Kitobni o'qish: «Сердце жаворонка»

© Брусилов Л., 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Глава 1
Алессандро Топазо

Даже перелетные птицы отказывались улетать на юг, такой замечательный сентябрь выдался в губернском городе Татаяре в том году. Однако в полной мере насладиться последними теплыми деньками татаярскому обывателю помешали события, которые всполошили и даже в какой-то мере ужаснули всю губернию.

Впоследствии появилось очень много очевидцев, непосредственных участников, свидетелей, на глазах которых все и происходило. События те многократно пересказывались, и всякий раз с еще более красочными, ужасными и леденящими кровь подробностями. Они, как днища речных лодок ракушками и водорослями, обрастали нелепостями, слухами, враками. И в конце концов превратились в такую чудовищную и невероятную небывальщину, которую иначе как сказками назвать было нельзя, да не просто сказками, а сказками страшными. Десятки трупов, кровь текла по улицам Татаяра ливневыми потоками, пенилась, бурлила и источала запах горящей серы, указывающий, что враг где-то поблизости. Многие видели саму смерть, она стояла вон там, на Красном пригорке, на самом высоком месте Татаяра, опиралась на косу и простирала свою костлявую длань над несчастным и обреченным губернским городом. Мы же отринем все эти слухи и расскажем, как было на самом деле. А рассказать, поверьте нам, есть что. События тогда разворачивались стремительно, казалось, только вчера полусонный, печальнолицый, с летящими в воздухе паутинками Татаяр встрепенулся, стряхнул с себя дремоту, зашумел, загудел, словно встревоженный пчелиный рой. Слухи обычно ползут или плетутся, а эти по городу полетели. Веселые, щебечущие, радостные. Надо заметить, все начиналось как праздник. Скажем больше, многие пакости начинаются как праздник, а некоторые праздники заканчиваются пакостями.

Расклейщики афиш еще только разводили клейстер в своих жестяных ведерках и готовили к выезду дрожки, а жители Татаяра уже знали, что именно будет написано на афишах, которыми через несколько часов оклеят все заборы и свободные стены двое облаченных в синие перепачканные клеем блузы театральных рабочих. Эта новость, точно лихой разбойничий свист, накануне пронеслась над столицей губернии. Заполнила собой широкие центральные улицы и кривые проулки, пролетела над маковками церквей, над белокаменными палатами знати и покосившимися хижинами простого люда, застряла в кронах еще зеленых конских каштанов на Кутумовской, проникла в приоткрытые окна и двери, впуталась в безвольно висящие бечевки набатных колоколов Михайловского монастыря. И не было во всем городе человека, который бы не знал, что у них, проездом из Европы в Санкт-Петербург, остановится Алессандро Топазо. Личность известнейшая и в то же время таинственнейшая. Маг, чародей, чудотворец и прочее, и прочее, и прочее… Граф Калиостро¹, о котором в свое время было очень много написано и еще больше сказано, в сравнении с ним – просто мальчик, не самый способный помощник фокусника из бродячего шапито, говорила молва.

«Торопитесь, не скупитесь, всего лишь одно представление, которое вы запомните на всю жизнь! Вы увидите такое, что заставит вас забыть обо всем, вы будете поражены, сбиты с толку, ошеломлены! И это всего лишь за полтинник…» – кричали, вопили, сводили с ума и неистовствовали афиши.

Билеты были раскуплены с такой невероятной скоростью, которую не мог ни с чем сравнить даже старейший работник губернского драматического театра гример Нефедов. А он-то на своем веку видел многое. «Да кабы у нас, да каждое представление, да вот так, да мы бы все в парче ходили, на шелке спали, на золоте ели… Это же уму непостижимо, такие сборы… Билетер, дай ему бог здоровья, еще когда билеты распродал, а руки до сих пор трясутся. Рюмку водки выпить не может – все расплескивает. Эх, кабы у нас так кажный раз… на золоте бы ели…»

Появился Топазо в Татаяре следующим днем, что-то около полудня. На чем он приехал, никто точно сказать не мог, может быть, на поезде, а может быть, и на перекладных. Да и как сказать? В губернском городе мировую знаменитость никто и никогда в глаза не видел. Каков из себя, как выглядит, кто он – француз или немец, а может быть, и вовсе великобританец. Ведь там, в Европе, столько всяких племен да народов, начнешь считать, еще до середины пальцы закончатся. Также свою роль сыграло то обстоятельство, что российская глубинка была не избалованная приездом даже наших видных артистов, да что там видных, артистов средней руки, а тут мировая знаменитость, и где? В губернском городе! Но позволим задаться вопросом, а откуда, собственно, жители Татаяра прознали о Топазо? Ведь до приезда фокусника в губернском городе о нем никто ничего не знал, да и не слышал, и вдруг такая, прощения просим сказать, истерия. Новость эта, а вернее слух, как потом выяснилось, пошел из театра. А слух – это особая форма новостной заразы, прилипчивая, как мучной клейстер. Достаточно одному человеку заразиться – и все: полгорода кашляет, а другая половина с насморком.

Нередко можно было слышать такие разговоры: «Вы слышали, что к нам приезжает Алессандро Топазо? Тот самый!» И человеку, которому это сообщают, нет бы набраться храбрости и сказать: «Нет, не слышал», но ему стыдно, его причисляют к культурным людям, его считают интеллигентом, а он, совестно сказать, не знает, кто такой Алессандро Топазо. Поэтому-то и говорит: «Да неужели, тот самый! Но это ведь невероятно, какая удача для культурных и образованных людей!» Затем уже начинает сам рассказывать о Топазо своим знакомым, которые тоже ни слухом ни духом. И даже слегка стыдит их. «Как можно в наше время, в наш просвещенный век ничего не знать о Топазо?» И те, смущаясь, соглашаются, да, это, конечно, не дело, это мы дали маху. Открыв от удивления рот, они слушают про мировую знаменитость. Те дни, о которых мы хотим вам рассказать, показали, с какой легкостью можно заморочить не одного или двух людей, а целый губернский город.

Так вот следующим днем, как мы уже упоминали, где-то около полудни, в татаярской гостинице «Хомяк Иванович» появился гость. Об этой гостинице и ее странном названии мы еще поговорим, а сейчас вернемся к Топазо.

В полдень галунный швейцар отворил дверь перед среднего роста человеком в светлой пиджачной паре, в шляпе с алой лентой и с саквояжем в руке. Человек сунул слуге в руку пятак. Швейцар недовольным голосом проскрипел благодарность, недовольным, потому что, по неписаным законам, гостиничным привратникам полагалось давать хотя бы гривенник, а пятак – это как-то неуважительно, ведь швейцар старался, открывал дверь, улыбался, пусть и деревянной, из дуба выстроганной улыбкой.

Портье Кузьмич, причесанный и прилизанный, с лицом бритым, но бессовестным, встретил гостя оценивающим взглядом. Гость был хорошо и опрятно одет: дорогой костюм, голландского полотна рубаха, тоже недешевая, опять же шляпа с шелковой лентой, парчовый жилет, массивная золотая цепь от часов полукругом свисала на тощем животе. Саквояж из качественной кожи, явно не нашей работы, с тиснением. Жесткие манжеты сорочки скрепляли золотые запонки, выполненные в виде ромбов. На безымянном пальце левой руки массивный золотой перстень с печаткой. В лицо гостя портье даже не всматривался – зачем? Все, что ему было нужно, он увидел. А лицо – оно может быть любым: и таким и этаким. С лица, как это говорится, воду не пить.

Гость с легким иностранным акцентом спросил, есть ли свободные номера. Свободные номера, разумеется, были, надо сказать, что в «Хомяке Ивановиче» они были всегда. Правда, те комнаты, что находились в полуподвале, именовались «рогожными» и были самыми дешевыми.

Но ведь гость, судя по всему, не пойдет в рогожную комнату. Он не пойдет и в ситцевую, ему либо парчовую подавай, либо шелковую. И чтобы с умывальником и гардеробом. «Хотя зачем ему гардероб, с такой-то поклажей?» – подумал портье и еще раз глянул на саквояж в руке гостя. Приезжий выбрал шелковую комнату, сказал, что остановится на одну ночь, может, на две, но не более того. Предъявил паспорт. Портье, поглядывая в документ, аккуратным почерком внес в книгу имя гостя – Алессандро Емельяно Топазо. Кузьмич уже знал, кто такой Топазо, но ни жестом, ни движением бровей не показал этого. Хотя нарушил свое же правило и поглядел в лицо гостя. Нашел его обычным, два глаза, нос, щеки, рот с тонкими губами, никакой растительности, зацепиться было не за что. А вишь ты, мировая знаменитость! После всего вручил гостю ключ от семнадцатого нумера, предложил помощника отнести саквояж. Топазо отказался, уверяя портье, что сам отыщет номер, а поклажа его необременительная.

Единственным человеком в Татаяре, который скептически отнесся к этому приезду, был начальник сыскной полиции барон фон Шпинне. Прежде всего ему показалась странной фраза: «проездом из Европы в Санкт-Петербург». Фоме Фомичу даже не надо было смотреть на карту, чтобы понять – ни о каком проезде не может быть и речи, это большущий крюк. Затем у него возникли сомнения о целесообразности такого приезда. Он должен был иметь смысл и причину, а начальник сыскной, как ни старался, не находил ни того ни другого. Ну и, главное, Фома Фомич знал, что Алессандро Топазо, театральный иллюзионист и фокусник, умер где-то лет десять назад. Полковник читал об этом в «Листке мнений Лозанны», когда по делам посещал Швейцарию. А запомнил только потому, что на пышных похоронах артиста произошла давка, были даже жертвы, но не смертельные. Несмертельная жертва – вот именно эта словесная конструкция и рассмешила тогда Фому Фомича и впечатала в память сообщение.

После прочтения афиши начальник сыскной понял, что человек, о приезде которого она сообщала, ни много ни мало – жулик. Но Фома Фомич не стал поднимать шума, решил спокойно понаблюдать за происходящим и поудивляться тому ажиотажу, который поднялся в городе в связи с этим приездом. Он не сказал об этом даже своем самому доверенному лицу Кочкину Меркурию Фролычу – чиновнику особых поручений, опасаясь, что Кочкин, может где-нибудь по неосторожности проболтаться. Ну так бывает, не сможет вода удержаться, а слово оно ведь такое, вылетит – не поймаешь. И кайся потом, сокрушайся, а дела уже не поправить. Поэтому лучше промолчать.

Начальник сыскной полиции чувствовал, как в воздухе, наряду с целым букетом осенних пряных ароматов, запахло интересным и, надо полагать, запутанным делом. Он с нетерпением ждал развития дальнейших событий.

Как человек, выдающий себя за давно умершего артиста, смог убедить работников губернского драматического театра в том, что он и есть знаменитый иллюзионист Алессандро Топазо?

Глава 2
Гадание на тыквенных семечках

На южной окраине Татаяра, ближе к уходящим за горизонт песчаным пустошам, где ни травинки, ни былинки, а только щебень да мутно-серый песок, располагалась слобода Мирорядье. Там, еще издревле повелось, даже соответствующие записи в древних грамотах имеются, селился всякий торговый люд, купцы средней руки, всевозможные лавочники, тележные коробейники. Словом, жили там все те, кто на пропитание зарабатывал куплей и продажей. Народ в массе своей бойкий, задиристый, на язык острый, слова по карманам не прячущий. Чужаков здесь не любили, глядели на них с прищуром, точно прицеливались. Но оно и понятно, многие продавцы хранили свой товар дома, а по мере необходимости отвозили в лавки. Тут, в слободе, торговля не велась. Тут чужаку было делать нечего, зачем же тогда пожаловал? Не иначе как чего-нибудь высмотреть да выглядеть, а потом и своровать. И поэтому ты, мил человек, не гляди сычом, не дуйся как мышь на крупу, не обижайся, но иди отсюдова. Вот прямехонько, по дорожке, нарочно для тебя камушками выложили. Иди туда, где тебе будут рады, где тебя встретят, как родного, если, конечно, есть на этом свете такой уголок.

И вот жила на Мирорядье в собственном доме за высоким и крепким забором, который при случае мог выдержать осаду, некая Скобликова Варвара Ниловна. Было ей годков шестьдесят с хвостиком. Одинокая, то ли вдовая, а то ли старая дева, про это нам неизвестно. Ну да и ладно. Товарки ее все спрашивали: «А что это ты, Ниловна, все одна да одна? Нашла бы себе какого-нибудь отставного унтер-офицера, он бы тебя усами щекотал!» – «Не нужен мне никакой отставной! – говорила она обычно. – У меня в доме все по скляночкам да по полочкам, везде порядок да равновесие, а он придет, онучами навоняет, супонь разбросает… Ходи потом после него… А для щекотки возраст уже не тот! Пусть молодых щекочет, а мое время озорное уже позади, пора о душе позаботиться…»

Имела Варвара Ниловна небольшую торговлю, даже торговлишку, мелочным товаром. Мелочной товар – это когда заходишь в лавку, глаза разбегаются, а остановиться ни на чем не могут, много всего и много всякого, не всегда понятно, что это, для чего и зачем продают?

Торговля шла ни шатко ни валко, приносила рубль-два, да и только. Но несмотря на это жила Скобликова, надо сказать, не бедно. Потому как не своей торговлей была известна Варвара Ниловна, а другим, старшим занятием, так она его называла. Слава о ней гремела не только в губернском городе, а и за его пределами. Скобликова была гадалкой, могла заглядывать в будущее, а могла и в прошлое. Кто-то скажет: «Эка невидаль, гадалка! Да по тем временам гадалок этих на каждой улице по паре…» Вынуждены согласиться с этим замечанием, однако Скобликова в своем роде была единственная, потому как гадала она необычно – на тыквенных семечках. И так у нее все это расчудесно получалось, что от желающих заглянуть в будущее отбоя не было. Но и того мало, славилась Варвара Ниловна умением предсказать замужество, женитьбу, описать в подробностях, как будет выглядеть жених или невеста. И если скажет Скобликова, глядя в отполированный до блеска медный таз с желтыми тыквенными семечками, что на женихе будут сапоги со скрипом, морозовский кушак с голубыми кисточками, а на губе у суженого прыщик, но скоро сойдет, все так и случалось. И ни одного раза она не ошиблась.

На Мирорядье, как мы помним, чужаков не любили, и потому гадалка к себе домой никого не приглашала, сама ходила по дворам, а заказы принимала в своей мелочной лавке, вот для этого, собственно, и нужна была ей эта торговля. Как пришла она к такому чудному способу гадания, сказать трудно. Поговаривали, будто лет двадцать с лишком назад хотела она от каких-то своих жизненных невзгод постриг принять монашеский, ушла послушницей в Таробеевский женский монастырь. Там находилась несколько лет у сестер в услужении, а потом то ли сбежала, то ли просто ушла. Все тамошние удивлялись, ведь Скобликова всегда была образцом монастырского послушания, не роптала, не сетовала. Настоятельница матушка Ирина ее всегда другим в пример ставила. От кого-кого, а вот от нее никто не ожидал, что возьмет да и все бросит, ведь уже и письмо архиерею было заготовлено на предмет дозволения на постриг. Так вот люди и говорят, будто бы там, в монастыре, ей и открылось это тыквенное знание. И будто бы голос был свыше, что в монахини ей идти возбраняется, а надобно возвращаться в мир и предсказывать. Такое ей на оставшуюся жизнь предназначение. И все это, дескать, от Бога, а если будет противиться, то горько пожалеет. И такие на нее беды свалятся, что сама смерть призывать будет. Так это было или нет, неизвестно, а люди, они и не такого могут напридумывать.

В тот день, когда Алессандро Топазо давал в Татаяре свое единственное представление, Скобликова явилась в дом Сапуновых на Харитоновской улице, где имелась дочка на выданье и где все, в особенности та самая дочка, огнем горели узнать все про жениха. Гадалка была одета празднично. В бархатном салопе, в новой юбке с воланами и в блузке из ярко-зеленой бухарки, на голове павловопосадский набивной платок, еще ни разу не надеванный, в руках сума с необходимым. По поводу нарядности сказала, что после гадания пойдет на представление Топазо, поглядеть, как выглядит заморский чародей. И действительно ли он чародей, а то, может быть, афиш-то понаклеили, а на самом деле только пшик один.

Само гадание проходило так: за столом сидели трое: собственно гадалка, дочка Сапуновых, та, что на выданье, и мать. Прочие были из дому удалены. Это было обязательным условием гадалки. Все необходимое Скобликова приносила с собой: медный таз, тыквенные семечки и толстые восковые, специально заговоренные на Афоне (вранье)², свечи. Сидели в полумраке, колеблющийся свет только от свечей – так, мол, будущее лучше видно. Гадалка поставила на укрытый льняной скатертью стол медный таз с ручками, высыпала в него из полотняного мешочка семечки. Пополз густой тыквенный запах, к которому подмешивался аромат липового меда, сапуновская дочка не удержалась и тонко, пискляво чихнула. Гадалка обвела мать с дочерью строгим взглядом и приложила палец к губам. Затем запустила в таз руку и принялась мешать тыквенные семечки.

– Раз, два, три… Надо двенадцать раз, по числу апостолов, – проговорила шепотом. – Восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать! Все! Теперь крестимся, мы с тобой, – гадалка глянула на мать, – по одному разу, а невеста, ей это пуще других надобно, троекратно. И чтобы с поклоном и чтобы челом стола касалась.

Нужны были эти поклоны или нет, сказать трудно.

После того как все перекрестились, гадалка перевернула таз, и все его содержимое с тихим шуршанием высыпалось прямо на скатерть. Свечи от этого погасли, наступил полный мрак и тишина, только дочка охнула.

– Это хорошо, – раздался из мрака голос гадалки, – свечи дыханием Божьим погасило. Сейчас все узнаем…

– А как же мы, в темноте-то? – спросила мать.

– Почему в темноте? Зажигайте лампы, теперь можно! – проговорила Скобликова.

Поскольку все было приготовлено заранее – и заправленные деревянным маслом лампы и подсушенные на припечке спички, свет зажегся тут же. Да такой яркий, что фитили на обеих лампах пришлось прикрутить. И мать, и дочка уставились на гору тыквенных семечек посреди стола, но гадалка уже сгребала их в свой полотняный мешочек.

– А как же… – начала мать, но Скобликова ее перебила:

– Вы сюда не смотрите, вы сюда смотрите, – и указала пальцем на медный таз. После чего завязала мешочек, отложила в сторону и повернула таз так, чтобы матери с дочкой было лучше видно. – Вот она, судьба ваша! – сказала торжественно.

И действительно, на дне таза осталось несколько семечек, каким-то неведомым чудом они прилипли к гладкой поверхности.

– И что это значит? – спросила мать, заглядывая в медную посудину, а затем перевела глаза на гадалку.

– А значит это, что из тысяч женихов, – Скобликова похлопала по лежащему рядом мешку с семечками, – вам указано перстом Божьим на истинного, на того, кто суженый, кто судьбой определен и отмечен тайным знаком. И сейчас я расскажу вам, кто он и как выглядит. Слушайте внимательно, вот это, – она коснулась пальцем обломанной с концов семечки, – это ваш дом, а это, – палец лег на другую семечку, целую и слегка раздутую, – это жених. – Расстояние от дома до жениха маленькое, значит, живет он где-то поблизости, а может быть, и совсем рядом… – как бы на что-то намекая, проговорила гадалка.

– А что это у него на пузе, пятнышко желтое, может, он хворый какой? – неожиданно встряла дочка. Мать уже рот открыла, чтобы приструнить неразумную, но Скобликова остановила ее жестом и повернулась к дочке.

– Это не хворь. У хвори цвет, как у сажи, черный либо серый, как у дорожной пыли, а это желтизна, цвет золота. – Глаза гадалки широко открылись и блеснули. – Богатый у тебя жених будет, полные карманы денег. Видишь, какой раздутый, это все от ассигнаций.

– Ассигнации – это не золото! – заметила мать и поджала губы.

– Да кто ж по нынешним-то временам золото в карманах носит? – прошипела Скобликова. – Золото, оно под спудом хранится, в недоступности… А карманы для ассигнаций, а ассигнации для карманов!

– Так есть у него золото али нет? – спросила дочка.

– Есть! – кивнула Скобликова. – И золото, и серебро, и каменья драгоценные, все есть, и все в количестве…

– В каком? – пытала гадалку мать.

– В радостном!

Дочка с облегчением вздохнула. Такой ответ гадалки ее полностью устраивал. Мать, судя по блеску глаз, тоже была рада. Драгоценные каменья, они кого хочешь обрадуют, даже буку Несмеяну. А гадалка, глядя на семечки в тазу, тем временем продолжала:

– Приедет жених на коне, – она указала на слипшиеся глаголом семечки, – конь гнедой, морда белая, грива чесаная, челка стриженая…

– А жених-то, жених какой из себя – красивый? – допытывалась дочка.

– Красивый! – ответила гадалка, а про себя подумала: «Ишь ты, и этой красивого подавай, а где их столько взять, красивых-то? И ладно сама была бы из видных, а то так, прихватка домотканая!»

– А какой красивый? – не унималась дочка.

– Да, какой? – вторила ей мать. Сапуновой-старшей хоть и не было никакого проку от жениховой красоты, а все одно интересно.

– Обходительный, степенный, серьезный, вежливый, уступчивый… – Скобликова перечисляла качества будущего жениха, которые если и занимали дочку, то в самую последнюю очередь. Ей было интересно другое: высокий, черноволосый, с сильными руками, чтобы так обнимал, что дух захватывало и сердце останавливалось. Чтобы брал ее и подбрасывал выше яблонь в саду, а потом ловил и шептал на ухо слова всякие – жаркие, сладкие, тягучие, как свекольная патока. А она бы захлебывалась, тонула бы в счастье и щебетала, словно весенняя птичка на залитой солнцем жердочке. Она про такое читала в одной книжке, правда, название той забыла.

Гадалка принялась в подробностях описывать жениха. И получался, надо сказать, не красавец, но и не урод, а так – где-то в середине портновского аршина. У матери на лице даже мелькнула догадка, кто бы это мог быть.

Когда она в сенях расплачивалась с гадалкой, то так прямо и сказала:

– Так это ведь ты про Митьку, про Воликова рассказывала, ведь верно?

– Ничего ни про кого не знаю! – отмахнулась Варвара Скобликова. – Это мне, – она подняла указательный палец, – видение было.

– И сколько они тебе сунули?

– Ничего не знаю! – повторила гадалка. – Но на прощание совет тебе, Марья, дам. Вы бы брали, что дают, и радовались. Дочка-то у тебя не Василиса расчудесная, а так себе девушка – частушки в хоре петь и стоять где-нибудь с краю, а то и вовсе во втором ряду. А вам королевича подавай…

– Да, так-то оно так! – с тяжелым вздохом согласилась мать.

– Ну, а раз так, то и говорить не о чем! – заключила гадалка, но, прежде чем переступить порог, добавила: – Гляжу в грядущее и вижу – сваты скоро будут, со дня на день, готовьтесь!

Глава 3
Представление

Представление началось ровно в семь часов вечера. Поскольку дело было, как мы помним, осенью, то уже почти стемнело. Солнце закатилось за дальние холмы и напоминало о себе только выглядывающей из-за горизонта рыжей, обуглившейся полоской, которая с каждым мгновением, как фитилек в керосиновой лампе, затухала, а вскоре и вовсе погасла. Фонарщики не торопясь зажигали уличное освещение. То там, то сям, как жуки-светлячки вспыхивали фонари. Театр по случаю небывалого события был ярко освещен, дирекция газа не жалела. Публика, словно из мотыльков, слеталась на щедрый, обещающий невиданное зрелище свет. Шли пешком, парами, разодетыми группами, подъезжали на пролетках, на экипажах, а один господин, имя его не сохранилось, подъехал к театру на велосипеде «Дукс», что вызвало у собирающейся публики необычайное оживление. Для Татаяра это было событие, едва не затмившее само представление. Велосипед по тем временам был большой редкостью и считался предметом роскоши. Стоил двести рублей, и мало кто мог позволить себе такую покупку. Господин, опасаясь, что велосипед, если оставить его у входа, будет похищен, пытался войти в театр с ним. Нес свой транспорт под мышкой и делал вид, что это какой-то пустяк, не стоящий внимания, но швейцар наотрез отказался его пропустить.

– У нас здесь, господин хороший, театр, можно даже сказать, храм Мельпомены и Талии, место возвышенное и в каком-то смысле эмпирейное, – вещал он и потрясал пальцем. – Тут музы живут, а вы, прошу прощения, с конем…

– Но это никакой не конь! – возмущался владелец велосипеда, пытаясь все-таки протиснуться, но швейцар был стеноподобен и отвратительно несговорчив.

– Вы же на нем приехали? – спрашивал он громогласно.

– Да! – отвечал господин в коротком пальто горчичного цвета. – Я приехал на нем!

– Значит, конь! – на радость прибывающей публике басил швейцар.

Владельцу велосипеда пришлось отогнать своего железного коня к ближайшему будочнику и попросить приглядеть за чудом техники. Будочник согласился. Только после этого швейцар пропустил велосипедиста.

Представление прошло на ура, зал битком, все в восторге. Хотя, если говорить честно, положа, так сказать, руку на сердце, ничего необычного Топазо не показал, привычный для любого цирка набор фокусов. Конечно, если ты в цирке впервые, то это впечатляет, а если ты там частый гость, то все это тебе знакомо. Карты, платки, искусственные цветы, был даже живой белый кролик, которого Топазо, под одобряющий гул публики, вытащил из черного атласного цилиндра за розовые уши. Конечно, было не совсем понятно, откуда у Топазо появились все эти вещи, где он их взял, ведь, как мы помним, в гостиницу знаменитость вселилась с одним только саквояжем. Откуда же в таком случае реквизит? Но это был вопрос будущего. Также стоит упомянуть, что Топазо кому-то предсказал грядущее, а у кого-то угадал прошлое, угадал, как зовут кота губернатора. Но для нетребовательной публики этого было достаточно, чтобы стоя аплодировать и выкрикивать «браво». «Тебе так понравилось?» – «Не очень…» – «А зачем же ты аплодировал и кричал браво?» – «Все кричали, и я кричал!»

Губернская театральная труппа, состоящая сплошь из гениальных артистов, обзавидовалась, но не фокусам, а сборам. Все артисты стояли за кулисами и жадными глазами, полными зависти, наблюдали за представлением.

Многие не могли понять, а почему такая ажитация? И сами же отвечали: да потому что любят у нас иностранцев, и не всегда можно понять, почему и за какие такие заслуги?

Только погляди на всех этих половых, приказчиков, швейцаров, кучеров… Скучные, кислые, точно щи, лица, на которых зубилом лапидариуса высечено: «Счастья нет и никогда не будет». Только появись иностранец, меняются, расцветают, точно ботанические розы где-нибудь в далеком Крыму. Тут же и «милости просим», и «будьте любезны», и «не соблаговолите ли…», и бесконечные поясные поклоны до тележного скрипа в пояснице. Словно, когда Господь Бог творил человека, то русских, нас с вами, слепил из грязи и глины, из всего того, что валялось под ногами, а иностранцев, тех, что в Европе, – из сдобного теста. И в каждого засыпал ну никак не меньше фунта бухарского изюму. Не люди, а сплошь ромовые бабы.

Но вернемся к представлению. Стоит заметить, что если прочие фокусы, показанные Топазо, были проходными, так сказать с оскоминой, то с угадыванием клички губернаторского кота было не все так просто. Кто-то скажет: да чего уж там проще, чего там угадывать, Васька он и есть Васька! Так уж повелось, что в любой деревне, что в городе, что в столице, есть коты Васьки. Но нет! Потому как прозвище этого домашнего любимца было мало что необычным, можно даже сказать, очень необычным и странным для отечественной традиции именования котов. Два Гренадера – так звали кота, именно так в два слова. Почему кот получил такое прозвище, мы скажем, но позже, когда познакомимся с этим удивительным животным.

Такую кличку угадать, согласитесь, непросто. И откуда мировая знаменитость, прибывшая в Татаяр совсем недавно, могла узнать это, скажем так, заковыристое прозвище, остается загадкой. Хотя если предположить, что Топазо обладал – а многие в это верили – сверхъестественными способностями, то в этом нет ничего загадочного. Посмотрел в вечность, связался с космосом – и готово. Правда, были и предположения, что прозвище кота фокуснику подсказал кто-то из губернаторской челяди, чтобы польстить хозяину. Ведь его превосходительство присутствовал на представлении вместе с женой и даже взял с собой для важности секретаря. Разместились они в центральной ложе, разодетые и торжественные. И если его превосходительство был открыт для взглядов, да и сам, чуть наклоняясь через барьер, рассматривал публику, кому-то, даже махал рукой, то губернаторша все время играла с веером, то раскрывала его, то закрывала, точно пряталась от кого-то. А это ведь она уговорила мужа посетить представление. Он не хотел, отмахивался, ссылался на занятость, говорил, что это ему неинтересно, но в конце концов уступил настоятельным просьбам. Сам губернатор если что-то и любил, то только маршевую музыку и выступление казачьего хора. Это его по-настоящему трогало и заставляло что-то внутри трепетать, порой пробивало на слезу.

Однако вернемся к мировой знаменитости. Выглядел Топазо более чем обычно, росту в нем было два аршина да четыре вершка. Нельзя сказать, что совсем коротышка, но и не великан. Русые волосы носил длиннее обычного, зачесывал назад. Лицом тоже не блистал: глаза, нос, губы, бесцветные брови, все обычное и скучное. Ни усов, ни бороды у Топазо не было. На щеках, если присмотреться, выступали светло-коричневые конопушки. На тех иностранцев, которых обычно изображали на плакатах и в копеечных книжках, он совсем не походил. Там были люди жгучие, с оливковой кожей и бодрыми усами. В полосатых штанах и штапельных рубашках. А Топазо был одет в костюм старокирпичного цвета и канареечный жилет. Нельзя сказать, чтобы эти цвета сочетались, как принято у иностранцев, но на это никто не обратил внимание, потому что провинциальные люди не знают, что там и с чем должно сочетаться, и даже не стремятся это узнать. На сцене он вел себя раскованно, обращался к залу, шутил, у него был, хоть и с заметным акцентом, неплохой русский. В Татаяр Топазо приехал сам, без помощников, без секретарей, даже без слуги. Что, конечно, удивило местную знать, но вскорости все решили – да мало ли у этих иностранцев всяких причуд.

Когда мировая знаменитость закончил показывать фокусы и вышел, чтобы раскланяться на бис, из-за кулис появился светленький мальчик в белой рубахе, в руках он нес большой букет белых хризантем. А затем он несколько неуклюже вручил букет артисту. Топазо принял цветы, хотел что-то сказать, но ребенок убежал.

Гадалка Скобликова сидела в третьем ряду и внимательно следила за происходящим на сцене. Она не улыбалась и не аплодировала, потому как держала на коленях торбу с гадальными принадлежностями, и порой кивала, словно одобряла то, что делал фокусник. Время от времени она оборачивалась и смотрела на центральную ложу, где разместились губернатор с женой Натальей Федотовной. Эти взгляды не вызывали ни у кого удивления, потому что многие посматривали туда, чтобы отметить, как относится властная чета к представлению. На появление мальчика с цветами Скобликова отреагировала с видимым беспокойством, даже вздрогнула, чуть не уронила торбу с медным тазом, принялась озираться, всматриваться в окружающих. Но не заметила того, кто, прижимаясь к дощатой стенке, стоял в тени сцены. Был виден только его силуэт, лишь иногда в темноте поблескивали глаза. Незнакомец наблюдал за гадалкой. Казалось, она интересует его намного больше, чем само представление.

После спектакля зрители веселой громкоголосой толпой вывалились на улицу. Было уже темно и сыро. Моросил мелкий противный дождь, даже не дождь, а водяная пыль, от которой люди кашляли, шмыгали носами, обтирали лица, кто рукавом, кто платком. Однако настроение публике, сбегающей рекой по многочисленным ступеням театрального порога, это не могло испортить, все только и обсуждали представление. Многие подобное видели впервые. То там, то сям раздавались восторженные голоса. Зрители, покидая театр, спрашивали друг у друга: «А ты видел вот это, а ты видел то?» – «Конечно, видел, как же могло быть иначе, ведь мы сидели рядом».

Скобликова, придерживая юбку одной рукой и во второй неся торбу, сошла со ступеней и, стараясь ни с кем не столкнуться, принялась пробираться сквозь не желающую расходиться толпу вниз по улице. Иногда ее останавливали, приветствовали, интересовались здоровьем и приглашали в гости. Под такими приглашениями имелись в виду исключительно визиты для гадания. Варвара Ниловна останавливалась, выслушивала, кивала и назначала день. Несколько раз повторяла про себя дату и имя просителя, чтобы запомнить, а потом, когда придет домой, записать. Она не любила шумных мест и большого собрания людей, но посещала ярмарки, народные гуляния и прочие массовые сборища, потому как именно здесь находила много будущих клиентов. Скобликова, со всеми раскланявшись и сговорившись на будущее, отошла уже на некоторое расстояние от театра и как раз находилась где-то посередине между двумя газовыми фонарями. Чувствовала ли гадалка, что за ней следят? Может быть. Шла она, не озираясь, постепенно ускоряя шаг. После того как она отошла на значительное расстояние, но еще не скрылась из виду, от толпы отделился человек и пошел вслед за Скобликовой. О человеке можно было сказать только то, что он был в пальто, но это неудивительно, и на голове его вместо шляпы – картуз. Сказать вот сразу, что человек пошел именно за гадалкой, мы не готовы, может быть, ему просто было в ту же сторону.

Тело гадалки Скобликовой обнаружили следующим утром на улице Поштарской у ворот мещанина Горелова. Собственно, сам Горелов ее и обнаружил. Дворовый пес ни свет ни заря начал скулить и противно подвывать. Не лаял как обычно, а именно подвывал, чем разбудил хозяина, заставил накинуть поддевку, выйти, зябко кутаясь, во двор и выглянуть за калитку, найти утром у своих ворот труп, к тому же умерший не по естественным причинам, а насильственно, и еще и известной на весь город гадалки. Такое событие было воспринято и хозяином дома и соседями как страшное, если не сказать ужасное, предзнаменование, грозящее не только самому Горелову, а и всей Поштарской улице. Горелов тут же побежал к ближайшему будочнику и сбивчиво доложился, что так, мол, и так. Будочник, оставив на посту Горелова, метнулся к околоточному, и так по цепочке. В любое другое время на улице Поштарской началось бы обычное для убийства столпотворение – полицейский, жандармы, следователь, представители сыскной, прокурорские, но не в тот раз, потому что все вышеперечисленные были заняты другим, громким убийством. Которое затмило собой все и вся.

Глава 4
Гостиница «Хомяк Иванович»

Среди людей много путешествующих трудно найти такого человека, который никогда в своих поездках не сталкивался бы со странными, непонятными, а порой и вовсе глупыми названиями. И конечно же, путник, в особенности достаточно любопытный, не может не задаться вопросами: а откуда такое название, кто его дал, по какой причине? И часто так бывает, что на эти вопросы не могут ответить даже коренные жители. Путешественник ходит, спрашивает, а местные только чешут в затылке, таращат глаза и разводят руками. И выясняется, что истории своей малой родины они не знают и не интересуются, и более того, не собираются интересоваться. Зачем? Какая в том польза? Какой прок? Ну буду я знать, почему наше село называется Многонеудобное и что с того, как мне это поможет в жизни? Никак! Наши деды-прадеды так называли, и мы так называем, и внуки-правнуки наши так называть будут, а почему оно так называется, да шут его знает!

В губернском городе Татаяре тоже было такое странное название. Трехэтажная красавица гостиница с рестораном, буфетом и небольшим сквером, расположенная почти в центре, недалеко от дома Протопопова, которая называлась «Хомяк Иванович». И мы, чтобы будущий путешественник не задавался вопросами и не искал ответы на них, расскажем, как так произошло, кто он такой, этот Хомяк Иванович, и почему получил право быть запечатленным на вывеске гостиницы.

Жил некогда в городе Татаяре купец-зерноторговец Хомяков Степан Иванович – человек оборотистый, хваткий, с постоянным устремлением менять свою жизнь к лучшему. И если бы не это устремление, то кто знает, может быть, и жил бы до сих пор. А выглядело оно, устремление, так: есть, к примеру, у кого-то сто тыщ капитала, так и хорошо, и нечего больше желать, живи да радуйся, вперед не забегай и от других старайся не отставать, держись ближе к краю, чтобы не затоптали. Это, так сказать, аксиома для деловых людей, и все придерживаются таких правил. А вот Степан Иванович был не таков, есть у него сто тысяч, доволен он? Нет! Почему недоволен? Да потому, что надо двести тысяч. Ведь двести – это, с какой стороны ни глянуть, лучше, чем сто. Лучше, лучше! Тут и спорить не о чем. Да и кучка денег выше, а если на нее с ногами забраться да глянуть в даль грядущую, туда, где золотые пшеничные нивы с небом слипаются, там уже и триста тысяч виднеются. Сияют, переливаются, манят волшебным светом, зовут к себе дивными голосами. И вот вроде каждый скажет: нет у денег голосов, а он их слышит, да так отчетливо, так разборчиво. И идет купец на этот зов по дороге не торной, путь непростой – то ноги по колено в завистях человеческих увязнут, то лихие люди шипов да камней на дорогу набросают, то палок в колеса напихают, то сапоги, черт их, что ли, шил, ноги в кость сотрут. Но все претерпит Степан Иванович, все превозможет: ловушки, хитрости, западни, ямы ловчие и силки, обойдет и перепрыгнет, там, где надо, перелезет, однако до кучки в триста тысяч доберется и возрадуется. Так и жил купец Хомяков от кучки к кучке. Правдами и неправдами, больше, конечно, неправдами, до миллиона добрался. А миллион, оказывается, сумма огромная, но лукавая, однако понимать это начинаешь только тогда, когда он у тебя появится. И становится тебе вдруг ясно, что истинная сила – она не в миллионе, а, как бы это смешно ни звучало, в копейке, в обычной полустертой медной копейке. Кто-то скажет – эко хватил, сравнил миллион и копейку, да рази же может медный грош против миллиона устоять? Получается, что может. Судите сами, православные, вот все есть, есть у тебя миллион, вот он лежит откормленной свиньей, похрюкивает. И ты, владелец его, называешься миллионщик. Называешься по праву, законно, но стоит тебе истратить из этого миллиона одну копейку – и все, ты больше не миллионщик, богатый человек – да, но не миллионщик. А всего-то и потратил – копейку. Вот она, истинная сила! И получается, что нужно, сбивая ноги в кровь, идти дальше, к следующим сияющим кучкам. Там, конечно, уже все проще, два миллиона, три, четыре, а ты все одно миллионер. И казалось бы, заработал ты миллионы, все, можно успокоиться, сесть на завалинке, разуться… Но нет, не тут-то было, богатство не само приходит, а тащит на аркане за собой честолюбие. Появляются мысли, а следом желания всякие-разные. Вот и Хомяков стал задумываться, как бы ему так изловчиться и из черной косточки, в которой он до сих пор пребывал, выбраться. В люди выйти, стряхнуть с сапог пыль да грязь деревенские. Сны даже случались, будто бы сидит он в парчовой комнате, стены золотым шитьем блистают, а на шее у него медаль, на ощупь, даже не одна. Во сне он пытался их сосчитать, но на пятой всегда просыпался. Не знал он, к чему бы такое может сниться. Кухарка ему растолковала, что такой сон может быть и в руку, к чему он, она не знает, но комната парчовая и медали на шее – значит быть ему потомственным почетным гражданином города. Прозвучали эти слова так сладко и так щекотно, что не смог Хомяков усидеть на месте, вскочил и давай по комнате бегать, об углы ударяться. Ведь мало что почетный гражданин города, так еще и потомственный! Ударило ему в голову толкование кухарки нюхательной солью, и понял он, к чему стремиться. Стал забрасывать донку, кое-кого расспрашивать про то, про се, как получить такое звание.

Рюмочный знакомый, гласный городской думы, разъяснил: чтобы такое звание получить, нужно какое-нибудь большое благодеяние для города совершить. А насколько большое? – интересуется купец. Ну, может быть, этажа в три, а то и четыре… Отвечает гласный городской думы. Там у площади есть пустырь, стоит, бурьяном зарастает, псы там бродячие логово себе устроили, воют по ночам, людей пугают, вот на нем, на пустыре этом, хорошо бы гостиницу соорудить.

Хомякову два раза говорить не надо. Может быть, в каком другом деле – да, но, когда речь о потомственном почетном гражданине, тут только намек и нужен. Долго ли, коротко, выросла на пустыре гостиница. В три этажа. Хотел купец в четыре, но не позволили, оказалось, будет выше губернаторского дома, а это афронт, и не кому-нибудь, а самому его превосходительству. Губернатор, может быть, сам этого и не заметит, да, скорее всего, не заметит, а вот жена его, Наталья Федотовна, женщина достойная, но внимательная, обязательно обратит взор свой на новую гостиницу, закрывающую солнце, и, конечно же, скажет мужу. Поэтому не надо четвертый этаж, пусть будет три. Хомяков был не дурак, согласился – пусть будет три.

Гостиница получилась на загляденье, все высший сорт. Пора открывать, а вывески нету, не может Степан Иванович название придумать. Сидят с супругой, вечерами чай с малиновым вареньем дуют, потеют. Ничего на ум не приходит, все не то, все какое-то валяное, суконное, квасное, и тянет от этих слов квашеной капустой и подвальной угрюмостью. Дочка-гимназистка выручила, сказала, что книжку читала, а называется книжка «Белая азалия». Степан Иванович как услышал, так сразу и решил, и супруга поддержала. «Белая азалия», так будет называться гостиница. Знакомый купец художника присоветовал, мастер золотые руки, правда злоупотребляющий, но куда без этого. Нынче времена такие, что пойди найди непьющего, десять пар чугунных башмаков сносишь и не найдешь, а если и найдешь, то рисовать, сволочь, не умеет. Художник божился и клялся пропитым басом-профундо, стучал себя в грудь, что сделает все в лучшем виде и в кратчайшие сроки. И, надо сказать, сдержал слово. Через два дня вывеска была готова, все, как и было обещано, – в лучшем виде. Красивыми белыми буквами на черном угольном фоне было выведено: «Гостиница „Белая азалия“ купца первой гильдии Хомякова Степана Ивановича». И даже был на ней весьма узнаваемый профиль. Степан Иванович так восхитился увиденным, что вместо обещанных трех рублей заплатил художнику пять и даже троекратно расцеловал его, скотину, но то, что художник именно скотина, выяснилось позже. Любовались вывеской три дня, гостиница за это время успела принять первых постояльцев. Но в ночь с третьего дня на четвертый прошел дождь, да такой потопный, что улицы превратились в реки, неглубокие, но бурные. Однако беда была не в этом, вода к утру ушла, а вот что случилось с новой вывеской – это разговор особый. На ней после ливня остались только несколько слов: «Гостиница», «Хомяк» и «Иванович», остальное, включая узнаваемый профиль, было смыто, даже пятнышка не осталось. Уж какими красками этот художник проклятый рисовал, что с чем смешивал, непонятно. Сам мастер только разводил «золотыми» руками, да что-то басил малопонятное, но, судя по скорбному лицу, соболезнующее. Купец, несмотря на свою мироедскую сущность, был человеком верующим, расценил все происшедшее как знамение, то бишь знак от Бога, и потому впал в кручину, запил горькую. А затем как-то ночью утонул в городском пруду. Что он там делал об эту пору, никто сказать не мог. Слухи ходили, что будто бы на берегу этого пруда, было у купца видение, позвал его кто-то с самой середины, мол, иди сюда, вот он и пошел… Вдова гостиницу продала не торгуясь, сколько дали, то и взяла. Новый владелец тоже был из крепко верующих и решил, что если эти слова остались, значит, они и есть истинные. Вывеску урезали до двух с половиной саженей, сохранившиеся слова оставили, а остальное отпилили и выкинули. Обыватель к названию привык быстро и, надо сказать, охотно. Так и появилась в Татаяре гостиница со странным названием «Хомяк Иванович».

В ней, как мы помним, и остановился на одну ночь Алессандро Топазо.

Глава 5
Убийство Топазо

Сообщение о смерти Топазо поступило в сыскную ранним утром. Полусонному дежурному вначале оно показалось неважным. Ну убийство, и что? Мало ли убийств? Да и, надо заметить, нарочному, посланному на улицу Пехотного Капитана, было велено сказать, что в гостинице «Хомяк Иванович» убит постоялец, и более ничего. Конечно, убийство – это событие, но чтобы в такую рань будить начальника, недостаточно важное. Поэтому один из дежуривших агентов был послан к чиновнику особых поручений Кочкину. И уже Меркурий Фролыч и выяснил, кто, собственно, убит. После ему ничего другого не оставалось, как побеспокоить начальника сыскной, отправив за ним агента с настоятельным требованием упомянуть, что убит Алессандро Топазо.

Фон Шпинне жил на Строгановской, в непосредственной близости от улицы Пехотного Капитана, поэтому в сыскную явился буквально через пятнадцать минут. Полковник шел размашистым шагом, совершенно не обращая внимания на едва успевающего за ним агента. Лицо начальника сыскной было спокойным и сосредоточенным. Несмотря на довольно прохладное утро, пальто его было не застегнутым.

Кочкин стоял на пороге сыскной, полицейская пролетка была запряжена, лошадь беспокойно перебирала копытами, а кучер, сжимавший в руке кнутовище, только и ждал команды.

Фон Шпинне, глядя на чиновника особых поручений, приложил руку к шляпе и, не говоря ни слова, забрался под поднятый фордек. За ним проследовал и Кочкин. Пролетку качнуло в одну сторону, затем в другую. Агент, который никак не мог отдышаться после быстрой ходьбы, присел на каменную ступеньку порога и с облегчением выдохнул, стоило только пролетке отъехать.

– Да, день начинается замечательно! – проговорил начальник сыскной, когда они выехали с улицы Пехотного Капитана. Кочкин посмотрел на Фому Фомича и не понял, шутит ли начальник. Лицо его, гладко выбритое и даже без малого намека на то, что человека только подняли с постели, было серьезным. У Кочкина появилась мысль, что начальник и вовсе не спал.

Пока ехали к гостинице, Меркурий, размышляя, задавался вопросом, а что он, собственно, знает о своем начальнике? И ответ совсем не радовал: он о фон Шпинне не знает ничего!

У «Хомяка Ивановича» уже стояло некоторое количество пролеток. Опережая начальника сыскной, тут собралась вся правоохранительная верхушка губернии; судя по самому изысканному экипажу, приехал и губернатор. Фома Фомич выбираться из коляски не торопился, сидел и внимательнейшим образом наблюдал за прибывающими. Вот подъехала пролетка, из которой буквально выскочил и, не замечая никого вокруг, ринулся в дверь гостиницы шеф губернского жандармского управления полковник Трауэршван. В форме, при шашке и аксельбантах, в уставной барашковой шапке с султаном, шеф жандармов выглядел несколько опереточно и тем вызвал едва заметную улыбку на лице фон Шпинне. Полковник попытался припомнить, а видел ли он Трауэршвана когда-нибудь в гражданском платье, и понял, что нет. Шеф жандармов будто родился в мундире. И если, к примеру, он куда-нибудь явится в костюмной паре, то его едва ли кто-то сможет узнать. Неожиданно для себя начальник сыскной понял, что это отличнейшая маскировка. Кто знает, может быть, Трауэршван, переодевшись, бродит по городу, наблюдает, выискивает крамолу, записывает, его никто не узнаёт, он как в шапке-невидимке. Если, например, фон Шпинне наденет форму, его, конечно же, как человека в мундире заметят, но не сразу поймут, что это начальник сыскной полиции. Это тоже в своем роде могла бы быть хорошая маскировка.

– Ты, Меркуша, – обратился к Кочкину, после продолжительного молчания Фома Фомич, – походи здесь вокруг, погляди, поприслушивайся, о чем кучера болтают, кто из окон выглядывает, а я пока поднимусь, гляну на убиенного.

Меркурий кивнул и тут же выпрыгнул из пролетки.

Начальник сыскной, когда вошел в фойе гостиницы, был несколько оглушен от стоящего там шума. Гул голосов, шарканье ног, стук каблуков, иногда, как молния, блеск магниевой вспышки раскоряченного фотографического аппарата, возвышающегося недалеко от входной двери. Возле него суетился человек в узких полосатых брючках и черной визитке – фотограф. Откуда он здесь взялся? Ведь кроме начальника сыскной, который, к слову, был на представлении «мировой знаменитости» инкогнито, никто не знал, что погибший человек лишь выдавал себя за знаменитость. Фома Фомич не бывал на представлении настоящего Алессандро Топазо, но, благодаря афишам в Лозанне, знал, как тот выглядит: высокий, черноволосый, очень смуглый, с кайзеровскими усами и пронзительным взглядом, от которого млели кухарки. А этот – да ни в какие сравнения…

Фон Шпинне окинул взглядом собравшихся, заслонился рукой от очередной вспышки, увидел губернатора, который беседовал с прокурором, и быстрым шагом направился к ним. Поздоровался за руку и с одним, и с другим, затем извиняющимся голосом отозвал Протопопова в сторону.

– Здесь шумно, давайте выйдем на улицу! – предложил губернатор. Об этом хотел просить и начальник сыскной, но его превосходительство опередил.

– Я вас слушаю, – сказал губернатор, когда они оказались на пороге гостиницы.

– Ваше превосходительство, – начал тихо фон Шпинне, – здесь не совсем удобно, давайте отойдем чуть в сторонку… То, что я вам сейчас сообщу… лучше, чтобы об этом, по крайней мере пока, никто не знал.

– Прошу ко мне в экипаж, там уж нас точно никто не услышит, – предложил Протопопов.

Когда они забрались в карету и расселись на стеганых атласных диванах, Петр Михайлович взмахнул руками и воскликнул:

– Фома Фомич, это просто уму непостижимо, я даже не знаю, как это назвать… – Он махнул рукой в сторону гостиницы, хотел добавить еще какие-то слова возмущения, но фон Шпинне мягким жестом остановил его.

– Ваше превосходительство, дело в том… – начальник сыскной тяжело вздохнул, – что человек, которого убили в гостиничном номере, это не Алессандро Топазо!

Казалось, жизнь покинула губернатора: печальная алебастровая маска на фронтоне театра больше походила на человека, чем лицо его превосходительства.

– А кто же это такой? – чуть оттягивая ворот мундира и борясь со спазмами в горле, тяжело спросил Протопопов.

– Я не знаю! – вскинул плечами начальник сыскной.

– Погодите, – губернатор стал понемногу возвращаться к жизни, – но почему вы решили, что это не Топазо? – спросил он с надеждой в голосе: может быть, полковник ошибается? Ведь такое бывает!

– Настоящий Топазо, а такой был, умер где-то десять лет назад.

Протопопов осторожно провел руками по щекам в лихорадочных раздумьях, глаза его забегали из стороны в сторону.

– Получается, что… но, Фома Фомич, почему вы только сейчас говорите об этом, почему вы не предупредили меня заранее? – Губернатор был несколько возмущен. – Вы должны были меня предупредить, просто обязаны… Получается, что из-за вас я попал в неприятную ситуацию, да какая там ситуация, в скандал!

– Я не предупредил вас, потому как мне и в голову не могло прийти, что вы устроите званый ужин в честь этого, прошу прощения, проходимца.

– Но откуда же я мог знать, кто он такой? В газете написали, афиши расклеили… – В голосе губернатора появились оправдательные нотки. – И что нам теперь делать? – Протопопов сказал «нам», нетрудно было догадаться, кого он имел в виду.

– Что делать? – переспросил фон Шпинне, хоть в этом и не было никакой необходимости. – Ну, здесь все просто, воспользуемся опытом Александра Христофоровича…

– Какого еще Александра Христофоровича? – непонимающе уставился на Фому Фомича губернатор. Начальник сыскной с объяснениями не торопился. Через мгновение в глазах его превосходительства мелькнула догадка, и он улыбнулся. – Ах вот вы о ком, я, признаться, сразу-то и не сообразил. Ну, так с чего начать?

– Прежде всего, о том, что в гостиничном номере лежит тело не Алессандро Топазо, будем знать только вы и я… Больше никто! Хотя, – начальник сыскной, раздумывая, несколько искривил губы, – мне придется рассказать еще одному человеку, без этого никак…

– Кому?

– Своему чиновнику особых поручений Кочкину. Он должен быть в курсе! Иначе некоторые мои распоряжения и приказы могут быть непоняты или превратно истолкованы…

– Хорошо, да, – энергично кивнул губернатор, – согласен! Ну а как быть… там газетчики, а это, знаете ли, такая публика…

– Газетчики, ваше превосходительство, тоже люди, с ними можно поговорить и убедить ничего не писать…

– А если они не согласятся? – для генерала от инфантерии Протопопов высказывал довольно странные сомнения.

– Согласятся, – заверил его начальник сыскной, – найдем нужные, проникновенные слова… достучимся! Меня сейчас другое беспокоит: там фотограф, неизвестно, откуда он здесь взялся…

– Это я его с собой привез, – сказал чуть поспешно губернатор, – а что, не нужно было?

– Сейчас что об этом говорить. Но хорошо бы было снимки, которые он сделал… – Фома Фомич произвел жест, будто бы смахивал со стола крошки.

– Фотографа я беру на себя, никаких карточек! – решительно заявил Протопопов.

– Нет, нет, – остановил его начальник сыскной, – карточки пусть он сделает, но вы тотчас же заберите их у него, и пластины тоже, чтобы они были только у вас!

– Понял, так и сделаю!

– Ну что же, замечательно! – мотнул головой Фома Фомич. – Да, и еще: афиши о представлении Топазо лучше убрать, и хорошо бы это сделать ночью… без любопытных глаз.

Губернатор кивал, и в глазах его читалась признательность. Правда, полковник знал, что признательность сильных мира сего – это явление, напоминающее утренний туман: вначале кажется таким плотным и несокрушимым, но стоит только выглянуть первым лучам солнца, и точно ничего не было. Не стоит так уж полагаться на эту признательность.

– Нужно будет, – продолжал перечень фон Шпинне, – поговорить с директором театра, чтобы в его ведомстве меньше болтали.

– Очень хорошо, очень хорошо, – одобрял слова Фомы Фомича губернатор, но потом сомнения снова одолели его. – Однако слухи поползут и все в конце концов выяснится, что тогда? Ведь, скажем правду, я во всей этой истории выгляжу полным дураком. – Губернатор был беспощаден к себе, полковник решил смягчить это самобичевание.

– Мы все сделаем умно и, я бы даже сказал, – коварно! – Фон Шпинне говорил тихо, но крайне убедительно. – Мы заявим: вы с самого начала были в курсе, что злоумышленник выдает себя за мировую знаменитость, но поскольку мы, то есть я и вы, не знали, что злодей задумал, вам пришлось играть свою роль, чтобы не спугнуть преступника. Вот тут нам и понадобятся газетчики, чтобы донести до публики о вашем героическом участии в операции.

Губернатор заскромничал:

– Да бросьте вы, Фома Фомич! Какое уж там героическое участие? Тоже мне, герой…

– И тем не менее! – проговорил начальник сыскной. – Если бы я к вам пришел и все рассказал, разве вы бы отказались от участия в поимке злодея?

– Нет, конечно же нет!

– Вот! – бросил Фома Фомич. – Но почему я этого не сделал? Была опасность, что вы, как истинный патриот, как настоящий офицер, не сможете долго лицемерить, делать вид, что вам ничего не известно, притворяться, вы бы сразу… – Начальник сыскной сжал правую руку в кулак и потряс им.

– Да, да! – мелко закивал губернатор. – Я бы не смог, я бы… – Протопопов в свою очередь сжал кулак и погрозил им чему-то неведомому. – Это хорошо, что вы, Фома Фомич, ничего мне не рассказали, а то я бы… не удержался… и прямо там, за столом… я ведь офицер, а тут такой пакостник. Я бы его, как клопа!

Губернатор грозился, но как-то мягко, неубедительно, фон Шпинне не поверил ему. Мирная жизнь вдали от армии, от военных походов, сражений, расслабляет любого, даже самого стойкого бойца. Это, к сожалению, произошло и с Петром Михайловичем Протопоповым.

– И все-таки, Фома Фомич, а этот человек, который выдавал себя за Топазо, кто он?

Начальник сыскной тяжело вздохнул, точно собирался взвалить на свои плечи непомерный груз и признать, что пока не знает ответа на заданный вопрос.

– Это нам и предстоит установить. И еще меня занимает то, с какой целью он появился у вас в доме и кто вам посоветовал устроить этот ужин?

– Кто посоветовал? – Петр Михайлович развел руками. – Никто не советовал. Просто так повелось: если к нам в город приезжает какая-то знаменитость, губернатор в честь гостя устраивает праздник. Обычное дело. И если бы не этот фокус с чучелом…

– Какой фокус? – насторожился начальник сыскной. Он знал о том, что произошло, ему об этом вчера сообщил доктор Викентьев, которого вызвали в дом Протопопова: одной из дам после манипуляций Топазо стало плохо. Однако сейчас делал вид, что слышит об этом впервые. Решил, что не нужно лишний раз настораживать его превосходительство.

– Ну, это разговор особый. – Губернатор, вспоминая события вчерашнего вечера, сокрушаясь, тряхнул головой. – Вначале все было в высшей степени превосходно, однако затем, как это бывает, гости выпили, стали приставать к Топазо, чтобы он им что-нибудь продемонстрировал. Тот не соглашался, но кто-то, по-моему, это была Наталья Федотовна, все-таки уговорила его. Лучше бы она это…

– Так в чем суть, ваше превосходительство? – продвигал свой интерес Фома Фомич.

– Суть в том, что Топазо вышел из-за стола, осмотрелся, взял – там у нас на каминной полке стояло чучело птицы, – так вот взял это чучело. Всем его показал, схватил со стола нож, и вскрыл грудь птицы и, к ужасу собравшихся, из нее прямо на пол, помимо крови, вывалилось живое птичье сердце…

– А почему вы решили, что оно живое?

– Ну, так… оно еще билось. Ну тут началось невообразимое, все повскакивали со своих мест, кто-то опрокинул стул, кому-то стало дурно… В общем, ужин пришлось спешно свернуть.

– Вы не обратили внимание, как вел себя Топазо?

– Обратил! – кивнул губернатор. – И мне показалось странным его поведение…

– Да, да!

– Он, после того как сердце, или что там еще, вывалилось на пол, был удивлен не меньше собравшихся. Выглядел как человек, который ожидал чего-то другого.

Начальник сыскной, раздумывая, кивал и потирал бритый подбородок.

– Ваше превосходительство, а вы не знаете, откуда в вашем доме чучело этой птицы?

– Откуда? – Губернатор широкой ладонью пригладил волосы на голове и тут же взъерошил их, потом снова пригладил. – Нет, не могу вам ничего сказать! – проговорил он с сожалением. – У нас в доме, – он почему-то понизил голос, – столько всякого хлама… Наталья Федотовна, она человек увлекающийся, собирает коллекцию… – Губернатор после слова «коллекция» замолчал, точно не находил, что сказать еще.

– Коллекцию чего? – попытался уточнить полковник.

– Этот вопрос я задаю ей уже несколько лет, а может быть, даже всю жизнь, и она не может мне на него ответить, но я подозреваю, что это коллекция всего на свете!

– Понимаю! – искривив губы, задумчиво кивнул Фома Фомич. – Ваша жена коллекционирует то, что ей понравится…

– Да, – согласился губернатор. – Не исключаю, что и это чучело она где-то купила, а потом забыла о нем… У женщин, должен вам сказать, да вы и сами знаете, как в этой поговорке – очень короткая память, до порога.

У начальника сыскной было свое мнение о короткой памяти женщин, и оно, мягко говоря, отличалось от мнения его превосходительства. Фома Фомич знал, что память у женщин совсем не короткая, может быть, в чем-то избирательная. Женщины бывают очень памятливыми. Проще простого объявить: баба дура! Но ты не торопись, посмотри на нее внимательно и, может быть, не сразу, но поймешь, что не такая она уж и дура. Ей только хочется казаться дурой, и это у нее ох как расчудесно получается. Быть дурой и казаться таковой – это не одно и то же. Но он не стал спорить с Протопоповым.

После беседы и предварительной договоренности с губернатором о дальнейших шагах начальник сыскной поднялся в семнадцатый номер и осмотрел место преступления. Тело Топазо лежало на полу у широкой кровати. Она была заправлена, а это могло означать только то, что хозяин номера так и не ложился. Значит, убили его, скорее всего, вечером. Над трупом колдовал доктор Викентьев. Фон Шпинне поприветствовал доктора, но руки ему не пожал. Сам Викентьев, понимая, что многим неприятно пожимать ему руку в то время, когда он осматривает и ощупывает мертвеца, попросил начальника сыскной обойтись без рукопожатия.

– День только начался, а мы с вами снова встретились, и по такому печальному случаю, – не отводя взгляда от трупа, проговорил полковник.

– Да, кто бы мог подумать, кто бы мог подумать…

– Ну, что скажете, доктор? – не обращая внимания на стоящего у двери стражника и сразу переходя к делу, спросил Фома Фомич.

Викентьев выпрямился, завел правую руку за спину и, потирая поясницу, сказал:

– Задушен, следов борьбы нет, скорее всего, он знал убийцу либо не опасался его…

– Можно предположить, что это был кто-нибудь из прислуги? – спросил начальник сыскной и перевел взгляд на перекошенное лицо убитого.

– Да, наверное, но это уже решать вам. Еще, кстати, задушен он чем-то тонким, я бы даже сказал, очень тонким. Странгуляционная полоса прорезала верхние кожные покровы, промяла гортань, но не повредила ее…

– Я так понимаю, это вы положили тело? – спросил фон Шпинне, указывая на труп.

– Да, я! – мотнул головой доктор. – Мне было неудобно его осматривать, но следователь предварительно все зафиксировал…

– Скворцов?

– Да.

– А где он теперь?

– Вышел куда-то, я, знаете ли, не спрашивал…

– Так, понятно, – кивнул начальник сыскной. – И последнее: в каком положении был обнаружен труп?

– Он сидел вот здесь, за столом, руки лежали также на столе, голова покоилась на руках. Пока это все, что я могу сказать. Чуть погодя дополню. Но это будет уже после того, как я осмотрю тело в более удобных условиях. – Доктор замолчал, давая тем самым понять, что ему нужно работать. Начальник сыскной кивнул и направился к выходу из номера. Он уже переступил порог, как Викентьев остановил его:

– Фома Фомич, минуту вашего внимания, чуть не упустил одну деталь, но, может быть, это и неважно… – Начальник сыскной вернулся, и по лицу его было понятно, что для него сейчас все важно, доктор продолжил: – Дело в том, что у Топазо есть одна физиологическая особенность, прямого отношения к убийству она не имеет, поэтому я и упустил ее из виду, а вот сейчас понял, что вам это следует знать.

– Я слушаю вас, доктор, слушаю… – не раздражаясь и не проявляя нетерпения проговорил фон Шпинне, эта черта начальника сыскной особенно нравилась Викентьеву.

– У господина Топазо, как оказалось, не росли ногти, ни на руках, ни на ногах… Да вы сами можете удостовериться, вот, взгляните. – Доктор нагнулся над трупом, взял его за левую руку и чуть ее приподнял, указал свободной рукой на кончики пальцев Топазо. – Места под ногти есть, а сами ногти отсутствуют. Издали можно подумать, что с руками все нормально, однако если присмотреться… Но каюсь, я не приглядывался, обнаружил это совершенно случайно. На одном из пальцев небольшая ранка, вот она, я хотел осмотреть ее, взялся за палец, как раз там, где должен быть ноготь, и понял, что его нет. Это меня несколько напугало, а потом заинтересовало, я осмотрел все пальцы на руках, ни на одном нет ногтей. Потом я осмотрел ноги, и там ногтей тоже нет… Можете подойти поближе…

– Да нет, мне и отсюда хорошо видно! – проговорил Фома Фомич. – А в чем дело, почему у него нет ногтей?

– Это болезнь, насколько мне известно, врожденная и, более того, наследственная, называется – анонихия. Но это, пожалуй, все, что я знаю об этом заболевании. Я и название-то припомнил не сразу, пришлось покопаться в памяти, вспомнить университетский курс…

– То есть наш фокусник был отмечен с самого рождения… – в задумчивости проговорил начальник сыскной. – Это очень хорошо… – Фома Фомич хотел добавить, что это позволит установить, кем на самом деле является убитый, но вовремя остановился. Решил, доктору еще не время знать, что труп, который он осматривает, принадлежит не Алессандро Топазо.

Глава 6
Фон Шпинне и Кочкин размышляют

После того как начальник сыскной и его чиновник особых поручений вернулись на Пехотнокапитанскую, Фома Фомич пригласил Кочкина к себе в кабинет. В пролетке о деле они не говорили, потому как фон Шпинне был уверен, что лучше чего-то недоговорить, чем сказать лишнее, да еще в присутствии третьего лица, пусть даже полицейского кучера. Он, конечно, соответствующим образом предупрежден и проинструктирован, но все равно – кучер. А слово, как известно, оно – серебро, только вот молчание – золото.

– Ну, – начальник сыскной посмотрел на Меркурия, – тебе удалось что-нибудь разузнать о нашем новом деле? Может быть, кто-то что-то видел или слышал?

– Удалось, – кивнул Кочкин. – Этот Алессандро Топазо был необычным человеком… – Только Меркурий это проговорил, Фома Фомич остановил его, предупредительно подняв руку.

– Погоди, прежде чем ты продолжишь, скажу я, это прозвучит несколько для тебя неожиданно, и, может быть, я даже запоздал с этим… – Начальник сыскной замолчал, подыскивая слова. – Дело в том, что убитый в гостинице человек не Алессандро Топазо!

После этих слов в кабинете повисла мертвая тишина. Казалось, что даже напольные часы перестали тикать, и только маятник беззвучно мотался из стороны в сторону. Кочкин смотрел на своего начальника непонимающим взглядом. «Что значит – не Алессандро Топазо?» – читалось в его глазах.

– Не понимаю! – медленно поводил головой из стороны в сторону чиновник особых поручений. – Что это значит?

– Да что здесь понимать, – проговорил Фома Фомич и четко, словно читая диктант, продолжил: – Человек, которого убили в гостинице «Хомяк Иванович», – какое глупое название! Так вот, человек этот лишь выдавал себя за Алессандро Топазо!

– А кто это? – Кочкин даже приподнялся с дивана, он был крайне удивлен. К этому чувству еще примешивалась и обида на начальника.

– Я не знаю, – ответил фон Шпинне.

– Но почему вы решили, что это не Алессандро Топазо? – Меркурий сел.

– Потому что настоящий Топазо умер десять лет назад в Лозанне, в Швейцарии. По странному стечению обстоятельств я в то время был там по служебным делам. Читал в газете о похоронах, видел расклеенные по городу афиши о представлении в память об ушедшем артисте. И могу с уверенностью утверждать, что это разные люди.

– А почему вы мне ничего не сказали? – с упреком спросил Кочкин. – Вы мне что, не доверяете?

– Доверяю, потому и говорю, хотя заверил губернатора, что об этом будем знать только я и он.

Конечно же, фон Шпинне лукавил – он, как мы помним, поставил Протопопова в известность, что сообщит своему чиновнику особых поручений о Топазо. Но пусть Меркурий думает, что ради него Фома Фомич нарушил обещание, данное губернатору.

Кочкин кивнул и задумался, потом пересел с одного конца дивана на другой – ближе к столу начальника, поставил локоть на подоконник и, опершись подбородком на руку, проговорил:

– Это что же получается? К нам в Татаяр приехал какой-то проходимец, выдал себя за мировую знаменитость, а потом этого ненастоящего Топазо еще и убили! Ведь это получается…

– Да, – Фома Фомич, не дослушав до конца, перебил его, – получается скандал. И наш богом хранимый губернатор во всей этой истории выглядит, мягко говоря, не очень…

– Да уж! – хмыкнул Кочкин. – Но как так получилось? – Меркурий в недоумении поднял плечи. – Как так получилось, что никто ничего не заподозрил?

– Вот нам с тобой, друг сердечный, и предстоит во всех этих хитросплетениях и непонятностях разобраться!

– Я все понял, – сказал, улыбаясь, Кочкин.

– Поэтому о том, что Топазо – это никакой не Топазо, никто не должен знать! И, я надеюсь, ты это понимаешь. Об этом будет известно только тебе, мне и губернатору.

– Ну, – Кочкин сел прямо, давая тем самым понять, что на него, как и всегда, можно положиться, – меня об этом не стоило предупреждать.

– А я предупредил, – тихо проговорил фон Шпинне, не сводя с него пристального взгляда. – Будем продолжать называть дело «убийца Топазо», чтобы не возникала путаница и чтобы мы случайно не проболтались…

– А как же судебное следствие? – спросил Кочкин.

– Судебное следствие будет идти своим чередом, у нас с тобой прямое указание губернатора. И мы его выполним! – с нажимом проговорил начальник сыскной.

– Стало быть, следователя мы не поставим в известность, что Топазо – это не Топазо?

– Да-а-а-а… – разочарованно протянул Фома Фомич, – вот видишь, а ты говорил, не нужно тебя предупреждать. Когда я сказал, что о Топазо будем знать только ты, я и губернатор, это значило… – начальник сыскной подался вперед.

– Это значило, что только я, вы и губернатор… – ворчливо повторил вслед за фон Шпинне Кочкин.

– Ну и где в этом списке судебный следователь?

– Но ведь рано или поздно он узнает, что Топазо ненастоящий…

– И потому давай ему поможем узнать рано, да? Иногда мне кажется, Меркуша, ты служишь не в сыскной полиции, или я ошибаюсь?

– Вы ошибаетесь. Но ведь судебный следователь…

– Забудь ты о следователе, он – дело третье, пусть себе расследует.

– Но ведь как бы там ни было, но убитый известен как Алессандро Топазо, поднимется шум…

– Да пусть поднимается, нам-то что? Мы разве в чем-то виноваты?

– Но…

– Никаких «но»! И чтобы раз и навсегда закончить этот разговор, скажу: у нас с тобой свои дела и свои задачи. Мы работаем с судебным следствием только тогда, когда это нам выгодно, понимаешь?

– Понимаю, – кивнул Кочкин, но по глазам было видно, что не согласен он с начальником.

Фома Фомич, глядя на своего помощника, сожалел, что поторопился сообщить Кочкину правду о Топазо. И ведь знал его сомневающийся характер. А с другой стороны, может быть, он и прав, может быть, стоит сообщить следствию, что за Топазо себя выдавал какой-то проходимец? Начальник сыскной крепко задумался. Нет! У них там вода не удержится, пойдут слухи… И получится, что губернатор будет выглядеть не в лучшем свете. Да и сам убийца насторожится, а может и вовсе уехать из города. Нет, нет и еще раз нет! Нельзя следователю ничего сообщать. Пусть сам ищет.

Кочкин же в свою очередь думал, что, скорее всего, прав Фома Фомич.

После молчания, наполненного раздумьями, Меркурий кивнул и сказал:

– Я ведь хотел, чтобы все по закону, чтобы все по справедливости, но, похоже, вы правы.

– Ну, а раз я прав, – сразу же перехватил инициативу фон Шпинне, – то, не откладывая все в долгий ящик, продолжим начатое. Расскажи мне, что тебе удалось узнать?

– В такой сумятице разве что узнаешь…

– И тем не менее! – с нажимом сказал Фома Фомич. Почти всегда такое поведение чиновника его забавляло: ничего не смог узнать, только зря на ногах мозоли натирал, но сегодня раздражало и злило.

– К Топазо вечером приходило столько людей, что коридорный не мог всех вспомнить.

– Ты сам беседовал с коридорным?

– Нет, я стоял в сторонке и слушал, как его опрашивал околоточный.

– Разумно! – кивнул начальник сыскной.

– Как я понял из слов коридорного, к Топазо… – Кочкин запнулся.

– Что? – не понял полковник.

– Вот вы мне сказали, что это не Топазо, и не могу я его так называть, язык не поворачивается…

– Вот откуда у тебя все это чистоплюйство? А? Язык не поворачивается, а должен повернуться, более того, даже волчком вертеться. Ты это гони из головы прочь, нам дело делать надобно! И уговор у нас такой: пока мы будем называть его Топазо и никак иначе! Продолжай! Что ты понял из слов коридорного?

– К Топазо, – Меркурий на этот раз произнес это имя без заминки, четко, как того требовал от него начальник, – приходили, во-первых, почитательницы, женщины всяких возрастов и всякого положения, было даже несколько барышень и одна гимназистка…

– Гимназистка? И кто ее только туда пропустил? – возмущенно проговорил Фома Фомич, но возмущение его было наигранным.

– Метрдотель, кто же еще. Или как он у них там называется…

– Пусть так и называется, – махнул рукой начальник сыскной, – дальше!

– Приходили работники театра, артисты всякие, был даже директор Крутиков, просидел в номере Топазо ну никак не меньше получаса…

– О чем говорили, конечно же, неизвестно, – проговорил себе под нос фон Шпинне.

– Неизвестно, – кивнул Кочкин, – хотя, если порассуждать, построить догадки…

– Ну, порассуждай! – Начальник сыскной откинулся на спинку стула.

– Прежде всего нужно задать себе вопрос, – начал чиновник особых поручений. – Зачем директор театра, пусть провинциального, сам пришел к заезжему артисту?

Фома Фомич улыбнулся, ему нравилось, когда его подчиненные начинали думать или просто пытаться это делать. Много времени он потратил на то, чтобы привить им это полезное качество.

– Ты предлагаешь мне ответить на этот вопрос или сам попробуешь? – спросил полковник.

– Сам попробую! – решительно кивнул Кочкин.

– Очень хорошо!

– Так вот ответ напрашивается сам собой – он хотел лично уговорить Топазо задержаться в Татаяре и дать еще одно представление.

– Ну, это самое разумное, – согласился с Кочкиным Фома Фомич. – Правда, возникает другой вопрос: что заставило директора Крутикова думать, будто бы он сможет уговорить «мировую знаменитость» задержаться?

– Может быть, Крутиков, как и вы, понял, что Топазо ненастоящий? Может быть, он бывал на представлении истинного Топазо?

– Хм… Я как-то не подумал об этом, – проговорил начальник сыскной, почесывая подбородок. – Предположим, это так и директор театра знал, что Топазо – не Топазо. В таком случае, мне кажется, он вряд ли согласился бы предоставить ему сцену для представления, ведь есть опасность разоблачения. Но если директор знал и согласился, то у него был сговор с самозванцем. А может быть, он сам и пригласил его в город… – Полковник задумался, прижимая верхнюю часть кулака к губам. – Ну ладно, пока оставим это, не будем фантазировать, но к директору театра нужно присмотреться. А пожалуй, и поговорить, но без намека на подозрение с нашей стороны. Пусть пока пребывает в неведении. Опросим его как свидетеля, как непосредственного участника событий. Так, с директором худо-бедно понятно. Теперь артисты. Зачем они приходили к Топазо в номер?

– А тут интересно. Я узнал от одного из коридорных, он подслушал разговор, что в театре пошел слух, будто бы Топазо набирает труппу, хочет создать свой театр, чтобы гастролировать по Европе.

– И они, значит, все ринулись к нему застолбить место.

– Похоже на то! – мотнул головой Кочкин.

– А директор приходил до артистов или после? – спросил Фома Фомич.

– Он приходил самым первым.

– Может быть, это и была причина его визита? Он услышал, что артистов собираются переманить, и пришел воспрепятствовать этому? По крайней мере, заявить о своем несогласии. В любом случае нам точно нужно поговорить с Крутиковым, и как можно раньше. И вот в связи с этим я не верю, что Топазо пытался переманить артистов. Куда, зачем?

– А кто же в таком случае распустил слух в театре? – задал уместный вопрос Кочкин.

– Вот, вот! – Полковник ткнул пальцем в своего помощника. – Кто и, главное, зачем? Мне так видится, что слух распустили намеренно…

– Но для чего? – не понял Меркурий.

– Создать в гостинице сутолоку, неразбериху, чтобы было непонятно, кто приходил, а кто не приходил…

– Но для чего? – повторил свой вопрос чиновник особых поручений.

– Ты разве еще не понял? – Начальник сыскной подался вперед и уставился на Кочкина в ожидании догадки.

– Чтобы убить Топазо?

– Именно! – воскликнул Фома Фомич, вскочив, вышел из-за стола и сел рядом со своим помощником. – Именно так! Чтобы в возникшем хаосе убить Топазо. А это значит – что?

– Что?

– Что слухи в театре распустил убийца! – Фон Шпинне полуобнял Меркурия и, глядя на дальнюю стену, понизил голос и проговорил: – И еще это значит, что он где-то совсем рядом, вот буквально в двух шагах…

– В театре? – предположил Кочкин.

– А почему нет? – вопросом на вопрос ответил начальник сыскной. – По крайней мере, если исходить из того, что убийца либо работает в театре, либо близок к театру, очень легко себе представить, как он мог распустить такой слух. Да, да, убийца либо в театре, либо очень близок к нему. Конечно, возникает вопрос – зачем?

– Что «зачем»? – не понял Кочкин.

– Зачем он убил Топазо?

– У меня нет ответа на этот вопрос! – сделал печальное лицо чиновник особых поручений.

– Да и у меня нет, но, если порассуждать, подогадываться… – Начальник сыскной замолчал, вопросительно глядя на Кочкина. – Вот ты что думаешь об этом?

– О чем?

– За что могли убить Топазо?

– Ну, – Меркурий с шумом выдохнул, – да за что угодно…

– И все-таки…

– Ну, например, если мы исходим из того, что убийца местный, более того, либо работник театра, либо очень близок к оному, то, возможно, он узнал Топазо, вернее того, кто выдавал себя за знаменитость, и поскольку между ними, я сейчас только предполагаю, была какая-то старая вражда, он убил самозванца…

– Очевидно, вражда серьезная, – начальник сыскной встал с дивана и пересел на свое место за столом, – раз он пошел на такое страшное деяние. Но мы с тобой сейчас находимся в тупике, и чтобы из него выбраться, нужно установить личность этого самозванца.

Глава 7
Два Гренадера

Когда Фома Фомич впервые услышал кличку губернаторского кота – Два Гренадера, он усмехнулся и подумал, что, должно быть, человек, который его так назвал, не лишен воображения, но, увидев это творение природы, фон Шпинне понял, что с именем явно поскромничали. Этого домашнего питомца смело можно было назвать и Три Гренадера, если не все Три с половиной. Животное было совершенно невероятных, каких-то просто сказочных размеров – кот Баюн да и только. Когда любимец губернаторши вальяжно, точно хозяин, вышел в переднюю, фон Шпинне оторопел и даже слегка отшатнулся. А начальник сыскной, как мы помним, был совсем не робкого десятка. Если бы у кота вместо белых полос на рыжем фоне были черные, его можно было легко спутать с маленьким тигром.

– Надо же! – проговорил Фома Фомич.

– Что вас так удивило? – оттолкнув лакея, сообщившего о приходе начальника сыскной, в переднюю выглянула губернаторша Наталья Федотовна.

– Ваш кот!

– Ах, ну да, он у нас крупный, – кивнула она, оттопыривая нижнюю губу. – Ну да что мы здесь топчемся, проходите, Фома Фомич. – Губернаторша пригласила начальника сыскной в комнату.

Следуя за ней, фон Шпинне вошел в залу и присел на предложенный мягкий стул. Наталья Федотовна, шурша кринолинами, расположилась напротив на ореховом диване. Начальник сыскной неоднократно бывал в этой комнате, но так и не смог запомнить ее. Губернаторша крайне деятельная женщина, любила, да что там любила, просто обожала переставлять мебель. И чем, можно предположить, досаждала прислуге. Вот сейчас Фома Фомич осматривался и ничего не узнавал. На полу вместо персидского ковра красный, как кровь, афганский. Шестигранный столик, выполненный в стиле ислими³, который раньше стоял у окна и на котором располагался кальян из чеканного серебра, теперь стоял у левой стены, зажатый между двумя булевскими шкафами. Кальян куда-то пропал. Шкафов раньше здесь не было. На окнах вместо легких газовых теперь висели тяжелые парчовые шторы в золотых цветах. Фон Шпинне скользнул взглядом по каминной полке. Часы в литом бронзовом корпусе. Пасторальные фарфоровые фигурки, убегающие пастушки, догоняющие их сатиры. Позолоченные подсвечники с новыми, еще ни разу не зажженными свечами. Где-то здесь, по всей видимости, стояло чучело жаворонка. Где оно теперь?

– Вы знаете, господин полковник, в тот вечер, жаль, что вас не было, меня наш добрый котик удивил не меньше, чем Алессандро Топазо. Я-то думала, что это пусть крупное, но ласковое, доверчивое и лишенное какой-либо кровожадности животное. Мы же к нему – и я и его превосходительство – со всем расположением, души не чаяли… – Говоря это, губернаторша то и дело прикладывала к груди, где у нее на цепочке висел серебряный ключик, тонкие, слегка подрагивающие пальцы левой руки. – Он попал к нам совсем котенком и уже три года живет с нами. Никогда я не замечала за ним дикости, никогда! Поверьте! Мы даже не позволяли ему ходить пешком, если так, конечно, можно сказать о кошках. Наш каретник Прокл, золотые руки, по просьбе его превосходительства изготовил специальную тележку. Такая ладная получилась, загляденье! Будет случай, я вам ее покажу. Глаз не оторвать! Так вот, моя горничная на этой тележке два раза в день, утром и вечером, вывозит его на прогулку в сад. Чтобы он дышал свежим воздухом. А питание: только вареная телятина или вареный цыпленок, никакой крови, боже упаси! Я до того памятного вечера, грешным делом, думала, что он изнежен, ленив, что ему трудно даже ходить, не то что бегать. А чтобы прыгать, мне это даже во сне привидеться не могло! И вот, после этих жутких манипуляций Алессандро Топазо, – нет, все-таки какая досада, что вас не было! Когда это проклятое окровавленное сердце упало на паркет, нашего славного котика точно подменили, как, где и, главное, у кого он этому научился? В голову взять не могу! – губернаторша коснулась пальцами висков. – Так вот, только это проклятое окровавленное сердце падает на паркет, Два Гренадера прыгает с той оттоманки, вот сюда… – Наталья Федотовна встала с дивана и указала место. – А здесь, я так думаю, – она раскинула руки в стороны, – ну никак не меньше двух саженей, вы как считаете?

– Думаю, что не меньше! – кивая, отозвался до того молчавший фон Шпинне.

– Прыгает и буквально сжирает, иначе не сказать, это самое сердце. И с таким жутким урчанием и чавканьем! – Губернаторша слегка закатила глаза. – А перед гостями как неудобно, что они подумали? Наверное, решили, мы его не кормим! Но главное – оказывается, он умеет прыгать! Нет, Фома Фомич, вы только посмотрите на него. – Она опять села на ореховый диван и любовно погладила кота, который сидел, как египетский мраморный монумент, и даже не шелохнулся от ее прикосновений. – Экая туша и прыгает. Вы знаете, после этого случая я поняла, что никому нельзя доверять, даже собственному коту. Ужас, просто ужас! Другого слова подобрать не могу, уж извините.

Наталья Федотовна относилась к тому типу женщин, которых начальник сыскной именовал «счастливый случай». Ей не нужно было задавать вопросы, о чем-то расспрашивать, порой, как это бывает с некоторыми женщинами, выпытывать, готовить всевозможные ловушки и западни. Просто нужно было смирно сидеть, как в гимназии на Законе Божьем, сложив руки перед собой, преданно, по-собачьи смотреть ей в глаза и слушать, иногда кивать, соглашаться, сочувствовать и вместе с ней ужасаться несовершенству окружающего материального мира. И она расскажет все сама. Слушая губернаторшу, Фома Фомич искренне удивлялся, насколько точными были характеристики, которые она давала тому или иному человеку. Она была очень внимательна, памятлива и довольно быстро соображала. Высказывала толковые мысли и острые замечания.

– Вы знаете, меня еще, конечно же, удивил Алессандро Топазо.

– И чем же?

– В голове никак не могут ужиться два обстоятельства. – Она сложила пальцы обеих рук в щепоти, а потом свела эти щепоти вместе. – С одной стороны, Топазо, я буду с вами откровенна, довольно посредственный фокусник. И даже не спорьте со мной, я знаю, что говорю! – Фома Фомич и не думал спорить, потому что знал: спорить просто с женщиной – затея пустая и глупая, а спорить с губернаторшей – это и глупо и в некотором смысле даже опасно. – Представление, которое он дал в Татаяре, ничем особенным не отличалось от прочих представлений других заезжих артистов. Карты, голуби, шляпы-кролики, все уныло и предсказуемо. – Наталья Федотовна говорила четко и веско. – Интерес, который он вызывает у публики, держится на его мировой известности. И каждый худо-бедно вменяемый и думающий человек задается вопросом: а как так получилось, что он при таком, не побоюсь этого слова, кошмарном репертуаре смог стать мировой знаменитостью? Как ему это удалось? Вот вы, Фома Фомич, можете ответить на этот в общем незатейливый вопрос?

– Нет!

– И я не могу, да и никто не может! И получается, что перед нами как бы два человека. Один – посредственность с давно устаревшими фокусами и цирковыми забавами, а вот второй – это нечто… То, что он проделал с птичьим чучелом, иначе как чудом и не назовешь.

– Соглашусь, – кивнул фон Шпинне.

– Но мы-то с вами знаем, что это никакое не чудо.

Фон Шпинне снова кивнул, а губернаторша продолжила:

– Это не чудо, это очень и очень ловкий трюк, и та ловкость, с которой он это все проделал, достойна восхищения. Правда, остается вопрос – зачем? Чтобы удивить нас, кучку глубоко провинциальных людей, которых и жонглирование тремя яблоками поразит? Или у него был какой-то другой, пока от нас скрытый замысел?

– Да, думаю, вы правы, это был другой замысел. О котором мы, к сожалению, уже ничего не узнаем…

– Отчего? – насторожилась Наталья Федотовна.

– Вы, наверное, не знаете, но вчера после званого ужина Алессандро Топазо был убит в своем номере! Вот такие грустные новости…

Губернаторша вначале даже не поняла, что, собственно, говорит начальник сыскной. Настолько ошеломляющими были его слова. А потом смысл слов фон Шпинне постепенно стал доходить до ее превосходительства. Лицо ее стало меняться от праздной беззаботности до ужаса осознанной непоправимости.

– Алессандро Топазо убит? – спросила она, еще не до конца веря словам начальника сыскной. Ей почему-то казалось, что фон Шпинне шутит, что он хочет внести в стройную мелодию ее размеренной жизни какой-то диссонанс. Но, с другой стороны, зачем ему так шутить, да и на шутника он сейчас мало похож. Да нет, он совсем на него не похож!

– К сожалению! – кивнул полковник. – В это трудно поверить, но это так! Поэтому я к вам и пришел…

– Но при чем здесь я? – Удивлению губернаторши не было границ.

– О, смею вас заверить, вы ни при чем! Просто вы встречались с Топазо, разговаривали с ним, недолго, но тем не менее, и поэтому можете составить об этом человеке какое-то мнение. Ну и, соответственно, поделиться им со мной…

Наталья Федотовна задумалась, машинально коснулась указательным и большим пальцами кончика носа, словно проверяя, на месте ли он. В задумчивости опустив взгляд, затем глянула на полковника и проговорила:

– Знаете, Фома Фомич, я вот сейчас подумала, попыталась вспомнить тот вечер и могу с уверенностью заявить, что мне нечего о нем сказать. Говорить о Топазо – это все равно что говорить о вкусе церковной просфоры. Он совершенно никакой, а еще этот белый костюм, в который он облачился, сделал его совсем бесцветным. Хотя… – губернаторша снова опустила глаза, – хотя, может быть, именно этого он и добивался?

– Этого и добивался… – задумчиво повторил вслед за Натальей Федотовной фон Шпинне. – Однако обычно люди его профессии – а он, скажем правду, артист, – они не любят бесцветности, вы со мной согласны?

– Да!

– Так вот, люди его занятия – артисты – склонны к демонстративности, яркости…

– Вот, – подняла палец Наталья Федотовна, – яркости, это все и было сделано для яркости!

– Что вы имеете в виду? – спросил начальник сыскной, хотя предугадывал мысли губернаторши.

– Когда он проделал этот трюк с чучелом птицы и кровь брызнула на его белый костюм, все за столом только и смотрели на это кровавое пятно…

– Вы хотите сказать, что он этим самым отвлекал внимание?

– Именно! – энергично кивнула Наталья Федотовна. – И заметьте, ему это удалось! Не перестану повторять, но жаль, что вас не было на этом ужине…

– Да, жаль! – изобразив на лице грустную мину, мотнул головой фон Шпинне и тут же перешел к деловому тону. – Получается, для того чтобы проделать этот фокус, Топазо нужно было подготовиться, все необходимое спрятать в рукавах… Иными словами, заранее все спланировать…

– Думаю, что для него это не составило никакого труда, – проговорила губернаторша. – Он ведь фокусник!

– Должен не согласиться с вами. – Впервые за всю беседу начальник сыскной мягко возразил своей собеседнице и при этом виновато улыбнулся. – Все представляется мне несколько иначе…

– Очень интересно! – Наталья Федотовна, похоже, совсем не обиделась.

– Ему нужно было запастись каким-то количеством свежей крови и, самое главное, живым сердцем, что невероятно сложно… Ведь, со слов очевидцев, сердце еще билось…

– Но он же фокусник, у них там, я думаю, припасено всяких хитростей, – заметила губернаторша.

– Это верно, однако, – фон Шпинне сделал паузу и снова улыбнулся, затем продолжил: – Для того, чтобы подготовиться к фокусу, он должен был точно знать, что у вас на каминной полке стоит чучело птицы.

Губернаторша озабоченно потерла лоб и сделала это довольно сильно, на безукоризненном челе остались розовые следы от пальцев.

– Я как-то не подумала об этом, – медленно проговорила Наталья Федотовна и еще раз провела рукой по лбу, но уже мягче, словно разглаживала возможные морщинки. – И получается, что… – Она замолчала и вопросительно взглянула на фон Шпинне, точно просила у него помощи.

– А получается вот что, – сказал тот, чеканя слова, – мировая знаменитость Алессандро Топазо точно знал, что у вас в доме на каминной полке стоит чучело птицы. И возникает вопрос: откуда он это знал?

– Ясновидение… – даже не проговорила, прошептала губернаторша и тут же, возражая сама себе, махнула руками. – Похоже, я сейчас сказала глупость.

– Нет, это не глупость, – возразил Фома Фомич, – это предположение. Когда не знаешь ответа на вопрос, приходится перебирать все возможные и невозможные варианты. И поскольку ни вы, ни я в ясновидение не верим… Вы же не верите в ясновидение?

– Нет!

– Тогда попытаемся высказывать более приземленные версии.

– И какие же у вас версии? – спросила Наталья Федотовна, и в глазах ее вспыхнул огонек любопытства.

– Да самые простые. Можно сказать, примитивные. Я как-то расследовал одно дело, связанное с вымогательством у очень влиятельного человека. Преступник был очень хорошо осведомлен о том, что творится в доме, и знал довольно, надо заметить, интимные подробности, которые и грозился обнародовать. Мы искали того, кто мог снабжать вымогателя сведениями. И что вы думаете, этим человеком оказался камердинер! – Фон Шпинне слегка выпучил глаза. – Никому даже в голову не могло прийти, что это старый слуга, который служил в доме больше тридцати лет. Не однажды доказавший свою преданность… И вдруг такой казус…

– Но что заставило его пойти на это? – хмуря лоб, спросила губернаторша, и глаза ее беспокойно забегали, будто бы она что-то припоминала.

– Деньги!

– Деньги? – Наталья Федотовна удивилась, и так неподдельно искренне, как может удивляться только очень обеспеченный человек.

– Да, деньги! – кивнул фон Шпинне. – Деньги – это одна из самых главных причин большинства преступлений.

– Никогда бы не подумала!

Начальник сыскной смотрел на губернаторшу и не мог понять, говорит она это серьезно или же иронизирует.

– И тем не менее! И в вашем доме у Топазо наверняка был осведомитель. Он и сказал фокуснику имя кота и то, что у вас на каминной полке стоит чучело жаворонка.

– Кошмар! – Наталья Федотовна сцепила кисти рук в замок и потрясла ими перед собой. – Но как это может быть, ведь Топазо, насколько мне известно, впервые в нашем городе! Как он в такое короткое время смог завести столь полезное для него знакомство?

Глава 8
Откуда взялось чучело жаворонка?

– Я, Наталья Федотовна, за этим и пришел, чтобы попытаться ответить в том числе и на этот вопрос, – слегка улыбаясь, проговорил фон Шпинне. – И да, чтобы не забыть, мне вдруг стало интересно, а откуда у вас это чучело? Как оно попало к вам в дом?

– Как попало? – повторила вслед за Фомой Фомичом губернаторша, и с ее лицом в мгновение произошли разительные перемены. Доброжелательное, улыбчивое, слегка наивное и очень живое, оно отвердело в алебастровую маску, глаза замерли и уставились в одну точку. Сначала фон Шпинне слегка опешил, не оскорбил ли он ее превосходительство подобным вопросом, но потом понял, губернаторша вспоминает и, судя по выражению лица, не может вспомнить. – А действительно, откуда у нас это чучело? – спросила сама себя Наталья Федотовна и как-то беспомощно и даже просительно взглянула на Фому Фомича, точно пыталась переадресовать этот вопрос тому, кто его задал. Задумалась, приложив указательный палец к нижней губе. Фон Шпинне, не выказывая нетерпения, ждал.

– Ну конечно же! – воскликнула она радостно и, коснувшись лба, продолжила, оправдываясь: – Знаете ли, много всяких хлопот, забот, на разные пустяки и несущественности просто не обращаешь внимания, а потом и вовсе забываешь…

– И все-таки, – Фома Фомич мягко вернул губернаторшу на нужную ему тропинку.

– Понимаю, – кивнула Наталья Федотовна, – это к делу не относится. Так вот, возвращаясь к вашему вопросу, откуда у нас это чучело. Дело в том, что в доме скопилось очень много всякого хлама… – Она хотела, очевидно, продолжить говорить, о том, что это за хлам, но сама же себя и остановила: – Нет, нет, опять говорю не то. Я время от времени посылаю свою горничную разбирать все эти завалы на третьем этаже. Что-то мы выбрасываем, что-то оставляем, а что-то я отдаю Марии…

– Мария это кто? – тут же спросил начальник сыскной.

– Это моя горничная! Так вот, что-то я отдаю ей, ну там какие-нибудь старые платья, носить она их, конечно же, не будет, но там хорошая материя, можно перешить… – Наталья Федотовна запнулась. – Прошу прощения, я отдаю ей, но с условием, что она обязательно придет ко мне и покажет то, что она хотела бы взять. И вот однажды она принесла мне это чучело, попросила разрешить его забрать. Но я не позволила.

– Почему? – удивился фон Шпинне.

– Да, – губернаторша вскинула глаза к потолку, – мне оно самой приглянулось. Знаете, так бывает, – она перебрала в воздухе пальцами, – есть у вас какая-нибудь вещь, вы даже о ней забыли, более того, она вам не нужна, а потом кто-то приходит и просит ее отдать ему… Как там было у Гоголя? – Наталья Федотовна, подняв подбородок, пощелкала пальцами.

– «Как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», – напомнил начальник сыскной.

– Вот, вот! Ему ружье не нужно было, а он за него уцепился.

– Горничная обиделась на вас?

– Горничная? На меня? – прикрывая рот ладонью, губернаторша громко рассмеялась и, тут же прерывая смех, сказала коротко и веско: – Нет! – После, подумав, добавила: – Но я поступила дипломатично, сказала ей, что через какое-то время она может это чучело забрать, а пока оно постоит вот здесь на каминной полке.

В гостиной наступила тишина. Наталья Федотовна отдыхала от проделанной работы, ей пришлось вспоминать, а это, знаете ли, непросто. Начальник сыскной думал о внезапно возникающем чувстве собственника. Это, конечно же, выглядело довольно нелепо, но, к сожалению, так бывает. Да и не верить губернаторше у него не было никаких причин.

– Ну что же, – нарушил молчание полковник и слегка прихлопнул себя по коленям, – подведем промежуточный итог.

– Давайте! – кивнула Наталья Федотовна и приготовилась слушать.

– Как я понял из ваших слов, чучело находилось в доме, его нашла горничная, которая иногда по вашей просьбе перебирает старые вещи. – Говоря все это, начальник сыскной помогал себе медленными движениями правой руки, губернаторша в ответ кивала. – Значит, мы будем исходить из того, что чучело всегда находилось в вашем доме и принадлежит вам. Вы согласны?

– Да! – кивнула губернаторша.

– Теперь, уж извините, снова вопросы…

– Задавайте!

– А вот припомните, когда-нибудь раньше вы видели этого жаворонка?

– Раньше – это когда?

– До того как вам его принесла горничная, – пояснил фон Шпинне.

Губернаторша задумалась, встала, жестом остановила Фому Фомича, чтобы тот не вскакивал с места, принялась ходить по комнате. Сделала, может быть, пять, а может, и шесть проходов от двери к окну.

– Нет! Могу с уверенностью сказать, я это чучело раньше никогда не видела! – Вернулась к дивану и села.

– Хорошо, – тихо, как будто для себя, проговорил начальник сыскной, а потом, уже обращаясь к хозяйке, спросил: – Вы, Наталья Федотовна, припомните, когда именно ваша горничная принесла этого жаворонка… – Видя по выражению лица губернаторши, что та не совсем понимает, чего от нее хочет добиться Фома Фомич, тот пояснил: – Сколько времени прошло с тех пор? Месяц, может быть, два?

– А, вот вы о чем… – та кивнула, – ну вот день в день я вам сказать, конечно же, не смогу, но это было где-то, – она поджала губы, нахмурила брови, – где-то год назад.

– Прошлой осенью?

– Да, да! Прошлой осенью.

– Хорошо, очень хорошо, – сказал довольным голосом начальник сыскной. – Вопросов у меня к вам больше нет, но если таковые возникнут, то вы уж не обессудьте, придется, как говорится, побеспокоить.

– Понимаю, если будет надо, я в вашем полном распоряжении…

– А теперь мне нужно, с вашего разрешения конечно, поговорить с горничной…

– А это еще зачем? – Губернаторша как-то сразу насупилась. – Вы полагаете, что я вам сказала неправду?

– Нет, нет! – поднимая руки, заверил ее полковник. – Просто мне нужно уточнить у нее, где именно она нашла чучело. Я хочу, чтобы она показала мне это место…

Позвали горничную. Та вошла в залу размашисто и весело, дверь при этом распахнула широко, а это, как понял фон Шпинне, говорило о том, что между прислугой и губернаторшей существуют некие доверительные отношения. Начальник сыскной это и не одобрял и не осуждал, относился к подобному равнодушно, правда, брал на заметку. Горничная, увидев сидящего напротив хозяйки незнакомого мужчину, резко, точно собака на привязи, остановилась, улыбка сошла с ее румяного лица. Руки она по-солдатски прижала к бокам коричневого платья и с немым вопросом уставилась на губернаторшу. Лицо у девки было широким, глазки маленькие, нос картошкой, словом, не красавица. Но тем не менее внешность она имела располагающую.

– Ты проходи, Марья, проходи, сюда поближе. – Наталья Федотовна пальцем указала место, куда горничная должна была встать. Марья тотчас же исполнила требование. Смотрела только на хозяйку. – Это, – губернаторша повела головой в сторону полковника, – господин фон Шпинне, начальник сыскной полиции, он хочет задать тебе несколько вопросов…

После этих слов с горничной случилась некоторая нервозность, лицо покраснело, пошло пятнами, губы сжались в ниточки, руки задрожали, а пальцы стали быстро-быстро перебирать складки на платье. Она бросила взгляд на полковника и тотчас же отвела глаза. О фон Шпинне в Татаяре ходило много всяких небылиц, одна нелепее другой, поговаривали даже, что он и вовсе не человек или человек, но только наполовину. Мать, дескать, у него обычная женщина, а вот отец – демон. И что взгляд у начальника сыскной может прожечь даже очень толстое сукно. Кто-то даже видел, как фон Шпинне весной на поле сжег взглядом прошлогоднюю скирду соломы. Глупость, конечно, но… так говорили.

Судя по виду горничной, она слышала об этих слухах и, более того, верила им. Наталья Федотовна не спешила прийти к ней на помощь. У нее было циничное желание увидеть, а как, собственно, происходит допрос, что при этом говорят и как себя ведут допрашиваемые, поэтому всю инициативу дальнейшей беседы она уступила фон Шпинне, а сама откинулась на спинку дивана в предвкушении чего-то необычного, может быть, даже невероятного. Полковник понял это и не мешкая приступил к делу.

– Здравствуй, Марья! – приветствовал он горничную обычным голосом. Прислуга даже удивилась и дольше задержала взгляд на полковнике: может быть, не все так страшно, как рассказывают? Может быть, он и не демон вовсе? – Это ведь ты убираешь в этой зале? – Фон Шпинне встал и подошел к Марье. Встал напротив и, пригнувшись, заглянул ей в глаза.

– Я! – ответила та, чуть отклоняясь назад, но не сходя с места.

– Хорошо! – кивнул Фома Фомич и продолжил: – К нам в сыскную полицию поступила жалоба, вот она. – Полковник сунул руку в потайной карман и вынул оттуда сложенный вчетверо листок бумаги. Если присмотреться, листок был не новый, слегка потертый на сгибах, скорее всего потому, что в кармане находился не один день. В общем обычный листок, которых на столе самого маленького чиновника десятки, если не сотни, но в руках начальника сыскной он приобретал невероятную силу. Горничная смотрела на него, не отводя взгляда, и в глазах ее читались страх и непонимание: какая жалоба, почему начальник сыскной показывает эту жалобу, и самое главное, при чем здесь она – простая прислуга? Ну, тут можно с Марьей и не согласиться, она была не простая прислуга, а горничная губернаторши, а это что-то да значило. Но, стоя перед фон Шпинне, Марья как-то забыла про свою значимость. – Вижу, не понимаешь, при чем тут ты и эта жалоба? – проговорил после непродолжительного молчания начальник сыскной.

– Не понимаю… – в недоумении подняла округлые плечи горничная и, пытаясь найти поддержку у хозяйки, бросила взгляд на губернаторшу. Та сидела и никак не проявляла заботу о своей прислуге, гладила кота, который в продолжение всей беседы то уходил куда-то, то снова возвращался, теперь опять забрался на диван. Казалось, Наталье Федотовне было глубоко все равно, что будет с ее горничной.

– А я тебе объясню, – улыбнулся полковник своей обезоруживающей улыбкой, которая показалась в тот момент прислуге плотоядной и парализующей волю. – Дело в том, что эта жалоба, – Фома Фомич встряхнул листком и похлопал им по ладони. В листке этом, скажем правду, ничего не было, – подана на тебя. Жалуются люди, Марья, дескать, ты недостаточно усердно убираешь, много грязи, пыли после твоей уборки остается. Складывается даже такое ощущение, что ты и вовсе не убираешь! Как же так? И мне, скажу правду, человеку занятому, приходится бросать все свои дела по поиску и поимке всевозможных злодеев, приходить сюда, чтобы разобраться…

Горничная какое-то время стояла и молча оторопелым взглядом смотрела на полковника. Переводила глаза на губернаторшу, той было сложно не рассмеяться, однако она сохраняла строгое и осуждающее выражение лица. А полковник тем временем продолжал:

– А если это, не дай бог конечно, дойдет до министра? А потом… – глаза начальника сыскной, как того требовала ситуация, медленно поднялись к потолку, – и до самого царя? Что тогда? Как быть? Что делать? – Эти вопросы звучали, как револьверные выстрелы, прислуга даже зажмуривалась на каждом. – А тогда сенатская комиссия! А ты знаешь, что такое сенатская комиссия? Кто перед ней стоял, тот, говорят, ада не боится.

Наталье Федотовне было очень трудно, порой даже невтерпеж. Она, чтобы не расхохотаться, прикрывала рот рукой, а другой цепко хватала кота за загривок, отчего тот пытался спрыгнуть с дивана, но не тут-то было.

Горничная, конечно, хотела возразить по поводу уборки, сказать, что после нее ни пылинки, ни соринки, но взгляд начальника сыскной так ее завораживал, что она ничего не могла сказать, только тихо кипела. Фома Фомич обошел горничную и, стоя у нее за спиной, сказал:

– Я человек, кто бы что ни говорил, добрый и не могу отдать на погибель православную душу. Ты, Марья, ведь православная? – Горничная, ничего не говоря, размашисто перекрестилась. – Вот, поэтому я тебе помогу. – Начальник сыскной снова зашел горничной спереди и перешел на шепот. – Жалобу эту, – взмах бумажкой, – придержу, а там, кто знает, может, и вовсе под сукно запрячу, но и ты мне тоже помоги… – сказал это просительно и жалобно.

– А-а-а-а… – У горничной слова не шли из горла, чувства ее были в таком всклокоченном состоянии, что она не могла собрать их в один пучок, потом поднатужилась и спросила: – А я-то чем могу вам помочь?

– Вот это уже другой разговор, – кивнул начальник сыскной, взял горничную под локоть и подвел к свободному стулу, повернулся к губернаторше. – Вы позволите, ваше превосходительство? – Та, не отнимая ладони от лица, кивнула. – Присаживайся, Марья, поговорим.

Сели. Фома Фомич не спешил начинать разговор, рассматривал горничную, точно сомневался, а сможет ли она ему помочь. Потом все-таки решился.

– Ты ведь помнишь, вот здесь на каминной полке, – он указал пальцем, – стояло чучело птицы?

– Помню, как не помнить, я ведь всякий раз пыль из него вытряхивала… Да я же его и нашла, там на третьем этаже, – переведя дух, ответила прислуга. – Еще мне ее превосходительство обещались отдать это чучело… – Она бросила взгляд на губернаторшу, та в ответ кивнула. Начальник сыскной уже хотел спросить о том, помнит ли она место, где нашла этого жаворонка, но тут горничная сказал такое, что Фома Фомич забыл о своем желании. – А потом еще, – горничная замялась, затеребила платье, – мне за этого жаворонка десять рублей сулили…

– Кто? – Губернаторша вскочила с дивана, кот, оставшись без опеки, тоже спрыгнул на пол и поспешно ушел в другую комнату. – Кто тебе сулил десять рублей?

– Так эта… – Марья постучала кулаком по губам, точно наказывала себя за болтливость, – Курбатка сулил…

– Кто такой Курбатка? – перевел взгляд на губернаторшу фон Шпинне.

– Кто такой Курбатка? – повторила вопрос вслед за начальником сыскной Наталья Федотовна, не сводя злых глаз с прислуги.

– Так эта, работник наш, Серафим Курбатов, взяли его недавно на службу, делать всякое, чего другие делать не хотят… чернорабочим.

– А ты почему мне ничего об этом не сказала?

– Что работника взяли? – Вид у горничной был слегка глуповатый, но начальник сыскной почувствовал, что она так себя ведет намеренно. Почему? Это уже другой вопрос, может быть, от страха, а может, и по какой иной причине.

– Нет! – резко проговорила Наталья Федотовна. – О том, что он предлагал тебе за чучело жаворонка десять рублей! Почему ты мне ничего не сказала?

– Ваше превосходительство, позвольте мне… – проговорил полковник извиняющимся тоном.

– Да, да… – согласилась губернаторша и, пятясь, снова села на диван.

– Я правильно тебя понял, Марья? Новый работник, как ты его назвала, Серафим Курбатов, просил тебя украсть птичье чучело и сулил за это десять рублей?

– Да! – с тяжелым вздохом кивнула прислуга и виновато, исподлобья глянула на хозяйку, но та демонстративно отвернулась.

– Что было дальше? – Начальник сыскной глядел на горничную не осуждающе, а даже как-то с пониманием. – Почему же ты не передала Курбатову чучело?

– Ну это уж нет, я ему так и сказала – воровать не буду, грех это, а если он не отвяжется, то Наталье Федотовне пожалуюсь, а уж она с ним цацкаться не будет, велит управляющему гнать его в три шеи…

– Почему же ты в таком случае не рассказала об этом ее превосходительству?

– Да почему? Известно почему, не принято у нас ябедничать.

– Но деньги ведь не малые, десять рублей, – с сомнением проговорил начальник сыскной.

– Десять рублей – это что, – вскинула руками Марья и продолжила, но уже шепотом: – Он мне десять рублей сразу сулил, и потом, когда чучелу принесу, еще обещался «коленьку» дать…

– Это что же получается, пятьдесят рублей? – удивился фон Шпинне и быстро глянул на губернаторшу, та сидела и мужественно боролась с желанием вмешаться в разговор и сделать со своей горничной то, что проделал с чучелом жаворонка Алессандро Топазо – вынуть из нее сердце.

– Да! – кивнула горничная. – Я ему так и сказала: ни за какие деньги я ее превосходительство не продам, Наталья Федотовна ко мне как к человеку, а я ей что, свинью подложу? Не бывать такому, никогда не бывать!

Лицо губернаторши оставалось строгим, а глаза уже смягчились, она смотрела на прислугу и думала, что не такая Марья и плохая, какой казалась мгновение назад.

– И он после этого больше тебе не докучал? – спросил полковник.

– Да подходил один раз у ворот, карточку показывал…

– Какую карточку? – подался вперед фон Шпинне.

– Фотографическую, – с трудом выговорила непростое слово прислуга.

– И что там было на этой карточке? – Глаза полковника сощурились.

– Так эта, чучело там и было, жаворонок наш…

– На карточке было чучело жаворонка? – переспросил начальник сыскной.

– Да, на столике стояло, вот на том. – Она указала на шестигранный столик ислими. – И еще говорил, чтобы я чучело взяла и принесла к нему домой, а он там мне деньги отдаст.

– Стало быть, он тебе сказал, где живет? – Глаза фон Шпинне чуть прищурились. Этот вопрос начальника сыскной ввел горничную в едва заметное замешательство, но лишь на мгновение.

– Да, сказал! – кивнула она и замолчала.

– Ну? – поднял брови Фома Фомич, отчего лоб его сморщился.

– Чего? – не поняла Мария.

– Где он живет?

– Ну так эта, дай бог памяти, на Семизарядной…

– У нас что, есть такая улица? – спросил, ни к кому не обращаясь, начальник сыскной.

– Есть, – мотнула головой горничная.

– И он, значит, там живет?

– Так сказал. А ему-то зачем врать, ведь он хотел, чтобы я ему туда чучело принесла.

– Понятно, – проговорил фон Шпинне и перевел задумчивый взгляд на губернаторшу, та сидела, и глаза ее буквально лучились любопытством, но губы были плотно сжаты. – Ну что же, Марья, – вернулся начальник сыскной к прислуге, – помогла ты мне сильно, и я, как и обещал, суну жалобу на тебя под сукно, сенатской комиссии можешь не бояться. Вопросов у меня к тебе больше нет, есть только просьба. Ты уж там помалкивай, с кем говорила, никому ни слова, а в особенности Курбатке…

– Так его и нет… – начала Марья, но фон Шпинне перебил ее:

– Кого нет?

– Курбатки нет!

– А где он?

– Так пропал куда-то, управляющий говорит, что запил, а тама – кто его знает, – проговорила прислуга.

Глава 9
Соль малой октавы

На следующий день, прямо с самого утра, начальник сыскной вызвал к себе чиновника особых поручений Кочкина, чтобы отправить того на поиски Серафима Курбатова, о котором он узнал от губернаторской горничной. По-хорошему, это нужно было сделать еще вчера, по горячему, но Кочкин был занят, а посылать туда кого-то другого Фома Фомич не хотел.

Едва Меркурий переступил порог кабинета и устроился на ситцевом диване, как дежурный доложил о приходе доктора Викентьева. Начальник сыскной и Кочкин удивленно переглянулись.

Доктор вошел в кабинет, как всегда румяный и как всегда довольный жизнью. Оставляя за собой шлейф дорогих духов и сигар, быстрым шагом подошел к столу фон Шпинне и поздоровался с ним за руку, потом, но уже без рукопожатия, поприветствовал чиновника особых поручений. Отыскал взглядом ближайший стул, перенес его к столу и, расстегнув пальто, уселся.

– Вижу, что помешал, поэтому буду краток: я вчера вечером осматривал тело мещанки Скобликовой, убитой в переулке недалеко от театра.

– Я знаю, где ее убили, – скучным голосом проговорил фон Шпинне. Было видно, что к этому преступлению он равнодушен. Более того, не совсем понимает, зачем доктор ему об этом говорит. Викентьев понял настроение полковника и огорошил того следующим заявлением:

– Я считаю, и на это у меня есть веские основания, что убийство Алессандро Топазо и мешанки Скобликовой осуществил один и тот же человек.

Это прозвучало как гром среди ясного неба – ничто не предвещает, и вдруг…

Лицо начальника сыскной, только он услышал эти слова, в мгновение ока изменилось, нет, это было не удивление или еще какое-то эмоциональное проявление, просто взгляд остановился, а ноздри тонкого носа заметно дрогнули. На сидящего на диване Кочкина это тоже произвело впечатление, он беспокойно заерзал на ситцевой обивке и бросил взгляд на Фому Фомича.

– Это не может быть ошибкой? – глядя перед собой, спросил фон Шпинне у доктора.

– Исключено, – взмахнул рукой Викентьев. – Один и тот же способ, их задушили… И сделали это, скорее всего, струной…

– Почему струной? – сощурился фон Шпинне и посмотрел на гостя.

– Кожа на шее гадалки прорезана так же, как и у Топазо, я вам уже об этом говорил, когда мы виделись в гостиничном номере. Значит, это не веревка, а что-то очень тонкое и очень прочное, а что у нас тонкое и прочное? Струны из овечьих кишок.

– Так! – мотнул головой Фома Фомич, он принимал такое объяснение, но этого было явно мало, он ждал от доктора еще каких-то подтверждающих слов.

– К тому же, – продолжил Викентьев, – что, собственно, заставило меня думать, что это струна, и в одном и в другом случае я обнаружил микроскопические следы канифоли. Той самой, которой натирают скрипичные смычки. Сопоставил одно с другим и предположил, что это струна. По крайней мере, ничего другого мне в голову не пришло, да и сейчас не приходит.

– Блестяще! – одобрил действия Викентьева полковник, при этом выразительно глянул на чиновника особых поручений, мол, вот как надо работать! Вышел из-за стола и принялся расхаживать к двери и обратно. – Хотя это, конечно, нужно все перепроверить, но я буду иметь в виду то, что вы мне рассказали. Конечно, это все очень и очень странно…

– Что вы имеете в виду? – поинтересовался доктор.

– Гадалка и Топазо, что у них может быть общего? – Он вопросительно взглянул на Викентьева, потом на Кочкина, но ответа от них не ждал, сел на свое место. Задумался. Доктор для приличия посидел еще несколько минут, затем поднялся:

– Ну, то, что я хотел вам сказать, я сказал, а засим прошу меня простить, дела.

Доктор пожал начальнику сыскной руку, козырнул Меркурию и отбыл восвояси.

– Гадалка и Топазо, что у них может быть общего? Что? Что? Что? – Начальник сыскной повернулся к Кочкину.

– Да ничего у них не может быть общего! – ответил Меркурий.

– Но, если верить словам доктора, а оснований не верить нет, получается, что все-таки их что-то связывает, – перебегая взглядом из стороны в сторону, проговорил полковник.

– А что может быть общего у Топазо и гадалки?

– Ты думаешь, ничего? – Начальник пристально поглядел на своего чиновника особых поручений.

– Да я даже не знаю, что думать, это какая-то невероятная путаница. А может быть, доктор того… – Он почесал пальцем за ухом.

– Чего – того? – не понял полковник.

– Ошибся! Ведь может доктор ошибиться?

– Может! – кивнул Фома Фомич. – Ошибиться может каждый – и ты, и я, и даже государь император. Но мне кажется, не в этот раз. Да и как ошибиться, тонкая странгуляционная борозда и там и там, а главное, и там и там следы канифоли. Тут об ошибке речи быть не может. Викентьев передал только факты. Конечно, нужно учитывать, что эти убийства могут быть и не связаны друг с другом. Но таких совпадений не бывает, а если и бывают, то крайне редко. Что мы знаем об этой гадалке?

– Ну… – Кочкин наморщил лоб, – шестьдесят один год от роду, Скобликова Варвара Ниловна, жила на Мирорядье, имела небольшую мелочную торговлю…

– А почему ее называют гадалкой?

– Торговля – это так, для отвода глаз, а на самом деле кормилась она с гадания да всякой ворожбы.

– Да, – кивнул Фома Фомич, – это интересно, это нужно взять на заметку.

– Да и гадала она как-то необычно…

– Что значит необычно?

– Ну гадалки на чем гадают? Кто на картах, кто на кофейной гуще, кто по руке предсказывает, а эта, я слышал, гадала на тыквенных семечках.

– Что-то я никогда о таком способе не слышал, – в задумчивости проговорил начальник сыскной.

– Поговаривают, она одна такая, больше так никто не гадает, – сказал Кочкин.

– Получается, конкурентов у нее нет? – как бы намекая своим вопросом, что раз нет конкурентов, то и врагов тоже нет. А если нет врагов, кто же ее тогда мог убить?

– Ну, это как сказать, гадать-то они могут по-разному, а вот цель-то одна… – заметил Меркурий.

– Это верно, – согласился полковник, – значит, то, что ее могли убить из-за ее деятельности, мы исключать не можем.

– К тому же Топазо – это ведь тоже предсказатель.

– Точно! – снова согласился Фома Фомич. – Вот тут и вырисовывается связь. Мы-то думали, что у них может быть общего? А оказывается, если отбросить в сторону все прочее, занимались они, по сути, одним и тем же… – Начальник сыскной некоторое время молчал, очевидно, сопоставляя что-то в голове, потом спросил у Кочкина: – А эта, как ее там…

– Скобликова!

– А эта Скобликова, она была на представлении Топазо?

– Была!

– И убили ее, получается, сразу после представления, она и от театра-то недалеко отошла. И что это значит? – Фома Фомич уставился на чиновника особых поручений. – Что это значит?

Ответа он не ждал, потому как вопрос задавал сам себе, только вслух. Кочкин это знал и сидел молча.

– А значит это, что убийца либо был на представлении, либо поджидал Скобликову возле театра, затем пошел за ней следом и, когда она свернула в переулок, догнал ее и задушил. Но если он ее поджидал у театра, значит, убийца следил за ней от ее дома, почему он в таком случае не убил ее до театра, ведь она шла тем же путем? О чем это говорит?

– Это говорит о том, – подхватил эстафету рассуждений Кочкин, – что, скорее всего, убийца был в театре, увидел там Скобликову и пошел за ней.

– Да, так тоже может быть, но почему он решил убить ее, что там произошло на этом представлении?

– Мне кажется, что вы, Фома Фомич, торопитесь с выводами, – робко начал Кочкин, опасаясь именно сейчас, когда очень много вопросов и нет ответов, спорить с начальством. Но полковник поощрительно кивнул, давая тем самым понять, что готов слушать и что ему даже интересно, где он торопится. И Меркурий продолжил: – Почему вы решили, что злодей решил убить Скобликову именно во время представления, может быть, такие планы у него были много раньше? Он просто следил за ней, и она привела его в театр… – Чиновник особых поручений замолчал, давая возможность фон Шпинне возразить. Тот широко улыбнулся, сел к своему помощнику боком и проговорил:

– Давай немного, самую малость порассуждаем, ты не против? Если убийца следил за Скобликовой от ее дома или от лавки, это мы еще должны выяснить, то почему он не напал на нее до того, как она пришла в театр? Ведь шла она туда, скорее всего, тем же путем, по узким и темным проулкам. Но убийца не предпринимает никаких действий, идет за ней до самого театра. Почему? – Начальник сыскной вопросительно дернул подбородком.

– Ну, – Кочкин почесал нос тыльной стороной ладони, – здесь одно из двух…

– Перечисляй!

– Либо он, убийца, не следил за ней от дома или откуда она там шла, либо у него не было намерения ее убить.

– Вот! – Фома Фомич опустил голову, точно кланялся, и затем поднял ее. – Теперь, если он следил за ней от ее дома, значит, знал, что она идет в театр?

– Необязательно! – воскликнул Кочкин.

– Согласен, – кивнул Фома Фомич. – Он просто шел за ней, и она привела его к театру. Так?

– Так!

– Здесь напрашивается вопрос: а зачем он следил за ней?

– Чтобы улучить момент и сделать свое черное дело!

– Черное дело! – повторил вслед за помощником фон Шпинне. – Поэтично, однако момент он уже упустил, она прошла по проулку, а дальше начинается оживленная улица, много прохожих, много тех, кто спешит в театр. Но он идет за ней дальше, почему? Что, просто не успел? Убить ее не получится, потому как очень много свидетелей, значит, он просто за ней следит! И опять – почему? – Меркурий что-то хотел сказать, но начальник сыскной жестом остановил его. – Затем она входит в театр, он остается на улице, ждет, когда закончится представление, снова идет за ней и только тогда убивает. Тебе не кажется это довольно странным?

– А может быть, он пошел в театр вместе с ней и уже там что-то увидел, что заставило его убить Скобликову.

– Возражу: если он не знал, что гадалка идет в театр, то как он мог войти туда вслед за ней? Ведь мы с тобой знаем, какая толкотня была за билетами…

– Может быть, у него был билет! – не сдавался Кочкин.

– Билет у него мог быть, но только в том случае, если он знал, что Скобликова не просто идет в театр, знал это загодя, чтобы самому тоже купить билет. А это, я тебе напомню, дело было непростое. – Начальник сыскной весело смотрел на своего не знающего, что сказать, помощника. – Итак, сравним две версии, твою и мою. Ты утверждаешь, что злодей следил за Скобликовой и, когда она вышла из театра, догнал ее в проулке и убил. Так?

– Так! Но я не утверждаю, я предполагаю, – поправил начальника Кочкин.

– Виноват, ты действительно не утверждал, – печально проговорил Фома Фомич, но печаль его была недолгой. – Так, а я считаю, что убийца увидел Скобликову в театре и именно там произошло то, что заставило его после представления пойти за гадалкой и убить ее в укромном месте.

– Ну, может быть, вы и правы. – Кочкин соглашался неохотно, он не любил, когда ломают его версии.

– Что значит «может быть»? – округлил глаза начальник, но потом, чуть поразмыслив, махнул рукой. – Не буду настаивать, проработаем оба предположения. Но прежде всего нам нужно выяснить, что случилось во время представления, если там, конечно, что-то произошло. Театр – это отправная точка, все началось именно там, после представления убит Топазо, и после представления убита гадалка Скобликова…

– Ну, если быть точным, Топазо убит не после представления, а после званого ужина в доме губернатора, – заметил Кочкин.

– Пожалуй, соглашусь с тобой, причиной убийства может быть как что-то происшедшее на представлении, так и то, что произошло во время званого ужина. Но концы, я думаю, все-таки нужно искать в театре. Могу ошибаться, но начнем оттуда. И первое, что нам нужно сделать, это выяснить, что произошло во время представления.

– А что могло произойти? – не понял Меркурий.

– Я даже не знаю, – скривил губы начальник сыскной. – Представление, как мне кажется, всегда идет по какому-то плану, сценарию. Все это известно и повторяется от спектакля к спектаклю. Люди собираются в зале, рассаживаются, какое-то время ждут, потом поднимается занавес, артист выходит на сцену, показывает фокусы, раздаются аплодисменты, крики «браво», затем он раскланивается и уходит, занавес опускается – все! Это если ничего не случается, если ничто или никто не вмешивается в ход представления. Значит, нам нужно будет установить, шло ли что-то не так, как обычно, и что это было. И, возможно, этот эксцесс и был причиной убийства гадалки.

– А убийство Топазо? – напомнил Кочкин Фоме Фомичу. – Думаете, оно тоже связано с представлением?

– Почему нет? – вопросом на вопрос ответил начальник сыскной. – Хотя все может быть, и смерть Топазо, может, и никак не связана с представлением. Но в любом случае мы должны отправиться в театр. Там гнездо, в котором лежат и тихо спят ответы на все наши вопросы, ну, может, не на все, но на многие.

– И с чего начнем?

– Да тут хоть разорвись, – зло и резко бросил начальник сыскной. – Я тебя хотел с утра послать на розыски некоего Серафима Курбатова…

– А это еще кто?

– Человек, который предлагал губернаторской горничной Марии выкрасть чучело жаворонка и передать ему… но теперь это придется пока отложить. Затем нужно поговорить с директором театра, но начнем мы со Скобликовой. Ее нашли, как мне известно, с гадальными принадлежностями, это значит, что в тот вечер она кому-то гадала. Прямо сейчас ты должен выяснить, кому она гадала, и поговорить с этими людьми – думаю, это будет не сложно…

– Не сложно? – Кочкин выпрямился. – Вам легко говорить…

Начальник сыскной не стал вступать в ненужные пререкания, а лишь посоветовал своему чиновнику особых поручений зря время не терять.

Глава 10
Беседа Сапуновой с полицейским

Ближе к обеду, когда на печи в большой медной кастрюле уже булькала пузырями мясная похлебка и по всему дому разносился ее чесночный аромат, в ворота к Сапуновым громко постучали. Залаял Дружок звонко и необычно, с повизгиванием охотничьей собаки, загнавшей белку, он так никогда не лаял, значит, визитеры принесли с собой необычные, чужие запахи, которых дворовый пес еще никогда не слышал.

– Сваты! – сказала мать дочке и, накинув на плечи висевший в сенях старый с прорехами зипун, в котором обычно бегали до ветру, выскочила во двор. Вначале загнала собаку в конуру, подперла колодой дверцу и только потом пошла отворять по шаткой, брошенной через грязное место тесине. На душе было волнительно и даже страшновато, сердце озорно стучало в грудь, первый раз к ним сватаются. Сапунова загремела тяжелой чугунной клямкой и со скрипом приоткрыла дверь. Но, к ее неудовольствию, там стояли не сваты, которых она ждала, а незнакомый человек в сером пальто, кепке, клетчатых штанах и ботинках с тупыми носами. Лицом непримечательный, только глаза-булавочки зыркали из-под низко надвинутого козырька.

– А вы к кому? – спросила хозяйка и, сделав шаг, выглянула на улицу. Там было пусто, только невдалеке стояла пролетка, но кто в ней сидел, было не видно, потому как коляска стояла задом.

– Мне нужна Сапунова Мария… – незнакомец запнулся.

– Ивановна, – подсказала хозяйка.

– Да, Сапунова Мария Ивановна.

– Ну, я это. Вы по какому делу, а то мы гостей ждем… – Замолчала и, подумав, добавила, сама даже не зная зачем, может быть, для хвастовства: – Сваты должны быть, с минуты на минуту… Вот проворонить боимся! А то ткнутся, а у нас заперто, к другому дому поедут…

Понимая, что врет, и коря себя за это, Мария Сапунова даже покраснела, что случалось с ней, правду скажем, не часто.

– Я вас не задержу! – успокоил ее гость. – Мне просто нужно у вас узнать кое-что…

– Узнать? А вы кто?

– А я… Вот… – незнакомец проворно сунул руку в карман шерстяного пальто и достал бляху, медную, блестящую, да еще с какими-то словами, не разобрать.

– А это что? – не поняла Сапунова. Может быть, на самом деле не поняла, а может, только вид делала.

– Это полиция! – со вздохом пояснил гость и виновато глянул на Марию Ивановну.

– А что… – Хозяйка запнулась, стала глазами вертеть, вспоминать, что могло такое случиться, зачем полиция? – А, вы это… Точно к нам? Может быть, спутали чего?

– Да, может, и спутал, – кивнул полицейский, хотя, по мнению Сапуновой, жидковат он был как-то для полицейского. Где усы, где шашка, где пузо, наконец? – Но, – продолжил страж закона, – вы ведь Сапунова Марья Ивановна, так?

– Так! – кивнула хозяйка.

– И дочка у вас есть на выданье, так?

– Так… – проговорила Сапунова, но уже не бодро и с вызовом, а тихо и медленно.

– И к вам третьего дня приходила гадалка? Так? – Голос у полицейского окреп, и уже не слышались в нем виноватые нотки.

– Так, – совсем уж тихо сказала Марья Ивановна. А самой даже страшно стало: и откуда они это все знают?

– А раз все так, значит, ошибки никакой нету, к вам я, уважаемая, пришел… к вам!

– А зачем?

– Расспросить кое о чем…

– О чем?

Полицейский улыбнулся, потом огляделся, в одном из окон дома напротив дрогнула белая, с кружевной вышивкой, занавеска.

– Ну, не будем же мы у ворот беседовать? – проговорил незваный гость. – Зачем нам чужие глаза да уши, может быть, вы меня в дом пригласите?

«Еще полицейских в доме не хватало!» – раздраженно подумала Марья Ивановна, но деваться некуда, надо пускать, с этими ребятами лучше не шутить. Сапунова пошла вперед, делая время от времени приглашающие движения обеими руками. Полицейский за ней. Поднялись по крытой лестнице на высокое крыльцо, потом в темные сени, а уже после оказались в горнице, чистой, теплой, пахнущей чесноком да еще какими-то кореньями и сухими травами, которые пучками висели в углах. В центре комнаты на толстых ногах стоял квадратный стол под узорчатой скатертью. Комната большая, окна на четыре шибки давали много света. Полицейский окинул все быстрым взглядом и вопросительно уставился на хозяйку – куда присесть? Она поняла и, выдвинув стул, указала:

– Милости просим! А вас как звать-величать? – спросила Сапунова после того, как гость, расстегнув пальто, уселся.

– Зовут меня Меркурий Фролыч Кочкин, – проговорил полицейский, – я чиновник особых поручений при начальнике сыскной полиции.

– Сыскная полиция? – удивилась хозяйка. – И что же это мы такое набедокурили?

– Ничего! – начал чиновник особых поручений и тут же запнулся, поглядел на Марию Ивановну, пожевал губами и продолжил: – Да вы же, наверное, не знаете… Скобликову Варвару Ниловну убили…

– Как? – Сапунова медленно подняла руки и прижала их к груди. – Насмерть?

– Насмерть! – кивнул полицейский.

– Горе-то какое, а за что ее? – Мария Ивановна осторожно потрогала нос, точно хотела убедиться, на месте ли.

– Неизвестно. Я потому к вам и пришел, может быть, вы знаете, за что? – Полицейский смотрел на хозяйку уже без робости, даже с какой-то наглостью.

– А мне… мне-то откуда это знать?

– Да мало ли, – пожал плечами Кочкин. – По нашим сведениям получается, что вы, Мария Ивановна Сапунова, последняя, кто разговаривал с гадалкой.

– Отчего же это я последняя? А вот дочь моя тоже здесь была, и она тоже разговаривала… – Сапунова не договорила, потому что откуда-то из-за цветастой занавеси, отделявшей горницу от женской половины, раздался девичий голос:

– Нет, мамаша, вы последняя были!

И хозяйка и Кочкин повернули головы в сторону, с которой доносился голос.

– Это кто еще? – спросил Меркурий Фролыч.

– Да дочка моя, Катька, вот окаянная, подслушивает! – Сапунова резво вскочила со стула и ринулась за домотканую штору, вытащила оттуда за руку упирающуюся девицу. Растрепанную, от смущения краснощекую, в синем простом сарафане. – Я сейчас возьму в сенях батоги, которые отец для попрошаек приготовил, да как всыплю тебе по мягкому месту, чтобы знала… – хозяйка не договорила, Кочкин перебил ее вопросом:

– Так это и есть та самая дочка, что на выданье?

– Она! – кивнула Сапунова. – Катька.

– Ну что же, пусть тогда присядет, у меня к ней тоже вопросы будут…

– Да она дура, что ее спрашивать, наплетет всякого, ума нету! – отмахнулась хозяйка, а дочке показала кулак и попыталась затолкать ее обратно за штору.

– Нет, нет, – остановил их Меркурий. – Пусть останется, – и указал на пустой стул.

– Ну пусть, – мотнула головой Сапунова.

– Подходи ближе, – поманил ее полицейский пальцем. – Садись, я тебя не обижу.

Катька, шлепая босыми ногами по полу, подошла и села. На мать не смотрела, даже лицо воротила.

– Вы тоже присаживайтесь! – глянул на хозяйку Кочкин. Когда мать с дочкой уселись, он глянул вначале на одну, потом на другую, хмыкнул. Что это могло означать – неизвестно. – Ну что же, начнем, чтобы время зря не терять. Сейчас решим, кого из вас в холодную вести…

– А это почему в холодную? – разом воскликнули мать с дочерью.

– Это я пошутил, грубо, но вы уж простите меня, – покаянно склонил голову Кочкин. – Но вернемся к нашему разговору. Вы вдвоем видели гадалку последними, так?

– Так! – соглашаясь, кивнула Сапунова-старшая.

– Мамаша, – резко выкрикнула дочь, точно только что вспомнила, а затем повернулась к матери: – Вы ведь после всего… – она сделала круговое движение пальцем над столом, намекая на гадание, – провожали Скобликову и выходили вместе с ней в сени и там, я слыхала, о чем-то говорили…

– О чем говорили? – тут же спросил Кочкин, заинтересованно глядя на Катьку.

– Да я не расслышала, тут у нас, сами взглянуть извольте, двери-то какие толстенные, да еще войлоком обитые! Но они точно разговаривали, точно!

– Так о чем вы разговаривали с гадалкой в сенях? – Теперь полицейский смотрел на мать.

– Да ни о чем я с ней не разговаривала! – отмахнулась Сапунова. – Катька языком треплет почем зря…

– И все-таки, – настаивал Кочкин.

– Ну, так, между прочим, здравствуйте – до свидания, как принято между людями. Я же не могла, в самом деле, молча ее…

– Так все-таки? – перебил хозяйку Кочкин.

– Да… – Сапунова взглянула на дочку, – про жениха я ее спрашивала…

– Про какого жениха? – На лице Меркурия не читалось особого интереса, а вот дочка Катька прямо зажглась бенгальской свечой.

– Ну, Скобликова на жениха нам гадала, все расписывала его и так и эдак, и я стала догадываться, кто это, но спрашивать за столом не стала, вот из-за нее, из-за Катьки…

– А чего это из-за меня? – выкрикнула дочка.

– Чтобы раньше времени не радовалась или, наоборот, не печалилась… – Сапунова не договорила, дочка прямо вцепилась в нее вопросами.

– Кто он? Кто? Вы уж, мамаша, если догадались, то и говорите, а то я потом и спать не буду, и есть не буду! Беда случится!

– Да уж, беда. – Хозяйка опустила взгляд, смахнула со скатерти какую-то соринку и тихо проговорила: – Воликов это, Митька!

– Воликов? – вскочила со стула Катька. – Еще чего, не пойду я за него, я другого хочу!

– Какого еще другого? – Мать глянула на дочь одновременно и с удивлением и с опаской. Но быстро что-то сообразила и, переведя взгляд на Кочкина, проговорила: – Мы тут с тобой, Катерина, затеялись о своем болтать, а господину полицейскому это и неинтересно вовсе…

– Интересно-интересно! Говорите! – мотнул головой Меркурий.

– Ой, да что рассказывать, что рассказывать… Да и совестно как-то…

– Да нет, маменька, вы уж говорите, а то – совестно! Говорить совестно, а делать было не совестно.

– Говорите-говорите! – поддержал Катерину Кочкин.

– Да все об этом знают, – отмахнулась хозяйка. – Договоренность у нас с гадалкой была, да и не только у нас, а у всех, кто дочь на выданье имеет.

– И что за договоренность такая? – спросил Кочкин.

– Да все просто, – проговорила Сапунова. – Девки-то сейчас какие пошли? Норовистые, родителей не слушают, все свое гнут, до чего дошло, женихов себе сами хотят выбирать! Виданное ли дело? Так ежели и дальше пойдет, то чем это все закончиться может? Все устои лягут. Вот мы, родители дочек, и сговорились с гадалкой, чтобы она приходила, разбрасывала свои «волшебные» семечки и рассказывала, какой из себя жених будет. А это, как ни крути, знак свыше, тут противься не противься, а надо замуж выходить за кого гадалка укажет… Вот как! Мы с одними сговаривались, а она нам Воликова подсовывает, вот я и сделала ей замечание: негоже, мол, деньги взяли, а дело не сделали. А она мне: не надо в женихах копаться, кого дают, того и берите! Видать, Воликова перекупили, нашего-то жениха.

– И вы, значит, из-за этого с ней поругались? – спросил тихо Кочкин, склоняя голову набок.

– Да нет, не ругались мы с ней, так, огрызнулись, вот и вся ругань. После этого она ушла и я ее больше не видела. А тут вы приходите и говорите, что все – нет больше гадалки нашей.

– И вы, значит, до этого ничего не слышали?

– О чем?

– О том, что ее убили.

– Нет, не слыхала, да вот и Катька может подтвердить. Если бы мы слыхали, то у нас бы здесь такой переполох был, что не приведи господи…

– А отчего переполох? – спросил, сделав недоуменную гримасу, Кочкин.

– Ну как отчего? – Сапунова удивленно посмотрела на полицейского. – Тут все яснее ясного! Если гадалку убили – а она у нас и гадалка и сваха в одном лице, – то как с женихом быть? Ведь у нее все концы в руках…

– Ну вы же сейчас мне сказали, что догадались, кто это! – возразил Меркурий.

– Та! Догадалась-то догадалась, а вдруг я ошиблась, а вдруг это не он, а кто-то другой? А может быть, они там передумали, время идет, а сватов нету! Скобликова, царствие ей небесное… – Хозяйка быстро, даже не приподнимаясь со стула, перекрестилась. Дочка Катька, вслед за матерью, тоже осенила себя крестным знамением. – Скобликова обещалась, что скоро будут, так и сказала: «Со дня на день!» Вот почему переполох бы был. А мы, поглядите сами, сидим, в ус не дуем, лапшу строгаем да сватов выглядываем…

– А что вы можете сказать об этой Скобликовой? – спросил полицейский, блуждая взглядом по горнице, точно мысли Сапуновой о гадалке меньше всего сейчас его занимали. Мол, спрашиваю так, чтобы разговор поддержать или по обязанности. В таких беседах для сыщика важно в том, что его мало интересует, делать вид заинтересованный и этой заинтересованностью сбивать собеседника с толку. А там, где действительно важно, напротив, выказывать безразличие, скуку и даже злиться чуток: «что вы мне про это говорите, слушать ничего не хочу».

– Да что могу сказать? – Сапунова задумалась, уставившись перед собой и потирая открытой ладонью лоб. – Она женщина пришлая, откуда прибыла, не знаю, но живет в Татаяре давно. Не мужняя, может, вдовая. Мужиков, я слыхала, к себе не подпускает, сторонится их. Но это, как говорится, ее дело. Торговля у нее, ну да вы уж, поди, знаете, и вот еще гадает…

– А может быть, был у нее какой-нибудь кавалер? – спросил Кочкин.

– Да нет, нет… – не допуская подобной мысли, Сапунова даже зажмурилась, – говорю же вам, нет у нее никого, одна она жила, на Мирорядье, там у нее домик.

– Ну как же не было! – неожиданно подала голос дочка. – Люди поговаривали, видели у нее во дворе какого-то человека.