Револьт Иванович (1931–1990) – математик, историк, участник диссидентского и правозащитного движения в СССР. В 1957 году приговорен к 6 годам лишения свободы за антисоветскую агитацию и пропаганду. Позднее приговор в отношении Пименова был отменен Коллегией Верховного суда РСФСР «за мягкостью». В соответствии с новым приговором Пименов получил 10 лет и поражение в правах на три года.

Пиотровский Михаил Борисович (род. 1944) – историк-востоковед. С 1992 года директор Государственного Эрмитажа.

Плотников Валерий Федорович (род. 1943) – фотограф, окончил среднюю художественную школу при Академии художеств (учился вместе с Олегом Григорьевым и Михаилом Шемякиным).

Попов Валерий Георгиевич (род. 1939) – прозаик, председатель Союза писателей Санкт-Петербурга (с 2003 г.).

Прохорова Алла – актриса, выпускница ЛЭТИ.

Пустынцев Борис Павлович (1935–2014) – диссидент, переводчик и режиссер дубляжа. В 1957 году осужден за антисоветскую агитацию и пропаганду и приговорен к 10 годам лишения свободы. В начале 1962 года освобожден условно-досрочно.

Райскин Иосиф Генрихович (род. 1935) – инженер, музыковед, музыкальный критик, выпускник ЛЭТИ.

Рейн Евгений Борисович (род. 1935) – поэт и прозаик, сценарист, входил в круг молодых поэтов, близких А. А. Ахматовой.

Розовский Марк Григорьевич (род. 1937) – театральный режиссер, драматург и сценарист, композитор.

Романков Леонид Петрович (род. 1937) – политический деятель, правозащитник, депутат Ленсовета (1990–1993), депутат Законодательного собрания Санкт-Петербурга (1994–2002).

Рыжик Валерий Адольфович (род. 1937) – преподаватель, народный учитель Российской Федерации.

Северюхин Дмитрий Яковлевич (род. 1954) – краевед, художественный критик.

Смарышев Михаил Дмитриевич (род. 1936) – инженер, конструктор, заслуженный деятель науки РФ, сценарист спектакля «Весна в ЛЭТИ» (1956).

Солохин Николай (1930–2015) – выпускник ЛГУ, журналист, филолог. Участник политического кружка М. М. Молоствова. В 1958-м приговорен («антисоветские высказывания» в переписке) к 8 годам ИТЛ. Освобожден в 1964 году. Работал сельским учителем и в газетах Всеволожска «Невская заря», «Всеволожские вести».

Тайгин (Павлинов) Борис Павлинович (1928–2008) – поэт, издатель, коллекционер музыки.

Таиров Юрий Михайлович (1931–2019) – физик, заслуженный деятель науки и техники России, выпускник ЛЭТИ.

Тиличеев Евгений Сергеевич (1946–2021) – актёр.

Толстов Виктор Васильевич – генеральный директор ОАО «Механический завод».

Топоров Виктор Леонидович (1946–2013) – литературный критик, публицист, переводчик, филолог.

Тупикин Анатолий Петрович (1938–2018) – комсомольский и партийный деятель, В начале 1960-х заместитель завотделом пропаганды и агитации Ленинградского обкома ВЛКСМ, в 1965–1970 гг. – секретарь Ленинградского обкома ВЛКСМ.

Тихоненко Валентин Андреевич (род. 1930) – потомственный ленинградец, блокаду провел в Ленинграде школьником, привлекался вместе с другими учащимися к разминированию пригородных парков, стал инвалидом. Первый и главный лениградский стиляга, фарцовщик 50–60 гг., одна из ключевых фигур неофициального Ленинграда 1950-х годов.

Траугот Валерий Георгиевич (1936–2009) – художник, книжный график, участник творческого содружества Г. А. В. Траугот (с отцом Георгием и братом Александром).

Усыскин Александр Львович (род. 1938) – джазовый музыкант.

Уфлянд Владимир Иосифович (1937–2007) – поэт, участник литературной группы «Филологическая школа».

Ухналёв Евгений Ильич (1931–2015) – народный художник Российской Федерации, разработчик современного Государственного герба Российской Федерации, знаков президентской власти, высших государственных наград РФ.

Фаенсон Любовь Николаевна – историк, искусствовед.

Файнштейн-Васильев Михаил Борисович (род. 1963) – рок-музыкант, участник группы «Аквариум».

Федоров Леонид Валентинович (род. 1963) – музыкант, лидер группы «Аукцыон».

Фейгин Лео (Леонид Самуилович) (род. 1938) – в 1959 году окончил Институт физической культуры им. П. Ф. Лесгафта. Мастер спорта СССР. В 1967 году окончил филологический факультет Педагогического института им. А. И. Герцена. В 1973-м эмигрировал. Продюсер, радиоведущий BBC.

Фейертаг Владимир Борисович (род. 1931) – музыкант и музыковед, знаток и популяризатор джаза.

Фронтинский Олег Борисович (1938–2020) – архитектор, художник, коллекционер.

Хахаев Сергей Дмитриевич (1938–2016) – инженер, участник правозащитного движения. Сопредседатель правления общества «Мемориал» (Петербург). В 1965 году приговорен к 7 годам колонии и 3 годам ссылки.

Хиль Эдуард Анатольевич (1934–2012) – эстрадный певец, народный артист РСФСР.

Шагин Дмитрий Владимирович (род. 1957) – художник, член творческой группы «Митьки».

Шейнис Виктор Леонидович (род. 1931) – экономист, политолог, общественный деятель.

Шемякин Михаил Михайлович (род. 1943) – художник, скульптор, участник «Выставки такелажников» в Эрмитаже в 1963 г. Ширяев Борис (род. 1936) – в 1958-м окончил истфак ЛГУ. Основатель и руководитель кафедры североамериканских исследований.

Шифман Михаил Львович (род. 1937) – преподаватель физики в школе.

Шлепянов Александр Ильич (1933–2016) – журналист, сценарист, коллекционер.

Штерн (урожденная Давидович) Людмила Яковлевна (род. 1935) – писательница, переводчица, журналистка.

Эрль Владимир Ибрагимович (Владимир Иванович Горбунов) (1947–2020) – поэт и прозаик, текстолог.

Юрский Сергей Юрьевич (1935–2019) – актер и режиссер театра и кино. Один из ведущих актеров БДТ в 1960–1970-е.

Яблонский Александр Павлович (род. 1943) – музыковед, преподаватель.

Яцкевич Олег Станиславович (род. 1934) – инженер, писатель. В 50-е один из «центровых» питерского Бродвея, герой известного фельетона «Прожигатель жизни».

Часть I
1944–1953
Поражение после победы

Посттравматический синдром

8 сентября 1941 года немецкие войска заняли Шлиссельбург, началась блокада Ленинграда. В 1941 году Ленинград насчитывал 3,4 миллиона жителей, в 1943-м – всего 600 тысяч. Линия фронта проходила по жилым районам, по летним резиденциям российских императоров. Число жертв значительно превысило количество сумевших выбраться из блокадного города по Дороге жизни. По крайней мере, 1 миллион человек гражданского населения умерли от голода. Ни один город Европы не испытывал в годы Второй мировой такого трагического опустошения. Зафиксированы тысячи случаев людоедства. По последствиям блокада сравнима с холокостом.

Первоначально согласно плану «Барбаросса» предполагалось захватить и оккупировать Ленинград. Таким образом, после соединения с финскими войсками Балтийское море становилось внутренним озером Германии. К тому же Гитлер придавал взятию города мистическое значение: «С захватом Ленинграда большевиками будет утрачен один из символов революции и может наступить полная катастрофа».

В августе 1941 года финны стояли на реках Сестре и Свири. Группа немецких армий «Север» захватила Новгород, «оседлала» Октябрьскую железную дорогу и по кратчайшему пути нанесла удар с неожиданного направления – юго-востока. В то же время немецкие танки с юго-запада вышли к Стрельне, обойдя Лужский рубеж и Красногвардейский укрепрайон.

Сталин требует от командующих Ленинградским фронтом Ворошилова, а потом Жукова подготовить флот и город к боям и возможному уничтожению путем взрывов.

В Ленинград прибывает нарком госбезопасности Всеволод Меркулов с мандатом: «Товарищу Меркулову поручается тщательно проверить дело подготовки взрыва и уничтожения предприятий, важных сооружений и мостов в Ленинграде на случай вынужденного отхода наших войск из Ленинградского района». Заминированы все корабли военного и торгового флота, мосты, железнодорожные узлы и предприятия.

Цель – нанести немцам максимальный ущерб, пробить коридор по занятому немцами южному берегу Ладоги, чтобы войска могли вырваться из Ленинграда и уйти на Большую землю. Сталин как бы говорил: «Для нас армия важнее города». Ставка приказывала командованию фронта: «Сосредоточьте дивизий 8–10 и прорвитесь на восток. Это необходимо и на тот случай, если Ленинград будет удержан, и на случай сдачи Ленинграда».

Из блокированного города самолетами и по Ладожскому озеру вывозили стратегические запасы: цветные металлы, военное оборудование, музейные ценности, ученых, Анну Ахматову, Александринский театр, секретных физиков. В городе подготовили три полосы обороны. Даже при удаче немецкого штурма фашистам достались бы только руины и случайно выжившие мирные жители.

Из воспоминаний преподавателя Гидрометеорологического Университета Виталия Сироты: «Во время блокады Ленинграда был момент, когда ожидался решительный штурм города немцами. Отец показывал мне окно в доме, выходящем на Неву около моста Строителей (ныне – Биржевой мост), где во время штурма должна была быть его огневая точка. Инструкции, которые он получил, касались выживания на этой позиции смертника: оказание самому себе помощи в случае ранения и т. д. Штурм не состоялся. По словам отца, немцы переоценили силы обороняющихся».

Даже в истории такой жестокой войны, как Вторая мировая, существовала практика объявления городов открытыми – противники негласно договаривались: выдающиеся по культурному значению столицы – не поле для сражений. Открытыми городами стали, например, Париж и Рим. Города оккупировали без боя, например Киев, Минск, Ригу. В Ленинграде находились и те (и их, по данным НКВД, каждый день становилось все больше), кто мечтал таким образом спасти близких и себя. Но такого выхода для Ленинграда не существовало. Командование готовилось сражаться за каждый дом, а нацисты не собирались сохранять ни город, ни его жителей. Уже 8 июля 1941 года Гитлер приказывает: «Сравнять Москву и Ленинград с землей, чтобы полностью избавиться от населения этих городов». В августе взрывы в Киеве, Харькове, Одессе, организованные советскими диверсантами, показали вермахту: входить в нашпигованные взрывчаткой советские города смертельно опасно.

В начале сентября Ленинград уже блокирован, а вермахту требуются танковые части и авиация под Москвой. Гитлер 6 сентября объявил Ленинград «второстепенным театром военных действий». Группе армий «Север» предписано передать свой боевой танковый корпус и больше половины авиации в распоряжение группы армий «Центр». 7 октября 1941 года генерал Альфред Йодль приказывает: «Капитуляция Ленинграда не должна быть принята даже в том случае, если она была бы предложена противником. Ни один немецкий солдат не должен вступить в город. Кто покинет город через фронт, должен быть отогнан назад огнем. Недопустимо рисковать жизнью немецкого солдата для спасения русских городов от огня, точно так же, как нельзя кормить их население за счет германской родины. Эта воля фюрера должна быть доведена до сведения всех командиров».

Ленинград следовало очистить от жителей, ограбить и взорвать. Он должен был исчезнуть с географических карт. Мечты многих о том, чтобы ужас медленной голодной смерти сменился хотя бы приходом немцев, были абсолютно тщетны. Гитлер не собирался кормить горожан: в оккупированном немцами Царском Селе смертность от голода превышала ленинградскую.

Попытки прорвать блокаду вплоть до января 1943 года заканчивались кровавыми поражениями Красной армии. Единственной победой стало взятие Тихвина в декабре 1941-го: оно дало возможность сохранить Дорогу жизни через Ладожское озеро. Собственно, Ладога и спасла тех, кто выжил.

Главное преступление Сталина и Жданова – позднее начало эвакуации. Ледовая дорога до конца января работала не на вывоз людей, а на эвакуацию оборудования и военной продукции. По иронии судьбы больше всего повезло высылаемым из города немцам и финнам, уже в начале блокады почти 60 тысяч человек вывезли из города в Коми и Архангельскую область. Когда же началась массовая эвакуация, то с 22 января по 15 апреля из Ленинграда удалось переправить 554 186 человек: больше 50 тысяч за неделю. Если бы эвакуация началась в середине ноября, спасли бы от голодной смерти еще полмиллиона горожан.

Битва за Ленинград – самое долгое и кровопролитное сражение в истории Второй мировой войны. Здесь маневренная Великая Отечественная скорее напоминала Первую мировую войну – ожесточенные, многодневные схватки за каждую высотку, траншею, сожженную деревню. Почти 1000 дней непрерывных боев, как минимум миллион убитых.

История блокады, как мы теперь ее узнаём, сильно отличается от той, которая давалась в советских учебниках.

Блокадный посттравматический синдром требовал законченного мифа, люди нуждались в оправдании личных страданий и мучительной смерти близких. Такое большое число жертв – результат как зверства нацистов, так и трагической неподготовленности Красной армии и преступной беспечности Кремля и Смольного. Но этот честный ответ сочли бы преступлением.

Ответ на резонный вопрос: «Как допустили гибель такого количества мирных ленинградцев, в основном детей и женщин, и не в тылу бесчеловечного врага, а на своей территории?» заключался в концепциях «города-героя» и «героической обороны Ленинграда»: люди согласно этой легенде умирали из-за злодейства Гитлера, ради социалистической родины и Коммунистической партии.

Победа Смольного

Победителями в 1944 году стали прежде всего обитатели Смольного. Ленинградская номенклатура не погибала на фронте, не голодала – она выжила и сохранилась полностью. Окружение Жданова доказало свою эффективность и полную лояльность Сталину. Победа в Ленинградской битве давала ленинградцам-руководителям возможность получения преференций для себя и города. Глава ленинградской парторганизации Андрей Жданов становится вторым человеком в стране. После опалы Молотова, Маленкова, Жукова, падения влияния Берии Сталин доверил Жданову важнейший фронт – идеологический. Жданов принимается руководить расстановкой кадров и курирует международное коммунистическое движение.

Возвышение людей Жданова стало для Сталина кадровым маневром: возможностью противопоставить новую группу прежнему «близкому кругу». Возник мощный ленинградский клан с собственной иерархией и идеологией. Главное, чем Жданов выделялся среди других сталинских сановников, – у него имелась своя крепко сбитая клиентела. Большая группа крупных партийных чиновников, обязанных именно ему своим возвышением, проведших с ним вдали от Большой земли три с половиной блокадных года.

А. А. Жданов

Выходцы из ленинградской партийной организации, которой долгие годы руководил Жданов, занимают важные посты в руководстве страны: Николай Вознесенский – первый заместитель председателя Совета Министров, председатель Госплана СССР; Алексей Косыгин – заместитель председателя Совета Министров; Алексей Кузнецов – секретарь ЦК и начальник Управления кадров ЦК ВКП(б), Михаил Родионов – председатель Совета Министров РСФСР и член Оргбюро ЦК.

Всего с 1946-го по август 1948 года ленинградская партийная организация подготовила для России около 800 крупных партийных работников.

Первыми секретарями обкомов ВКП(б) работали: в Новгородском обкоме Г. Х. Бумагин, в Псковском обкоме – Л. М. Антюфеев, в Ярославском – И. М. Турко, в Крымском – Н. В. Соловьев. Вторыми секретарям: ЦК КП(б) Эстонии – Г. Т. Кедров, Калининградского обкома ВКП(б) – П. А. Иванов, Новгородского обкома ВКП(б) – И. И. Баскаков, Мурманского обкома – А. Д. Вербицкий, Рязанского обкома – П. В. Кузьменко. Председателями облисполкомов: Новгородского – П. П. Еремеев, затем – М. И. Сафонов, Псковского – В. Д. Семин, Калужского – А. И. Бурилин.

В Москву перешли Т. В. Закржевская – заместитель заведующего отделом партийных, профсоюзных и комсомольских органов ЦК ВКП(б), И. А. Андреенко (бывший заведующий отделом торговли и заместитель председателя Ленгорисполкома) – завотделом кадров планово-финансово-торговых органов управления кадров ЦК ВКП(б), Клеменчук – завотделом управления кадров ЦК ВКП(б), Н. Д. Шумилов (бывший редактор газеты «Ленинградская правда») – завотделом управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), В. Н. Иванов – инспектор ЦК ВКП(б), М. В. Басов – заместитель председателя Совета министров РСФСР и председатель Госплана РСФСР.

В Ленинграде после ухода Жданова главными остаются Алексей Кузнецов, а после того, как и тот ушел на повышение, Петр Попков.

Сталин открыто называл своими будущими преемниками Николая Вознесенского и Алексея Кузнецова.

Группа Жданова – «ленинградцы» – имела и свою политическую программу: не написанную, не проговоренную детально – скорее, ощущаемые интуитивно взгляды и пристрастия.

Еще до войны Сталин постепенно заменяет марксистскую риторику великодержавной. В войну, и особенно после 1945 года, эта тенденция только усиливается. Жданов – один из горячих приверженцев этого направления.

13 августа 1944 года Жданов в проекте резолюции общесоюзного совещания историков пишет: «Ведущая роль русского народа в борьбе за социализм, таким образом, не навязана другим народам, а признана ими добровольно в силу той помощи, которую оказывал и оказывает другим народам русский народ в деле развития их государственности и культуры, в деле ликвидации их прежней отсталости, в деле строительства социализма. Это не может не наполнять каждого русского чувством гордости». Даже Сталину это показалось слишком: Генералиссимус абзац о ведущей роли русского народа выкинул. А в ждановском проекте новой партийной Программы порекомендовал убрать такие тезисы: «Особо выдающуюся роль в семье советских народов играл и играет великий русский народ… [который] по праву занимает руководящее положение в советском содружестве наций… Русский рабочий класс и русское крестьянство под руководством ВКП(б) дали всем народам мира образцы борьбы за освобождение человека от эксплуатации, за победу социалистического строя, за полное раскрепощение ранее угнетенных национальностей».

В 1944 году приняли два небывалых решения, инициированных Ждановым: первое – постановление исполкома Ленгорсовета – о возвращении дореволюционных названий улицам и площадям центра Ленинграда («ряд прежних наименований… тесно связан с историей и характерными особенностями города и прочно вошел в обиход населения»), и второе – постановление Государственного комитета обороны «О разработке мероприятий по восстановлению городов Петродворец и Пушкин».

16 января 1946 года руководитель ленинградских большевиков Алексей Кузнецов заявляет: «Про нас говорят, что мы, ленинградцы, – большие патриоты своего города. Да, мы – патриоты, мы его любим, лелеем… Да разве такой город можно не любить? Город, первым остановивший врага, выстоявший 29 месяцев осады и разгромивший гитлеровские полчища под своими стенами, город, слава которого затмила славу Трои!»

Обратите внимание: Трои, а не Каховки или Царицына, даже не красного Петрограда: налицо новая фразеология и подспудно новая идеология – русский национализм имперского толка.

В ждановском окружении говорили открыто о необходимости переноса столицы Российской Федерации в Ленинград, учреждении российского гимна, создании в РСФСР своей компартии и собственной Академии наук. Русские в СССР – парии, нужно, по крайней мере, уравнять их в правах с нацменами. Никита Хрущев вспоминал, что Жданов в 1945–1946 годах сетовал: в социалистической; семье союзных республик самой обделённой остается РСФСР, города и села Центральной России выглядят бедными по сравнению с другими республиками, жизненный уровень русских значительно ниже других наций в составе СССР.

Приказ о переименовании улиц Ленинграда

До поры до времени Сталин никак не реагировал на реформаторскую активность выходцев из блокадного руководства. Наоборот, в город идут серьезные капиталовлажения, а местное начальство проявляет завидную самостоятельность и хозяйственную расторопность. Видимое повышение статуса Ленинграда в стране кажется населению неким воздаянием за перенесенный ужас.

Город неявно становится второй столицей. В 1945 году Александр Солженицын пишет с фронта приятелю: «После войны нужно стараться попасть в Ленинград, пролетарский, интеллигентный, умный город, по традиции чуждый Сталину, а не в Москву, город торгашей».

Заложены Приморский и Московский парки Победы, строится стадион имени Кирова (самый большой в стране!), достраиваются по-сталински роскошные южные и юго-западные городские магистрали. В 1944 году «Зенит» выигрывает Кубок страны по футболу. «Ленметрострой» прокладывает первую линию городской подземки. Ленинградские балетмейстеры, композиторы, артисты, режиссеры, писатели исправно получают Сталинские премии. Музей обороны Ленинграда становится самым посещаемым в городе, Жуков показывает его Эйзенхауэру. Блокада превращается в локальный миф о специфической стойкости ленинградцев, их особой преданности традициям русской ратной славы.

Стадион им. Кирова

Первые признаки сталинского недовольства Ленинградом проявились в 1946 г., когда проработочное постановление ЦК, которое поначалу метило в московский «Новый мир» и Бориса Пастернака, на ходу переадресовали ленинградским журналам «Звезда» и «Ленинград», Анне Ахматовой и Михаилу Зощенко. Тем не менее еще два года положение «ждановцев» казалось неколебимым.

Дмитрий Шепилов, возглавивший Отдел пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) в 1948 г., позже писал: «Сталин очень сблизился с Ждановым. Много времени они проводили вдвоем. Сталин высоко ценил Жданова и давал ему одно поручение за другим, самого разного характера. Это вызывало глухое раздражение со стороны Берии и Маленкова. Их неприязнь к Жданову все возрастала. В возвышении Жданова им мерещилась опасность ослабления или потери доверия к ним со стороны Сталина».

Смерть Жданова

В 1948 году Андрею Жданову – пятьдесят два. Типичный бюрократ пиквического сложения, редко покидавший свой кабинет, работавший днем и ночью. Жданова мучили регулярные приступы грудной жабы (как тогда называли стенокардию), он страдал от тяжелого атеросклеротического изменения сосудов сердца. У Жданова был диабет, он много пил. Стрессы преследуют политиков. Находиться рядом со Сталиным и чувствовать душевное спокойствие не удавалось никому. Андрей Жданов переносил неприятности тяжело, забывался с помощью алкоголя. Но становилось только хуже. Он обретал репутацию пьяницы среди членов Политбюро и – главное! – в глазах вождя. При том что как ответственный за идеологию обязан был находиться при Сталине, постоянно участвовал в ночных «обедах» на Ближней даче.

Никита Хрущев вспоминал: «Помню (а это было редким явлением), как Сталин иногда покрикивал на него, что не следует пить. Тогда Жданов наливал себе фруктовую воду, когда другие наливали себе спиртные напитки. Полагаю, что если за обедом у Сталина тот его удерживал, то что было дома, где Жданов оставался без такого контроля? Этот порок убил Щербакова и в значительной степени ускорил смерть Жданова».

В начале 1948 года состоялось «второе пришествие» наверх главного номенклатурного врага Жданова – Георгия Маленкова, который возвратил себе пост секретаря ЦК партии. С одной стороны поджимали конкуренты, прежде всего Маленков и Берия, с другой – собственный сын делал опрометчивые заявления. Весной 1948 года сын Андрея Жданова, Юрий, ученый-химик, заведующий отделом науки ЦК КПСС, подверг критике любимца Сталина академика Трофима Лысенко. Это вызвало гнев со стороны Сталина. Юрия Жданова заклеймила «Правда». Андрей Александрович знал, как генсек поступал с теми, кто вызывал у него сомнения.

В 1947 году Жданов прошел курс лечения в Сочи. Но стенокардия только прогрессировала.

Вспоминал Дмитрий Шепилов: «Тяжелое заболевание А. А. Жданова – гипертония, атеросклероз, грудная жаба и сердечная астма – всё прогрессировали. Огромная нагрузка в работе, частые многочасовые ночные встречи и ужины на даче Сталина, постоянное нервное перенапряжение – все это подтачивало его здоровье. Он задыхался во время разговора, лицо покрывалось розовыми пятнами. После нескольких фраз он делал паузу и глубоко втягивал в себя воздух. Как-то солнечным утром Андрей Александрович вызвал меня и сказал: „Меня обязали ехать на отдых и лечение. Я буду не так далеко от Москвы, на Валдае. Уверяют, что там легко дышать“».

Обострение произошло в июле 1948 года. 10 июля Жданова, согласно заключению врачей, отправили в двухмесячный отпуск. Как полагается, у него были назначенные Лечсанупромом лечащие врачи – доктора Георгий Майоров и Софья Карпай. 23 июля, по свидетельству персонала, состоялся телефонный разговор с подчиненным, заведующим агитпропом Дмитрием Шепиловым.

Разговор был неприятен для Жданова, он был крайне возбужден (сам Шепилов в своих воспоминаниях демонстрирует преданность Жданову и об этом телефонном разговоре в посвященной смерти босса главе не упоминает вообще). Ночью у Андрея Александровича случился тяжелый припадок. 25 июля из Москвы прибыли главные кремлевские врачи – профессора Владимир Виноградов, Владимир Василенко и Петр Егоров. Консилиум постановил: имел место острый приступ сердечной астмы, основной причиной недомогания назван кардиосклероз. Больному прописали прогулки и массаж. Как указывает исследователь этого вопроса историк Геннадий Костырченко, врачам положение пациента серьезным не казалось. Софья Карпай уехала в отпуск, а Майоров поручил уход за Ждановым медсестре и увлекся рыбалкой.

7 августа в «Правде» Жданов читает покаянное письмо сына, который, ссылаясь на свою «неопытность» и «незрелость», униженно просит прощения за критику академика Лысенко. В тот же день сняли последнюю перед приведшим к смерти кризисом кардиограмму. Следующую сделали только 28 августа, после припадка и за три дня до кончины.

Консилиум в лице кремлевских профессоров прибывает в «Валдай» 28 августа. Среди приехавших заведующая кабинетом ЭКГ кремлевской больницы Лидия Тимашук. Она обследует Жданова и констатирует «инфаркт миокарда в области передней стенки левого желудочка и межжелудочковой перегородки». Профессора называют мнение Тимашук ошибочным. Они требуют от Тимашук переписать заключение в соответствии с ИХ диагнозом: «функциональное расстройство на почве склероза и гипертонической болезни».

Лидия Тимашук

Итак, мнения разошлись.

А врачи больному предложили… больше двигаться! В историю болезни внесли: «Рекомендовано увеличивать движения, с 1 сентября разрешить поездки на машине, 9 сентября решить вопрос о поездке в Москву». Только Тимашук настаивала на строгом постельном режиме. 28 августа 1948 года, поняв, что Виноградов к ее мнению не прислушается, она пишет заявление на имя начальника Главного управления охраны МГБ СССР Николая Власика, которое передает через руководителя охраны Жданова майора Белова. Вечером того же дня заявление в Москве.

29 августа генерал Абакумов сообщает о произошедшем Сталину: «Как видно из заявления Тимашук, последняя настаивает на своем заключении, что у товарища Жданова инфаркт миокарда в области передней стенки левого желудочка, в то время как начальник Санупра Кремля Егоров и академик Виноградов предложили ей переделать заключение, не указывая инфаркт миокарда».

Сталин отреагировал спокойно. Заявление Тимашук, прочитанное Сталиным, отправилось в архив. Ее саму понизили в должности. 31 августа пациент умер.

Вскрытие проводилось вечером в день смерти прямо на даче. Его делал патологоанатом Кремлевской больницы Федоров в присутствии секретаря ЦК Алексея Кузнецова. Официальное заключение о смерти формально подтвердило клинический диагноз профессоров-консультантов. Свежие и застарелые рубцы на сердце (свидетельства перенесенных инфарктов) описали двусмысленно как «некротические очажки», «фокусы некроза», «очаги миомаляции» и т. п. Тем же вечером результаты утвердил заочный консилиум в Москве. Утром вышел свежий номер газеты «Правда» с официальным диагнозом. Его смерть, ставшая, если выражаться языком газеты «Правда», «утратой для всего советского народа», сомнений, выходящих за рамки медицинского консилиума, поначалу не вызывала. И в той же «Правде» 1 сентября 1948 года была опубликована официальная на тот момент причина смерти Андрея Жданова. Она была сформулирована так: «От паралича болезненно измененного сердца при явлениях острого отека легких».

Сегодня большинство специалистов-кардиологов полагают, что врачи Кремлевской больницы дважды совершили врачебные ошибки. Первый раз, когда не настояли на постельном режиме для высокопоставленного пациента (это можно объяснить сопротивлением самого Жданова, перечить которому они боялись). И вторая – роковая ошибка – игнорирование результатов электрокардиографии. Здесь могло сказаться подозрительное отношение к этому методу функциональной диагностики, который только начал входить в клиническую практику.

Жданова похоронили у Кремлевской стены. Картина А. Герасимова «Сталин у гроба Жданова» была отмечена Сталинской премией за 1949 год. Город Мариуполь переименован в Жданов, имя покойного получили заводы, учреждения и Ленинградский университет.

Смерть Жданова оказалась под сукном. Докладная Тимашук пролежала, никому не нужная, никого особо не беспокоящая, почти никого своими обстоятельствами не заинтересовавшая, четыре года. А потом послужила поводом для одной из крупнейших послевоенных операций МГБ. События 1948 года легли в основу сценария «Дела врачей», в ходе которого была названа вторая «официальная» версия смерти Андрея Жданова – преднамеренное убийство медицинскими работниками.

Лидия Тимашук и ее заявление явились для следствия объединяющим звеном в распутывании цепи заговора. Она стала главным медицинским свидетелем. А косвенное или прямое участие в истории со Ждановым превратилось в повод для репрессий всех остальных – Егорова, Виноградова, Власика, того же Абакумова…

Лидия Тимашук получила в январе 1953 года орден Ленина за помощь следствию. Практически все следственные действия в тот период совершались вокруг ее диагноза, поставленного Жданову. И, как мы помним, главным оппонентом Тимашук, упомянутым ею в письмах, был академик Владимир Никитич Виноградов. Он был самым авторитетным и маститым среди «придворных врачей» и лечил не только Сталина, но и всех членов Политбюро. Впрочем, от лечения Сталина к этому времени Виноградов был отстранен, хотя его прогноз насчет нездоровья вождя (атеросклероз и возможный инсульт) сбылся на сто процентов.

На допросах он признавал и умысел, и небрежность. У него были очные ставки с Софьей Карпай, где профессор Виноградов согласно стенограммам предлагал коллеге не юлить и во всем признаться. Виноградова пытали, к тому же он не питал иллюзий – сам имел опыт участия в подобном процессе: в 1938 году он выступил в качестве эксперта от медицины против своего наставника профессора Плетнева.

Окончательное мнение о медицинской стороне этого дела Владимир Виноградов высказал 27 марта 1953 г., когда он был освобожден и реабилитирован. Из письма Лаврентию Берия: «Все же необходимо признать, что у А. А. Жданова имелся инфаркт, и отрицание его мною, профессорами Василенко, Егоровым, докторами Майоровым и Карпай было с нашей стороны ошибкой. При этом злого умысла в постановке диагноза и метода лечения у нас не было».

«Дело врачей» развалилось, не дойдя до суда, едва умер Сталин. 3 апреля 1953 года обвиняемые были освобождены. На следующий день было объявлено, что признательные показания добывались «недопустимыми методами». Следователя Рюмина арестовали по приказу Берия. Летом 1954 года он был расстрелян. От предположения, что Жданов был уничтожен врачами-вредителями, Советское государство отказалось.

Но в этом деле возможна другая версия. Ее можно назвать политической. Суть в том, что смерть Жданова была на руку его политическим оппонентам. А по большому счету – его патрону, товарищу Сталину.

Смерть Жданова стала прелюдией к тотальному уничтожению близких к нему партийных кадров, знаменитому «Ленинградскому делу».

Никто и никогда не ставил под сомнение факт, что Андрей Александрович Жданов страдал сердечно-сосудистым заболеванием и умер, находясь под присмотром врачей, 31 августа 1948 года в пансионате «Валдай». Остальное в том, что касается его смерти, – вопрос медицинских, исторических и политических трактовок.

Мы никогда не узнаем, что точно случилось в «Валдае». Но, скорее всего, речь шла о своего рода заговоре бездействия. То есть придворные кремлевские профессора не оказали Жданову правильную помощь не потому, что не разглядели на ЭКГ инфаркт, а потому, что получили установку (вероятнее всего, косвенную, а не прямую): пациент скорее нужен мертвым, чем живым. В принципе, то упорство, с которым Виноградов, Егоров и другие сопротивлялись диагнозу Тимашук, говорит, что там, в санатории «Валдай», что-то было нечисто.

Лидия Тимашук странным образом имела при себе фотоаппарат и снимала для истории (?!) ЭКГ Жданова на пленку. Но при этом ее сигналы услышаны не были, а в записке Абакумова ей приписаны неправильные инициалы. И никто не защитил ее, когда профессура отправила Лидию Тимашук в заштатную, по сравнению с кремлевской больницей, поликлинику. Но оставили с ее пленками «для истории» в действующем резерве.

Все, что можно было сделать руками Жданова, – сделано. Это чистки в Ленинграде, послевоенные идеологические кампании, разгром журналов «Звезда» и «Ленинград», выступления против Зощенко, Ахматовой, Шостаковича, «суды чести».

Мавр сделал свое дело, мавр мог уходить. Сталинский почерк – сначала приказать убить жертву, потом покарать палачей.

За что покарали «ленинградцев»

Смерть Жданова послужила увертюрой к «Ленинградскому делу», как смерть Горького – к «Большому террору».

Разгром блокадного руководства начался 15 февраля 1949 года постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) «Об антипартийных действиях члена ЦК ВКП(б) т. Кузнецова А. А. и кандидатов в члены ЦК ВКП(б) тт. Родионова М. И. и Попкова П. С.», а закончился в октябре 1950 года, когда расстреляли 26 человек и еще 188 обвиняемых получили лагерные сроки.

Поражает избыточная жестокость и отсутствие какого-либо внятного ее объяснения. Для «ленинградцев» смертную казнь восстановили задним числом (ее официально отменили в 1946 году). Их изуверски, даже по нравам того времени, пытали: первого секретаря Крымского обкома КПСС Н. Соловьева, арестованного в рамках «Ленинградского дела», забили до смерти, одному из руководителей обороны Ленинграда А. Кузнецову порвали барабанную перепонку. Осужденным на смерть запретили апелляцию – расстреляли сразу после заседания Военной коллегии Верховного суда.

Ни из обвинительного заключения, ни даже из проекта закрытого письма ЦК понять, почему покарали ленинградцев, невозможно. Бухарина, Зиновьева, Каменева, скажем, обвиняли в планах убийства Сталина, работе на гестапо и Интеллидженс сервис: в данном случае и этого нет. Только странные претензии, касающиеся попытки «вбить клин» между ЦК и ленинградской партийной организацией.

Почему же Сталин уничтожил преданных ему и доказавших это обороной Ленинграда коммунистических аппаратчиков?

Намеки на настоящие причины обрисованы в проекте так и не разосланного закрытого письма ЦК: «Группа Кузнецова вынашивала замыслы овладения руководящими постами в партии и государстве. Неоднократно обсуждался и подготовлялся вопрос о необходимости создания РКП(б) и ЦК РКП(б) и о переносе столицы РСФСР из Москвы в Ленинград. Эти мероприятия Кузнецов и др. мотивировали в своей среде клеветническими доводами, будто бы ЦК ВКП(б) и Союзное Правительство проводят антирусскую политику и осуществляют протекционизм в отношении других национальных республик за счет русского народа. В группе было предусмотрено, что в случае осуществления их планов Кузнецов А. должен был занять пост первого секретаря ЦК РКП(б). Предложение бывших ленинградских руководителей Вознесенскому о „шефстве“ над Ленинградом, сделанное ему Попковым после смерти Жданова, было не случайным, а вытекало из существа их антипартийных связей. Ответственность за враждебную деятельность ленинградской верхушки ложится и на Жданова А. А.».

Один резон лежит на поверхности: борьба с клановостью, ведь в основе любого заговора – личная близость, взаимное доверие. Еще на февральско-мартовском пленуме 1937 года Сталин объяснил опасность кланов на примере Левона Мирзояна – первого секретаря Казахской компартии: «Что значит таскать за собой целую группу приятелей, дружков? Это значит, что ты получил некоторую независимость от местных организаций и, если хотите, некоторую независимость от ЦК. У него своя группа, у меня своя группа, они мне лично преданы. Вместо ответственных работников получается семейка близких людей, артель».

Мирзояна и его окружение уничтожили. Но теперь Сталин стоит перед гораздо более мощной ждановской группировкой, куда входят председатель Госплана Вознесенский, зампредсовмина Косыгин, секретарь ЦК Кузнецов, глава ленинградской партийной организации Попков, предсовмина РСФСР Родионов и еще сотни номенклатурных работников в разных республиках и областях.

Конечно, Сталина не могла не волновать и сама суть предложений «ждановцев». Создание отдельной коммунистической партии РСФСР потенциально опасно: такая крупная республиканская организация объективно становится конкурентом самой ВКП(б) и ее центральных органов. Мы все это видели в 1990, когда только что образованная КП РСФСР взбунтовалась против КПСС.

Иосиф Сталин не любил вспоминать, что его настоящая фамилия – Джугашвили. Маленький Вася Сталин по секрету говорил старшей сестре Свете: «А знаешь, наш отец раньше был грузином». Недаром именно о генсеке Ленин написал знаменитое: «Известно, что обрусевшие инородцы всегда пересаливают по части истинно русского настроения». Но настроения ленинградцев не могли его не пугать. По словам Анастаса Микояна, «Сталин даже говорил, что Вознесенский – великодержавный шовинист редкой степени. Для него не только грузины и армяне, но даже украинцы – не люди». А чего стоила, например, принятая в кругу «ленинградцев» шутка: «Раньше в Политбюро пахло чесноком (намек на евреев), а теперь шашлыком» (в руководстве находилось трое кавказцев – Берия, Микоян и Сталин).

Думается, наличествовали еще какие-то оперативные данные, неосторожные разговоры, вроде тайно записанных на пленку бесед о жестокости Сталина и недостаточной политической смелости Жукова, стоивших жизни расстрелянным в 1950-м генералам Василию Гордову, Филиппу Рыбальченко и маршалу Григорию Кулику.

Отметим и еще один сюжет, на который впервые указал Кирилл Балдовский в монографии «Падение „блокадных секретарей“»: Алексей Кузнецов настаивал на «расширении полномочий партийных органов, их общем, стратегическом руководстве всей хозяйственной деятельностью как на региональном, так и на общесоюзном уровне». Такое доминирование одной силы потенциально лишало Сталина роли верховного арбитра, модерирующего конфликты между партийной, советской, чекистской и военной элитами.

Алексей Герман-старший в разговорах со мной высказывал предположение, что Сталин, как в 1936–1938 годах, когда судили вначале «левых» (троцкистов), а потом «правых» (бухаринцев), задумывал сложную политическую комбинацию. «Великий нормировщик», как называл Сталина Троцкий, видимо, задумывал двухходовку – сначала «Русское дело» ленинградского руководства, потом еврейское «Дело врачей».

Но, по-видимому, открытое обличение великорусского шовинизма сочли делом щекотливым и опасным, а врачей освободили смерть Сталина и Лаврентий Берия.

С началом «Ленинградского дела» в Смольном появились новые люди, никак не связанные с городом, не пережившие здесь блокаду, – Василий Андрианов из Свердловска и Фрол Козлов из Куйбышева. Они «чистили» номенклатуру и интеллигенцию и вместе со следователями МГБ нагнали такого ужаса, что десятилетиями руководители Ленинграда продолжали испытывать почти животный страх перед Кремлем. Руководителей Смольного отличали полная сознательно культивируемая бесцветность, боязнь совершить или допустить у подданных идеологическую ошибку, опасение излишне «выпячивать» память о блокаде и просить у центра какие-то дополнительные средства.

После 1949 года тема блокады табуируется. Музей обороны закрывают, его директор попадает во Владимирский централ. По словам Андрианова, блокадное руководство города – «шайка морально и политически разложившихся проходимцев, претендовавших на особую роль в обороне города». Официально заявлено: никакого особого героизма, отличного от других советских людей, ленинградцы не проявляли.

Одновременно со сменой городского начальства началась тотальная чистка интеллигенции. Из Театра комедии выгнали Николая Акимова, из Театрального института – великого педагога Бориса Зона. Леонида Якобсона партийная пресса называла «космополит в балете». Из «Ленфильма» заставили уйти Леонида Трауберга.

О физике Абраме Иоффе писали: «Роль его явилась ролью безродного космополита, который направил значительную часть того, что давалось ему в руки советским народом, не на пользу советского народа». Прорабатывали «вейсманистов-морганистов» Дмитрия Насонова и Юрия Полянского. Выгнали с директорского поста любимого ученика Павлова академика Леона Орбели.

Эрмитаж лишился Иосифа Орбели. Арестовали Николая Пунина и Льва Гумилева. На филфаке ЛГУ громили Григория Гуковского (будет арестован, погибнет на следствии), Виктора Жирмунского, Бориса Эйхенбаума, Марка Азадовского. На историческом факультете – Бориса Романова, Сигизмунда Валка, Соломона Лурье, Матвея Гуковского, Осипа Вайнштейна, Владимира Мавродина. Экономический факультет разгромили полностью: шестерых из семи профессоров арестовали. Виктор Рейхардт и Ликарион Некраш умерли под пытками.

На смену ошельмованным пришли, как правило, те, кто их шельмовал. Гуманитарные факультеты университета так и не восстановили былую заслуженную международную славу. Ленинградская культура развивалась теперь скорее в подполье, нежели на советской поверхности. Серое запуганное начальство не помогало, наоборот, ставило палки в колеса. Ленинград на семьдесят лет превратился в великий город с областной судьбой. После невыносимых блокадных потерь город ожидала не слава, а позорная опала.

Фрол Козлов (1957, Ленинград, Михайлов А. А. ЦГАКФФД СПб Ар 52768)

Уже в 1954 году ленинградцев реабилитировали, но городскую парторганизацию по-прежнему возглавлял Фрол Козлов, один из тех, кто осуществлял разгром блокадного руководства. Приехавший в Ленинград Никита Хрущев строго указал: «Не делать из Козлова козла отпущения». Поэтому блокаду по-прежнему предпочитали не вспоминать. Выжившие «ленинградцы» обивали пороги Смольного и не получали ничего. Директор Кировского завода, нарком танковой промышленности Исаак Зальцман вплоть до смерти руководил крохотным заводиком строительной оснастки, а первый секретарь ЦК компартии Карело-Финской ССР Геннадий Куприянов директорствовал в Царскосельском дворце.

Куприянов вспоминал: «Вернулся псковский секретарь Л. Антюфеев, затем И. Турко – секретарь ярославский. Вернулся из Воркуты Степан Антонов, бывший заведующий отделом Ленинградского горкома партии. Вернулись некоторые из секретарей райкомов Ленинграда. Никому из них не дали прежней работы, хотя они были полностью реабилитированы. Им предстояло еще получить партбилеты, потом выслушать нотации от самодовольных барчат, оставшихся в Смольном».

Только пришедшее к власти брежневское поколение политруков начинает использовать войну (а в Ленинграде – блокаду) как основной миф советской власти. Единство партии и народа – причина победы. В 1960-м открывается Пискаревское мемориальное кладбище, в 1965-м – «Зеленый пояс Славы», в 1975-м – мемориал «Героическим защитникам Ленинграда» на площади Победы.

Как писал Даниил Гранин: «Уже умер Сталин, прошел XX съезд партии, все сменилось, ленинградский же „синдром“ продолжал действовать. „Великий город с областной судьбой“ не смел вспоминать о блокаде. Он застыл раз и навсегда в утвержденной сверху героической эпопее 900 дней, которые ленинградцы выстояли прежде всего „благодаря помощи всей страны“, вниманию, уделенному товарищем Сталиным. Этот образ блокады был утвержден постановлениями и обвинительными заключениями трибуналов, следовательно, обжалованию не подлежал. „Ленинградское дело“ скрепило его кровью сотен своих жертв. Пересмотра не дозволялось».

А настоящая блокада, где люди умирали бесцельно и где страдания никак не зависели от идеологии, вытесняется в подсознание, становится «скелетом в шкафу». О подлинной блокаде предпочитали не вспоминать и те, кто ее пережил. И дети не от учителей, а от матерей знали о существовании чего-то неслыханно ужасного и о том, что в доме необходимо хранить запас продуктов «на всякий случай». Детали оставались не проговоренными, хранились в подсознании, с этой памятью трудно было жить, и о ней не рассказывали даже дочерям и сыновьям.

«Великий город с областной судьбой» реабилитировали наполовину, как крымских татар и поволжских немцев. Только в 1985 году награжденные медалью «За оборону Ленинграда» получили те же льготы, что и фронтовики. Остальные блокадники – в 2001-м.

Тень блокады лежит на городе и сегодня, хотя большинство ветеранов не дожили до публичной правды, их воспоминания не записаны. Передающийся по наследству ленинградский стоицизм, некоторая угрюмость, память о чем-то, о чем и вспоминать нельзя, по-прежнему не оставляют горожан.

В Петербурге нет настоящего Музея блокады, сравнимого с музеями холокоста в Иерусалиме, Нью-Йорке и Берлине. Памятники на Невском пятачке и на Синявинских высотах не ухожены. Тысячи тел непогребенных солдат каждый год хоронят праведники из поисковых отрядов.

Но как признак истинного аристократизма, принадлежности к «городу славы и беды», в разговорах всегда всплывают бабушка, эвакуированная по Дороге жизни, прадед, похороненный во рву Пискаревки, дед, погибший на Невском пятачке.

Мальчики из СХШ

В 1944 году в Ленинград из эвакуации вернулась Средняя художественная школа при Академии художеств (СХШ). Эта одиннадцатилетка с художественным уклоном располагалась прямо в здании Академии, на третьем этаже. В этом же году в школу приняли двух четырнадцатилетних мальчиков Александра Арефьева и Илью Глазунова.

Со времени их совместного обучения прошло больше 60 лет, и теперь можно говорить о том, что они так и остались парой антиподов.

Илья Глазунов, убежденный монархист и черносотенец, следовал в искусстве традиции Михаила Нестерова. В 1950–1960-е он стал известен иллюстрациями к Федору Достоевскому, а в 1970-е, когда брежневская идеология инкорпорировала русский национализм, стал одним из вождей «Русской партии». Эта часть истеблишмента времен застоя имела своими печатными органами журналы «Наш современник», «Молодая гвардия» и «Огонек» и обладала широкими связями в ЦК. Сохраняя ореол некоторой оппозиционности, Илья Глазунов стал невероятно популярен своими историческими лубками и салонными портретами российских и мировых знаменитостей. В 1980 году он народный художник СССР. При новой власти имел множество выскопоставленных поклонников и основал собственную Академию художеств.

Илья Глазунов

Александр Арефьев

Что касается Александра Арефьева и художников его группы, они были открыты для публики только в конце 80-х годов, одновременно с Филоновым и Малевичем. Они считаются одним из самых интересных героических явлений советского андерграунда. Русский музей и Третьяковская галерея гоняются за работами арефьевцев, но едва ли решат купить что-то Ильи Глазунова раньше, чем лет через сто.

Илья Глазунов – выходец из православной, правой по убеждениям семьи. Александр Арефьев – изначальный западник, эстетически близкий к появившимся тогда «штатникам», предшественникам стиляг.

Арефьев – мастер цвета, Глазунов – линии. Арефьев и его единомышленники всегда черпали сюжеты и вдохновение из того, что их окружало, и даже в исторических темах прибегали к современным трактовкам. Глазунов – художник по духу исторический, и даже сегодняшний день интересовал его как часть истории.

Константин Кузьминский оставил воспоминания о том, как Арефьев уже в середине 1970-х общался с потенциальными покупателями своих полотен: «Когда, в 75-м, художники стыдливо, из-под полы, приторговывали с иностранцами (за вычетом отчаянного Рухина, который устраивал прямо-таки „дипломатические приемы“!), Арех просто „гулял по буфету“. Звонит как-то ночью мне: „Кока, у меня тут какие-то косоглазые падлы картинки покупают!“ И слышу: „Ну что лыбишься, желтая морда?“ „Арех, – говорю, – они ж дипломаты! Они по-русски секут!“ „А мне начхать! Ну, выкладывай, желтая рожа, свои пфенниги!“ Арех все это уснащал крутейшим матом, да и сам был в дупель поддавшим». Глазунов, хотя и находился долгое время в опале, в итоге снискал себе колоссальный успех.

Для того чтобы быть антиподами, необходимо иметь в первую очередь что-то общее. Художники арефьевского круга и Илья Глазунов – люди одного поколения, учились в одном и том же заведении, одинаково не принимали официозную эстетику соцреализма. И арефьевцы, и Глазунов стали первыми в СССР художниками, попытавшимися восстановить связь времен – с мировым и дореволюционным художественным контекстом.

Прежде всего их, конечно, роднило детство в блокадном Ленинграде. Из воспоминаний Ильи Глазунова: «Отец и все мои родные, жившие с нами в одной квартире, умерли на моих глазах в январе-феврале 1942 года. Мама не встает с постели уже много дней. У нас четыре комнаты, и в каждой лежит мертвый человек. Хоронить некому и невозможно. Мороз почти как на улице, комната – огромный холодильник. Поэтому нет трупного запаха. Я добрался однажды с трудом до последней комнаты, но в ужасе отпрянул, увидев, что толстая крыса скачками бросилась в мою сторону, соскочив с объеденного лица умершей две недели назад тети Веры».

Та же судьба и у сверстников Глазунова – художников арефьевского круга. Александр Арефьев родился в 1931 году, воспитывался без отца. Всю войну провел в блокадном городе. Владимир Шагин родился в 1932-м, его отец, а потом и отчим были расстреляны. Мальчика эвакуировали из блокадного Ленинграда. Рихард Васми родился в Ленинграде в 1929-м. Родители умерли в блокаду, сам он был эвакуирован с детдомом. Шолом Шварц родился в 1929-м, осиротел в блокаду, эвакуирован с детдомом. Валентин Громов родился в 1930-м. Блокаду провел в Ленинграде. Входивший в группу поэт Роальд Мандельштам родился в 1932 году в Ленинграде. Его отца, американского коммуниста, эмигрировавшего в СССР, репрессировали. Мандельштам всю блокаду провел в Ленинграде. Беспризорничал.

Рихард Васми

Поколение Арефьева знало: худшее уже позади, страшнее, чем в блокаду, не будет. И это качество позволило им в дальнейшем противостоять могучему и мстительному Союзу художников СССР.

Глазунов и Арефьев поступили в СХШ еще в военном 1944 году (в 1945-м – Шолом Шварц, в 1946-м – Валентин Громов и Владимир Шагин).

Когда-то 150 млн лет назад от огромного материка Гондваны отделилась Австралия. С тех пор эволюция животного мира там пошла наособицу: кенгуру, утконосы, дикие собаки динго. Примерно такое же действие на советское искусство оказала реформа образования 1932 г., когда был создан Союз художников, авангардный ВХУТЕИН (Высший художественно-технический институт) стал Институтом живописи, скульптуры и архитектуры, для которого живопись после Коро и Серова не существовала. Еще в 1920-е годы русский авангард действительно шел в авангарде мировых художественных процессов. К середине 1940-х годов официальное изобразительное искусство СССР так же выделяется на мировом фоне, как австралийская фауна. Библиотеки и музеи вычищены от идеологически вредного, учебники переписаны. Русские художники поневоле превратились в эпигонов передвижников.

Средняя художественная школа размещалась на Васильевском острове, на третьем этаже здания Академии художеств. Конец войны, когда наши герои оказались в СХШ, – время противоречивое. Не в силах кормить и снабжать тыл, власть сквозь пальцы смотрела на расцвет колхозных рынков, барахолок, ремесленных артелей. Ослабел и идеологический контроль, стали доступны трофейные фильмы, Лещенко и Вертинский, журнал «Британский союзник», джаз. Арефьев вспоминал: «Когда мы были 14–16-летними мальчишками, тяжелая послевоенная жизнь отвлекала внимание взрослых от нашего развития. Поэтому мы развивались сами по себе и от себя, серьезно на нас не смотрели, и поэтому наше великое счастье в том, что, когда внимание на нас было обращено, мы оказались уже сложившимися людьми, и те террористические и глупые меры, которые были приняты в отношении нас, только укрепили правоту в себе».

Одновременно с ними в СХШ учился Александр Траугот, а его отец, Георгий Траугот, художник, бывший участник художественного движения «Круг», преподавал. В 1946 году Георгий Николаевич единственный на собрании ленинградского отделения Союза художников воздержался от голосования за резолюцию ЦК партии об Ахматовой и Зощенко. Он и стал тем, кто показал Александру Арефьеву изобразительное искусство, не представленное в Эрмитаже и Русском музее.

Уже на второй год обучения между Глазуновым и Арефьевым существовали расхождения. Класс делился на «передвижников» во главе с Глазуновым и «французов» – арефьевцев. Как недоброжелательно пишет в своем дневнике 1946 году юный Илья Глазунов: «По выражению Гудзенко (вороватого малого, поклонника Сезанна, Матисса и т. д.), весь 11 класс делает „под Глазуна“, за исключением Траугота (сын лосховца), Арефьева и Миронова. Последние шли на реализм, но снюхались с Трауготом и переняли любовь к „цвету“, хлещут без рисунка».

Однако поклонник Ивана Шишкина Илья Глазунов тоже не так прост: «Мне нравился певучий колорит гогеновских экзотических полотен. Его „Ноа-Ноа“ – благоуханный остров – лежал на моем заваленном красками и книгами столе. Интуитивное желание уйти от ситуации нашей советской жизни, индивидуализм и неслияние с ней вызывали увлечение пантеизмом и миром неведомым, непонятным и вечным».

В 1949–1951 годах Арефьева и его приятелей (как и Трауготов) одного за другим отчислили из СХШ за «дурное влияние на учащихся». Кто-то из преподавателей сказал: «Они мне весь курс перепортят». По словам Владимира Шагина, когда их исключали из СХШ, Илья Глазунов сказал: «Мы еще посмотрим, кто из нас станет хорошим художником, а кто плохим!».

Арефьев не унывал: «Жалкие, вонючие, желчные одноклассники; художественная школа – формализованное глупое дело, заскорузлое, чахлое – предложила нам бутафорию и всяческую противоестественную мертвечину, обучая плоскому умению обезьянничать. А кругом – потрясения войной, поножовщина, кражи, изнасилования…»

Изгнанники вместе с поэтом Роальдом Мандельштамом придумали «Орден нищенствующих живописцев» – подпольное объединение, построенное на строгом то ли блатном, то ли монашеском законе: не стремиться вступить в Союз художников, не выставляться на официальных площадках, не работать ни на каких работах, хоть как-то связанных с советской идеологией, и это ничуть не было кокетством: они работали лаборантами, экспедиторами, грузчиками, клееварами, никто из них не занимал должность выше маляра.

Роальд Мандельштам

Александр Арефьев дважды сидел – один раз за покушение на убийство, другой раз за подделку рецепта на наркотики. Роальд Мандельштам умер от костного туберкулеза. Владимир Шагин годы провел в психиатрических лечебницах. Родион Гудзенко сидел «за антисоветскую агитацию и пропаганду». Между тем живопись арефьевцев на фоне советского официоза отличается не столько формальными прорывами, сколько исключительной наблюдательностью. Вот что говорил сам Арефьев: «Среди наших ребят не было формалистов – это значит: мы не шли изнутри себя живописным умением, создавая этим свой мир. Так никогда не было. Всегда на первом месте стояло наблюденное, и после делался эквивалент ему красками. Всегда старались для этого выбрать такой объект наблюдения, который уже сам по себе приводит в определенный тонус необычностью видения ускользающего объекта: в окно, в замочную скважину, в публичный сортир, в морг».

Илья Глазунов никогда не скрывал того, что он выходец из православной монархической семьи. Его полотна – послание убежденного человека. Неслучайно ему поставили «тройку» за диплом, долго не принимали в Союз художников. Другое дело, что идеология верхов постепенно становилась все менее коммунистической и все более глазуновской, и он естественным образом стал любимцем сначала первых секретарей обкомов, а потом – губернаторов и олигархов.

В параллельном жизнеописании арефьевцев и Глазунова важно то, что первые остались навсегда в Ленинграде (за исключением самого Арефьева, последние полгода жизни проведшего в Париже), а Глазунов уехал в Москву. «Главное – величие замысла», – говорил Иосиф Бродский. В Ленинграде трудно продаться: тебя не покупают, в Москве проще идти на оплаченные компромиссы.

Сам стиль живописи Глазунова подразумевает популярность и хороший спрос. Это только на словах он поклонник Шишкина и Сурикова. На деле он преподносит свои идеи совершенно в духе времени как условные, хорошо узнаваемые символические образы. Будь у Ильи Глазунова доля самоиронии, его можно было бы назвать первым русским постмодернистом. Ввиду же его абсолютной серьезности трудно спорить с тем, что картины Глазунова – китч. Другое дело, что это еще не приговор. Картины Сальвадора Дали тоже не являют собой образчик хорошего вкуса, однако это обстоятельство не мешает им выставляться в лучших музеях мира.

История соперничества «передвижников» и «французов» завершилась без победителей и проигравших. В 1977 году опальный левак Арефьев, эмигрируя, смог вывезти в Париж свои картины отчасти благодаря участию своего однокашника Ильи Глазунова.

Для зрителя в конечном итоге важно не разобраться в споре, а отстраниться от него. Сейчас не имеет значения, что думал Крамской о Семирадском. С уверенностью мы можем говорить только одно: в 1944 году в Среднюю художественную школу поступили два человека, сыгравшие огромную роль в русском искусстве второй половины XX века, один – для его внутренней эволюции, другой – в качестве популяризатора и пропагандиста «русской идеи».

Поэт, тиран, шпион

Полно мне леденеть от страха,
Лучше кликну Чакону Баха,
А за ней войдет человек…
Он не станет мне милым мужем,
Но мы с ним такое заслужим,
Что смутится Двадцатый век.
Из третьего посвящения к «Поэме без героя» А. Ахматовой

«Милым мужем» не стал Ахматовой знаменитый английский философ и литературовед сэр Исайя Бе́рлин. «Смущение» века – начало холодной войны. Ахматова считала: именно ее встреча с британским дипломатом в Фонтанном доме привела мир на грань ядерного уничтожения. И хотя поэты порой склонны придавать излишне провиденциальное значение происшедшему с ними, в данном случае Ахматова была, кажется, права.

1 июня 1944 года Анна Андреевна вернулась из эвакуации в Ленинград. Осенью 1944-го поселилась там, где жила до войны, – во флигеле Фонтанного дома, в квартире своего бывшего мужа искусствоведа Николая Пунина. Ей выделили две комнаты, две другие занимала семья Пуниных.

В годы войны официальная советская идеология претерпела довольно существенные изменения. Коммунистическая риторика сдавала позиции, открывались закрытые в 1930-е годы храмы, было восстановлено патриаршество, огромными тиражами переиздавалась русская классика. Чтобы сплотить народ против Гитлера, власть прибегала к помощи тех, кого еще недавно уничтожала и клеймила. Военными корреспондентами центральных газет работали Борис Пастернак, Андрей Платонов, Василий Гроссман, Илья Эренбург.

Война изменила и официальный статус Ахматовой. В предвоенное время власть рассматривала поэтессу как «родимое пятно» прошлого, внутреннего эмигранта. С середины 1920-х годов ее не печатали, а выпущенный в 1940-м сборник «Из шести книг» изъяли из библиотек вскоре после выхода. С начала войны Ахматова начала активно публиковаться в периодике, в том числе и в центральных газетах.

В 1943 году в Ташкенте, в эвакуации, после долгой волокиты вышел маленький сборник ее «Избранного», который составила в основном военная лирика.

По возвращении в Ленинград Анна Андреевна подготовила к печати сразу три поэтических сборника (правда, ни один из них не вышел). В Ленинграде Ахматова выступает с чтением стихов – с колоссальным успехом. Они производили потрясающее впечатление на читателя еще и потому, что были совершенно лишены следов коммунистической риторики. И сам факт публикации, и ее доступ к трибуне обещал какие-то новые, более свободные и честные времена, на которые надеялись очень многие люди, пережившие войну.

Иосиф Сталин внимательно следил за всем, что печаталось в Советском Союзе. Его отношение к писателям вообще было не совсем таким, как к остальным подданным. Он уничтожал их избирательно, после раздумий. Известно о его телефонных разговорах с Булгаковым, Пастернаком. Сталин, несомненно, знал, кто такая Ахматова. В 1935 году, когда были арестованы ее муж Николай Пунин и сын Лев Гумилев, Ахматова через Пастернака сумела передать письмо Сталину.

Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович,
зная Ваше внимательное отношение к культурным силам страны и, в частности, к писателям, я решаюсь обратиться к Вам с этим письмом.
23 октября в Ленинграде арестованы НКВД мой муж Николай Николаевич Пунин (профессор Академии художеств) и мой сын Лев Николаевич Гумилев (студент ЛГУ).
Иосиф Виссарионович, я не знаю, в чем их обвиняют, но даю Вам честное слово, что они ни фашисты, ни шпионы, ни участники контрреволюционных обществ.
Я живу в ССР с начала Революции, я никогда не хотела покинуть страну, с которой связана разумом и сердцем. Несмотря на то, что стихи мои не печатаются и отзывы критики доставляют мне много горьких минут, я не падала духом; в очень тяжелых моральных и материальных условиях я продолжала работать и уже напечатала одну работу о Пушкине, вторая печатается.
В Ленинграде я живу очень уединенно и часто подолгу болею. Арест двух единственно близких мне людей наносит мне такой удар, который я уже не могу перенести.
Я прошу Вас, Иосиф Виссарионович, вернуть мне мужа и сына, уверенная, что об этом никогда никто не пожалеет.
Анна Ахматова
1 ноября 1935 г.

Николая Пунина и Льва Гумилева тогда освободили.

Генрих Ягода по указанию Сталина отказал ленинградским чекистам в санкции на арест Ахматовой. Вероятнее всего, генсек не боялся Ахматову как идеологического врага, а относил к тем достижениям дореволюционной культуры, которые могут быть сохранены при советской власти в качестве музейного экспоната; для него ее творчество было чем-то вроде классической музыки или балета. К тому же поклонницей ахматовской лирики была юная Светлана Аллилуева.

Словом, 1945 год был для Ахматовой во многом счастливым: победа, возвращение репрессированного, а потом отпущенного на фронт сына, долгожданный контакт с читателями.

Между тем в 1945 году в Британском посольстве в Москве появляется новый временный сотрудник – второй секретарь Исайя Берлин. Он родился в Риге в 1909-м в семье лесопромышленника. Во время Первой мировой войны семья переехала в Петроград, по адресу Васильевский остров, 22-я линия, дом 5, туда, где помещалась известная всему городу мозаичная мастерская Фролова.

В 1919 году Берлины эмигрировали в Англию. Исайя учился в знаменитой частной школе Святого Павла, потом в Оксфордском университете, по окончании которого остался там преподавателем. Круг его интересов – европейская философия XIX столетия, по преимуществу русская. Любимые русские литераторы – так называемые западники: Герцен, Тургенев, Белинский. Исайя Берлин – человек светский. У него множество знакомых среди английских интеллектуалов. Его сверстники из английских университетов испытали сильнейший коммунистический искус. В годы войны большинство британских интеллигентов сочли своим долгом помочь собственному народу и правительству в борьбе с фашизмом, стали военными, дипломатами, разведчиками.

Исайя Берлин

Один из приятелей Берлина, тоже выпускник Оксфорда Гай Берджес, был завербован в 1934 году иностранным отделом НКВД (агентурная кличка – Метхен). Сын боевого офицера британской армии, полиглот, интеллектуал, пьяница, гомосексуалист, самый талантливый из знаменитой «кембриджской пятерки», возглавлявшейся Кимом Филби, Берджес делает блестящую карьеру в Форин-офисе. В 1940 году Берджес пытается устроить Берлина в английское посольство в Москве, рассчитывая, что сможет получать от того интересующую Лубянку информацию об общем направлении британской политики в Советском Союзе, о контактах посольства с советскими гражданами. Однако его назначение в Москву сорвалось. В результате Исайя провел годы войны в английском посольстве в Вашингтоне и стал сотрудником Британского посольства в Москве только летом 1945-го.

Гай Берджес

Первое послевоенное лето – время, когда союзнические отношения между СССР и странами Запада еще существуют. Как писал позже Берлин, «колоссальная волна симпатий к России заставляла замолчать многих критиков советской системы и ее методов. Я выехал в Москву как раз в разгар этого периода добрых чувств». Цели, поставленные перед Берлином Форин-офисом, совпадали с его собственными интересами. По существу, он играл роль атташе по культуре и должен был составить доклад о положении советской творческой интеллигенции и ее настроениях.

В 1945 году у советских деятелей культуры немного уменьшился давящий страх перед встречами с иностранцами. В Москве Берлин общался с Корнеем Чуковским, Сергеем Эйзенштейном, Александром Таировым, Ильей Сельвинским, Самуилом Маршаком. Берлин провел несколько длинных разговоров с Борисом Пастернаком, и в Москве, и в Переделкине.

15 ноября 1945 года Берлин приезжает в короткую командировку в Ленинград в сопровождении представителя Британского совета в Советском Союзе мисс Бренды Трипп.

Если они в тот день, как полагается дипломатам, бросили взгляд на местную утреннюю газету «Ленинградская правда», то могли лишний раз убедиться, что отношения между СССР и Великобританией по-прежнему неплохие: газета печатает доброжелательный отчет о пребывании британских представителей в социалистической Югославии и восторженный репортаж о матче московского «Динамо» с «Челси», закончившемся со счетом 3:3.

Оставив вещи в «Астории», Берлин отправился на 22-ю линию – поглядеть на дом, где провел детские годы. Он был наслышан о том, что в ленинградских букинистических магазинах масса антикварных дешевых книг. Поэтому затем поехал в Лавку писателей на Невском проспекте. Там британский дипломат разговорился с интеллигентным посетителем, им оказался литературовед Владимир Орлов. Берлин спросил про судьбы писателей-ленинградцев. Орлов предложил ему сходить к Ахматовой. Для Берлина это предложение было ошеломляющим. Он немедленно согласился. Орлов позвонил в Фонтанный дом и спросил у Анны Андреевны разрешение прийти с иностранным гостем. Ахматова разрешение дала. Середина ноября 1945 года была для поэтессы драматическим временем. 14 ноября вернулся с фронта сын. По словам Пунина, Ахматова «бегала по всей квартире и плакала громко».

Берлин с Орловым пришли к Ахматовой 15 ноября в три часа дня. Берлин вспоминал, что Ахматова держалась с необыкновенным достоинством, она выглядела и двигалась, как королева в трагедии. Он поклонился ей – это показалось уместным. Ахматова была не одна – у нее сидела приятельница. Они не успели поговорить – Берлин услышал, что кто-то его окликает из сада по-английски. Выглянув в окно, он с ужасом и изумлением увидел, что это Рэндольф Черчилль, сын английского премьер-министра. Берлин извинился перед Ахматовой и выбежал в сад.

Анна Ахматова

Узнав, что перед ним сын бывшего премьер-министра, Владимир Орлов в панике сбежал. Оказалось, что Рэндольф, который находился в СССР как репортер, приехав в Ленинград, по студенческой привычке с утра набрался виски и, узнав, где находится его старый знакомый Берлин, отправился в Фонтанный дом. Проводив Черчилля в гостиницу, Берлин по телефону попросил у Ахматовой разрешения вернуться и вновь пришел к ней.

Поэт и дипломат проговорили всю ночь. Их диалог был прерван только однажды, когда вернувшийся домой Лев Гумилев принес им угощение – блюдо вареной картошки – все, что было съестного в доме. Между собеседниками возникло чувство полного доверия и абсолютное понимание: они говорили на одном языке. Тем для разговоров было столько, что их не могла вместить одна ночь.

Ахматова расспрашивала Берлина о своих друзьях-эмигрантах, о которых она ничего не слышала уже десятки лет. И в свою очередь она поведала ему о своей жизни, об арестах друзей и родных, о гибели Николая Гумилева, прочла «Реквием» и «Поэму без героя». Чувство, которое возникло между ними в эту ночь, проще всего описать как мгновенную любовь, вроде солнечного удара. До конца своих дней оба считали эту встречу ярчайшим событием своей послевоенной жизни.

Они увиделись еще раз, когда Берлин, покидая Советский Союз, снова был проездом в Ленинграде. Он подарил ей томик Кафки на английском, а она ему – свои книги. В одной из них были стихи, которые впоследствии вошли в посвященный ему цикл «Cinque» («Пятерица»):

Истлевают звуки в эфире,
И заря претворилась тьмой.
В навсегда онемевшем мире
Два лишь голоса: твой и мой.
И под ветер с незримых Ладог,
Сквозь почти колокольный звон,
В легкий блеск перекрестных радуг
Разговор ночной превращен.

После первой же их встречи на Ахматову было возобновлено «Дело оперативной разработки», заведенное в 1939 году с пометой «скрытый троцкизм и враждебные антисоветские настроения». В тот же день на «Деле» появилась другая зловещая надпись – категория «Ш» (шпионаж). Всякий дипломат рассматривался в России как шпион. Следовательно, многочасовая ночная встреча Ахматовой с Берлином один на один была чем-то экстраординарным.

Вскоре после встречи с Ахматовой Берлин пишет доклад для британского правительства «Литература и искусство в России при Сталине». Можно не сомневаться, что, как и все документы, пришедшие в Англию из Британского посольства в СССР дипломатической почтой или радиограммой, доклад оказался в руках «кембриджской пятерки».

В 1944–1945 годах Берджес, в то время – сотрудник Министерства иностранных дел Великобритании, переслал в СССР 4404 секретных документа. На Лубянке не хватало дешифровщиков и переводчиков, чтобы обработать этот материал в полном объеме. Поэтому точно не известно, как и когда доклад Берлина лег на стол к Сталину.

На Генералиссимуса не могли не произвести впечатления следующие мысли английского дипломата: «На писателей смотрят обычно как на людей, за которыми нужен основательный надзор, их надо тщательнее ограждать от личного контакта с иностранцами, поскольку только из разговоров с писателями иностранцы, например автор этого доклада, могли получить связные представления о том, как воздействует советская система на их частную жизнь и на жизнь искусства». Или: «Старшие интеллектуалы выказывают признаки того, что скоро снова выйдут на поверхность»; «Солдаты на фронте передавали один другому переписанные от руки стихи… Пастернак и Ахматова начали получать с фронта потоки писем… Ахматова и Пастернак были слишком популярны, чтобы избежать подозрений».

Между тем в апреле 1946 года в Москве с невероятным триумфом прошли поэтические чтения Ахматовой. После выступления в Колонном зале Дома союзов в Кремле публика стоя приветствовала Ахматову 15-минутной овацией. По словам Анны Андреевны, Сталин потом спрашивал свое окружение: «Кто организовал вставание?»

Так должны были приветствовать только его самого. Ахматова для Сталина превращалась в символическую фигуру – кумира молодежи, в том числе и прошедшей войну, человека, осуществлявшего прямые контакты с западными дипломатами. Как раз тогда же, весной 1946 года, Уинстон Черчилль произнес знаменитую Фултонскую речь, где впервые употребил выражения «железный занавес» и «свободный мир», и призвал Запад к бескомпромиссной борьбе с коммунизмом.

Весна-лето 1946 года стали поворотными и во внешней политике СССР. Сталин, никогда не оставлявший мысли о мировом господстве, сразу после войны колебался: у СССР не было ядерного оружия, а Запад предлагал Советскому Союзу экономическую помощь. Может быть, имело смысл до поры до времени сохранять с бывшими союзниками хорошие отношения. Но в начале 1946-го он решает: война неизбежна.

Министр иностранных дел Молотов получает выговор от Сталина за либерализм с иностраными корреспондентами: «Вы поддались нажиму и запугиванию со стороны США, стали колебаться, приняли либеральный курс… и выдали свое собственное правительство на поругание этим корреспондентам, рассчитывая этим умилостивить США и Англию».

Форсируются коммунистические перевороты в странах Восточной Европы, СССР вкладывает огромные деньги в создание собственного атомного оружия. Подготовка к войне подразумевает чистку внутри страны. Постановление об идеологических недостатках в «толстых» журналах было подготовлено Андреем Ждановым загодя. Оно было направлено против московского журнала «Новый мир». Но в начале 1946 года главным объектом расправы стали ленинградские журналы «Звезда» и «Ленинград», а непосредственными жертвами – Анна Ахматова и Михаил Зощенко.

В поведении Сталина по отношению к Ахматовой чувствовалась какая-то странная непоследовательность. С одной стороны, оскорбительная формулировка Жданова «полумонахиня-полублудница», изгнание из Союза писателей, лишение пайка, ежедневные нескрываемые подслушивание и слежка, а через три года после постановления – арест сына Льва Гумилева и бывшего мужа Николая Пунина. С другой стороны, сама Ахматова арестована не была.

С августа 1946-го ожидания тех, кто надеялся на мирную и чуть более свободную жизнь, были разрушены. Впереди – борьба с космополитизмом, разгром генетики, «Ленинградское дело», Берлинский кризис, Корейская война.

Анна Ахматова считала, что именно ее встреча с Исайей Берлином послужила толчком к началу всех этих роковых событий. В этой войне Ахматова чувствовала себя не объектом, а субъектом. И, выражаясь метафорически, Ахматова эту войну выиграла.

В 1953-м умер Сталин, вполне вероятно, отравленный своим ближайшим окружением. В 1951 году под угрозой неминуемого разоблачения агент Метхен (Берджес) бежал в Советский Союз.

Ему не позволили жить в Москве и отослали в Куйбышев (ныне – Самара). В Британии он жестоко пил, не избавился от этого порока и в СССР, где ему, в конце концов, дали квартиру в столице. Берджес публично выражал разочарование своей судьбой, пытался вступить в контакт с английскими дипломатами и в 1963 году умер при загадочных обстоятельствах в Кремлевской больнице. Многие его бывшие товарищи по службе из Советской разведки считали, что его отравили из-за болтовни и потенциальной опасности той информации, которой он обладал.

В 1956 году Исайя Берлин снова приехал в СССР. На этот раз Ахматова не рискнула с ним встретиться – только что вышел из тюрьмы ее сын. Они поговорили по телефону (Берлин звонил по уличному автомату, боясь прослушивания). Во время короткого разговора Ахматова сумела передать интонацией неудовольствие тем, что герой нескольких циклов ее лирических стихов женился.

В 1965-м после 19 лет разлуки поэт и лирический герой встретились в Оксфорде, где Ахматова стала почетным доктором филологии. К этому времени Берлин стал известнейшим британским интеллектуалом, автором многих книг, влиятельным политиком и сэром – рыцарем английской империи. Ахматова оставалась крупнейшим из еще живущих в России классиком.

Через год Ахматовой не стало. Берлин же дожил до того времени, когда младший друг и символический наследник Ахматовой Иосиф Бродский получил Нобелевскую премию, а сама Ахматова в полной мере вернулась в русскую литературу.

Негоже тиранам ссориться с поэтами. Одну из своих статей о Пушкине Ахматова завершила словами, которые, несомненно, относила и к себе:

За меня не будете в ответе.
Можете теперь спокойно спать.
Сила – право. Только ваши дети
За меня вас будут проклинать.

Зальцман – король танков

В середине 1970-х годов мой ближайший приятель Арсений Рогинский (историк, будущий глава «Мемориала») оказался на Механическом заводе в Московском районе Ленинграда. Он преподавал историю в Школе рабочей молодежи и пришел агтитровать учеников. Во время разговора с рабочими, выскочил какой-то пожилой человек и начал кричать с сильным еврейским акцентом: «Вы отвлекаете рабочих, надо выполнять производственные планы!» Приятель спросил: «А кто это такой?» Ему сказали: «Это наш директор Зальцман».

И тут Арсений Борисович сообразил: этот забавный старикан – бывший нарком танковой промышленности, бывший директор Кировского завода, Герой Социалистического Труда, лауреат Сталинской премии, кавалер трех орденов Ленина, ордена Суворова I степени и Кутузова II степени, генерал-майор инженерно-танковой службы Исаак Зальцман. Он заканчивал свой трудовой путь на рядовом ремонтном заводе, подчиненном Ленгорисполкому.

В 1933 году на «Красный путиловец» пришел устраиваться молодой специалист, выпускник Одесского политехнического института Исаак Зальцман. Ему было в это время 28 лет. Выходец из еврейского местечка Томашполь. Семья нищая, отец, портной, стал инвалидом после петлюровского погрома в 1919 году. Исаак окончил двухлассную народную школу, работал слесарем на сахарном заводе, вступил в комсомол, был бойцом ЧОНа. С 1928 года – член ВКП(б). Участвовал в коллективизации. Окончил вечернюю профтехшколу и Винницким окружным комитетом партии был направлен на учебу в Одесский индустриальный институт. Секретарь комитета комсомола, член партбюро. Идеальный представитель «сталинского» поколения, тех, кто в 1930-е сменили на руководящих постах участников Октября и комиссаров Гражданской войны.

Иссак Зальцман, 1947. Из фонда музея Кировского завода

Определили его на Кировском заводе мастером в ремонтный цех, довольно быстро он обратил на себя внимание энергией и инженерной сметкой. Карьера развивалась стремительно: заместитель начальника цеха, начальник турбинного цеха, главный инженер завода, а с 1938 года, после того как руководство предприятия попало под замес Большого террора, тридцатитрехлетний Зальцман стал директором Кировского завода, одного из главных оборонных предприятий страны.

Типичная карьера партийного или хозяйственного руководителя его поколения. Леонид Брежнев – в 1936-м директор техникума, в 1938-м – секретарь Днепропетровского обкома. Алексей Косыгин – в 1936-м начальник цеха, в 1938-м – председатель Ленгорисполкома. Дмитрий Устинов в 1936-м – начальник бюро эксплуатации и опытных работ в Научно-исследовательском морском институте, в 1938-м – директор завода «Большевик».

На заводе «Красный путиловец», переименованном в 1934 году в Кировский, уже в 1924 году осваивалось производство тракторов – наиболее близкой к танкам мирной техники, а в феврале 1932 года заводу было поручено изготовление танка Т-26, принятого на вооружение Красной армией.

В 1936 году началась Гражданская война в Испании, и здесь советские танки прошли первое боевое испытание. Легкие танки Т-26 и БТ-5 в боях с франкистами показали полное превосходство над машинами противника. Но выяснилось, что их броня легко пробивается противотанковой артиллерией.

Конструкторское бюро завода, которым руководил Жорес Котин, создало в августе 1939 года средний танк «Клим Ворошилов» – знаменитый КВ. Во время войны с Финляндией Зальцман и Котин выезжали на боевые позиции, чтобы своими глазами увидеть, как их танки взламывают укрепления линии Маннергейма. По итогам боев стало очевидным преимущество КВ над его многобашенными конкурентами СМК и Т-100, и «Клим Ворошилов» в декабре 1939 года был принят на вооружение Красной армии. На его позднейшей модификации – КВ-2 – было установлено столь мощное оружие, что даже танкисты пугались отдачи. До начала Великой Отечественной Кировский завод выпустил 204 таких танка (и 432 КВ-1).

До 1942 года у немцев не было ничего подобного нашему КВ. Танковая и противотанковая артиллерия вермахта была против советских танков практически бессильна. 20 августа 1941 года старший лейтенант Зиновий Колобанов в одном бою уничтожил на своем КВ 22 немецких танка. За неуязвимость немцы называли КВ – «Gespenst» (призрак). У танка были и недостатки – недостаточная маневренность, машина часто выходила из строя. Ну и общий недостаток опыта и слабое руководство войсками приводили к тому, что большое количество КВ доставалось немцам без боя – их оставляли наши отступающие войска – не хватало солярки.

К концу 1941 года из более чем 20 000 советских танков предвоенного времени осталось всего около 1300 машин. Армия была фактически разоружена. Производство новых танков стало для страны и армии условием выживания.

Кировский завод в сентябре 1941 года по существу находился на линии фронта. Хотя передовая проходила в четырех километрах к югу, прямо на территории завода построили оборонительную линию. Цеха заминировали: завод в любой момент могли занять немцы. Тем не менее предприятие работало и выпускало танки КВ, которые шли прямо на фронт. Работать было возможно потому, что, хотя немцы и обстреливали завод, делали они это с каким-то идиотским педантизмом – в одно и то же время. Поэтому риск подвергнуться артиллерийскому обстрелу был минимальным. Зальцман продолжал руководить заводом и, вероятно, оставался бы в блокадном городе, если бы не звонок от Сталина.

Сталин поручил Зальцману организовать производство танков в Челябинске. Здесь, на базе Челябинского тракторного завода и двух эвакуируемых танковых Харьковского моторного и Кировского, создавался гигантский комбинат, выпускавший тяжелые и средние танки. В него позже вошли Московский завод «Красный пролетарий», Московский завод шлифовальных станков, часть Сталинградского тракторного завода, Харьковский дизельный завод. Официальное название – Кировский завод наркомата танковой промышленности в городе Челябинске (ЧКЗ). Однако в военное время это предприятие чаще называли Танкоградом.

С октября 1941 года Исаака Моисеевича назначают заместителем народного комиссара танковой промышленности СССР. Зальцман провел эвакуацию Кировского завода из блокадного Ленинграда в Челябинск и в кратчайшие сроки развернул производство КВ. На предприятии с начала 1941 года работало 80 тысяч человек и выдавалось около 300 тысяч продовольственных карточек!

Леонид Зальцман, сын Исаака Зальцмана, вспоминал: «В первое время было много оборудования установлено просто на территории, без корпусов. Люди работали под открытым небом». Рабочие завода и их семьи жили в основном в землянках.

Директор находился на заводе практически круглые сутки. Зальцман, был, что называется, настоящим хозяином, при этом, как говорится, самодуром. Именно такие, не боявшиеся рисковать, брать на себя, нарушать, если надо, инструкции, и выдвигались во времена войны на смену традиционным номенклатурным работникам.

Евгений Зданчук, начальник Отдела контроля бронетанковой техники Кировского завода, рассказывал, когда Сталин осенью 1941 года потребовал от Зальцмана, чтобы дополнительные 50 танков через два или три дня оказались под Москвой, то Зальцман, пользуясь правами замнаркома танковой промышленности, остановил проходящий мимо эшелон с авиационными двигателями и взял нужное ему количество двигателей для танков. Заводские мастера и конструкторы приспособили авиадвигатели под танковые нужды, указание Верховного главнокомандующего было выполнено в срок. «Правда, потом это чуть не закончилось печально, поскольку Министерство авиационной промышленности курировал Берия, а Зальцман увел у Берии его «товар». Пришлось просить заступничества у Сталина, чье указание выполнял Зальцман», – вспоминал Зданчук.

Как и полагалось начальнику того времени, он был крут и в выражениях не стеснялся. Любимыми ругательствами его были: «Балда, болтун, бездельник, дешёвка, авантюрист, проходимец, сукин сын, сволочь, предатель, вредитель, пройдоха, холуй». И это не считая матерных. Не справившихся с заданием начальников цехов Зальцман отстранял от должности и ставил работать у станка. К примеру, снял с должности и назначил бригадиром грузчиков начальника Управления капитального строительства за то, что тот возражал против переброски 100 рабочих на уборку стружки.

Во время обсуждений важных вопросов директор завода клал на стол пистолет, грозя провинившимся расстрелом. Впрочем, все знали, что пистолет этот ни разу не выстрелил.

Зальцман позволял себе заявить на открытом собрании: «Жаль, что мне мешают советские законы. Если бы можно было изолироваться от советских законов, то я бы за две недели завод поставил на ноги, навел бы нужный порядок. Дали бы мне полную власть, как у партизан, я бы лично немедленно расстрелял начальника механического цеха Таравана, начальника цеха топливной аппаратуры Золотарева и других». Или: «Эх, с каким наслаждением расстрелял бы из вас человек десять!». Или: «Товарищ Сталин дал мне приказ раскрутить производство танков, и я гусеницами раздавлю каждого, кто попытается мне мешать».

В Танкограде царила военная дисциплина: приказ директора ЧКЗ от 20 октября 1941 г.: «Всем начальникам цехов и отделов в любое время дня или ночи сообщать в мой секретариат о месте своего нахождения. В случае пребывания на территории завода вне своего отдела или цеха, об этом в любое время должен знать секретарь начальника отдела или цеха. По моему вызову являться из любого места в течение 5–7 минут. За опоздание по моему вызову буду немедленно увольнять с завода».

Публично распекая начальников, директор заботился о том, чтобы в бытовом отношении они чувствовали себя как можно лучше. Инженеры и администрация получали отличные пайки, частенько устраивались коллективные пьянки по различным поводам. Зальцман как мог смягчал чудовищные условия быта рядовых рабочих. По отношению к пролетариату он хотел и казаться, и быть добрым барином. Леонид Зальцман вспоминал, как его отец ввел усиленные дополнительные пайки для молодых рабочих, трудившихся по 10–12 часов и физически еле это выдерживавших. УДП шутливо расшифровывали как «Умрешь днем позже». Подростков перевели на 6-часовой рабочий день, запретили сверхурочные и ночные работы, работу в выходные дни. Зальцман обязал начальников цехов и мастеров обеспечить их трехразовым питанием, заниматься повышением их квалификации, обеспечить жильем, обувью, одеждой, следить за соответствием их здоровья и выполняемой работой. В конце приказа от 27 августа 1943 г. содержалось предупреждение: «Начальникам цехов, отделов, отделений и мастерам учесть, что виновные в нарушении законодательства по труду подростков будут привлекаться к строгой ответственности. Директор завода И. М. Зальцман». После войны появился дом отдыха подростков на 200 чел. с двухнедельным пребыванием.

Исаак Зальцман в Танкограде, 1942. Из фонда музея Кировского завода

Хлеб и другие продукты отоваривали по карточкам прямо на заводе. Каждый месяц Зальцман совершал обход медико-санитарной части Танкограда. Рядом с заводом строились поселки Первоозерный и Правильный из двухэтажных шлакоблочных домов с сараями для кур во дворе. Тротуары мостили чугунным плитами из заводского брака. Главную улицу Спартака заасфальтировали. Разбили парк с дендрарием, который многие до сих пор называют «Исакиевский парк» или «Зальцмановский сад». Директор Танкограда построил роскошное здание для театра ЧТЗ, там же находились заводская библиотека, театральная студия, художественная и музыкальная школы. Зальцман самолично возглавил художественный совет Дворца культуры.

В феврале 1942 года Зальцмана направили из Челябинска в Нижний Тагил директором танкового завода № 183 имени Коминтерна. За 33 дня он перестроил завод на выпуск Т-34. В мирное время такая задача решалась не менее чем за год.

Как вспоминал Исаак Моисеевич: «Не ежедневно, а ежесменно мы подводили итоги и намечали мероприятия на следующую смену. Работали по двенадцать часов, а если нужно, и сутками. На ходу надо было формировать цеха, участки, тысячи станков соединить в линии серийного и массового производства, тысячи станков модернизировать, приспособив к новой технологии. За одну ночь переставляли от 30 до 500 станков. Создавали конвейерно-поточное производство. Всем сейчас известно, что мы превзошли немцев не только в конструкции танков, но и в организации производства: на трех конвейерах выпускались одновременно танки КВ, Т-34 и дизели не только для себя, но и для других заводов».

Когда Зальцман впервые появился там, конвейер был завален артиллерийскими «передками» – ящиками для снарядов. Заводское начальство безропотно исполняло волю военпредов в ущерб сборке танков. А Зальцману Сталин предоставил неограниченные полномочия и право принимать решения самостоятельно с последующей передачей информации в Центральный комитет партии. Потому первое, что сделал новый директор (предварительно убедившись, что запас для артиллеристов создан намного вперед), распорядился отправить «передки» к такой-то матери. Уже через несколько часов эта тема «всплыла» на самом высшем уровне. Однако Верховный принял сторону танкового замнаркома.

С 1 июля 1942 года по 28 июня 1943 года Зальцман занимал должность народного комиссара танковой промышленности СССР. До этого наркомом был Вячеслав Малышев – одновременно заместитель председателя СНК СССР и председатель Совета по машиностроению при СНК СССР.

Перед Зальцманом была поставлена задача – наладить выпуск Т-34 (одновременно с КВ), но в Танкограде. Так что часть своего времени он проводил в наркомате в Москве, часть – в Челябинске. Вылетал на другие заводы – в Свердловск, Сталинград, Горький.

Поздней осенью 1942 года в кабинете наркома Зальцмана раздался звонок по ВЧ. Сталин вызывал к себе. Рабочий день был уже закончен, и Зальцман к тому времени уже принял 100 грамм, а Сталин этого не любил. Зальцман был очень встревожен, и когда он с Жуковым и начальником бронетанкового управления Федоренко оказался в кабинете Сталина, это составляло предмет его волнений – как бы не унюхал Хозяин. Но Сталину было не до этого. У немцев появился тяжелый танк «Тигр». Все свои надежды немецкое командование возлагало на его боевые достоинства. И советская армия должна была создать оружие, которое бы превосходило бронетанковую мощь немцев. Танк прорыва ИС «Иосиф Сталин» решено было производить в Танкограде.

Отвечавший за производство танков в Государственном комитете обороны Лаврентий Берия собрал в июне 1943 года в Челябинске совещание. Решалось, кто возглавит завод под новую задачу.

«Все единогласно назвали мою кандидатуру, – вспоминал Исаак Моисеевич. – Тогда Берия обращается ко мне: „Как ты? Твое мнение?“. Я ответил буквально следующее: „Служу Советскому Союзу!“». Прерывая гробовую тишину, Берия давил на Зальцмана, повторяя, какой важной является должность директора Кировского завода в Челябинске. У Зальцмана сразу же мелькнула мысль: работать наркомом он мне не даст. Иссак Моисеевич сказал: «Если в такое тяжелое время потребуется, чтобы я оставил пост наркома для того, чтобы увеличить производство столь необходимых тяжелых танков, то готов написать товарищу Сталину письмо об этом». Берия выслушал невозмутимо. И лишь ответил: «Ваше дело». После этого Берия заявляет: «Тогда лично напиши записку товарищу Сталину, что ты просишь освободить тебя от исполнения обязанностей наркома и назначить директором Челябинского Кировского завода».

Зальцман прямо в кабинете директора, где кроме них находились еще первый секретарь Челябинского обкома партии Николай Патоличев и главный инженер завода Сергей Махонин, написал заявление и передал его Берии. Тот сразу же поднял трубку прямой связи с Кремлем, доложив Сталину о заявлении Зальцмана. Министром снова стал Малышев. Зальцмана назначили на пост директора Кировского завода в Челябинске. В том же 1943 году на заводе начали выпускать новые танки ИС-2. За время войны Кировский завод выпустил 18 тысяч танков и самоходных артиллерийских орудий, 45 000 танковых двигателей, освоил производство 13 типов танков и орудий и шесть типов танковых двигателей. После войны Исаак Зальцман оставался полноправным начальником огромного завода, перед которым теперь встала задача конверсии – перехода на выпуск танков. У него были прекрасные отношения с первым секретарем Челябинского обкома Николаем Патоличевым.

Дружеские отношения связывали Зальцмана с «ленинградцами» – блокадным руководством города, ведь он переехал в Челябинск с Кировского завода. Особенно близок он был со своим сверстником Яковым Капустиным – вторым секретарем Ленинградского обкома, в 1938–1939 годах тот работал секретарем парткома и парторгом ЦК ВКП(б) на Кировском заводе. В 1939–1940 годах – секретарем Кировского райкома партии. В 1945 году Челябинский Кировский завод преподнес ленинградскому руководству подарки: заказанные знаменитому заводу в Златоусте меч для А. Жданова, шашки, отделанные золотом и рубинами, с гравировкой маршалу Л. Говорову и А. Кузнецову. За счет средств завода в Москве были приобретены трое золотых часов общей стоимостью более 40 тысяч рублей. Часы Зальцман в том же 1945 году привез в Ленинград и вручил их первому секретарю обкома и горкома А. Кузнецову, второму секретарю горкома Я. Капустину и председателю горисполкома П. Попкову.

Между тем с 1944 года в стране постепенно разворачивается антисемитская компания. Ее интегральная часть – увольнение евреев со сколько-нибудь крупных руководящих должностей, в том числе и в промышленности. Заместитель директора завода ЗИСа А. Эйдинов расстрелян вместе с еще восьмью евреями, сотрудниками завода. Уволены директор Московского завода малолитражных автомобилей А. Баранов, директор Карбюраторного завода в Ленинграде А. Окунь, главный инженер Ярославского автомобильного завода А. Лившиц, директор Куйбышевского подшипникового завода Я. Юсим, начальник Государственного института по проектированию заводов автомобильной и тракторной промышленности И. Шейман, директор Ирбитского мотоциклетного завода Е. Мешурис, заведующий отделом машиностроения Московского горкома партии М. Зеликсон.

В Министерстве промышленности строительных материалов в мае 1950 г. был снят с должности министр С. Гинзбург. На металлургическом комбинате в Новокузнецке расстреляны заместитель директора Я. Минц, главный прокатчик С. Либерман, заместитель начальника производственного отдела С. Лещинер, начальник отдела технического контроля А. Дехтярь. Из министерства был уволен ряд директоров заводов: А. Голубчик – Макеевского коксохимического завода, П. Коган – Ждановского металлургического завода, М. Гендель – Часов-Ярского шамотного завода.

Из Центрального аэрогидродинамического института имени Жуковского уволено 60 сотрудников-евреев, из Всесоюзного института авиационных материалов – 18 сотрудников-евреев.

Из Министерства авиационной промышленности были уволены все директора заводов евреи, в том числе И. Левин – директор Саратовского завода № 292, выпускавшего истребители Яковлева; директор Авиамоторного завода № 24 М. Жезлов; директор Опытного завода легких сплавов И. Выштынецкий; директор Московского завода № 315 И. Соломанович. Был снят с поста заместителя министра авиационной промышленности С. Сандлер. Возмущенный столь большим числом евреев на предприятиях авиационной промышленности, И. Сталин заявил Н. Хрущеву относительно Московского завода № 30: «Надо подобрать здоровых рабочих, пусть они возьмут дубинки, кончится рабочий день, выйдут и побьют этих евреев».

14 июля 1950 года был снят с должности директор Центрального научно-исследовательского института ракетной техники Л. Гонор. На заводе «Динамо» в 1950 г. арестован директор Н. Орловский. Были уволены все руководящие работники-евреи «Уралмаша».

Исаак Зальцман тоже попал под замес, причем двойной, и как еврей, и как выходец из ленинградского блокадного руководства. К тому же шурина Зальцмана, мужа его младшей сестры Марии, расстреляли в 1938 году, а сама Мария (с грудной дочкой Полиной) получила 8 лет Акмолинских лагерей. В 1947 году Исаак Моисеевич прописал Марию с детьми на заводскую жилплощадь и поставил об этом в известность первого секретаря обкома партии и начальника УНКВД.

Летом 1949 году Зальцмана начали травить. Ответственный контролер КПК (Комитета партийного контроля) при ЦК ВКП(б) А. Я. Новиков результаты расследования изложил в записке на имя главы КПК М. Ф. Шкирятова: издевательское отношение к подчиненным; антипартийное отношение к местным партийным структурам; «засорение аппарата заводоуправления и некоторых цехов сомнительными людьми и проходимцами»; покровительство лицам, совершавшим злоупотребления; приписки, незаконное расходование государственных средств и злоупотребление служебным положением (изготовление генеральской шашки для себя, строительство дач, изготовление радиоприемников и радиол, ковровых саней, «свадебное дело», содержание футбольной команды и так далее); недостойное поведение в быту.

Исаак Зальцман во главе колонны кировцев на Первомайской демонстрации в Челябинске, 1947. Из фонда музея Кировского завода

В записке комиссии секретаря ЦК ВКП(б) П. Пономаренко на имя И. Сталина упоминались невыполнение заводом планов выпуска тракторов и танков; «грубо оскорбительное, унижающее человеческое достоинство отношение к людям и запугивание руководящих инженерно-технических работников завода; нарушение принципов подбора кадров» («в деле подбора и расстановки кадров т. Зальцман не руководствовался большевистскими принципами оценки работников по их деловым и политическим качествам, а окружал себя подхалимами и жуликами, в деловом отношении малоценными, а в некоторых случаях и политически сомнительными людьми»); «злоупотребление служебным положением в личных целях отдельными руководящими работниками завода, попустительство им со стороны Зальцмана и его усилия освободить их от ответственности; пренебрежительное и высокомерное отношение к местным партийным органам и оскорбления отдельных руководящих работников райкома, горкома и обкома партии; грубый «зажим критики и самокритики» с «удалением с завода критикующих Зальцмана заводских коммунистов».

Как особый, «антипартийный» поступок рассматривался случай, когда в 1946 году Зальцман незаконно отпустил из фондов завода 5 вагонов леса, 3 тонны железа, 800 килограммов краски и другие материалы Московскому еврейскому театру. К этому времени руководитель театра Соломон Михоэлс был убит, а театр разогнан. В вину Зальцману ставилась и прописка освобожденной из лагеря Марии Зальцман, и подарки опальному ленинградскому руководству.

Нынешние уральские историки А. В. Сушков, Н. А. Михалев и А. Н. Федоров написали несколько статей, где пытаются доказать: Исаака Зальцмана сняли с должности директора завода правильно. Даже если отвлечься от национальной принадлежности и «Ленинградского дела», он допустил немало нарушений. Конечно, допустил. Как и Георгий Жуков, вывозивший из Германии трофеи вагонами и не обладавший особой скромностью. Но Жукова и Зальцмана покарали, а десятки других военачальников и «красных директоров» продолжали делать карьеры, несмотря на «военно-полевых жен», неумеренное пьянство за казенный счет, горы трофейных шмоток. Сталинская система прощала (и даже поощряла) «бытовое разложение», но не всем. При случае это было поводом для расправы.

Исаак Зальцман, судя по всему, был не ангел и жил в стилистике тогдашних номенклатурных бар размашисто: оформлял футболистов рабочими, оскорблял людей, построил себе за казенный счет в Челябинске особнячок и дачу, держал двух коров, шашку с рубинами «королю танков» вручил лично директор златоустовского завода Н. Шердаков. Ее изготовление ценой 21,5 тысячи рублей оплатил Челябинский Кировский завод.

Поразительно не то, что Зальцмана в 1949 году сняли с работы и выгнали из партии, о такой судьбе мечтали бы многие из евреев-начальников или из окружения Жданова. Поразительно, что его не посадили и даже дали какую-никакую работу. Возможно, сыграли свою роль симпатии вождя, не зря же Зальцмана считали сталинским любимцем. Сталин, говорят, при разборе дела Зальцмана спросил: «А кем он начинал?» Узнав, что мастером смены, распорядился: «Ну и пошлите его куда-нибудь мастером на завод».

После увольнения прежнего наркома танковой промышленности назначили мастером цеха на небольшом заводе в городе Муроме под Владимиром. Собственности и сбережений Зальцман не нажил, все, чем он пользовался, было казенное. Семья бедствовала. Чтобы как-то продержаться, жене бывшего «короля танков» приходилось огородничать.

Исаак Зальцман выполнял свою работу, не лез в дела начальника цеха, тем более – директора завода. Но когда наступали праздники, он надевал генеральский мундир и все свои ордена и медали. А он был Герой Социалистического Труда, трижды кавалер ордена Ленина, кавалер орденов Суворова и Кутузова. Начальство, по свидетельству очевидцев, всякий раз столбенело.

Понятно, что муромское руководство на дух не выносило орденоносца Зальцмана, и вскоре ему пришлось перебраться на другое производство – в город Орел. Ситуация изменилась только после смерти Сталина.

В 1955 году Исаак Зальцман после долгих мытарств был восстановлен в партии. Однако и после реабилитации советское начальство продолжало относиться к Зальцману с подозрением. Сама фамилия этого человека казалась партийным бонзам какой-то неприличной. Он мечтал о возвращении в Ленинград, где в то время учились его дети. Однако секретарь Ленинградского обкома партии Фрол Романович Козлов не желал даже разговаривать с прежним директором Кировского завода. Через секретаря он рекомендовал тому оставаться в Орле. Помогло удачное стечение обстоятельств.

Леонид Зальцман вспоминал: «Отец шел по улице в Ленинграде, вдруг останавливается машина и выходит оттуда Смирнов, который был в то время председателем Ленинградского исполкома. Он узнал папу, расспросил отца о его делах и сказал: „Давай, возвращайся в Ленинград, я тебе дам квартиру“».

В 1957 г. Зальцман перебрался в Ленинград, получил должность главного инженера треста «Ленгорлес». Спустя два года ему предложили кресло директора Механического завода управления капитального ремонта Ленинградского горисполкома, который следовало создать с нуля. Завод стал выпускать батареи парового отопления – стальные штамповочные радиаторы и башенные краны для городских строительных трестов.

Виктор Толстов, генеральный директор ОАО «Механический завод», вспоминал: «Тридцать два года назад я, тогда токарь этого завода, познакомился с Исааком Моисеевичем Зальцманом. Авторитет его в Ленинграде был огромен. Достаточно было одного звонка, чтобы решить любой вопрос, и мы действительно оказались первыми и нужными в городе для создания той продукции, профиль которой сохранили в течение пятидесяти лет. Вот что удивительно, однако. Когда я стал секретарем партийной организации завода, я обратился с просьбой о награждении Зальцмана орденом Октябрьской революции в честь его юбилея. Галина Ивановна Баринова тогда возглавляла отдел обкома партии. И при подаче документов она четко сказала, что этот человек не может претендовать на такую награду, поскольку у него есть некое прошлое, о котором не все знают…»

Зальцман оставался директором на небольшом предприятии Московского района Ленинграда 17 лет. Мемориальная доска на территории завода – единственный в России памятник Исааку Зальцману, «королю танков».

Разгром филфака

Дмитрий Лихачев делил ленинградскую гуманитарную науку 1920-х годов на два берега, на два направления.

На левом берегу Невы – Государственный институт художественной культуры: Малевич, Татлин, Филонов – русский авангард. Зубовский институт, там так называемые формалисты, люди, которые прокладывали новые пути в гуманитарных науках.

В 1930-е годы советская власть с авангардистами и формалистами покончила. Но оставалась в Ленинграде замечательная традиционная гуманитарная наука правого берега Невы, наука Академии художеств, Университета и Академии наук.

Власти всегда относились к гуманитарным наукам с большим вниманием, потому что они видели в них слабое место, через которое какие-то свободолюбивые идеи могут просочиться в интеллигентские массы и оказаться востребованы.

Начало ее разгрому было положено в августе 1946 года докладом Жданова о Зощенко и Ахматовой, о журналах «Звезда» и «Ленинград», вылившимся в соответствующее постановление ЦК. Затем в 1947-м гонение на гуманитариев переросло в кампанию, посвященную давно умершему Александру Николаевичу Веселовскому – профессору и академику, создателю школы историко-сравнительного литературоведения. Негоже соотносить развитие русской литературы, живописи, музыки с Западом. Все у нас самобытное, везде – русское первенство. Поэтому Иван Крылов не может подражать Лафонтену, Пушкин – Парни, Лермонтов – Байрону. Да и вообще ссылаться на европейских и американских ученых – низкопоклонство.

Следующим, самым, пожалуй, губительным этапом становится борьба с космополитизмом.

Как это часто бывало у Сталина, он нанес двойной удар: с одной стороны, кампания имела ярко выраженный антисемитский характер, но с другой – конечно, она была задумана более широко – это был удар по свободомыслию, по попыткам какого-то независимого выражения своего мнения. Атака на «космополитов» начинается 28 января 1949 года редакционной статьей «Правды» «Об одной антипатриотической группе театральных критиков». Гнев Сталина обрушился на евреев, как прежде он обрушивался на латышей, поляков, чеченцев и калмыков. Причина – создание в 1948 году государства Израиль, у евреев появилась «вторая родина», а это недопустимо.

Нанести главный удар по космополитам во второй столице было необходимо, чтобы еще раз преподать городу урок: «Не высовывайтесь!» А громить гуманитариев легче: их работы не имеют оборонного значения, зато имеют идеологическое.

Нужно было разгромить так, чтобы страшно стало всем. Лучше всего было бить по наиболее ярким, наиболее авторитетным, популярным людям, потому что резонанс в таком случае будет наибольший. К тому же разворачивалось «Ленинградское дело», вскоре арестовали и ректора ЛГУ Александра Вознесенского. Ясно, что все, кто был близок к ленинградской партийной верхушке, тоже должны были быть выкинуты с работы.

Филфак Ленинградского университета первенствовал среди советских гуманитарных вузов. Филологический факультет ЛГУ не уступал по количеству профессоров с мировым именем ни одному западному университету – ни Сорбонне, ни Гарварду, ни Оксфорду. Здесь одновременно работали пять знаменитостей мирового уровня: фольклористы Владимир Пропп и Марк Азадовский, специалист по западной литературе Виктор Жирмунский и два русиста – Григорий Гуковский и Борис Эйхенбаум. Эти имена сейчас известны не только каждому студенту в России, но вообще любому, кто интересуется литературоведением – в Гёттингене, Принстоне, Кембридже.

4 апреля 1949 года в актовом зале филологического факультета ЛГУ прошло закрытое партийное собрание и было определено, кто подвергнется чистке и как она будет происходить. Подробно рассматривались кандидатуры будущих жертв. Коммунисты-филологи были поставлены перед альтернативой – или они обличают своих учителей, клевещут на них, или сами подвергаются опале. Выбор должен был сделать каждый. Коммунисты в своей массе – те, кто пришел с рабфаков, фронта, – люди из другой социальной страты, чем их учителя. Советский режим с самого начала поддерживал это противопоставление: наша новая советская интеллигенция и вот эта старая. Понятно, кто пользовался бо́ льшим доверием власти. Чистку возглавил декан филфака Георгий Бердников, ученик Гуковского.

Григорий Гуковский

Борис Эйхенбаум

Виктор Жирмунский

«Григорий Александрович был во многих отношениях идеалист, – полагает Лидия Лотман. – И он считал, что Бердников, парень из рабочей среды, – человек простой и чистосердечный. Но это было совсем не так. Бердников – фигура сложная. Я училась с ним в университете, знала его в студенческие годы, когда он ходил в шляпе (отдельно надевались поля, отдельно – верхушка) и в уличном костюме; был беден, демократичен. Он был способный человек, умный. Но он избрал такой путь, поскольку это был путь легкий. И он свои способности сюда отчасти употребил. У него не было никаких моральных ограничений».

5 апреля 1949 года в актовом зале Главного здания университета состоялось Открытое заседание Ученого совета филологического факультета. Повестка – обсуждение идеологических ошибок четырех филологов: Гуковского, Азадовского, Жирмунского и Эйхенбаума. В зале присутствуют только двое из них. Эйхенбаум и Азадовский больны. А вот Гуковскому и Жирмунскому пришлось выслушать обвинения в низком научном уровне их работ, в космополитизме, низкопоклонстве перед Западом. Их обвиняли ученики: Бердников; в будущем знаменитый писатель Федор Абрамов; их клеймил будущий либеральный редактор «Нового мира» Александр Дементьев и академик Николай Пиксанов. Это не было ученое собрание: это был митинг, судилище. Для заседания ученого совета не требуется огромный зал с людьми, исполненными самых дурных намерений.

Георгий Бердников патетически восклицал, выступая против Жирмунского: «Виктор Максимович, вы написали шестнадцать книг – назовите хоть одну из этих книг, которая нужна сегодня советской науке!» Очевидцы рассказывали мне, что Жирмунский вытер пот со лба и тихо ответил: «Все шестнадцать».

Будущий профессор, а тогда выпускник филфака Борис Егоров вспоминал: «Между прочим, Жирмунскому была адресована буря аплодисментов не меньшая, чем Бердникову и другим громилам. Хотя там тоже были аплодисменты, потому что было много специально приглашенных. Мне кто-то сказал: „А вы знаете, такой-то даже со своей женой пришел – как на спектакль”».

По свидетельству Лидии Михайловны Лотман, после исторического заседания Пиксанов пришел к профессору Мордовченко на квартиру, принес пол-литра водки, и они ее распили.

«Он извинился перед Мордовченко, что его упомянул. Мордовченко мне это рассказал. Я ужасно возмутилась и сказала: „А зачем вы с ним пили водку?!“ А Николай Иванович так растерянно сказал: „А куда же водку-то девать?“ И добавил: „И потом он на четвертый этаж лез, старый человек. Ну, и какое-то раскаяние у него все-таки было“. Но главное, у Николая Ивановича было в лице смятение, что он пил эту водку с Пиксановым, а этого делать не следовало. У Томашевского была совершенно другая реакция. Он по коридорам, забитым публикой, ходил и говорил громко: „Вот безобразие! Уборная занята! Руки надо вымыть – я подал руку Пиксанову“».

Только двое: учитель Юрия Лотмана профессор Мордовченко и будущий знаменитый пушкинист, а тогда аспирант Макогоненко – бесстрашно публично заступились за своих учителей.

Дочь В. М. Жирмунского Нина Жирмунская, тоже филолог, с благодарностью вспоминает ученика отца Лазаря Ефимовича Генина, который тогда был молодым перспективным аспирантом-германистом, членом партии:

«Его вызвали в партком и оказывали на него давление с тем, чтобы он выступил против своего учителя. Он отказался это сделать. За это он был изгнан из аспирантуры, устроился работать библиографом в Публичную библиотеку и спустя несколько лет стал лучшим библиографом, который знал все и который всю жизнь проработал там. Вот такова была судьба тех, кто не согласился стать Иудой Искариотом».

Четырехсотметровый коридор Главного здания университета в 1949 году был заполнен грустными людьми, которые забирали из ректората свои документы – их вычистили. Это были не только филологи. Удар был нанесен по всем факультетам ЛГУ. «Чистили» биологов, если они не были согласны с «великим учением» Трофима Лысенко. Выгоняли экономистов, так как среди них было много друзей арестованных и расстрелянных по «Ленинградскому делу» братьев Вознесенских. «Чистили» как космополитов историков и философов. Среди прочих «вычистили» и моего деда – знаменитого античника Соломона Лурье (главное обвинение – отрицал «общеэллинский патриотизм» во времена Греко-персидских войн).

Уволить Виктора Жирмунского из Университета не решились, но не потому что любили, а потому что он был членом-корреспондентом Академии наук, а государство в ту пору старалось быть иерархичным, ведь это была империя. Константин Азадовский вскоре после увольнения скончался – не выдержало сердце. Немного времени прожил и Эйхенбаум, он тоже был сердечником. Григорий Гуковский был арестован и вскоре умер в тюрьме.

Лидия Лотман вспоминала: «В ходе „антикосмополитической“ кампании Гуковский был уволен из университета, ждал со дня на день ареста, и круг его знакомых значительно поредел.

В эти дни я пыталась выразить свое сочувствие Григорию Александровичу, поддержать его. Во время одного из официальных праздников в Пушкинском Доме, когда вокруг Гуковского образовалась пустота, чего прежде никогда не бывало – к нему невозможно было протолкнуться, – я сказала ему: „Что бы с вами ни случилось, какие трудности ни возникли бы, помните, что вы – Гуковский, этого никто не может у вас отнять“. Он возразил мне: „Это одни слова!“ Но я думаю, что он сознавал свою силу и не мог отказаться от борьбы.

По свидетельству осведомленных людей, он героически защищался в тюрьме против предъявлявшихся ему нелепых обвинений. Но сердце его не выдержало. Веривший в силу разума и умевший убеждать, он боролся, сознавая, что убедить следователей невозможно».

Очень редко когда в университете на одном факультете собираются такие звезды, такие выдающиеся умы. Не понимая этого, нельзя осмыслить, что произошло в 1949-м с филфаком. Потому что действительно – ну, уволили четырех профессоров, но ведь на факультете работает несколько сот преподавателей. Одни ушли, другие остались – собственно, что случилось? Но дело-то в том, что, когда уходит один такой человек, это может быть равнозначно катастрофе, а тут четыре – это очень много, хватит двух, может хватить даже одного, чтобы радикально понизился уровень университета или факультета.

Андрей Аствацатуров, филолог, внук Виктора Жирмунского: «На сегодня, как мне кажется, основная проблема нашего факультета, как и всей филологической науки, заключается в том, что наука потеряла ощущение своих перспектив, ощущение своей судьбы, ощущение как прошлого, так и будущего. Она развивается по инерции. Почему нет таких ярких фигур, как Гуковский, Жирмунский, как Азадовский и Эйхенбаум? Ну, наверное, потому, что все-таки у этих людей было ощущение перспектив, ощущение судьбы и осознание того времени, в котором они жили.

В конце 1940-х произошел настоящий слом. В сущности, Сталин провел в филологических науках, вообще в области гуманитарного знания, то, что он произвел в конце 1930-х среди государственного партийного аппарата и среди военачальников, – произошла как бы смена поколений. Но если в государственной жизни, может быть, там действительно поколение технократов типа Маленкова и Косыгина могли лучше управлять страной, чем старые революционные кадры, то, конечно, наука устроена совсем по-другому».

Эти слова Андрея Аствацатурова поразительным образом рифмуются с тем, что было сказано много лет назад Лидией Михайловной Лотман: «Это было очень вредно в общегосударственном смысле. Все эти походы против науки – это вреднейшие мероприятия, потому что наука является основой жизни людей. Все общество стоит на науке, и если эта наука в забвении, то общество идет назад».

Согласно недавнему рейтингу Санкт-Петербургский университет не входит в первую сотню университетов Европы. В три раза уступает, скажем, университету в Хельсинки.

Bepul matn qismi tugad.