Kitobni o'qish: «Ленинград Довлатова. Исторический путеводитель»

© ООО «БХВ», 2024

© ООО «БХВ-Петербург», 2024

Памятник, установленный к 75-летию Сергея Довлатова рядом с его домом

Фото Кирилла Сергеева

Предисловие

Сергей Донатович Довлатов, как показывают опросы читателей, – самый популярный в родном городе писатель второй половины XX века.

Он жил и работал на одной и той же улице Рубинштейна, с небольшими перерывами, 34 года – с 1944 по 1978 год. Герои Довлатова глубоко погружены в городской социум во всем его разнообразии. Для большинства читателей Довлатова, которые годятся ему в сыновья, а то и во внуки, реалии социалистического Ленинграда туманнее, чем жизнь современного Хельсинки. Ленинград 1940–1970-х годов, словами Бориса Пастернака, «отдаленней, чем Пушкин, и видится словно во сне». Постсоветский Петербург очень мало напоминает тот «город великого Ленина» – разве что дома сохранились. Наша задача – ввести читателя в этот малознакомый ему ландшафт.

1960–1970-е годы, на которые пришлось начало творчества Довлатова-прозаика, – время противоречивое, тяжелое и бедное. Его товарищи по цеху и друзья ютились в комнатах коммунальных квартир, перебивались от получки до получки, стояли в длинных очередях за самым необходимым. Им не давали печататься, выставлять свои картины, запрещали их спектакли, «клали на полку» уже законченные фильмы. В то же время на эту эпоху пришелся небывалый расцвет ленинградской культуры – и официальной, и неофициальной.

В возникшей тогда удивительно питательной среде много имен, которые почти наверняка мало что скажут современному читателю. Между тем писатели, которых условно можно определить как «круг Бродского», включая и Довлатова, – одно из самых сильных поколений в истории русской литературы. В каком-то смысле, Нобелевская премия Иосифа Бродского, как и поистине народная любовь к прозе Сергея Довлатова, – знак признания всего поколения их сверстников и сотоварищей. Гении, как известно, ходят стайками.

Отчасти благодаря текстам самого писателя, отчасти благодаря многочисленным воспоминаниям о Довлатове самых разных и не всегда близко знавших его людей, а также и под влиянием замечательных иллюстраций Александра Флоренского к популярнейшему трехтомнику довлатовской прозы, выпущенному в 1993 году издательством «Лимбус-пресс», иногда складывается впечатление, что Довлатов – это некий первый «митек», гуляка праздный. Такой взгляд в корне неверен: Сергей Довлатов – один из самых целеустремленных, трудолюбивых и организованных писателей своего поколения. На его месте после стольких творческих и житейских неудач большинство бы бросило занятия литературой, тем более, что Довлатов обладал массой способностей, каждую из которых легко мог бы реализовать. Весь «советский» период Довлатова кажется каким-то сизифовым трудом: каждый раз, когда что-то начинает получаться, следует скандал, кризис, донос. К тридцати семи годам – роковому для русской литературы возрасту – на родине не было напечатано ни одного по-настоящему важного для него сочинения.

Довлатов любил в жизни в общем-то только писательство, понимаемое широко – как работу над текстом и как предшествующие ей устные рассказы. Человек он был честолюбивый и щепетильный, поэтому неудачи переживал как трагедии. Очередной крах надежд на публикацию вызывал приступ тоски, выходом из которой становились дружеские попойки. Это знак времени: вспомним биографии Владимира Высоцкого, Венедикта Ерофеева, Олега Даля. Ничего обаятельного в пьянстве сам Довлатов не видел.

Наша книга – путеводитель по времени и месту: Ленинграду 1944–1978 года. Это аннотированный перечень адресов, где Довлатов жил, квартир его друзей, учебных заведений, в которых он учился, учреждений, где работал. Мы постарались коротко рассказать и о городской инфраструктуре того времени – магазинах, кинотеатрах, ресторанах, рюмочных, книжных лавках, о том, что в эти годы происходило в важнейших культурных институциях – в городских театрах, на «Ленфильме» и в Пушкинском доме. Другой тип новелл – судьбоносные события и процессы, политические и эстетические обстоятельства ленинградского периода жизни Сергея Донатовича.

Книга состоит из трех глав – маршрутов. Первая глава – район улицы Рубинштейна, где жил сам Довлатов, его родственники и многочисленные приятели. Эта глава сопровождается заметками о позднем сталинском времени, на которое пришлось детство Сергея Донатовича.

Вторая глава – маршрут от университета до дома и время хрущевской «оттепели».

Третья охватывает разные адреса, связанные с послеармейским периодом жизни Довлатова, когда он становится профессиональным журналистом и литератором. Это – Ленинград эпохи брежневского «застоя» (1965–1972, 1975–1978).

Эта книга не могла бы быть написана в такие короткие сроки, если бы не воспоминания о писателе и городе его времени, которыми с нами поделились Елена Довлатова, Андрей Арьев, Яков Гордин, Михаил Рогинский, Людмила Штерн, Ася Пекуровская, Стефан Шурко, Всеволод Грач, Евгений Кушкин, Вячеслав Бухаев, Эра Коробова, Вера Сомина, Евгений Вышенков.

Четвертое издание книги понадобилось потому, что предыдущие раскуплены. Довлатова читают со временем не меньше, а больше. В тяжелые времена здравый смысл, стойкость и юмор помогают жить. Ну и к тому же появились новые воспоминания, всплыли прежде незамеченные детали, и мы пополнили ими предыдущий вариант книги.

Маршрут 1
Вокруг Улицы Рубинтшейна

Пять углов. Район ул. Рубинштейна

Фото Кирилла Сергеева

1 – Дом, где Сергей Довлатов прожил большую часть жизни. Ул. Рубинштейна, 23, коммунальная квартира 34.

2 – Квартира Евгения Рейна. Ул. Рубинштейна, 19.

3 – Квартира Довлатовых. Ул. Рубинштейна, 22, квартира 29.

4 – «Слеза социализма». Ул. Рубинштейна, 7.

5 – Школа № 206. Наб. реки Фонтанки, 62.

6 – Типография им. В. Володарского. Наб. реки Фонтанки, 57.

7 – «Лениздат». Наб. реки Фонтанки, 59.

Район улицы Рубинштейна

В наши дни улица Рубинштейна – одна из самых загульных в Петербурге. Не случайно в знаменитом клипе Сергея Шнурова и Анны Парнас «В Питере пить» симпатичные герои, принадлежащие к разным стратам городского общества радуются жизни именно здесь. Это наша барная миля: стрит-фуд, крафтовое пиво и рестораны паназиатской кухни, нарядная молодежь, памятник Довлатову. Место живое, но и опасное: ночные пьянки-гулянки не всегда опрятны и привлекают и различных социальных маргиналов.

До 1929 года улица Рубинштейна называлась Троицкой. Когда-то она была хозяйственным проездом, идущим вдоль непарадной части вельможных усадеб на Фонтанке. Исторически это первая коммуникация между Невским и Загородным проспектами (Владимирский трассировали на двадцать лет позже). Вплоть до 1860-х годов вся местность вокруг нынешней станции метро «Достоевская» напоминала скорее теперешнюю Вырицу, чем Петербург. Двух- и трехэтажные каменные дома казались небоскребами среди преобладающей деревянной застройки. Какие-то огороды, пасутся козы, лает Жучка. Жили здесь по преимуществу люди, связанные с главной торговой артерией Петербурга, Большой Садовой улицей, представители малого бизнеса и работавшие у них тогдашние гастарбайтеры, в основном уроженцы Ярославской губернии.

Нынешнюю застройку улицы определил катастрофический пожар 22 мая 1862 года. Это случилось в Духов день, когда проходил традиционный смотр купеческих невест в Летнем саду. Все купечество теснилось вдоль главной аллеи сада, наблюдая дефиле из мамаш и девиц, проходящих через шеренги зрителей. Вдруг в пять часов вечера пронесся слух: горит Апраксин двор. Извозчики немедленно вздули цены, так что довольно тучным купцам приходилось либо платить какие-то неслыханные деньги «ванькам», либо, пыхтя и задыхаясь, бежать по Большой Садовой. Действительность превзошла все худшие ожидания: Апраксин двор уже сгорел. Дул сильный западный ветер, поэтому огонь перекинулся через Фонтанку. К девяти вечера сгорело все до Загородного проспекта. Ходили слухи, что катастрофа – дело рук радикально настроенных студентов-социалистов. Последовали репрессии: на восемь месяцев были закрыты журналы «Современник» и «Русское слово», арестованы властители дум либеральной молодежи Дмитрий Писарев и Николай Чернышевский, а также один из создателей «Земли и воли» Николай Серно-Соловьевич. Как бы то ни было, благодаря майскому пожару в двух шагах от Невского образовалась пустошь, исключительно привлекательная для девелопмента.

Троицкая улица. 1909 год

Почти все кварталы, прилегающие к улице Рубинштейна и теневой стороне Невского, построены в одно и то же время, в 1860–1870-е годы, когда на престоле находился император Александр II. Тогдашняя архитектура отличалась исключительным безобразием. Это и есть Петербург Достоевского: строилась каменная пяти- или шестиэтажная коробка с максимальным количеством окон (их число пропорционально квартплате, получаемой домовладельцами с жильцов). С фасадом архитектор поступал, как провинциальная красавица с макияжем: чем гуще, тем лучше. Только вместо румян и белил накладывал штукатурный узор, почерпнутый по преимуществу из немецких альбомов по зодчеству.

Кварталы Троицкой (ныне – Рубинштейна) никогда не были авантажными. Основное население по-прежнему составляли купцы и приказчики рынков Садовой улицы, татары-халатники, мелкий чиновный люд.

В Пригородной слободе – окрестностях нынешней улицы Рубинштейна всегда селились литераторы – в пешеходной доступности множество редакций и издательств, цена на недвижимость не такая высокая как в историческом центре, а пишущие люди жили по преимуществу в бедности. Здесь Чернышевский писал «Что делать?», Достоевский – «Братьев Карамазовых», а Гаршин бросился в пролет лестницы.

На Троицкой, 16 в 1880-е находилась редакция журнала «Осколки» – самого популярного юмористического иллюстрированного периодического издания России. Главным его редактором и автором был любимый писатель широких читательских масс Николай Лейкин, а постоянным автором Антон Чехов, многожды посещавший редакцию. Его «Пестрые рассказы» печатались в расположенной напротив «Осколков» в доме № 18 типографии Романа Голике. А настоящий успех, сделавший Антона Павловича главным русским прозаиком своего времени, пришел, когда журнал «Северный вестник», располагавшийся на нынешней улице Рубинштейна, 9 опубликовал повесть «Степь».

Множество приезжих, дешевые гостиницы и меблированные комнаты, по вечерам – толпы праздных гуляк в поисках сомнительных развлечений. Никаких важных для города магазинов, только ремесленные заведения, ломбарды, трактиры. Особенно злачным и забубенным считался угол Троицкой и Щербакова переулка, где находился трактир Н. Бугрова – там пьяницы валялись на тротуарах, и приличным дамам ходить было небезопасно. На углу с Невским проспектом помещался ресторан «Квисисана» (в переводе с итальянского «здесь поправляются») – грязный притон, открытый ночь напролет и заполненный дамами сомнительного поведения и их клиентами-гуляками. Любимыми местами выпивки и закуски писателей считались ресторан «Палкин» и трактир Давыдова (его между собой называли «Капернаум»).

Зал А. И. Павловой

Фото из журнала «Огонек» № 8 за 1911 год

Весь участок от Фонтанки до Рубинштейна, на котором сейчас находится дом № 23, принадлежал Петербургскому купеческому обществу и к началу XX века его занимали два сооружения, теснейшим образом связанные с Сергеем Донатовичем и его окружением: дом, где он жил, и школа, где он учился, в то время – Петровское коммерческое училище. По соседству, в Чернышёвом переулке (ныне – ул. Ломоносова) в 1870-х возникло Императорское коммерческое училище, будущий Холодильный институт (Ленинградский технологический институт холодильной промышленности), который после исключения из Технологического института окончил Евгений Рейн.

В начале XX века улица оживляется. Все же центр города. В доме № 18, на месте фабрики серебряных и бронзовых изделий Верховцева, появляется Троицкий театр миниатюр (нынешний Малый драматический театр): развлекательное заведение с разнообразным ангажементом в духе современной stand-up comedy и буфетом, привлекавшим не меньшее внимание зрителей. Чуть более фешенебельным был зал А. И. Павловой на Троицкой, 13 (будущий рок-клуб и театр «Зазеркалье»). Зал Павловой сдавался под самые разные торжества – от какого-нибудь благотворительного вечера Угличского землячества до «Балета-карнавала» с Нижинским и Карсавиной в главных ролях.

Доходный дом Иоффа у Пяти углов. 1930-е

И в эти же годы в царство эклектики начинает вторгаться модерн. Модный Александр фон Гоген, строитель особняка Кшесинской, возводит для знаменитого коллекционера Левкия Жевержеева доходный дом с башенкой на углу Графского переулка и Троицкой (18/3). Другой хедлайнер тогдашней архитектуры Федор Лидваль строит знаменитый Толстовский дом на участке между Троицкой и Фонтанкой. На углу с Загородным возникает формообразующий для Пяти углов доходный дом Шпеера-Зальмана Иоффа. Архитектор Александр Лишневский спроектировал сооружение с нависающей над перекрестком улиц Ломоносова (Чернышёва переулка), Разъезжей, Загородного и Рубинштейна (Троицкой) башней и множеством встроенных торговых помещений. В этой части Троицкой располагались роскошные магазины: здесь находился автомобильный салон Шапиро, торговали мехами, шляпами, обувью, корсетами, дорожными вещами, вином, нотами и фруктами, и к тому же имелся кинематограф на триста зрителей. В одной из шести квартир жил сам архитектор Александр Лишневский. Ну, и наконец, в 1911 году гражданский инженер Александр Барышников возводит жилой дом Петербургской купеческой управы с огромным курдонером (парадным двором), где в квартире № 34 с 1944 по 1975 год будет жить Сергей Довлатов.

Малый драматический театр. 1950-е.

Фото из справочника «Театральный Ленинград». 1960 год

Надо сказать, в советское время репутация улицы не улучшилась. Предпринимались попытки осовременить ее образ. В 1929 году она была переименована в честь Антона Рубинштейна: без особого смысла, просто чтобы насолить церковникам. Любимец царей, выкрест, композитор Антон Рубинштейн четыре года прожил по адресу: Троицкая улица, 38.

Сразу после войны на месте зрительного зала А. И. Павловой появляется Межсоюзный дом самодеятельного творчества. В 1956 году в помещение Троицкого театра миниатюр вселяется Малый драматический театр. В 1955 году на доме № 38 появилась мемориальная доска с несколько абсурдистским текстом: «В этом доме с 1887 г. по 1891 г. жил композитор и пианист, основатель Ленинградской консерватории Антон Григорьевич Рубинштейн».

На обитателей улицы Рубинштейна действовал пьянящий и не вполне здоровый воздух Невского проспекта с его магазинами, кинотеатрами, модницами, городскими сумасшедшими, ворами-карманниками и командировочными, приезжающими на Московский вокзал. С другого конца улицы простирались коммунальные трущобы Свечного переулка и Разъезжей, которые вели прямо к главному криминальному месту Ленинграда, Лиговке (Лиговскому проспекту). Никаких значимых магазинов, заведений питания и других институций общественного значения в квартале не было. Впрочем, аккурат в доме № 23 работал гастроном, где семья Довлатовых покупала готовые котлеты и молочные продукты. Затем магазин перепрофилировался под виноторговлю. В том же доме справа от входа во двор находился пункт приема стеклотары – важная городская примета эпохи застоя. В целом улица выглядела мрачно, пустынно, народ всегда толпился только вокруг главного в центре Ленинграда пункта скупки золота, расположенного на углу с Графским переулком. За золото на черном рынке давали цену больше государственной, и хотя спекуляция считалась тяжелым уголовным преступлением, желающих принять участие в этом опасном бизнесе было предостаточно. Часть «жучков»-валютчиков набрасывалась на продавцов до того, как они успевали занять место в очереди на скупку, и пыталась перекупить их товар. В скупке драгоценности принимали по цене лома, пропорционально количеству золота. Между тем среди клиентов попадались обладатели чудом сохранившихся с дореволюционного времени вещиц императорских ювелиров Болина, Фаберже, Хлебникова. Конечно, часть криминальных скупщиков были по совместительству агентами уголовного розыска.

В конце 1950-х формообразующими для улицы Рубинштейна становятся две торговые точки: модное кафе-автомат на углу с Невским, на месте дореволюционной булочной Филиппова, а также открытый напротив, на месте бывшего ресторана «Квисисана», лучший в городе специализированный магазин «Рыба», где в витринах-аквариумах плавали огромные живые карпы. Здесь же в 1950–1960-е свободно и по нестрашной цене продавали черную и красную икру из аккуратных бочонков. Из-за этого магазина Довлатов ласково называл родной квартал «улицей Рыбинштейна».

«Как известно, все меняется. Помню, работал я в молодости учеником камнереза (Комбинат ДПИ). И старые работяги мне говорили:

– Сбегай за водкой. Купи бутылок шесть. Останется мелочь – возьми чего-то на закуску. Может, копченой трески. Или еще какого-нибудь говна.

Проходит лет десять. Иду я по улице. Вижу – очередь. Причем от угла Невского и Рубинштейна до самой Фонтанки. Спрашиваю – что, мол, дают?

В ответ раздается:

– Как что? Треску горячего копчения!»

С. Довлатов «Соло на ундервуде»

Улица Рубинштейна была приятна для Сергея Довлатова и его семьи еще и тем, что здесь и в окрестностях жило множество их близких знакомых: потомственный аристократ, пушкинист и знаток Владимира Набокова Вадим Старк с супругой, преподавателем истории литературы в Академии художеств Натальей Телетовой; один из самых известных художников ленинградского андеграунда Евгений Михнов-Войтенко, ученик Николая Акимова, создатель собственного направления в абстрактном экспрессионизме. Он жил в доме № 18, на четвертом этаже, над скупкой золота. Работал в комбинате живописно-оформительского искусства, который занимался интерьерным дизайном государственных учреждений. В частности, Михнов-Войтенко оформил ресторан «Москва» и знаменитый кафетерий при нем росписью со стилизованными малороссийскими петухами.

С мастерской Михнова-Войтенко на улице Рубинштейна, 18, и его соратником художником-абстракционистом Михаилом Кулаковым связана история знакомства Сергея Донатовича с его второй женой Еленой, рассказанная ею в интервью журналу «Огонек»: «Мы познакомились в троллейбусе. Сергей заговорил со мной, мы проехали две остановки, потом некоторое время шли по одной улице. Не доходя Малого драматического театра распрощались – Сергей пошел домой, а я в гости к одному художнику. В гостях было шумно, у меня разболелась голова, я хотела уйти. Сказала, что иду за сигаретами, хозяин послал со мной художника Мишу Кулакова с наказом привести обратно. Киоск был закрыт, я пошла к другому, пытаясь оторваться от Миши, но он во исполнение задания схватил меня за рукав. И надо же, чтобы в эту минуту мимо шел Довлатов. Он увидел мою борьбу с Мишей, который был в довольно сложном положении: его жена, чтобы удержать его дома, состригла со всей его одежды пуговицы. Он был завернут в рубашку, в пиджак, в пальто, как капуста, – поэтому одной рукой держал брюки, а другой меня. Вдруг сверху раздался голос: “Мне кажется, барышня не хочет с вами идти”. И ко мне: “Лена, вы знаете этого человека?”» Довлатов освободил девушку от настойчивого спутника и проводил до остановки на Невском. В то время он был увлечен Асей Пекуровской, и его отношения с Еленой начались несколькими годами позже.

В 1970-х через дорогу от Малого драматического театра на Рубинштейна, 9, жили бывший политзаключенный, филолог и поэт Леонид Чертков, близкий приятель Иосифа Бродского и Льва Лосева, и его супруга Татьяна Никольская, один из первых в России специалистов по творчеству «заумников» и Константина Вагинова. На углу Невского и Литейного над магазином «ТЭЖЭ» обитал светский человек, профессиональный водолаз и замечательный фотограф Лев Поляков, на Владимирском проспекте – ученица Глеба Семенова, поэтесса и специалист по творчеству А. С. Пушкина Татьяна Галушко.

Из людей, близких Довлатову в краткий период студенчества, по соседству обитали также Евгений Кушкин и Людмила Пазюк. Кушкин, пятикратный чемпион Ленинграда по боксу среди юниоров и победитель первенства среди вузов, учился с Довлатовым на одном курсе, но на французском отделении, и жил на Большой Московской улице, 6, в квартире № 4, где в июне 1862 года (то есть через месяц после упомянутого выше пожара) был арестован Николай Чернышевский. Евгений Кушкин вспоминал: «Набоков в “Даре” описывает сцену ареста Чернышевского, когда тот выходит в соседнюю комнату и съедает документы. Я эту сцену живо себе мог представить, и меня удивляло, как достоверно писатель воспроизвел обстановку квартиры. Мы по этому поводу много шутили с Сергеем – паркетный пол был изрядно попорчен, и мы представляли, как в этой комнате собирались картежники-нигилисты. Помню, как однажды к нам пришла Нора Сергеевна. Довлатовы подарили мне щенка, но появилась она, я думаю, чтобы заодно узнать, как дела у Сергея, с кем он общается – она старалась наблюдать за его окружением. Как раз в это время в 1961 году наш дом собирались поставить на капремонт. Я, извиняясь за интерьер, сказал: “Видите, какая обстановка, фанэра на потолке”. Нора Сергеевна строго заметила: “Молодой человек, избегайте этих ошибок – «фанера», как «шинель» и «музей», произносится через «е»!” Это внимание к слову в семье Довлатовых культивировалось». Мила Пазюк, первое студенческое увлечение Довлатова, также жила неподалеку, на Разъезжей улице у Пяти углов.

Дом Петербургской купеческой управы

Ул. Рубинштейна, 23, кв. 34

«Жили мы в отвратительной коммуналке. Длинный пасмурный коридор метафизически заканчивался уборной. Обои возле телефона были испещрены рисунками – удручающая хроника коммунального подсознания. <…> Наша квартира вряд ли была типичной. Населяла ее главным образом интеллигенция. Драк не было. В суп друг другу не плевали. (Хотя ручаться трудно.) Это не означает, что здесь царили вечный мир и благоденствие. Тайная война не утихала. Кастрюля, полная взаимного раздражения, стояла на медленном огне и тихо булькала…»

С. Довлатов «Наши»

Большая часть ленинградской жизни Сергея Довлатова прошла в доме № 23 по улице Рубинштейна, построенном в 1911 году гражданским инженером Александром Барышниковым. Барышников был известным в городе зодчим, состоял членом Государственной Думы и даже был назначен министром Временного правительства после Февральской революции. Исходя из стандартов Серебряного века, дом – шикарный: центр города, налет северного модерна, три двора, один из которых распахнут на улицу Рубинштейна, чугунное литье, фонарики над входом, декоративные колонны в парадных, кафельные печи. В доме изначально были устроены лифты, имелось паровое отопление, гаражи.

До революции квартиру здесь имел богатейший купец-лесопромышленник Антип Ефремов, чей сын Иван Ефремов стал известным на весь Советский Союз писателем-фантастом и видным палеонтологом. В 1920-х в доме на Троицкой поселилось семейство Райкиных, Аркадий Райкин ходил в ту же школу № 206, которую впоследствии окончил Сергей Довлатов. С середины 1920-х жилплощадь в доме предоставлялась артистам Ленинградского театра драмы им. А. С. Пушкина – соседом Довлатовых был, например, народный артист СССР Константин Адашевский.

Как и прочие многоквартирные дома в центре города, в 1920-х он подвергся уплотнению: в жилище, рассчитанном когда-то на одну семью, теперь ютилось от 20 до 30 человек. Довлатовская квартира № 34 на третьем этаже до революции принадлежала семейству Овсянниковых – один из них, «жизнелюбивый инженер» Гордей Овсянников с домочадцами продолжал жить на уплотненной жилплощади и в 1950-х.

Мать Сергея Довлатова Нора Сергеевна, 28-летняя артистка драматического театра, получила в этой коммуналке две смежные комнаты окнами в темный проходной двор в декабре 1936 года. Отсюда она уехала в эвакуацию (по рассказам матери Довлатов вспоминал, как эшелон с эвакуированными остановился в Кургане, и местные жители пришли посмотреть на них, приговаривая «жидков привезли, жидков привезли»). В июле 1944 года Нора Довлатова вернулась на улицу Рубинштейна со своей большой семьей: в двух смежных комнатах разместились ее трехлетний сын Сергей, муж Донат Исаакович Мечик, его мама Раиса Рафаиловна и родная сестра Норы Анель Сергеевна. Постепенно, однако, комнаты пустели: бабушка Раиса умерла через месяц после возвращения, Донат спустя несколько лет ушел из семьи, Анеля (так ее звали близкие) вышла замуж и завела собственное хозяйство. По-видимому, когда мать и сын стали жить вдвоем, была приглашена немецкая няня Эльза Карловна, которая присматривала за Сережей, пока Нора Сергеевна была на работе. К Довлатовым она попала по рекомендации подруги Норы Сергеевны, актрисы Нины Черкасовой. Русская немка очень боялась, что работодатели на нее донесут, поэтому часто кочевала из семьи в семью. В прозе Довлатова няня, переименованная в Луизу Генриховну, – трагикомический персонаж.

Двор дома 23 по ул. Рубинштейна

Фото Кирилла Сергеева

«В детстве у меня была няня, Луиза Генриховна. Она все делала невнимательно, потому что боялась ареста. Однажды Луиэа Генриховна надевала мне короткие штаны. И засунула мои ноги в одну штанину. В результате я проходил таким образом целый день.

Мне было четыре года, и я хорошо помню этот случай. Я знал, что меня одели неправильно. Но я молчал. Я не хотел переодеваться. Да и сейчас не хочу».

С. Довлатов «Чемодан»

Кроме Довлатовых в семикомнатной квартире постоянно жили 6–7 семей, по преимуществу интеллигентных пролетариев. Среди них, например, были инженер-картограф Мария Цатинова, актриса Ленгосэстрады Алла Журавлева и ее муж, музыкант Радиокомитета Аркадий Журавлев, бухгалтер Ленинградского военного округа Зоя Свистунова. Две комнаты занимало семейство Клауса Карловича Петерсона, у остальных было по одной. Большинство соседей Довлатова превратились в персонажей его прозы. Квартуполномоченный подполковник Константин Тихомиров, который нередко появлялся перед светскими гостями Довлатовых голый по пояс, щеголяя подтянутым торсом, и вовсе – герой первого плана. Дверь его комнаты находилась рядом с коммунальным телефоном, по которому Довлатов разговаривал часами, вызывая бешенство Тихомирова.

«И вот однажды я беседовал по коммунальному телефону. Беседа эта страшно раздражала Тихомирова чрезмерным умственным изобилием. Раз десять Тихомиров проследовал узкой коммунальной трассой. Трижды ходил в уборную. Заваривал чай. До полярного сияния начистил лишенные индивидуальности ботинки. Даже зачем-то возил свой мопед на кухню и обратно. А я все говорил. Я говорил, что Лев Толстой по сути дела – обыватель. Что Достоевский сродни постимпрессионизму. Что апперцепция у Бальзака – неорганична. Что Люда Федосеенко сделала аборт. Что американской прозе не хватает космополитического фермента… И Тихомиров не выдержал. Умышленно задев меня пологим животом, он рявкнул:

– Писатель! Смотрите-ка – писатель! Да это же писатель!.. Расстреливать надо таких писателей!..»

С. Довлатов «Ремесло»

Памятная доска на доме Довлатова. Скульптор – Алексей Архипов

Фото Кирилла Сергеева

Нора Сергеевна Довлатова. 1930-е

Из архива сестер Плисецких

По-видимому, в начале 1950-х семейство попытались уплотнить: для двух человек две комнаты «больно жирно». Категорически не любившая ни к кому обращаться за помощью Нора Сергеевна на этот раз попросила об одолжении свою близкую подругу Нину Черкасову. Вмешательство народного артиста СССР, лауреата Сталинской премии, депутата Верховного совета Черкасова не дало урезать жилплощадь. Тем не менее столкновения с соседями продолжались еще долгие годы.

Некоторое время в квартире № 34 жила Ася Пекуровская, на которой Довлатов женился в 1962 году, а расстался с ней незадолго до ухода в армию. С 1963 года начались отношения с Еленой Довлатовой (Ритман), с которой писатель был знаком еще с доармейского времени. Проведя год в Коми, Довлатов перевелся в часть под Ленинградом и, благодаря статусу женатого мужчины, имел возможность брать увольнительную каждую неделю и видеться с Еленой. С января по апрель 1964-го они снимали комнату в Автово, потому что Нора Сергеевна на период службы Сергея в армии сдала его комнату студенту консерватории. Весной Елена переехала на Рубинштейна. В августе 1965 года закончилась армейская служба Довлатова. Незадолго до появления на свет их общей с Еленой дочери Сергей Донатович получил развод от первой жены. В 1966 году родители оформили свидетельство о рождении Екатерины Довлатовой вместе с новым свидетельством о браке. Супруги Довлатовы жили в отдельной комнате, а в другой стояла кроватка Кати и отгороженная сервантом половина Норы Сергеевны. Заметными предметами обстановки были шкаф времен Павла I и дореволюционный концертный рояль. Елена, как и Нора Сергеевна, устроилась работать корректором в типографию имени Володарского. Сергей с фокстерьером Глашей нередко ходил встречать жену с работы, и этот маршрут легко можно повторить: из парадной, где находится квартира № 34, путь ведет направо под арку, в проходной двор, стену которого теперь украшает граффити с печатной машинкой и надпись «Довлатов жив». Отсюда можно попасть на улицу Ломоносова, а затем на набережную Фонтанки, 57.

Памятник, установленный к 75-летию Сергея Довлатова рядом с его домом на ул. Рубинштейна. Архитектор – Вячеслав Бухаев

Фото Кирилла Сергеева

В 1974 году, когда Довлатов был в Таллинне, Елена и Нора Сергеевна обменяли комнату на станции метро «Елизаровская» и жилплощадь Довлатовых на отдельную двухкомнатную квартиру на той же улице Рубинштейна (дом № 22, кв. 29). Как выяснилось в процессе обмена, эта квартира принадлежала знакомому художнику. Тем не менее, когда в 2007 году было решено создать памятный знак к 65-летию писателя, доску скульптора Алексея Архипова установили именно на доме архитектора Барышникова, где происходили главные события ленинградской жизни Довлатова. А 4 сентября 2016 года, к 75-летию писателя, рядом с домом был установлен памятник Сергею Довлатову скульптора Вячеслава Бухаева. Помянуть писателя уместно в расположенном рядом с памятником баре «Компромисс».

Мечики и Довлатовы

По паспорту Довлатов армянин. Армянскую родню матери, жившую поначалу в Тифлисе, и деда Степана, колоритного и презрительного старика, пугавшего близких криком «Абанамат!», Довлатов описал в повести «Наши». Со временем четверо детей Степана Довлатова перебрались в Ленинград. 34 метра в коммунальной квартире – большая по советским меркам площадь, поэтому родственники временно прописывались у сестры Норы на улице Рубинштейна, пока не получали свое жилье. Анель Сергеевна до войны работала в советском диппредставительстве в Копенгагене. С 1944 года она жила у сестры на Рубинштейна и работала начальником отдела кадров предприятия «Севэнергомонтаж» (наб. реки Фонтанки, 76), затем вышла замуж за русского немца и переехала жить в Невскую Дубровку. В 1950-х ненадолго останавливался на Рубинштейна и бывший тогда в чине майора дядя Довлатова Роман Степанович, «тифлисский кинто»¹, которого «война сделала человеком». Но самые близкие отношения у Довлатовых были с семьей третьей сестры, Маргариты Степановны, Мары, сделавшей карьеру в издательстве «Советский писатель» – она жила в двух кварталах, на той же улице Рубинштейна.

Сама Нора Сергеевна была человеком разносторонне одаренным, поступила одновременно в Консерваторию и в Театральный институт; выбрав сцену, продолжала музицировать – в квартире Довлатовых на Рубинштейна стоял рояль. Хотя Сергей не учился музыке, он унаследовал от матери музыкальные способности и артистизм, пел. Кроме того, способен был безупречно имитировать иностранный акцент: например, приводил в замешательство однокурсников-филологов, произнося тарабарщину с идеальным французским прононсом, и утверждал, что американцы хвалят его за «бруклинский акцент». После рождения сына и расставания с Донатом Мечиком Нора оставила театр и вплоть до выхода на пенсию работала корректором. Пока это было возможно, она следила за кругом чтения и знакомств Сергея, например в студенческие годы наказывала ему на летних каникулах прочесть «Племянника Рамо» Дени Дидро. Любопытно, что еще в молодости она, как и сестра Анель, сменила неблагозвучное по ее мнению отчество «Степановна» на «Сергеевна» и сына назвала в честь некоего Сергея.

Отец Довлатова – Донат Исаакович Мечик – родился в Харбине, окончил театральное училище во Владивостоке. Сергей Довлатов воображал юность отца так: «Владивосток был театральным городом, похожим на Одессу. В портовых ресторанах хулиганили иностранные моряки. В городских садах звучала африканская музыка. По главной улице – Светланке – фланировали щеголи в ядовито-зеленых брюках. В кофейнях обсуждалось последнее самоубийство из-за неразделенной любви…». Яркого эстрадного артиста, смешившего публику исполнением рассказов Зощенко, заметили гастролировавшие на Дальнем Востоке артисты Молодежного театра, будущие знаменитости Василий Меркурьев и Юрий Толубеев. Они посоветовали ему перебираться в Ленинград. В 1929 году Мечик поступил сразу на 4-й курс Техникума сценических искусств (Театрального института), а к началу войны стал одним из ведущих театральных режиссеров города. С 1930-х он ставил спектакли в филиале «Молодого театра» Сергея Радлова, в Театре железнодорожного транспорта, где, по-видимому, и познакомился с Норой Довлатовой, артисткой этого театра, руководил Республиканским драмтеатром в Мордовии и Ленинградским районным драматическим театром. С конца 1920-х совместно с Леонидом Вивьеном Мечик работал режиссером и в театре им. А. С. Пушкина (Александринском), а в эвакуации был назначен завлитом труппы.

Донат Исаакович Мечик. 1939 год

Александринка славилась звездным составом: здесь служили молодые еще Черкасов, Меркурьев, Толубеев, Борисов, Бруно Фрейндлих, Николай Симонов. Служба Мечика в престижном театре и добрые отношения с лауреатом Сталинской премии Николаем Черкасовым и его женой Ниной помогли семье спастись в годы блокады и благополучно вернуться в Ленинград вскоре после его освобождения. Мечик вместе с театром оказался в эвакуации в Новосибирске, Нора Сергеевна на последних месяцах беременности была вывезена в Уфу и после рождения сына воссоединилась с мужем.

В эвакуации в Новосибирске и семья Анели, и Мара с маленьким сыном Борисом жили в комнате Мечиков, предоставленной Александринкой. Раннее возвращение семьи в Ленинград также было связано с реэвакуацией труппы: салют в День Победы трехлетний Сережа смотрел с балкона Александринского театра под квадригой Аполлона. Спустя год родители разошлись, но сохраняли дружеские отношения. Донат Мечик жил неподалеку от первой семьи, на улице Восстания, 22, часто виделся с сыном. Спустя восемь лет он женился, у Сергея сложились отличные отношения с его дочкой от второго брака Ксенией. После эмиграции обоих детей в США в конце 1970-х Мечик был уволен из Музыкального училища при Консерватории, где руководил эстрадным отделением, и в конце концов решил воссоединиться с детьми.

Довлатов, как известно, любил шаржировать и преувеличивать смешные черты своих знакомых и близких, ставших героями его прозы. Донат Мечик вовсе не был местечковым и забавным околосценическим деятелем, каким рисует его сын в своей прозе, и в жизни их отношения были гораздо ближе, чем можно судить по повести «Наши». Достаточно заглянуть в армейскую переписку Довлатова с отцом, которого в письмах он дружески называет Донатом.

Друзья юности Довлатова вспоминают, что сын вольно обращался с творческим наследием отца, иногда выдавая его стихи за последнее творение Бродского или, наоборот, приписывая папе авторство популярных строк. Так, он утверждал, что светящуюся рекламу, установленную над гастрономом на углу Большой Московской и Владимировского, придумал его отец.

Ленинградское дело

«В общем, то» что Сталин – убийца, моим родителям было хорошо известно. И друзьям моих родителей – тоже. В доме только об этом и говорили.

Я одного не понимаю. Почему мои обыкновенные родители все знали, а Эренбург – нет?

В шесть лет я знал, что Сталин убил моего деда. А уж к моменту окончания школы знал решительно все».

С. Довлатов «Наши»

Два с половиной года, с января 1944-го по август 1946-го, не предвещали ленинградской интеллигенции никаких особых неприятностей. Казалось, начавшаяся в войну некоторая идеологическая либерализация будет продолжена. Открылись многие закрытые в прошлом церкви; двадцати пяти улицам центра города вернули их исторические названия; Смольный сумел добиться беспрецедентного решения о восстановлении, а по сути – воссоздании полностью разрушенных ансамблей Павловска, Петергофа и Царского Села. В ленинградской писательской организации состояли такие приличные люди, как Анна Ахматова, Михаил Зощенко, Евгений Шварц, Вадим Шефнер, Израиль Меттер, Ольга Берггольц, Вера Панова. Партийные верхи и беспартийную интеллигенцию соединяла память о трагедии Ленинградской блокады. Пришедший на должность первого секретаря обкома вместо Андрея Жданова его бывший подчиненный Алексей Кузнецов в официальной речи заявил, что подвиг защитников Ленинграда можно сравнить только с подвигом защитников Трои. В Соляном городке работал Музей обороны Ленинграда, где с огромным портретом Сталина соседствовали чуть меньшие портреты ленинградских руководителей. Из эвакуации вернулся университет, драматические театры, музеи, Театр оперы и балета имени С. М. Кирова. В мае 1946 года Сталинскую премию получил Михаил Лозинский за перевод «Божественной комедии». Были разбиты Московский и Приморский парки Победы. Архитекторы вернулись к комплексной застройке Московского проспекта и района Автово. Круг родителей и близких Довлатова, скорее всего, испытывал счастье некоторого благополучия контрастного войне и репрессиям. События августа 1946 года стали для ленинградской интеллигенции ушатом холодной воды и напомнили ей, в какой стране она живет.

По разным причинам Сталин решил идеологически «подтянуть» разболтавшихся за годы войны писателей. Вначале жертвами должны были стать Борис Пастернак и журнал «Новый мир». Но неожиданно в голову ему пришла другая загогулина: ответственными за идейные ошибки были названы ленинградские журналы «Звезда» и «Ленинград». В постановлении, напечатанном во всех газетах и специально озвученном ленинградскому партийному руководству, Андрей Жданов назвал главных виновников: Анну Ахматову, Михаила Зощенко и Александра Хазина (последнему ставилась в вину поэма «Возвращение Онегина», написанная онегинской строфой пародия на послевоенный ленинградский быт, где среди прочего были строки, по поводу которых впоследствии острил Довлатов, приписавший их поэту-фронтовику Семену Ботвиннику: «И вновь сверкает без чехла Адмиралтейская игла»).

Можно догадываться, что отношение к происходящему в семье Довлатовых было резко отрицательным, даже презрительным. Не зря Довлатов писал: «Университет имени Жданова звучит не хуже, чем университет имени Аль Капоне».

В 1947–1948 годах ситуация вокруг Ленинграда, казалось бы, успокоилась. Андрей Жданов все еще считался наследником Сталина, влиятельнейшим членом правительства был ленинградец Николай Вознесенский, а партийного руководства – Алексей Кузнецов. Секретарем обкома после их отъезда стал «мэр» блокадного Ленинграда Петр Попков. Сталинскими премиями дважды (в 1947 и 1948 годах) награждена Вера Панова. Огромным успехом пользовались поставленные по сценариям Евгения Шварца фильмы «Золушка» и «Первоклассница».

Здание Ленинградского горкома и обкома КПСС. Смольный. 1950-е

Ситуация снова начинает ухудшаться с августа 1948 года, после таинственной смерти Андрея Жданова. С февраля 1949 года одновременно начинаются две кампании. Одна – борьба с космополитизмом и низкопоклонством, другая – так называемое «Ленинградское дело», в ходе которого была уничтожена верхушка ленинградской партийной организации. 15 февраля 1949 года Алексея Кузнецова, Михаила Родионова и Петра Попкова, бывших товарищей по руководству блокадным городом, снимают с занимаемых постов по не вполне понятным обвинениям. Было принято постановление об их «антипартийных» действиях. Чуть позже сняли с поста Николая Вознесенского. Летом 1949 года начались аресты. Всего было арестовано 214 человек, 69 из них расстреляли в 1950 году. Несмотря на чудовищные пытки, которым подверглись подсудимые, в обвинительном заключении нет никаких указаний на то, в чем собственно заключалась измена родине, осуществленная ленинградцами. Но во всяком случае одно из их прегрешений упоминалось многократно: намерение противопоставить Ленинград другим героическим городам необъятной страны, распространение «мифа» об особом героизме ленинградцев, желание перенести столицу РСФСР из Москвы в город на Неве.

Сергей Довлатов и люди его поколения будут жить при секретарях обкомов, которые прекрасно помнили судьбу своих предшественников. Все эти сменяющие друг друга бесцветные личности имели в виду: Зиновьев был расстрелян, Киров убит, Жданова «залечили», Кузнецова и Попкова – расстреляли. Поэтому в Смольном преобладали ультраконсервативные настроения, «как бы чего не вышло». В результате цензурная практика была гораздо жестче, чем в Москве, Тбилиси или Прибалтике.

Борьба с космополитизмом

Борьба с космополитами началась в 1948 году, когда было создано государство Израиль. Поначалу СССР был одним из горячих сторонников его независимости. Выяснилось, однако, что новое государство тяготеет не к СССР, а к его злейшему врагу – Соединенным Штатам Америки. У Иосифа Сталина был некий «пунктик»: он полагал особенно вредными те народы, которые живут в нашей стране, но при этом имеют государственность вне ее пределов. Поэтому в 1937–1938 годах НКВД были проведены «польская», «немецкая», «финская», «китайская» и прочие операции. Теперь дошла очередь и до евреев. Началась чистка вузов, НИИ, министерств, заводоуправлений от людей с «пятым пунктом». Из университета и из Пушкинского дома были изгнаны всемирно известные ученые Борис Эйхенбаум, Виктор Жирмунский, Григорий Бялый, Григорий Гуковский, Марк Азадовский. Двое последних были арестованы, Гуковский погиб в тюрьме. Особенно жестокая чистка произошла именно в ЛГУ, профессура экономического факультета была репрессирована наполовину. Гонения касались не только евреев – «безродных космополитов», но и «низкопоклонников», тех, кто пытался печататься в западных журналах и ссылался на западных коллег, режиссеров, которые ставили переводные пьесы западных авторов, и вообще всех, чьи произведения не укладывались в строжайшие каноны соцреализма. Из Театра комедии был изгнан главный ленинградский «европеец» Николай Акимов.

Марк Азадовский

Григорий Гуковский

Все это не могло не коснуться семьи Доната Мечика. Думается, что дать материнскую фамилию, а потом и записать Сергея армянином, было решено из соображений безопасности. Однокашник Довлатова по школе Дмитрий Дмитриев вспоминал: «Помню, первого сентября делали перекличку. Каждый ученик должен был встать, назвать свою фамилию и имя, а также национальность. И вдруг встает пухленький темненький мальчик и тихо говорит: “Сережа Мечик, еврей”. Конечно, по классу прошел смешок. Во-первых, слово “еврей” традиционно вызывало такую реакцию в школе. Во-вторых, фамилия у Сережи была смешная и очень забавно сочеталась с его кругленькой фигуркой: “Мечик” звучит как “мячик”».

Все время жизни Довлатова в Ленинграде не стихало эхо 1949 года. Вплоть до его отъезда ленинградской партийной организацией и крупнейшими культурными институциями, такими, как Пушкинский дом, руководили люди, прямо участвовавшие в травле своих коллег. Именно они и подобные им позже будут рекомендовать изолировать Иосифа Бродского, не допускать в печать стихи и прозу его и его сверстников.

Квартира Евгения Рейна

Ул. Рубинштейна, 19

В начале 1960-х в дворовом флигеле дома в Щербаковом переулке, 8 (угол с Рубинштейна, 19) имел комнату в маленькой квартире Евгений Рейн, который считался в кругу тогдашних молодых литераторов лучшим рассказчиком, знатоком поэзии, модником. Во второй комнате жил престарелый ювелир, увековеченный Рейном в стихотворении «Сосед Григорьев»:

 
Ему уже за девяносто.
Куда его жизнь занесла! —
Придворного орденоносца
И крестик его “Станислав”.
Придворным он был ювелиром,
Низложен он был в Октябре.
Нас двое, и наша квартира
Затеряна в третьем дворе.
А он еще помнит заказы
К светлейшему дню именин,
Он помнит большие алмазы
И руки великих княгинь.
 

Затем соседом Рейна стал филолог Михаил Гордин, брат Якова Гордина, женившийся на внучке «соседа Григорьева». Бродский почитал Рейна своим учителем, для Довлатова Евгений Борисович также был «старшим», и, по словам Аси Пекуровской, Довлатов ему «поклонялся как божеству». Их дружба началась на улице Рубинштейна. Рейн к этому моменту работал в Москве и жил на два города. Когда он приезжал в Ленинград, Довлатов наведывался к нему по-соседски: «В эти времена Сережа приходил ко мне почти ежеутренне, он выходил гулять с фокстерьером Глашей прямо в тапочках на босу ногу (даже в осеннее время), добывал пару бутылок пива и появлялся в моей комнате. При этом Глашу неизменно нес под мышкой».

Квартира Довлатовых

Ул. Рубинштейна, 22, кв. 29

В 1974 году Нора и Елена Довлатовы совершают удачный обмен жилплощади и получают двухкомнатную отдельную квартиру в дворовом флигеле на той же улице Рубинштейна, в доме № 22. Дом только что подвергся комплексному капитальному ремонту: большие коммуналки разбили на маленькие отдельные квартиры.

Второй двор и четвертый этаж без лифта, но зато никаких соседей. Окна двух комнат смотрели во двор. Окна кухни выходили на Владимирский проспект. В этом доме в то же время жили Алиса Фрейндлих с мужем, главным режиссером Театра имени Ленсовета Владимировым и дочкой Варварой. На первом этаже находилась квартира артиста Театра комедии Михаила Светина, его дочка дружила с Катей Довлатовой.

С 1 февраля 1978 года, когда Елена Довлатова с дочерью Екатериной уехала в США, Довлатов еще полгода жил здесь вдвоем с матерью и фокстерьером Глашей.

Это было время нарастающих злоключений. В 1978 году он уже не ездил в Пушкинский заповедник, в редакциях городских газет его не привечали. Последнее место службы – вахта на ремонтной базе Адмиралтейских верфей, устроенной на пароходе «Харьков». За Довлатовым начала охотиться милиция: «Мелкое диссидентство. Встречи с перепуганными западными журналистами. Обвинения в притонодержательстве и тунеядстве. Участковый Баенко говорил мне: “Из твоего дома выбегали полуодетые женщины”. Я требовал логики: “Если у меня притон, они должны были наоборот – вбегать”».

Наконец, после ареста и скорого освобождения летом 1978 года именно из этой квартиры Довлатов отправился в аэропорт и навсегда покинул Ленинград и улицу Рубинштейна.

«Слеза социализма»

Ул. Рубинштейна, 7

«Тетка редактировала книги многих замечательных писателей. Например, Тынянова, Зощенко, Ферт…

Судя по автографам, Зощенко относился к ней хорошо. Все благодарил ее за совместную работу…»

С. Довлатов «Наши»

Дом-коммуна инженеров и писателей – программное авангардное сооружение, построенное в 1932 году знаменитым архитектором Андреем Олем на углу Троицкой улицы и бывшего Графского переулка, переименованного в Пролетарский. Ленинградская газета писала: «Это переходная необходимая ступень от буржуазного ячейкового, строго индивидуалистического дома-крепости к коллективистическим коммунам будущего». Дом, названный «Здоровое жилище», был кооперативным, жильцы – инженеры, писатели и чекисты. Жившая здесь с 1932 по 1943 годы Ольга Берггольц вспоминала: «Это был самый нелепый дом в Ленинграде. Появилось шуточное, но довольно популярное тогда в Ленинграде прозвище “Слеза социализма”. Нас же, инициаторов и жильцов, повсеместно величали “слезинцами”. Не было не только кухонь, но даже уголка для стряпни, не было даже передних с вешалками, вешалка тоже была общая внизу, и там же на первом этаже была общая детская комната и общая комната отдыха: еще на предварительных собраниях отдыхать мы решили только коллективно, без всякого индивидуализма». К 1950-м годам писателей в доме осталось немного: кто-то переехал, кто-то оказался в лагерях, кто-то умер. Одной из представительниц среднего звена литературной номенклатуры была жившая в квартире № 32 с мужем Аркадием (Ароном) Аптекманом и сыном Борисом тетка Сергея Донатовича Маргарита Довлатова. (По городским слухам, настоящим отцом Бориса был расстрелянный в 1939 году Александр Угаров, второй секретарь ленинградского горкома ВКП(б).) Маргарита Степановна окончила филфак в Тбилиси, в 1925 году перебралась в Ленинград.

Дом-коммуна инженеров и писателей. 1950-е

Работала, как впоследствии Нора Довлатова, корректором типографии имени Володарского, затем перешла в издательство «Гослитиздат», где еще до войны стала ответственным секретарем отдела современной литературы. Мара и ее муж Аркадий Исаакович Аптекман были членами партии и занимали важные должности: заместитель ответственного секретаря ленинградского отделения Союза писателей, а потом и секретарь парткома Союза писателей. К тому моменту, когда ее племянник начал интересоваться литературой, Маргарита Степановна работала старшим редактором в издательстве «Советский писатель». Она обладала прекрасным литературным вкусом и чутьем, поощряла молодые таланты и была знакома со всем пишущим Ленинградом. Маргарита Степановна не относилась к категории приспособленцев, на что мягко намекает ее племянник: не боялась вступаться за друзей и старалась помочь не самым благонадежным начинающим авторам. Сын близкого друга Мары Довлатовой, писателя Юрия Германа, режиссер Алексей Герман вспоминал: «В 1949 году у отца были очень большие неприятности в связи с его книгой “Подполковник медицинской службы”. Тогда отца объявили оруженосцем космополитизма: высокое звание космополита ему не подходило, потому что он, в отличие от моей мамы, был русским. Было назначено собрание, на котором его должны были окончательно уничтожить. Папа сидел один, весь ряд вокруг него был пустым: никто с ним не хотел садиться. И демонстративно села к нему одна только Мара, хотя, конечно, очень боялась. С тех пор у него к Маре было совершенно особое отношение, а нас с Борисом, сыном Маргариты Степановны, позже считали братьями». Стоит пояснить, что главным положительным героем повести Германа был хирург по имени Александр Маркович Левин, что дало повод подозревать Германа в излишней симпатии к евреям.

Будучи одним из организаторов ЛИТО при ленинградском отделении издательства «Советский писатель», Мара поощряла литературные занятия племянника, а ее сын Борис был одним из самых близких людей Сергея Донатовича.

Здание бывшего Петровского коммерческого училища, школа № 206, наб. реки Фонтанки. 1950-е

Школа № 206

Наб. реки Фонтанки, 62

Как известно, районы между Владимирским и Загородным проспектами и каналом Грибоедова (до 1923 года – Екатерининским) были заселены по преимуществу торговым сословием. Они чаще всего не имели никакого формального образования, а детей отдавали в школы при протестантских церквях: Петришуле, Анненшуле и Екатериненшуле. Власть и патриотическая часть буржуазии была этим недовольна. В Чернышёвом переулке (ныне улице Ломоносова) в 1870-х годах возникло Императорское коммерческое училище (при Довлатове – Институт низкотемпературных и пищевых технологий). В 1880 году было открыто еще одно Петровское торгово-коммерческое училище на набережной реки Фонтанки, 62. Существующее здание построил в 1883 году архитектор Федор Харламов. Петербургское купеческое общество не скупилось на учебные пособия, строительство дополнительных помещений и интерьеры. В шестом классе ученики решали, хотят ли они в дальнейшем получать высшее образование. Если да – последние два класса были общеобразовательными. Если же они хотели по окончании училища пойти работать, можно было последние два года изучать дополнительно бухгалтерское дело и основы коммерческого права. По своим размерам училище превосходило подавляющее большинство средних учебных заведений, в сорока классах обучалось 600 мальчиков.

В одном из дворов послевоенного Ленинграда

В 1919 году Петровское коммерческое училище преобразовали в трудовую школу, а затем оно превратилось в единую советскую трудовую школу № 23. С 1940 года и по сегодняшний день это школа № 206. Она была одной из 39 школ Ленинграда, которые продолжали работать в блокаду. Уровень преподавания долгие годы оставался очень высоким, не уступая дореволюционному, многие учителя работали в вузах. В школе в разные годы учились писатель-фантаст Иван Ефремов, один из создателей советской атомной бомбы Яков Зельдович, знаменитый африканист Аполлон Давидсон и актер Аркадий Райкин (в том же доме, что и Довлатов). Учились в школе и близко знакомые Довлатову братья Михаил и Яков Гордины, Анатолий Найман и Евгений Рейн. В 1970-х сюда пошла в первый класс его дочь Екатерина.

206-я школа в 1940–1950-е годы пользовалась смешанной репутацией. С одной стороны, купеческая роскошь, вид на Фонтанку, огромный рекреационный зал. Окончивший школу незадолго до Сергея Довлатова Евгений Рейн вспоминает: «Амфитеатры аудиторий, роскошная библиотека, какие-то странные старые приборы в кабинете физики, заспиртованные зародыши в кабинете естествознания». Об учителях Сергея Довлатова известно немного. Директор, фронтовик Федор Петрович Первухин по кличке Кашалот, славился строгостью. Классный руководитель – преподаватель истории Яков Соломонович Вайсберг, которого ученики хвалили и любили. В школе сохранялись традиции и учительский костяк, училось много детей советской интеллигенции. Это было редкое учебное заведение, где выпускали школьную «Красную газету», печатавшуюся в типографии им. Володарского. Определенное влияние оказывало обилие в окрестностях театров, кино, музеев, юношеского зала Публичной библиотеки. С другой стороны, это была послевоенная школа, до 1954 года – исключительно мужская. Главным и доминирующим контркультурным движением в СССР была тогда шпана: кепка «московка», сапоги «про-хоря», финский нож, папироска, балансирующая на нижней губе. Довлатов к бандам не принадлежал и был домашним мальчиком, да и вряд ли его могли беспокоить уличные элементы, ведь в этой же школе учился его брат Борис, известный своей отчаянной смелостью, в конце концов, исключенный за абсолютно хулиганскую выходку: он помочился из окна школы на директора.

В 1948 году на Фонтанке, 48, по соседству, была основана первая в городе специализированная английская школа (№ 213), английской секцией которой заведовал Лев Хвостенко, отец будущего приятеля Довлатова Алексея Хвостенко. Школа считалась элитарной, там учились Андрей Черкасов, Андрей Битов и сам Хвостенко-младший. В «дворовой» 206-й школе Довлатову приходилось сидеть за одной партой и с теми, кого он позже мог встретить в университете, и с теми, кого он мог охранять на зоне в Коми АССР.

«…семеро из моих школьных знакомых прошли в дальнейшем через лагеря. Рыжий Борис Иванов сел за кражу листового железа. Штангист Кононенко зарезал сожительницу. Сын школьного дворника Миша Хамраев ограбил железнодорожный вагон-ресторан. Бывший авиамоделист Летяго изнасиловал глухонемую. Алик Брыкин, научивший меня курить, совершил тяжкое воинское преступление – избил офицера. Юра Голынчик по кличке Хряпа ранил милицейскую лошадь. И даже староста класса Виля Ривкович умудрился получить год за торговлю медикаментами».

С. Довлатов «Чемодан»

Немалое значение имела и местная топография. Один из трех дворов дома № 23 образует единое целое с двором 206-й школы. Эта коммуникация проходит параллельно Щербакову переулку. До сих пор ученики старших классов пользуются этим своеобразным коридором от Фонтанки к улице Рубинштейна. А в 1950-е особым шиком считалось пройти с Фонтанки на Рубинштейна по плоскогорью крыш, объединяющему один из сегментов Пяти углов, расположенный между улицей Ломоносова, Щербаковым переулком, улицей Рубинштейна и Фонтанкой.

Шпана

Послевоенный Ленинград – город, где подавляющее большинство населения зависит от карточек (их отменят только в 1947 году). Люди живут в подвалах, чердаках, теснятся в многонаселенных коммунальных квартирах, нередко прямо в пустующих цехах завода устраивают огромные многосемейные общежития. Хотя война закончилась, милицейские отчеты напоминают сводки о боевых действиях. В городе грохочут выстрелы, гибнут простые граждане и сотрудники милиции. Раздобыть боеприпасы не составляет труда – четыре года вокруг Ленинграда шли бои. Подростки собирают по лесам стволы, как грибы. За один только 1945 год количество убийств и ограблений в Ленинграде возросло в два раза. Подростковые шайки действуют скопом, снимают с прохожих прямо на улице пальто, ботинки, драгоценности, вырывают карточки, воруют белье с чердаков.

Традиция сбиваться в хулиганские шайки в Петербурге восходит к началу XX века. Советская власть начала жестоко бороться с уличной преступностью. В 1926 году прогремело дело «чубаровцев»: семеро хулиганов с Лиговки были приговорены к расстрелу. Однако в 1940-е молодежная преступность снова стала бичом общества. Шпана, как называли хулиганов в Ленинграде, отличалась особой униформой. Они носили фиксы, металлические накладки на зубы, у них были ремни с тяжелыми пряжками для драки. За поясом или в кармане – финка, позаимствованный у соседней Финляндии нож «пуукко». Обязательным головным убором была туго натянутая на уши серая кепка букле, называемая по таинственным причинам «лондонка», к ней прилагались белый шелковый шарф и черное двубортное драповое пальто. Широкие брюки лихо заправляли в сапоги.

В послевоенном Ленинграде

Шайки шпаны были организованы по топографическому и феодальному принципам. Их костяк составляли молодые люди, обитавшие в родном дворе или квартале. Во главе стояли один или два вожака, которые, как правило, уже имели неприятности с милицией. Время от времени происходили схватки между дворами, кварталами. Иногда шайки объединялись для битвы район на район, скажем, «шкапинские» против «василеостровских». Эти драки были беспричинными, они напоминали турниры по боям без правил. Район улицы Рубинштейна считался пограничным: с севера – Невский с его карманниками, спекулянтами, мошенниками, обилием милиции (шпана чувствовала себя на проспекте неуютно), а в нескольких сотнях метров к югу – главная «красная» зона Петербурга, Лиговский проспект с прилегающими к нему Свечным переулком, Разъезжей, Марата. Сама 206-я школа, где учился Довлатов, имела богатую историю преступлений малолетних. Евгений Рейн вспоминал: «Школа находилась на территории банды некоего Швейка, семнадцатилетнего уголовника. Ему когда-то отрезало трамваем ногу, и на всю школу наводил ужас одинокий сапог, торчащий из-под пальто. В моем классе учились двое из швейковской банды, даже помню их фамилии – Клочков и Круглов». В 1944 году банда некоего Королева (кличка Король), состоявшая из учеников 206-й школы, во время демонстрации фильма о подвиге Зои Космодемьянской устроила драку с применением оружия в кинотеатре «Колосс» и среди бела дня изнасиловала женщину-милиционера в Екатерининском садике. Все школьники обязаны были соблюдать лояльность по отношению к этим хозяевам уличной жизни, платить дань. Взамен им обеспечивалась безопасность от чужаков в родном квартале.

Типография им. В. Володарского

Наб. реки Фонтанки, 57

Типография им. Володарского располагалась в здании Министерства внутренних дел, построенном на углу пл. Ломоносова (до 1948 года – Чернышёва пл.) и набережной Фонтанки. Эта старая, основанная еще при Екатерине II типография с 1939 года стала главной газетной типографией города. С 1955 года она вошла в состав издательско-полиграфического предприятия «Лениздат» и печатала книги и главные городские газеты – «Ленинградскую правду», «Вечерний Ленинград», «Смену», «Строительную газету». На последнем этаже типографии находился газетный сектор, где работали редакции городских многотиражных газет, там же заседали цензоры. Через третий этаж здание типографии соединялось с построенным в 1964 году «Домом прессы», как официально именовался комплекс «Лениздата» на набережной Фонтанки, 59. «Ленинградская правда» находилась на особом положении: в новом здании «Лениздата» редакция занимала целый этаж. Огромное фойе с видом на Фонтанку, уставленное креслами и столиками, служило и залом для разных мероприятий. Так, в 1964 году перед узким кругом приглашенных здесь выступила Марлен Дитрих. К услугам работников «Лениздата» и газетных сотрудников был буфет, через работниц которого можно было достать дефицитные продукты, например свежие овощи зимой. Буфет работал допоздна, и атмосфера в нем царила почти клубная. Корректорская, как и типография, работала в три смены, поэтому квалифицированные кадры нужны были всегда. В типографии имени Володарского корректорами служили сразу три женщины из довлатовской семьи: сначала тетка Маргарита, затем мама Нора Сергеевна, а позже и жена Елена Довлатова. Судьба самого писателя была связана с этим производством с детства, поскольку типография выпускала и «Красную газету» школы № 206, в которой Сергей Довлатов-Мечик помещал свои первые юмористические опусы. В 1958 году, готовясь к поступлению в ЛГУ, Довлатов несколько месяцев работал на Фонтанке в цехе цинкографии. Бывал он здесь и в дальнейшем, потому что именно в «Лениздате» печаталась газета Кораблестроительного института «За кадры верфям», куда Довлатов устроился работать после армии. В результате корректорская въедливость и внимание к каждой букве стали семейным довлатовским качеством: известно, что работая над своими текстами, он старался начинать каждое слово в предложении с новой буквы, борясь с автоматизмом письма. Писатель, для которого ожидание публикации его прозы стало своего рода неврозом, саркастически рассуждал об опасной службе корректора: «Есть в газетном деле одна закономерность. Стоит пропустить единственную букву – и конец. Обязательно выйдет либо непристойность, либо – хуже того – антисоветчина (а бывает и то и другое вместе)». Довлатов общался с коллегой матери, легендарным ленинградским корректором Олегом Риссом, автором книг «Беседы о мастерстве корректора», «Что нужно знать о корректуре», «От замысла к книге» и «Семь раз проверь». Именно Рисс заметил пропущенную букву «л» в слове «главнокомандующий» и исправил «славную каторгу» на «славную когорту». О Риссе Сергей Довлатов сделал очерк, звучавший в эфире ленинградского радио в январе 1972 года, а затем в 1980-м подготовил еще одну передачу для радио «Свобода», где вывел его под именем Фукса и обнародовал афоризм своего героя: «Наша действительность отражена только в опечатках».

«Лениздат». 1966 год

Из книги «Очерки истории Ленинграда». Том 6. 1970 год

Маршрут 2
Невский проспект

Невский проспект, 1950-е

1 – Филфак ЛГУ. Университетская наб., 11.

2 – Пушкинский дом. Наб. Макарова, 4.

3 – Агентство воздушных сообщений. Центральные кассы «Аэрофлота». Невский пр., 7–9.

4 – Магазин «Берёзка». Невский пр., 7–9.

5 – «Лавка художника». Невский пр., 8.

6 – Ателье мод («Смерть мужьям»). Невский пр., 12.

7 – Рюмочная при гастрономе «Ленмясорыбторг». Невский пр., 18.

8 – «Котлетная». Невский пр., 15/59.

9 – Пирожковая № 1 «Минутка». Невский пр., 20.

10 – Ленинградский дом моделей одежды. Невский пр., 21.

11 – Кафе-мороженое («Лягушатник»). Невский пр., 22.

12 – Ресторан «Кавказский». Невский пр., 25.

13 – Пивной зал. Наб. канала Грибоедова, 20.

14 – Дом книги. Невский пр., 28.

15 – Дом Адамини. Марсово поле, 7.

16 – Рестораны «Крыша» и «Восточный». Михайловская ул., 1.

17 – Гостиный двор. Невский пр., 35.

18 – Кафе «Север». Невский пр., 44.

19 – Елисеевский гастроном («Центральный»). Невский пр., 56.

20 – Театр комедии. Невский пр., 56.

21 – Александринский театр. Пл. Островского, 6.

22 – Дворец пионеров. Невский пр., 39.

23 – Большой драматический театр. Наб. Фонтанки, 65.

24 – Кафе «Автомат». Невский пр., 45.

Оттепель. Начало

«Хрущев принимал литераторов в Кремле. Он выпил и стал многословным. В частности, он сказал:

– Недавно была свадьба в доме товарища Полянского. Молодым подарили абстрактную картину. Я такого искусства не понимаю…

Затем он сказал:

– Как уже говорилось, в доме товарища Полянского была недавно свадьба. Все танцевали, этот… как его?.. Шейк. По-моему, это ужас…

Наконец он сказал:

– Как вы знаете, товарищ Полянский недавно сына женил. И на свадьбу явились эти… как их там?.. Барды. Пели что-то совершенно невозможное…

Тут поднялась Ольга Берггольц и громко сказала:

– Никита Сергеевич! Нам уже ясно, что эта свадьба – крупнейший источник познания жизни для вас!»

С. Довлатов «Соло на ундервуде»

После смерти Сталина, 5 марта 1953 года, началось некоторое смягчение идеологической и эстетической цензуры. Уже через несколько дней было прекращено «Дело врачей». Поутих государственный антисемитизм. Из лагерей постепенно стали выпускать «политических». Уже в июне 1953 года в Союз писателей снова приняли Михаила Зощенко. В 1955 году вышел двухтомник запрещенного прежде Есенина. Началась подготовка пятитомного собрания сочинений эмигранта Ивана Бунина. В 1954 году в журнале «Знамя» была опубликована повесть Ильи Эренбурга «Оттепель», название которой перешло на хрущевский период. С сентября 1954 года было отменено раздельное обучение, одновременно в прокат вышел индийский кинофильм «Бродяга», наряду с «Тарзаном» главный экранный хит для подростков эпохи оттепели. Одноклассники подмечали сходство школьника Довлатова с Раджем Капуром, он даже нарисовал автошарж в образе индийской звезды. Как и на рубеже XIX–XX веков, огромную роль играли литературные журналы. В Ленинграде начал выходить журнал «Нева», в Москве – «Юность», легальная площадка для «прогрессивной молодежи». Главный редактор «Юности» Валентин Катаев печатал Василия Аксенова, Евгения Евтушенко, Андрея Вознесенского, Беллу Ахмадулину. В Ленинграде знаковым стал капустник-мюзикл «Весна в ЛЭТИ», поставленный в 1953 году студентами этого модного тогда технического вуза. Александр Колкер написал искрометную музыку, а тексты сочинил Ким Рыжов. По форме это была пародия на стиляг, но сатирическая сторона мало кого интересовала, важно было хоть в таком виде посмотреть, как одеты эти персонажи, что и как они танцуют. Главные события эпохи оттепели произошли в 1956 году. В феврале прозвучал знаменитый секретный доклад Хрущева на XX съезде партии. Секретный доклад читали комсомольскому активу и всем членам партии, но довольно быстро его содержание стало общеизвестным. Впервые публично было сказано, что начальство иногда может ошибаться и даже совершать кровавые преступления. Молодые люди увидели, что правда не всегда на стороне отцов, и испытали острую тягу к самовыражению. В апреле состоялась пятая конференция молодых писателей Ленинграда. В числе участников – Андрей Битов, Сергей Вольф, Владимир Марамзин, Владимир Уфлянд. Начали выходить общесоюзный и ленинградский альманахи «День поэзии». В московском сборнике было напечатано стихотворение Бориса Пастернака «Зимняя ночь». Главное бурление началось осенью 1956 года: массово появились неподцензурные стенгазеты и рукописные журналы высших учебных заведений – «Литфронт ЛИТФАКА», «Ересь» и ставшая особенно известной стенгазета «Культура» Ленинградского технологического института, в редколлегию которой входили Евгений Рейн, Анатолий Найман и Дмитрий Бобышев. Несмотря на то что никаких явных политических лозунгов в газете не было, «Комсомольская правда» отреагировала передовицей «Что же отстаивают товарищи из Технологического института?». Брожение внутри страны совпало с забастовками в Польше и антикоммунистическим восстанием в Венгрии. Советские войска вошли в Будапешт, началась операция «Вихрь». Повсеместно пробивались ростки либерализма, и пребывающая в некоторой растерянности после доклада Хрущева идеологическая машина не успевала вовремя реагировать. В Театр комедии возвратился Николай Акимов, Большой драматический возглавил Георгий Товстоногов. В Эрмитаже открылся отдел прежде запрещенных импрессионистов и прошла выставка Пабло Пикассо, чье творчество шло вразрез с канонами соцреализма. Залы Эрмитажа превратились в дискуссионные площадки, где обсуждали все что угодно: события в Венгрии, Сталина, свободу самовыражения. Открытые диспуты в главном музее страны устраивать было неудобно и опасно – тогда зрители стали собираться на площади Искусств, чтобы продолжать обсуждение под открытым небом. В результате одного из организаторов обсуждения, студентку Красовскую, задержали и исключили из Консерватории. Самая обсуждаемая книга – повесть Владимира Дудинцева «Не хлебом единым», напечатанная в «Новом мире» летом. В октябре на филологическом факультете состоялась встреча с писателем, превратившаяся в политический митинг. За выкрикивание провокационных лозунгов на Дворцовой площади 7 ноября арестовали студента филологического факультетат ЛГУ Михаила Красильникова, харизматичного лидера группы молодых поэтов, впоследствии получившей название «филологическая школа». С этого момента КГБ впервые со смерти Сталина стал практиковать аресты инакомыслящих.

В семье Довлатовых, несомненно, почувствовали эти тектонические сдвиги. Интеллигентные ленинградцы обсуждали и выход после долгого перерыва книги Зощенко, и появление на съезде Союза писателей СССР Анны Ахматовой, и альманах «Литературная Москва», где впервые публиковались стихи Цветаевой, и картину Григория Козинцева «Дон Кихот», в которой снимался Николай Черкасов, игравший главные роли в знаковых для сталинской эпохи картинах «Александр Невский» и «Иван Грозный». Бурная оттепель пришлась на школьные годы Довлатова. Отношение к Никите Хрущеву, несмотря на его попытки реформировать страну, у Довлатова всегда было ироническим. Еще в 1950-е годы он написал дружеский стишок приятелю Андрею Черкасову:

 
К коммунизму быстро мчусь
И работаю, учусь,
Как велел на этот счет
Наш отец Эн Эс Хрущев.
 

Между тем, большинство его будущих коллег и товарищей по литературе уже были к этому моменту студентами. Полученный целой группой сверстников глоток оттепельной свободы очень резко маркировал их в дальнейшем. Довлатов «бежал в конце двадцатки». Начинающий писатель этой атмосферы почти не застал. Он, что называется, опоздал родиться.