Kitobni o'qish: «Между двумя революциями»
Памяти строителей партии
Иосифа Дубровинского
(погиб в ссылке на Енисее в 1913 г.)
Сурена Спандарьяна
(погиб в Туруханке в 1915 г.)
Валентина Яковлева
(расстрелян Колчаком в 1918 г.)
Якова Свердлова
(умер в 1919 г.)
посвящается этот сборник

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2026
© ЗАО «Центрполиграф», 2026
Предисловие ко 2-му изданию
Второе издание лежащего перед читателем сборника понадобилось раньше, чем я получил возможность исполнить свое намерение – расширить те примечания и справки по истории партии, на желательность которых я указал в предисловии к первому изданию. Не теряя надежды выполнить эту работу впоследствии, я пока ограничиваюсь введением в состав сборника двух дополнений.
Первое дополнение состоит во введении в отдел «Столыпинщина» статьи о 3-й Думе, написанной в 1910 г. для польского журнала «Социал-демократическое обозрение», редактировавшегося Розой Люксембург и Лео Тышко-Иогихес. Читатель увидит, что эта статья представляет общую характеристику социальной природы контрреволюции 1908 —1914 гг.
Второе дополнение заключается в нескольких страницах, введенных в статью «Ликвидация гегемонии пролетариата». При напечатании этой статьи в «Пролетарии» т. Ленин убедил меня выкинуть вставляемые ныне страницы. Они заключают в себе указания на то, что корни меньшевизма надо искать в известных брошюрах П.Б. Аксельрода середины 90-х годов.
Моя попытка установить эту преемственность меньшевистской идеологии от данных брошюр Аксельрода казалась тогда т. Ленину частью неверной, а частью несвоевременной. Эта точка зрения т. Ленина проистекала, мне думается, из того факта, что сам т. Ленин в борьбе с экономистами неоднократно – и с успехом – пользовался брошюрой Аксельрода.
В конце 90-х и начале 900-х гг., несомненно, эта точка зрения на взгляды Аксельрода как на орудие борьбы с экономизмом была совершенно правильна и отодвигала на второй план заключавшиеся в этих взглядах семена будущего меньшевизма. Остается, однако, бесспорным, что именно Аксельроду принадлежит такая постановка вопроса о гегемонии пролетариата и о роли рабочего класса в общем демократическом движении, которая в своем развернутом виде привела к меньшевистской системе политики и тактики. В последнее время эта точка зрения на роль Аксельрода в истории меньшевизма и, в частности, на значение указанной мною его брошюры нашла себе подтверждение в статьях т. А. Мартынова в «Красной нови».
Мне думается, что остается также правильным мое противопоставление в этом смысле Г.В. Плеханова и П.Б. Аксельрода.
Я восстанавливаю ныне эти страницы по первоначальной моей рукописи именно потому, что их история дает некоторый материал для суждения об отношении В.И. Ленина к некоторым любопытным моментам в истории русской социал-демократии.
Л. Каменев 12/VI-1923 г.
Предисловие к 1-му изданию
Настоящий сборник статей, написанных на перевале от первой ко второй российской революции, имеет своей целью напоминание, обращенное одновременно и к друзьям, и к врагам нашей партии.
Врагам нашей партии следует всячески напоминать, что партия большевиков родилась не в октябре, не в июле и даже не в марте 1917 г., а лет за 15 до этого. Только величайшее невежество русского «образованного общества» в социально-политических вопросах может объяснить тот взрыв удивления, который сопровождал появление большевиков на открытой арене после февральской революции.
Основные взгляды большевиков на классовый состав русского общества, на ход и тип русской революции, на основные формы революционной борьбы сложились до революции 1905 года и в самом ходе этой революции получили уже достаточно ясное воплощение. Перелистывая лежащий перед читателем сборник, как, впрочем, и всякий другой сборник большевистской литературы данного периода, враги наши смогут убедиться, что отношение большевиков к политическим партиям и даже к отдельным руководителям этих партий не только в общем, но и в деталях сложилось и было достаточно ясно формулировано задолго до того, как победоносная революция пролетариата дала нашей партии возможность на деле провести наши взгляды. Борьба внутрипартийная и межпартийная, которую в течение десятилетий вели большевики и которую десятилетиями они вынуждены были вести только в подполье, борьба с Милюковыми, Кусковыми, Черновыми и Мартовыми была только подготовкой и предвосхищением той массовой открытой борьбы, которая решила судьбу партий и лиц дореволюционной России.
Полезно также, чтобы и молодые члены партии, не принимавшие непосредственного участия в создании и в первых боях нашей партии, перелистывая страницы старой большевистской литературы, познали, в каких идейных схватках складывалась идеология и тактика передового отряда современного пролетариата. Им следует знать, что для того, чтобы победить в октябре, для того, чтобы удержать в своих руках власть в продолжение пяти лет, для того, чтобы безошибочно различать врагов и без промаха направлять свои удары, партия должна была проделать долгую подготовительную работу. Враги, которые в дни пролетарского восстания возникли перед нами в лице общественных классов и политических групп, их тактические приемы, их военные маневры не были для нашей партии чем-то новым и незнакомым. Наша партия, вооруженная методами революционного марксизма, заранее осветила все углы российской дореволюционной действительности, заранее наметила и учла своих врагов и именно поэтому могла вести пролетариат в бой с открытыми глазами и полной ориентировкой в условиях этого боя.
Теперь мы знаем, что предварительный учет условий этого боя, расположения противников, его слабых и сильных сторон, его сил и возможных для него маневров был нами произведен правильно. Буквальное осуществление целого ряда соображений и предсказаний большевистской литературы о роли и тактике в революции общественных групп, классов, партий и даже отдельных вождей, отдельных партий служит блестящим доказательством этому. Поэтому-то история большевистской партии до революции в сопоставлении с действительным ходом революционных событий служит одним из самых блестящих доказательств силы и значения революционного марксистского метода изучения общественных явлений и в то же время может служить лучшей школой революционной стратегии и тактики для новых поколений пролетариев.
Даже единственный, более или менее резкий перелом в партийной идеологии, выразившийся в замене лозунга демократической республики лозунгом советской республики, не может свидетельствовать против указанной выше цельности большевистской идеологии, если принять во внимание ту резкость, с которой уже в 1905 —1906 гг. большевики в противоречие со всеми другими воззрениями на роль и значение Советов Рабочих Депутатов подчеркнули значение Советов Рабочих Депутатов как органов революционной власти, а также и то обстоятельство, что уже в первой революции лозунг «диктатуры пролетариата и крестьянства» явно перевешивал в тактике и политике большевиков лозунг «Учредительного Собрания».
Изучая большевистскую литературу эпохи первой революции и контрреволюции, всякий читатель должен будет убедиться, что понятие диктатуры раньше, чем оно получило в работах т. Ленина теоретическое обоснование на основании учения Маркса и Энгельса о государстве, было выхвачено большевиками из новой революционной действительности, так как она разворачивалась в эпоху первого массового движения приблизительно с 9 января до московского восстания 1905 г. Мысль о том, что русская революция, начавшаяся в 1905 г., стоит на границе демократических и социалистических революций, связанная неизбежно и естественно с мыслью о контрреволюционной роли либерализма, принадлежит к основным элементам большевизма и не покидала его не только в эпоху широкой массовой борьбы (1905 —1907 гг.), но и в эпоху контрреволюции. А то, что большевизм пронес через мрачные дни «столыпинщины» революционную традицию 1905 г. и отстаивал ее в борьбе буквально со всеми общественными течениями, принадлежит к величайшим заслугам большевизма.
Собранные в этом сборнике статьи характеризуют отдельные моменты и отдельные эпизоды идейно-политической борьбы большевиков. Составляя план сборника, я имел в виду, при помощи примечаний и справок, связать эти эпизоды в некоторый общий очерк, который позволил бы молодым товарищам проследить весь ход борьбы большевиков за свои идейно-политические позиции как в эпоху революции, так и в эпоху контрреволюции. К сожалению, возложенные на меня партией новые обязанности принудили меня отказаться от этой мысли и ограничиться минимальным количеством примечаний и справок.
Все статьи, напечатанные в этом сборнике, печатались в органах, редактором которых был т. Ленин. Они, конечно, могли быть написаны только потому, что я мог учиться революционному пониманию задач и тактики пролетариата непосредственно у т. Ленина. Больше того, всякий раз, когда мне приходилось по тому или другому поводу расходиться во взглядах на ту или другую очередную тактическую проблему с т. Лениным, я всегда субъективно был убежден, что аргументирую свою позицию, исходя из тех же принципов, которым научился у т. Ленина (хотя бы это объективно было бы и не так). Поэтому мои статьи и весь сборник не претендуют ни на что больше, как быть комментарием к тем задачам революционной политики и тактики, которые выдвигал и отстаивал т. Ленин.
Л. Каменев 25/XII. 1922.
Московский Совет
Борьба партий в первой русской революции
Пролетарская гегемония и буржуазная пугливость1
В 1883 г. в первой русской социал-демократической брошюре, изданной первой русской социал-демократической группой, первый русский социал-демократ-теоретик Г.В. Плеханов писал, что русские социалисты «должны позаботиться о том, чтоб еще в доконституционный период изменить фактические отношения русских общественных сил в пользу рабочего класса». «В противном случае, – говорит он, – падение абсолютизма далеко не оправдает надежд, возлагаемых на него русскими социалистами или даже демократами» 2. Что значило в устах Плеханова это выражение, что буржуазная революция не оправдает надежд, возлагаемых на нее социал-демократами ? Какие надежды возлагают социал-демократы на буржуазную революцию и в каком смысле она их может оправдать? На этом вопросе пришлось остановиться тому же Плеханову, когда он подошел по поводу голода 1891 —1892 гг. к конкретному вопросу о задачах социалистов в борьбе с этим бедствием. В 1892 г. Плеханов писал: «Надо, чтоб, восстав против существующего порядка, народ завоевал политические права для себя, а не политические привилегии для своих эксплуататоров». Плеханов тут же пояснил, что такой выгодный для пролетариата исход революции зависит от степени развития классового сознания пролетариата. И Плеханов систематизировал эти две стороны одного и того же процесса, говоря: «Никакой другой способ не приведет так скоро к победе (и к такой полной победе, мог сказать автор) над абсолютизмом, как именно тот, который соединяет в себе… борьбу за политическую свободу с содействием росту классового сознания пролетариата»3. Вопрос о различных методах ликвидации абсолютизма и о различной ценности результатов того или иного метода был таким образом поставлен остро и решительно. Оставалось так же точно и решительно ответить на вопрос о том, какое же положение в комбинации сил, направленных против существующего режима, должен знать пролетариат, чтобы гарантировать себе наибольшие результаты от ликвидации старого режима. И Плеханов не замедлил ответить на этот вопрос. Через 8 лет после только что цитированной брошюры и через 17 после брошюры «Социализм и политическая борьба» Плеханов пишет для первой книжки «Зари»4 статью «Еще раз социализм и политическая борьба». Это было время, когда, по словам соратника Плеханова Старовера (А.Н. Потресова), «было слишком очевидно, что партии сознательного пролетариата предстоит борьба с могучим врагом не один на один, а в сложной комбинации различных общественных групп, преследующих различные цели и предъявляющих каждая свою долю в наследстве к умирающему режиму». Какая тактика обеспечивала пролетариату его «долю в наследстве»? Плеханов отвечал решительно: «Наша партия возьмет на себя почин борьбы с абсолютизмом, а следовательно, и гегемонию в этой борьбе»5… и кончал статью, направленную к обоснованию этой тактики гегемонии, следующими энергичными словами: «Тактика, защищаемая мною в этой статье, неизбежно дала бы русской социал-демократии – этому передовому отряду русского рабочего класса – политическую гегемонию в освободительной борьбе с самодержавием». Задача, поставленная Плехановым перед партией пролетариата, ясна, и, когда он формулировал ее таким образом, он, несомненно, стоял на точке зрения тех людей, которые все, что содействует росту классового сознания пролетариата, считают полезным для своего дела, все, что замедляет его, – вредным.
Мы попытаемся теперь посмотреть, какими же методами думает Плеханов в конкретных условиях русской революции реализовать эту гегемонию. Как решает Плеханов поставленную им же задачу, и решает ли он эту задачу или незаметно для себя подменяет ее другой? «Дневники» Плеханова представляют для нашей цели незаменимый материал6. Три номера «Дневников» – это отклики на животрепещущие вопросы русской революционной действительности за четыре интереснейших и богатейших опытом месяца. Содержание 3-го и 4-го номеров – это соображение о той тактике социал-демократии, которая позволила бы ей в наибольшей степени использовать положение, созданное октябрьской стачкой, причем 3-й номер, написанный еще до ноябрьской стачки, рассматривает, что следовало бы сделать, а 4-й, выпущенный после декабрьских восстаний, критикует то, что было сделано. Таким образом, тактические взгляды Плеханова должны были получить вполне законченное выражение.
На другой день после 17 октября 1905 г. Плеханов писал: «…Слуги реакции скоро вырвут из рук пролетариата плоды его первой победы, если за нею не последуют новые и еще более решительные поражения царизма». Плеханов был прав, как показали события: содержанием последующих месяцев русской революции стала напряженная борьба между попытками реакции, которая скоро приняла форму контрреволюции, вернуть все утерянное в октябре и непрестанно развивавшимся народным движением, которое также скоро приняло форму вооруженного сопротивления этим попыткам.
Что же, в предвидении реакционных попыток, должна была делать социал-демократия? Во-первых, говорит Плеханов в 3-м номере, надо использовать для успеха рабочего движения «разлад буржуазии с царизмом», во-вторых, надо обратить усиленное внимание на крестьянство, в-третьих, не надо нетактичным поведением восстанавливать против себя «монархистов-конституционалистов»7, в-четвертых, наконец, не надо легкомысленно болтать о восстании.
Основная ошибка этих советов – то, что сделало их «никчемными» в русской революционной действительности, – ясна. Это тот факт, что борьба народа с реакцией приняла форму открытой гражданской войны. Эта возможность осталась за пределами зрения Г. Плеханова, и этим только можно объяснить то незначительное внимание, какое уделил Г. Плеханов таким формам боевой организации пролетариата, как Советы Рабочих Депутатов, таким фактам, как зарождение элементов местной революционной власти, и пр. и пр. Значение всего этого громадного движения осталось темным для Плеханова, и нет поэтому ничего удивительного в том, что, критикуя в № 4 тактику социал-демократии в эти дни, Плеханов смог только повторить в декабре свои советы, данные в октябре. События оказались не в силах изменить и заставить конкретизировать те абстрактные положения, которые развивал Плеханов в № 3. Ноябрь и декабрь – деятельность Советов Рабочих Депутатов и вооруженное восстание – не научили его ничему.
Возьмите 4-й «Дневник», и вы найдете там те же соображения о том, что на реакционные попытки надо было отвечать усилением агитации в отсталых слоях пролетариата, планомерной агитацией за создание профессиональных союзов, привлечением сочувствия непролетарских классов, усилением влияния социал-демократии в крестьянских массах, что «не надо было браться за оружие», раз не была гарантирована победа восстания.
Когда-нибудь, когда выплывет наружу вся та грандиозная работа организации и агитации, которая была выполнена социал-демократией в эти дни гражданской войны, Плеханов узнает, как высоко оценивала социал-демократия и агитацию в отсталых слоях пролетариата, и организацию профессиональных союзов, и какую массу энергии приложила она в этом направлении8. Вероятно, тогда же поймет Плеханов и то, что говорить о восстании в октябре и ноябре далеко не значило «легкомысленно болтать»…
Мы оставим поэтому в стороне эти советы Плеханова. Из тех 4 пунктов, которые мы отметили как кардинальные в советах Плеханова и которые не были им пополнены после декабрьских дней, а лишь на них иллюстрированы, для нашей цели самое интересное – разобраться в вопросе о том, как думал Плеханов использовать «разлад буржуазии с царизмом». Это тот единственный пункт, на котором явственно выразилось понимание Плехановым задач и роли пролетариата в русской революции.
Плеханов начинает с совершенно правильных и общепризнанных посылок: «Наша буржуазия, – пишет он, – хочет политической свободы, но не хочет революции». «Чтобы буржуазия заключила мир с монархией, необходимо, чтобы наш политический порядок хоть отчасти, хоть н а п о л о в и н у (выделено нами. – Л. К.) был приведен в соответствие с нашими экономическими отношениями, которые характеризуются господством капитала». До тех пор наша буржуазия останется недовольной, и это «политическое недовольство нашей буржуазии в высшей степени выгодно для дела российской революции», – заключает Плеханов. Это неоспоримо. Это основная посылка марксистского понимания русской революции. Что же из этого следует?
Следует то, что социал-демократия должна построить свою тактику так, чтобы способствовать углублению этого конфликта, чтобы углубить это недовольство, чтобы радикализировать требования буржуазии, предъявленные ею нашему политическому порядку. Надо способствовать разъединению правительства и буржуазии, говорит Плеханов. Как это сделать?
Плеханов знает, что в объятия правительства, к идее «сильной власти» толкает буржуазию прежде всего революционная самодеятельность пролетариата. И ответ для него формулируется удивительно просто: пролетариат не должен отталкивать буржуазию своими «бестактными выходками».
На самом деле процесс радикализации буржуазии протекает у нас несколько сложнее. Специфическая черта русской революции, обусловленная социальной и классовой структурой русского общества революционной эпохи, заключается, между прочим, в том, что наш феодально-крепостнический уклад гибнет не под ударами «единой нации», о которой с таким «идеалистическим» подъемом мечтают, принуждены мечтать наши апологеты буржуазии, а в пропасти, разверзающейся между промышленной буржуазией и пролетариатом, с одной стороны, между землевладельческим дворянством и крестьянством – с другой. И не надо напоминать всем известного процесса выработки программ наших буржуазных партий, на глазах у нас идущего процесса политического самоопределения буржуазии, чтобы убедиться, что процесс радикализации буржуазных требований, процесс вовлечения буржуазии в политическую борьбу идет под непосредственным давлением пролетарских выступлений. Лишь по мере того, как буржуазия убеждалась в неспособности наличного политического строя обеспечить ей регулярное выжимание прибавочной ценности, предъявляла она этому строю требование реформироваться. Лишь по мере того, как в процессе революции она убеждалась в невыгодности для нее этого строя, созревала у нее идея взять реорганизацию этого строя в свои руки. Лишь по мере того, как растет в ней – под непосредственным влиянием усиливающегося и радикализирующегося движения пролетариата – уверенность в невозможности для старой власти обеспечить «законность и порядок», эти необходимые элементы нормального товарного обращения, – лишь в этой мере растет и ее решительность в ее отношениях со старым порядком. И лишь в той мере, в какой классовое движение пролетариата будет предъявлять к наличному строю все более и более широкий круг требований, лишь в этой мере будет расти радикальность требований буржуазии и решительность ее тактики. Стремление обеспечить, наконец, «законность и порядок» заставляет буржуазию тащиться в хвосте требований трудящейся массы, заставляет ее на каждом этапе народного движения искать компромисса между старой властью и выдвинутыми народным движением требованиями, кидая ее то в объятия реакции, то в объятия революции, но вместе с тем вкладывая в буржуазную законность и буржуазный порядок все более широкое социальное содержание в меру развития в освобождающейся «нации» социальных, классовых конфликтов. Буржуазная политическая мысль лишь формулирует те рамки «законности и порядка», расширение которых непосредственно зависит от логики классовой борьбы пролетариата с ней самой. Так, революционная и оппозиционная мысль нашей буржуазии лишь регистрирует расширение той пропасти, которую создает классовая борьба пролетариата. Растет эта пропасть, растет и то политическое содержание, которое вкладывает буржуазия в формулу: «законность и порядок». Буржуазию в ее требованиях гонит вперед не что иное, как революционная самодеятельность пролетариата.
Ясно, что это совсем не похоже на плехановское отпугивание либералов «бестактными выходками». И жалко становится тех прекрасных и глубоко поучительных цитат из «Коммунистического манифеста», которые украшают плехановский «Дневник», отнюдь не способствуя доказательности его мысли о той беде русской революции, которая целиком, по Плеханову, объясняется «нашей бестактностью».
Перед нами два пути утилизации в интересах русской революции буржуазного недовольства. Один путь, которым шла до сих пор русская революция, чем навлекла на себя неудовольствие Г. Плеханова (см. № 4 «Дневника»), – путь развития классового движения пролетариата, не ставящего своим основным критерием запуганность и благодушное к нему отношение либерала и вместе с тем неминуемо вызывающего радикализацию его настроения относительно наличного порядка. Другой путь, путь Плеханова, – путь, на котором он надеется привлечь либеральные симпатии.
Плеханов любит сравнить тактику большевиков с тактикой немецких «истинных социалистов», так жестоко и справедливо раскритикованных Марксом. Маркс упрекал «истинных социалистов» в том, что они противопоставляли политическому движению социалистические требования, в том, что они проповедовали народной массе, что в «этом буржуазном движении она ничего не может выиграть, но скорее рискует потерять все». Так гласит цитата, которую Плеханов счел нужным привести в назидание русским социал-демократам. Но как обстоит дело у нас? Противопоставляем ли мы политическому движению социалистические требования, проповедуют ли русские социал-демократы, что пролетариат ничего не может выиграть от идущей революции, носящей, несомненно, буржуазный характер? Нет. И это признает даже Плеханов. С этой стороны дело насчет либералов и буржуазных ценностей обстоит благополучно. Все социал-демократы согласны, что получить от этого движения пролетариат может, в зависимости от своей тактики и уровня классового развития, больше или меньше, но кое-что получит наверное; терять же ему нечего.
Убедившись, что с этой стороны социал-демократы не грозят буржуазному движению никакой «бестактностью», Плеханов идет дальше по своему пути привлечения либеральных симпатий на сторону революционной борьбы пролетариата. Не помешает ли этому делу наша так называемая «конечная цель»? «Наша конечная цель не оттолкнет от нас передовых элементов нашего общества, если только мы сумеем хорошенько уяснить ему свою ближайшую политическую задачу», – пишет Плеханов. Тут с Плехановым произошел несомненный казус. Ведь наша «ближайшая политическая задача» – это создать политико-социальные условия успешнейшей и энергичнейшей борьбы за социализм. «Хорошенько уяснить» ее – это и значит уяснить как раз эту неразрывную связь между нашей «ближайшей задачей» и «конечной целью». Изолировать «конечную цель» от «ближайшей задачи» – это значит не только скрыть тот смысл, который для нас имеет задача, но и то объективное содержание, которое она в себе заключает. Наша «конечная цель» накладывает глубокий отпечаток на размер и содержание нашей «ближайшей задачи», и тут уж ясно, что Плеханову в его целях привлечения симпатий либерализма придется не только «хорошенько уяснить» ему эту задачу, но и смыть этот отпечаток. Во всяком случае, придется «уяснить» связь между «конечной целью» и «ближайшей задачей» несколько своеобразно и непривычно для революционного социал-демократа.
И все же мы думаем, что делу это мало поможет. Порукой нам в этом сам Плеханов.
Страницей выше он рассказывает об отношении либералов к народовольцам. По мнению народовольцев, от революции, низвергающей царизм, следовало ждать начала социалистической организации, рассказывает Плеханов. Из этого проистекало то, что «поскольку либералы брали всерьез (выделено Плехановым) народовольческую программу, постольку они должны были приходить (выделено нами. – Л. К.) к тому убеждению, что их интересы самым существенным образом расходятся с интересами революционеров», это с одной стороны; с другой – известное сочувствие либералов народовольцам проистекало только из того, что народовольческие пророчества «казались им детской утопией, не грозящей никакими серьезными опасностями буржуазному экономическому укладу».
Не думается ли Плеханову, что и перед ним стоит та же дилемма? Или либералы, взявшие всерьез наши «пророчества» насчет классовой борьбы и ее развития на расчищенной от царизма арене, должны будут прийти к убеждению и т. д., как в рассказе Плеханова о народовольцах; или мы сами, дабы не пугать их, должны будем рисовать нашу «конечную цель» и наши соображения о развитии классовой борьбы в виде «детской утопии, не грозящей» и пр....
Как бы то ни было, отослав «конечную цель» в область, далекую от злобы текущей политической борьбы, изолировав политическую задачу пролетариата от «конечной цели», Плеханову все-таки пришлось еще посчитаться с «противопоставлением» буржуазии и пролетариата на почве именно политических программ и действий.
Покуда заметим, что стремление использовать политическое недовольство буржуазии в интересах русской революции по рецепту Плеханова привело его на первых же шагах, и совершенно неизбежно, к отводу неудобного свидетеля – «конечной цели», то есть к необходимости сузить социальное содержание русской революции. Если бы русская социал-демократия приняла совет Плеханова, это значило бы, что она забыла великий завет Маркса. В том же «Манифесте» Маркс писал: «Ни на минуту не перестает она (коммунистическая партия) вырабатывать в умах рабочих сознание враждебной противоположности интересов буржуазии и пролетариата». А это невозможно, в особенности в момент буржуазной революции, без уяснения связи ближайших задач пролетариата в этой революции с его конечной целью. А это запугивает либералов. А этого не хочется Плеханову. А поэтому он и отделался от этого вопроса тем, что практики-де не умеют этого делать и портят все дело.
Что же следует из соображений Плеханова о «конечной цели»? Следует то, что поскольку надежды социал-демократов покоятся не на симпатии к ним либералов, а на развитии классового сознания рабочих, постольку использование разлада правительства и буржуазии лежит в другой плоскости. Это использование будет тем энергичнее, чем яснее в головах рабочей массы будет связь их ближайших задач и конечных целей, чем сильнее под влиянием этого развернется классовая борьба в освобождающейся нации.
Но будем следить за развитием мысли Плеханова.
Покончив с тем «противопоставлением» политическому движению социалистических требований, которым занимались немецкие «истинные социалисты», и тем противопоставлением «конечной цели» и «ближайшей политической задачи», которым занялся сам автор «Дневников», Плеханов переходит к центру вопроса, к тому противопоставлению буржуазии и пролетариата на почве идущей политической борьбы, на почве политических требований и тактики, которым занимается русская революция и которое выясняет для широких пролетарских масс российская социал-демократия.
Этим «противопоставлением» Плеханов очень недоволен: «бестактность» рев. социал-демократов в этой области принимает в его глазах характер настоящего бедствия. «Мы крайне поверхностно понимаем слова: «противопоставление себя буржуазии», мы отталкиваем от себя наших либералов и наших демократов там, где в интересах дела нам следовало бы привлечь их к себе», – говорит Плеханов. Это мешает, по его словам, «либеральной и демократической буржуазии проникнуться сочувствием к нам, социал-демократам». Что же надо делать, чтобы завоевать это сочувствие?
Надо, как мы знаем, хорошенько уяснить ей нашу ближайшую политическую задачу. «Мы должны, кроме того, выяснять и напоминать этой последней (все той же буржуазии. – Л. К.), что она сама заинтересована в падении абсолютизма и что поэтому она должна поддерживать революционные усилия пролетариата, поскольку они направляются против существующего политического порядка». Мы оставим здесь в стороне вопрос о том, к а к выяснять и напоминать буржуазии ее заинтересованность в падении абсолютизма: мы знаем уже, что путь Плеханова и действительное движение здесь расходятся. В то время как пролетариат делал это в течение всего прошлого периода русской революции, повышая свои требования и толкая этим буржуазию к усвоению идеи о неспособности и невозможности для старой власти создать гарантии нормального развития, Плеханов не выходит здесь за пределы ничего не дающей фразы.
Но здесь есть другой вопрос, на затушевании которого построено все дальнейшее. Здесь незаметно уяснение ближайшей политической задачи пролетариата подменено выяснением буржуазии ее заинтересованности в падении абсолютизма. Но не может же остаться тайной для Плеханова, что буржуазия заинтересована в этом падении не так, как пролетариат, что «падение абсолютизма» для буржуазии имеет другое содержание, чем для пролетариата, что понятие «ближайшая задача пролетариата» и то, что вкладывает буржуазия в «падение абсолютизма», далеко не совпадают, что поэтому буржуазия заинтересован а в известном методе борьбы с абсолютизмом, что «отпугивают» те методы, которые в наибольшей степени гарантируют пролетариату решение как раз его ближайшей задачи9. Плеханов пишет, что буржуазия должна поддерживать пролетариат, поскольку его усилия направляются против существующего политического порядка. Это значит, без сомнения, что буржуазия может его поддерживать, поскольку он в своей борьбе не затрагивает интересы самой буржуазии, т. е. поскольку он только прокладывает ей путь к власти. Что значит при таких условиях для пролетариата приобресть сочувствие либеральной буржуазии, о которой хлопочет Плеханов? Не значит ли это отказаться от противопоставления на арене политической борьбы политических требований пролетариата политической платформе буржуазии, от противопоставления пролетарских методов борьбы с царизмом либеральным ее методам? Не значит ли это рекомендовать пролетариату вести политическую борьбу с существующим политическим укладом в рамках, не затрагивающих интересы буржуазии, т. е., повторяем, обеспечивающих для буржуазии наивыгоднейший для нее результат ликвидации старого режима.
К сожалению, это так, это логический результат призрака запуганного либерала. И Плеханов не оставляет в этом сомнения.
Он настоятельнейшим образом рекомендует не говорить с буржуазией накануне буржуазной революции таким языком, который уместен лишь после нее («Дневник», № 4). Какой язык уместен тогда? Язык классовой борьбы. Но мы уже знаем, что в данный момент у нас под флагом борьбы политических требований и конкуренции политических тактик идет борьба буржуазии и пролетариата за тот или другой ход развития русской революции, за то, как писал Плеханов еще в 1892 г., «завоюет ли народ политические права для себя или политические привилегии для своих эксплуататоров». Уместен ли в такой момент язык классовой борьбы?
Он необходим и здесь, он основа, основа, между прочим, того языка соглашений, который ведь не исключен из практики социал-демократии в странах, переживших буржуазную революцию. Отсутствие его знаменовало бы как раз отказ от «противопоставления» буржуазному пониманию «падения абсолютизма», пролетарского понимания своей ближайшей задачи. Короче, это значило бы подменить нашу ближайшую задачу ближайшей задачей буржуазии.
Но автор этой тактики неумолим. Процитировав воззвание «ко всем хозяевам торговых и промышленных заведений», Плеханов замечает: «именно в этом тоне мы должны говорить с буржуазией». И правда, в коротком и энергичном призыве ко всеобщей забастовке (октябрьской), цитируемом Плехановым, нет никаких социал-демократических «бестактностей», но, вероятно, лишь потому, что в нем вообще и не пахнет социал-демократией, да и вообще никакой определенной политической программой. В воззвании не упоминаются ни требования рабочих, ни даже имя рабочего класса.
Плеханов предлагает говорить с буржуазией тоном кадетов.
И в защиту этого «тона» он немедленно переходит в наступление и обрушивается на резолюцию III съезда партии10 «об отношении к либералам». Здесь не место ее защищать; достаточно отметить, что особое неудовольствие Плеханова вызывает пункт, рекомендующий «разъяснять рабочим антиреволюционный и антипролетарский характер буржуазно-демократического направления во всех его оттенках». Это разъяснение несомненно граничит с «бестактностью», оно неизбежно подразумевает противопоставление не только «своей идеологии – идеологии буржуазии», на что согласен и Плеханов, но и революционного характера пролетарской борьбы за полную и действительную свободу антиреволюционному характеру либерального политического маклерства.
Плеханов иллюстрирует свои выводы критикой ноябрьской и декабрьской стачек. Он рекомендует выбирать такие мотивы «столкновения пролетариата с реакцией, которые обеспечивали бы стачечникам самое широкое сочувствие». В таком виде совет совершенно верен. Но из контекста видно, что дело идет все о том же сочувствии буржуазии, понимаемой в смысле либеральной оппозиции. А с этой точки зрения понятно, почему вторая и третья забастовки так резко критикуются Плехановым. Ведь эти забастовки формулировали не только требование «падения абсолютизма», но и «нашу ближайшую задачу»11 – таким образом, самым своим содержанием они нарушили первое условие сочувствия буржуазии; она ведь может поддерживать пролетариат лишь постольку, поскольку он не выходит за пределы либерально-буржуазного понимания «ближайших задач»; кроме того, они, перейдя в восстание, применили такой метод политической борьбы, который более всего заставляет опасаться буржуазию того, что пролетариат выпрямится слишком сильно, говоря словами Плеханова. Ясное дело, что из всего этого проистекает такой «тон», который мало обеспечивал сочувствие буржуазии революционной борьбе пролетариата. Inde ira. Отсюда гнев!
Вывод Плеханова относительно поставленного им вопроса об условиях «новых и еще более решительных поражений царизма» – ясен. Окончательный ответ реакции надо дать тогда, когда на стороне его будет сочувствие всего общества, т. е. окончательный ответ и решительное поражение подразумевают не что иное, как реализацию усилиями буржуазнопролетарского блока ближайших задач… буржуазии.
Любимая формула Плеханова об «изоляции реакции», подменяющая у него идею «концентрации революционной демократии вокруг пролетариата», знаменует не что иное, как гегемонию политической платформы либерализма над политической платформой и тактикой революционной демократии, руководимой пролетариатом.
Так, пытаясь решить поставленный им же еще в 1900 г. вопрос о реализации гегемонии пролетариата в конкретных условиях русской революции, как о методе, обеспечивающем наивыгоднейшие для пролетариата формы ликвидации старого режима, Плеханов решил не ту задачу. Его тактика, направленная к усилению позиции пролетариата в русской буржуазной революции, усиливает на самом деле позиции либерализма. Его тактика облегчает буржуазии решение ее задачи. Его тактика привлечения симпатий буржуазии, обусловленная принижением борьбы пролетариата до уровня буржуазной оппозиции и в вопросах тактики, и в политической программе, лишь передает руководство борьбой в руки либералов. Сам Плеханов еще 20 лет тому назад предостерегал нас от этого, и лишь неправильностью избранного им пути можно объяснить эту странную ошибку логики учителя и вождя русской социал-демократии. Решая одну задачу, он решил другую. Утопизм узких путей сыграл скверную шутку с ясным умом.
Весь ход мыслей Плеханова приводит и подтверждает лишь тот вывод, который и до сих пор остается наиболее ценным завоеванием социал-демократической мысли на русской почве: гегемония будет принадлежать пролетариату лишь в меру роста его классового сознания, в меру резкости и классовой отмежеванности его требований, предъявляемых наличному режиму, лишь в меру осложнения политического конфликта его борьбой за реализацию в процессе русской революции рабочей политической и социально-экономической программы. Всякий другой путь низводит до минимума использование буржуазной революции в интересах социалистической борьбы пролетариата.
И при виде казуса Плеханова хочется привести его собственные слова, сказанные им ровно 14 лет тому назад: «С нашей стороны нелепо было бы умышленно запугивать либералов; но если они испугаются нас как-нибудь невзначай, помимо нашей воли, то нам остается только пожалеть об их совершенно уж «несвоевременной» пугливости. Во всяком случае, мы считаем самым вредным родом запугивания запугивание социалистов призраком запуганного либерала. Вред, приносимый таким запугиванием, несравненно больше той пользы, которую могло бы принести убеждение г г. либералов в нашей умеренности и аккуратности»12.
Золотые слова!
* * *
Вместе с позицией Г.В. Плеханова характерной чертой того разброда, который наблюдается теперь в русской социал-демократии, является появление на сцене «тактики революционной оппозиции». Последнее время дало в этом направлении довольно много отрывочного, большей частью резолютивного материала. Главными же литературными материалами являются уже давно появившиеся брошюры Мартынова «Две диктатуры», его же «Победы и реванши» и отчасти поясняющая эту позицию брошюра Дана «Государственная Дума». Мы поэтому покуда оставляем в стороне разбор позиции «революционной оппозиции» в надежде, что процесс кристаллизации этого взгляда даст нам, наконец, законченное литературное произведение. Полемика о Государственной Думе и на почве тактических платформ к предстоящему IV съезду дала достаточный толчок для этого, и мы с нетерпением ждем оформления этой позиции, «неизменно работающей над тем падением красного знамени перед трехцветным», о котором говорит Маркс в своей «Борьбе классов во Франции» как о признаке недостаточного развития классового сознания рабочих в момент французской буржуазной революции 1848 года. «Рядом и подле буржуазии», выражаясь его словами, – такова эта позиция, прямо противопоставленная идее гегемонии, но искусно прикрытая шумихой марксистской, якобы марксистской фразеологии.
* * *
Последний абзац статьи посвящен меньшевикам. Уже на своей женевской конференции, происходившей в мае 1905 г., меньшевики, по существу, высказались решительно против гегемонии пролетариата в революции и выдвинули тактику непугания буржуазии и поддержки либералов. Наиболее продуманное обоснование этой тактики было дано в двух вышеуказанных брошюрах А. Мартынова, бывшего «экономиста», редактора оппортунистического «Рабочего дела», примкнувшего после раскола «искровцев» к меньшевикам. А. Мартынов исходил из той мысли, что гегемония пролетариата неизбежно приведет к участию пролетариата в государственной власти совместно с революционным крестьянством и, таким образом, к диктатуре пролетариата и крестьянства в русской революции 1905 —1906 гг. Эта по существу правильная перспектива победоносной революции, на которой настаивали большевики с января 1905 г., казалась Мартынову, а за ним и всем меньшевикам, опасной и противоречащей марксизму. Тактика меньшевизма сводилась поэтому к тому, чтобы пролетариат не мешал либеральной буржуазии добраться до власти, сохранив за собой лишь роль стоящего на левом фланге союзника и подталкивателя либералов. Эта тактика фактически делала меньшевиков в первую русскую революцию орудием буржуазного влияния на пролетариат, вынуждала их тормозить движение рабочего класса, проповедовать ограничение его требований, толкала к поискам соглашения с кадетами, заставляла переоценивать роль буржуазного либерализма и недооценивать роль крестьянского революционного движения. Все эти характерные черты меньшевистской политики 1905 —1907 гг. неизбежно вытекали из их основной ошибочной и антипролетарской позиции. Одна часть меньшевиков – в первую очередь Плеханов, затем Череванин, Васильев, Потресов – уже в конце 1905-го и в начале 1906 г. откровенно делала все выводы из своей позиции, другая – во главе с Мартовым – шла по тому же пути, но с большей осторожностью и оглядкой на действительное положение дел в России.
Законченное литературное оформление, о котором говорится в конце статьи, позиция меньшевиков получила в докладе П. Аксельрода, который он сделал в мае 1906 г. на IV съезде партии накануне открытия 1-й Гос. Думы. Этот доклад затем издан был брошюрой под заглавием «Две тактики», СПб., 1906 г. Рядом с названными в тексте брошюрами А. Мартынова этот доклад П. Аксельрода остается наиболее обдуманным выражением основных положений меньшевистской тактики, превратившей меньшевиков в подголосков кадетов. Об этом именно докладе я упоминаю ниже в статье «Классовые задачи пролетариата», стр. 27. Общая же оценка меньшевистской тактики дана ниже в отделе «1905 г. и меньшевики». П.Б. Аксельрод с тех пор и до сего дня оставался руководителем наиболее логичных меньшевиков и яростным врагом большевиков. А. Мартынов до октябрьской революции оставался ближайшим политическим единомышленником Мартова. С его оценкой революции нам придется еще встретиться ниже.
Борьба большевиков и меньшевиков по основным вопросам русской революции 1905 —1907 гг., естественно, привлекала внимание европейских социалистов. В 1906 —1907 гг. два крупнейших теоретика международного рабочего движения – К. Каутский, тогда еще признанный глава ортодоксального марксизма, и Роза Люксембург – высказались по волновавшим русский рабочий класс вопросам. Оба высказались за большевиков и против меньшевиков. Статья Каутского явилась в виде ответа на запрос Г.В. Плеханова, который надеялся найти – но не нашел – в нем единомышленника. Статья К. Каутского была переведена на русский язык под заглавием «Движущие силы и перспективы русской революции» под редакцией и с предисловием Н. Ленина (вошло в VIII т. Собр. соч. Н. Ленина) и послужила прекрасным материалом для разоблачения антипролетарской позиции меньшевиков.
Что касается Розы Люксембург, то она имела возможность изучать вопросы русской революции не только по документам, но и на месте. Уроженка Польши, она при первых звуках русской революции бросила Германию, где работала в рядах германских рабочих, вернулась в Варшаву и в качестве члена Центрального Комитета польских социал-демократов приняла непосредственное участие в российском революционном движении. После ареста она вынуждена была вновь скрыться за границу и здесь по поручению гамбургской организации написала на основании опыта русского революционного движения книгу «Всеобщая стачка и немецкая социал-демократия» (русск. пер., СПб., 1907 г.). Эта работа имела значение не только для России, но и для европейских рабочих, ибо обогатила их опытом революционной борьбы русских рабочих и содействовала революционизированию тактики германской социал-демократии, заставила ее пересмотреть свое отрицательное отношение ко всеобщей стачке как методу внепарламентской борьбы рабочего класса. Этой работе Р. Люксембург посвящена следующая статья.
Первоначально она была напечатана в газете «Пролетарий» , которую большевики стали издавать под редакцией т. Ленина нелегально в Финляндии немедленно после разгона 1-й Гос. Думы и крушения Свеаборгского и Кронштадтского восстаний.
Роза Люксембург о русской революции13
К. Каутский закончил свою последнюю, так не понравившуюся нашим меньшевикам, статью о русской революции призывом отбросить при обсуждении ее проблем узкие шаблоны и заняться серьезным изучением этого «совершенно своеобразного процесса, совершающегося на границе буржуазного и социалистического общества». Этот совет относится, конечно, прежде всего к тов. Плеханову, в ответ на запрос которого о характере русской революции и писал Каутский. Но через голову Плеханова Каутский обращается ко всем теоретикам российской социал-демократии .
Этот совет был как нельзя более кстати. Мы на знаем, знаком ли был Каутский в то время с тем пережевыванием «шаблонов», которое называется докладом П. Аксельрода Стокгольмскому съезду, и с тем вульгаризированием «шаблонов», которое называется литературной деятельностью Череваниных, Горнов и прочей меньшевистской братии14, несомненно одно – этот совет вождя германской с.-д. относится к ним.
Указания Каутского покуда оставлены втуне как раз теми, к кому он обращался. Это немудрено. Изучение своеобразия русской революции должно, помимо доброй воли того или иного «раба лукавого» шаблонов, превратиться в формальное осуждение тактики правого крыла с.-д., к упрочению позиций ее революционного крыла. Серьезный анализ русской революции и роли в ней пролетариата разрушает вконец уютные соображеньица о «тактике и бестактности»15, о поддержке во что бы то ни стало оппозиционной буржуазии, о соглашениях с кадетами, об «общенациональных» задачах. Этот анализ выдвигает вопросы о классовом характере русской революции, об экономическом базисе либеральной оппозиции, о завоевываемой в борьбе с нею гегемонии пролетариата над городской и деревенской беднотой, о новых формах пролетарской борьбы, о всеобщих стачках и баррикадной борьбе. Изучение гражданской войны, ее форм, ее течения – вот к чему призывает Каутский, вот в чем видит он богатый вклад, который может сделать русская революция в сокровищницу международной социал-демократической теории и практики.
Подменивание проблем гражданской войны – проблемами парламентской дипломатии, вопросов тактики – вопросами «тактичности», гегемонии – договорами – вот то опошление вопросов революции, которое Каутский нашел бы на страницах писаний признанных «теоретиков» российской социал-демократии, тов. Плеханова, Аксельрода и Кº.
Не у них приходится искать ответов. Теоретики революционного крыла германской социал-демократии, подвинутые к самостоятельному изучению русской революции серьезностью и интернациональным характером ее проблем и в процессе этого изучения освобождающиеся от гипноза наших «старейших и достойнейших», приходят нам на помощь.
За К. Каутским – Р. Люксембург.
Перед нами ее последняя работа, написанная по поручению комитета гамбургской с.-д. организации, посвященная как раз проблемам гражданской войны в России и одному из ее главных вопросов – всеобщей стачке16.
Роза Люксембург, правда, ограничивает свою задачу: она изучает лишь гражданскую войну городов, за пределами ее изучения остается гражданская война в деревне, борьба помещика и «мужика». Но эта борьба, хотя и нуждается в детальном изучении, не представляет того интереса, не порождает в общем тех вопросов, разрешение которых так важно для тактики с.-д.
Связь «экономики» и «политики», социальный характер борьбы в деревне так ясен, что никто еще в среде революционных партий не пытался подменить в этой области вопросов гражданской войны вопросами «изоляции реакции», «соглашений», и подставить под требования крестьянской бедноты требования «общенациональные», общие капиталистическому хозяйству либерального помещика и революционного крестьянства. Кадетская политика в этом вопросе встретила вполне определенное отношение к себе со стороны всех революционных партий. И быть может, только эн-эсы (народные социалисты), занявшие тут то же положение, которое правое крыло социал-демократии – «меньшевики» заняли в городе, запутавшись между классовыми требованиями пролетариата и требованиями «общенациональными», быть может, они только нуждаются в чем-нибудь, подобном брошюре Люксембург.
Не то в городе. Непримиримость классовых делений и рядом с этим общая цель для сегодняшнего дня двух крупнейших образований города – пролетариата и буржуазии – создают здесь такую политическую конъюнктуру, в которой тщетно бьется мысль наших оппортунистов. Тут именно создается почва для подмены социальной борьбы двух классов капиталистического общества борьбой капиталистического общества целиком с самодержавием. Тут именно создается возможность для маниловских мечтаний о средней линии взамен конкуренции двух методов борьбы с абсолютизмом. Тут возможны красивые слова о «договорах» на предмет «изоляции» реакции, тут находит себе сочувственную аудиторию в лице представителей мелкой буржуазии, шатающейся между либеральной буржуазией и социалистическим пролетариатом, плач о «бестактностях», «резкостях» и прочих грехах пролетариата. Здесь, наконец, существует довольно сильная прослойка, все участие которой в политической жизни выражается в постоянном стремлении затушевывать социальную, классовую борьбу в городе и выдвигать вперед «общие цели». Эта прослойка политически объединяет левого кадета и правого социал-демократа, питаясь буржуазным радикализмом первого и оппортунистическим демократизмом последнего.
Заслуга Р. Люксембург в том и заключается, что она вскрыла классовый характер политической борьбы в городе и непреложно доказала для всей русской городской революции экономическую основу политических выступлений рабочего класса. Посвятив добрую треть своего исследования анализу массовых стачек – этой главной формы политической и экономической борьбы русского пролетариата с 1896-го по 1906 г., – Р. Люксембург пришла к выводу о невозможности разграничить в них политический и экономический момент. «Массовые стачки, – пишет она, – совершенно незаметно переходят из экономических в политические, причем почти невозможно провести границу между теми и другими… Движение в общем происходит не только в направлении от экономической к политической борьбе, но и обратно. Достигнув своего политического апогея, каждое крупное политическое выступление масс переходит в бесконечный ряд экономических стачек». Эта характеристика течения массовых политических стачек совершенно совпадает с той, которая в начале 1905 г. дана была в первом тактическом листке «Бюро Комитетов Большинства»17. БКБ рекомендовало организациям «стремиться к использованию остаточной энергии замирающей и дробящейся массовой политической стачки для экономической борьбы там, где это может дать какой-нибудь успех». «Это относится к каждой отдельной крупной массовой стачке и ко всей революции в целом», – говорит Р. Люксембург. Этот вывод заслуживает того, чтобы его заучили и продумали все любители толковать об «общих» целях буржуазии и пролетариата в русской революции.
Каждое крупное выступление пролетариата имеет своим непосредственным поводом экономическую борьбу с буржуазией. Каждое крупное выступление пролетариата на политическую арену имеет своим логическим концом экономическую борьбу с буржуазией. Вся история массовых стачек в России доказывает, что их содержанием является классовая борьба пролетариата против буржуазии. Социальный раскол между наемным трудом и капиталом – вот действительное содержание городской политической революции. Затушевывание этой социальной базы политической революции не усиливает, а обессиливает ее. Условия «изоляции реакции» находятся не в той плоскости, где ищут их наши оппортунисты, не на пути ослабления междуклассовой борьбы для возвышения «общей» борьбы с «общим» врагом. Максимум политической энергии при борьбе с этим врагом развивается не при замазывании социального раскола пролетариата и буржуазии, а при расширении его; он зависит не от «тактичности» пролетариата по отношению к буржуазному либерализму, а от тактики расширения классовой борьбы между пролетариатом и теми слоями общества, где лежат корни буржуазного либерализма. Настойчивость либеральной оппозиции, ее энергия в борьбе с абсолютизмом находится в зависимости только и исключительно от энергии и настойчивости пролетариата в борьбе с ней самой. Для развития революции «требуется, чтобы не только народные массы, но и буржуазные слои пробудились, познали себя и пришли к своему классовому сознанию. Но ведь они могут образоваться и достигнуть зрелости не иначе как в борьбе… в столкновении с пролетариатом, в постоянном трении между собой». Политические победы над самодержавием лишь отражение этого процесса классовой борьбы пролетариата и буржуазии. Поистине кабинетской выдумкой, политической маниловщиной являются попытки заменить этот исторический процесс, это действительное содержание революции рассуждениями, взятыми хотя бы из хороших книжек о силе общенационального натиска, арифметикой первых двух действий. «Общенациональный» натиск создается не договорами, соглашениями и «тактичностью», не урезыванием пролетарской борьбы (см. Череванина и Плеханова – с полновластной Думой) и пролетарских требований (см. весь меньшевизм), не устранением «на время» экономической борьбы (см. г. Васильева), а усилением натиска пролетариата на буржуазию18. Политическая арифметика не столько доказывает, что общее действие партий либеральной и пролетарской сильнее, чем каждой из них в отдельности, а скорее, что первая развивает свою максимальную силу против «общего» врага при максимальном напряжении чисто классовой тактики последней. Так говорят факты; это должны признать серьезные исследователи русской революции, об этом почти в одинаковых словах говорят и русские революционные социал-демократы-большевики, и Каутский, и Люксембург. Этого не хотят признать русские оппортунисты. Тем хуже для них.
Здесь мы не можем исчерпать и десятой доли богатого содержания брошюры Люксембург. Ее должен прочесть всякий социал-демократ, желающий подвести итоги прошлому и действительно понять глубину наших разногласий. Много товарищей усвоили себе привычку демонстрировать глубину своего понимания русской революции, походя ругая свою партию, но немногие пытаются учиться у русской революции. Немецкие товарищи делают это лучше нас. И в ответ на все нападки, как лекарство против упадочных настроений, охвативших часть нашей партии, мы могли бы только сказать: учитесь у революции…
Остановимся еще на одном вопросе.
И революционное крыло русских с.-д., и западноевропейские социал-демократы не устают указывать на своеобразие русской революции, на то, что, буржуазная по своему непосредственному экономическому содержанию, революция производится прежде всего современным, обладающим классовым сознанием пролетариатом и происходит в международной среде, стоящей под знаком распадения буржуазной демократии. «Буржуазия, – пишет Люксембург, – не является уже передовым революционным элементом». Эти положения, от которых уже нельзя отмахиваться, эти исторические факты, для которых не найден еще «шаблон», вызывают у наших «правых» лишь печальные сожаления и попытки аптекарскими методами излечить слабосильную буржуазию: не пугайте ее, не расстраивайте, не махайте перед ней своим знаменем – вот то новоявленное политическое знахарство, которое не устают насаждать у нас Плехановы, Череванины и пр.
Люксембург не боится пугать буржуазию и не отказывается ради доброй цели кого-то не испугать от изучения своеобразия русской революции. «В этой формально буржуазной революции противоречие между пролетариатом и буржуазным обществом, – пишет она, – господствует над противоречием между буржуазным обществом и самодержавием, удары пролетариата с одинаковой силой направлены и против устаревшей политической формы, и против капиталистической эксплуатации (выделено нами. – Л. К.)». Этот анализ несомненно может напугать наших либералов – это так… но что делать – этот же анализ указывает нам, большевикам, наши дальнейшие шаги. В специфических политических условиях русская революция является скорее первым предвестником новой серии пролетарских революций Запада, чем последним отзвуком прежних буржуазных революций. Раз это так, что соц.-дем. остается не путаться в ногах истории с сожалениями о слабосильности буржуазии и пр., а делать свое дело – вождя пролетариата и авангарда революции.
«Давать пароль, направление борьбе, приспособлять т а к т и к у политической борьбы так, чтобы в каждый фазис, в каждый момент борьбы реализовалась вся сумма полной, свободной активной мощи пролетариата, чтобы она выражалась в боевой позиции партии; следить за тем, чтобы тактика соц.-дем. по своей решимости и определенности никогда не стояла ниже действительного соотношения сил, а, наоборот, всегда стояла впереди»… Т. Люксембург в этих словах имеет в виду собственных ревизионистов и оппортунистов, мы имеем в виду своих. Революционная соц.-дем. с помощью русской революции бьет оппортунистов соц.-демократ, по всему флангу. А русская революция сама бьет российских оппортунистов. Российские оппортунисты борются с этим, отставляя от понимания русской революции з.-европейских революционных соц.-демократов. Они отставили Каутского. Теперь Роза Люксембург. Бедные меньшевики… Не придется ли им отставить себя от дела пролетариата в русской революции. Пусть в предотвращение этого они учатся ее понимать.
* * *
Назначенный на апрель 1907 г. V съезд партии заставил и большевиков, и меньшевиков подвести общие итоги опыта первой русской революции. Открытая гражданская война продолжалась уже два года, если началом ее считать 9 января 1905 г. Русский рабочий класс имел за собой ряд политических и экономических стачек невиданного до тех пор размаха, ряд вооруженных восстаний (Москва, Прибалтика, Кавказ, Сибирь), широкое движение в крестьянстве и в войсках (Потемкин, Свеаборг, Кронштадт), первый опыт Совета Рабочих Депутатов, наконец, опыт созыва и разгона 1-й Гос. Думы. Самая подготовка съезда шла в атмосфере созыва 2-й Гос. Думы, в избирательной кампании в которую партия приняла энергичное участие. Каждый из отмеченных фактов и вся их совокупность вызывали диаметрально противоположные оценки со стороны меньшевиков и большевиков. В рамках объединившейся в апреле 1906 г. на Стокгольмском съезде партии жили, по существу, две партии, каждая со своей особой тактикой, со своими литературными и организационными центрами. К предстоящему съезду готовились путем выработки двух «платформ» и борьбы за них на каждом собрании. «Платформы» эти представляли сумму резолюций по всем основным вопросам революции. Платформа большевиков выработана была к середине февраля на ряде собраний редакции «Пролетария» с рядом практиков-большевиков. Для пропаганды своих резолюций большевики издали два выпуска сборника «Вопросы тактики» со статьями т. Ленина, Линдова и др. Обоснование и защита нашей резолюции «о классовых задачах пролетариата в современный момент демократической революции» были выполнены мной в перепечатываемой ниже статье, которая сообразно важности темы для обоснования всей большевистской тактики превратилась в сопоставление основных позиций большевиков и меньшевиков во всем процессе первой русской революции и как бы подводит общий теоретический итог «нашим разногласиям» на исходе первой революции. Этот итог сформулирован так: «Меньшевизм окончательно превращается в орудие подчинения пролетариата общедемократическим задачам буржуазии; меньшевизм неминуемо приводит к склонению знамени классовой борьбы пролетариата перед знаменем общедемократической борьбы». Эта формулировка дана на исходе первой русской революции весной 1907 г. Вся история меньшевизма с 1907-го по 1917-й и с 1917-го по 1922 г. только подтвердила и ярче, понятнее для миллионов рабочих демонстрировала правильность этой характеристики.
Защита большевистской линии дана в этой статье в форме полемики с Мартовым, потому, что Мартов в то время был и долго еще оставался наиболее тонким и искусным, а потому и наиболее опасным фальсификатором марксизма, как никто умевшим облекать либеральную политику в марксоподобные формулы и схемы. В то время как издавался наш сборник «Вопросы тактики», перед глазами русских рабочих вообще и петербургских рабочих в особенности находились не только теоретические рассуждения гг. Мартовых, но и практический опыт проведения ими своей политики на выборах во 2-ю Гос. Думу от Петрограда. Этот опыт важен потому, что тут меньшевики и эсеры на деле, наглядно показали свою зависимость от кадетов, свою тягу к блоку с кадетами, свою антипролетарскую и антиреволюционную природу. Теперь после опыта 1917—1922 гг. это не требует доказательств, но характерен и заслуживает быть отмеченным тот факт, что уже первый опыт открытой борьбы партий на широкой арене за 10 лет до революции 1917 г. ясно вскрыл эти основные черты меньшевиков и эс-эров и что это тогда же было показано и заклеймено перед лицом рабочих большевиками. Перепечатываемая ниже статья «Блок вчерашнего дня» напоминает кратко историю этого меньшевистско-эсеровского соглашения с кадетами против рабочих в 1907 г., рассматривая это соглашение как иллюстрацию общей характеристики меньшевиков, данной в предшествующих статьях.
Немногие, вероятно, знают, что в нашем списке, который выставила, вопреки налаживавшемуся блоку кадетов, эс-эров и меньшевиков, большевистская питерская организация, фигурировал – по Выборгскому району – т. Ленин, живший тогда нелегально в Финляндии, под Питером, и что этому списку не хватило нескольких сот сбитых с толку кадетами и меньшевиками голосов, чтобы победить. В результате эсеровско-меньшевистской политики тогда в Петербурге победили кадеты, как победили бы они и в 1917-м и в 1918 гг., если бы пролетариат послушался меньшевистских советов. Характерно, что в этом маленьком прологе к грядущим великим битвам мы встречаем те же фигуры, которые сыграли решающие роли и в 1917— 1920 гг. Как и в 1917—1920 гг., в 1907 г. по одну сторону баррикады стоит революционный пролетариат во главе с большевиками, а по другую – кадеты: Милюков, Набоков, Винавер, н.-с.: Пешехонов, Мякотин, Петрищев; член ЦК эсеров Якобий-Гендельман; меньшевик Дан, главный, хотя и закулисный организатор «блока» 1907 г., – все виднейшие члены коалиции 1917 г. Не только та же политика, но – как бы для наглядного обучения! – все те же имена. Решительное сопоставление обеих тактик произошло на Лондонском, пятом съезде партии. Этому столкновению посвящена последняя статья этого отдела. Она рисует положение партии в момент падения первой революционной волны 1905 —1907 гг. и накануне полного торжества столыпинской контрреволюции.
Классовые задачи пролетариата в демократической революции19
1. «Еще одно разногласие»
Т. А. Мартов в своей статье «Перед четвертым съездом»20 пришел к выводу, что большевистская «резолюция о классовых задачах пролетариата» вскрывает «еще одно существенное разногласие, которому суждено, вероятно, играть все большую роль с развитием революции». Мартов прав. Разногласие здесь – чрезвычайно существенно, и мы сказали бы только, что это существенное разногласие не только будет, «вероятно, играть все большую роль», а что оно уже теперь лежит в самой основе наших споров и, наверное, сыграет определяющую роль в ходе и исходе этих споров.
Действительно, ведь определить, и определить конкретные классовые задачи пролетариата в данный момент, – это значит в громадной степени предопределить тактику социал-демократии для данного момента. Ведь если т. Мартов согласится с нами, что политика и тактика социал-демократической партии определяется для данного момента тем или другим пониманием классовых задач пролетариата в данный момент, то ему не трудно будет сообразить, что и различие между тактикой «меньшевизма» и «большевизма» лежит в области различного понимания не вопроса о «вооруженном восстании», не вопроса даже «об оценке момента» и, уж конечно, не вопроса о проценте помещиков, голосовавших за к.-д. на последних выборах, а именно вопроса о классовых задачах пролетариата в буржуазной российской революции вообще и в данный момент ее развития в частности. Если бы это соображение об основном значении вопроса о «классовых задачах» для наших разногласий пришло в голову Мартову своевременно, то он, конечно, поостерегся бы демонстрировать свое непонимание кардинальнейших проблем, разъединяющих российскую социал-демократию, делая свое открытие, что-де вскрывается «еще одно» разногласие, которому суждено «вероятно» играть роль… Если бы Мартов не только пытался утопить «большевизм» в ложке желчи, если б он стремился в своей полемике не только побить рекорд на «злобность», а потрудился бы выяснить сущность «большевизма» в его «противоречиях» с классовыми интересами пролетариата, то ему, конечно, пришлось бы идти тем путем, которым идут «большевики» и который единственно возможен для марксиста, т. е. выводить разногласия о вооруженном восстании, об отношении к буржуазным партиям и пр. из различного понимания «классовых задач пролетариата». Тогда бы только Мартову удалось то, над чем он безуспешно бьется вот уже в нескольких своих статьях – вскрыть внутреннюю логику «большевизма». А логика эта заключается не в чем ином, как в постоянном стремлении строить пролетарскую тактику и политику на анализе тех общественных условий, в которых пролетариату приходится вести борьбу за реализацию своих классовых задач.
Только то или иное понимание объективно выдвинутых в данный момент перед пролетариатом, как классом, задач определяет тактику социал-демократии, говорит «большевизм», а Мартов видит в этом «еще одно» разногласие. Ревизионизм всегда видел в стремлении ортодоксального марксизма свести споры к их корню, к различному пониманию классовых задач пролетариата – «еще одно» разногласие наряду с десятками других – и всегда умудрялся это разногласие «вскрывать» последним.
В дальнейшем мы будем говорить не об «еще одном» разногласии, усмотренном Мартовым, а об основном разногласии и вместе с тем и основном вопросе российской социал-демократии.
2. Самостоятельность вождя или « самостоятельность»… пассивного участника?
Классовые задачи пролетариата могут быть им сознаны и реализованы лишь в той мере, в какой сам пролетариат становится классом. Только в процессе формировки массы наемных рабов капитала в рабочий класс, только в процессе сплочения пролетариата в самостоятельную рабочую партию, только в той мере, в какой в движении пролетариев выделяются и отстаиваются общие интересы всего пролетариата и на различных стадиях развития рабочей борьбы – общие интересы движения в целом21 – только в этом процессе и в этой мере решаются классовые задачи пролетариата. Вот первая и основная мысль «большевистской» резолюции.
Какие бы преграды ни ставил буржуазный и общенациональный характер российской революции процессу выделения рабочего класса, как бы ни стремилась в общем эта революция использовать пролетариат не как самостоятельный класс, а только как элемент буржуазного общества – процесс формировки рабочего класса не может остановиться, и самые противоречия современной буржуазной революции, революции не XVIII, а XX века, не могут не питать этого процесса.
Формировка рабочего класса, как самостоятельной социально-политической силы, противостоящей всем другим общественным группировкам, силы – со своими тенденциями развития, со своей программой и своей тактикой, со своими методами ликвидации докапиталистических остатков и со своим методом использования столкновения феодального и буржуазного общества – такова та канва, по которой вышита большевистская резолюция.
Ничего не понял в «большевизме» тот, кто не усмотрел в нашей резолюции этой ее основы. И заранее обречен на далекое, очень далекое отклонение от социал-демократизма тот, кто попытался бы строить классовые задачи пролетариата чисто рационалистическим путем, не базируясь на этом основном движении российского пролетариата, на процессе его выделения как класса.
Но партийные резолюции пишутся не для того, чтобы заменять социологические этюды. Резолюции политической партии – не тезисы политического исследования. А потому и задачей рассматриваемой резолюции было не столько и, во всяком случае, не только констатировать этот процесс, не только демонстрировать отношение социал-демократии – сознательной выразительницы этого процесса – к нему, но, прежде всего, указать те условия, при которых этот процесс достигает максимального развития, и ту роль в современной революции, работая над которой пролетариат быстрейшим и экономнейшим образом идет к выделению себя, как класса, из буржуазной нации.
Совершенно недостаточно, если идеологи пролетариата, или покушающиеся на эту роль, будут в своих статьях, речах и резолюциях упражняться в склонении имен существительных с именами прилагательными, бесконечно повторяя во всех падежах «самостоятельный класс», «классовый», «классовый», «классовый»; только в живом политическом деле, реагируя со своей точки зрения на все явления социально-политической жизни, пролетариат действительно растет как класс. И социал-демократия только тогда исполнит свою задачу, когда ясно наметит ту позицию в этом живом деле – в революции, заняв которую пролетариат получит возможность наполнить свою деятельность широким, всеобъемлющим классовым содержанием.
Наша резолюция именно это и делает. Но все ли с.-д. хотят это сделать? Все ли пытаются показать, каким конкретным содержанием может быть заполнена «классовая деятельность пролетариата в современной демократической революции»? Нет!
«Меньшевики уже давно формулировали, как первую (выделено нами. – Л. К.) задачу пролетариата в буржуазной революции – борьбу за свою классовую самостоятельность»… Так пишет Мартов.
Наша резолюция спрашивает, какая позиция в буржуазной революции обеспечивает пролетариату наибольшее развитие его классовой деятельности; в ответ нам преподносят «классовую самостоятельность» в винительном падеже.
Наша резолюция говорит: «классовая самостоятельность» дается лишь в результате определенной роли класса в перипетиях социально-политической борьбы и указывает на определенные задачи, как на такие, в процессе осуществления которых классовая самостоятельность пролетариата становится неизбежным фактом; наша резолюция говорит: поставив в центр эти задачи, пролетариат «обеспечивает» себе «в наибольшей степени» возможность поднять его социально-экономическое положение, всесторонне развить его классовую деятельность». Нам отвечают: «В противоположность жоресистско-бланкистской (?!) тенденции большевизма меньшевики давно формулировали»: классовая задача пролетариата в современный момент демократической революции – это борьба за классовую самостоятельность!
Наша резолюция пытается, худо ли, хорошо ли, формулировать объективное содержание классовой борьбы пролетариата в данный момент, наметить вытекающие из данного содержания этой борьбы задачи партии, а этому противопоставляется голая и пустая форма – классовая самостоятельность, под которой подпишется, именно в силу ее пустоты, любой буржуазный профессор-объективист, любой демократический российский «политик», из породы тех, кто готов признать всяческую «самостоятельность» пролетариата, когда из этой «самостоятельности» вынуто конкретное содержание пролетарской политики.
И именно то упорство, с которым конкретному содержанию классовой борьбы пролетариата в данный момент (как понимает его большевистская резолюция, – роли руководителя демократической революции) противополагается пустая форма – борьба за классовую самостоятельность, – заставляет нас поближе присмотреться к политическому смыслу этого противоположения.
А смысл здесь может быть только один: фразой о классовой самостоятельности стремятся прикрыть неумение (или нежелание?) указать дело, на котором «самостоятельность» отливалась бы в социально-политический факт. Не умея нащупать роль пролетариата в буржуазной революции, боясь пролетарской гегемонии в буржуазной революции, как ступени к… «захвату власти» (вспомните мартыновские «Две диктатуры»), не находя почвы в фактическом ходе революции для подтверждения излюбленной идейки о позиции «постоянной оппозиции» пролетариата в такой революции, где нет другой руководящей силы, кроме него, – меньшевизм «классовую самостоятельность» противополагает ее фактическому содержанию, выдвигая ее не более не менее, как против идеи пролетарской классовой борьбы за доведение революции до конца.
И конечно, много откровеннее был т. Миров, когда на московской общегородской конференции заявил, что пролетариат не может играть роли руководителя современной революции и не должен к этому стремиться. Это было вполне ясно, и это вскрывало смысл меньшевистской «классовой самостоятельности» .
Дальше. Слова, что «первой задачей пролетариата в буржуазной революции является борьба за свою классовую самостоятельность», заставляют поставить еще ряд вопросов. Ведь «борьба» подразумевает того, кто борется, того, с кем борются, формы и цель борьбы.
И вот вопрос: с кем должен бороться пролетариат за свою самостоятельность? Конечно, с тем, кто стремится эту его самостоятельность ограничить или совсем исключить ради подчинения пролетариата своим целям. В русской буржуазной революции, как и во всякой другой несоциалистической революции, это пытаются сделать все буржуазные партии. А материальной основой этих попыток является недостаточное развитие классового сознания среди отсталых слоев самой рабочей массы. Таким образом, в ответ на вопрос – с кем предлагает Мартов «бороться» пролетариату за свою классовую самостоятельность – ответ может быть только один: с отсталыми слоями рабочей массы, со слабым развитием классового сознания этих слоев.
Формула Мартова гласит, что эту борьбу должен вести пролетариат. Но мы не сделаем большой ошибки, если скажем, что эту борьбу может и должна вести, прежде всего, социал-демократия, как передовой, наиболее сознательный отряд рабочего класса.
Наконец, форма подобной «борьбы» может быть только одна – пропаганда социал-демократических идей и пропитывание ими рабочих масс на конкретных фактах политической жизни.
Мы дешифровали формулу меньшевизма – «первая задача пролетариата в буржуазной революции – борьба за свою классовую самостоятельность». В переводе на общепринятый язык это значит не что иное, как то, что «первой задачей социал-демократии в буржуазной революции является пропаганда, а также практическое демонстрирование и т. п. идей классовой самостоятельности среди широких рабочих масс». Это, конечно, не ново, но истина, здесь заключающаяся, настолько ценна, что нельзя ничего иметь против ее повторения. Однако речь у Мартова шла ведь не о задаче социал-демократии, а об объективных задачах пролетариата в данной революции. А потому что же, собственно, произошло тут? Да только то, что классовые задачи пролетариата, его роль в буржуазной революции подменены задачами и ролью того лекторского, пропагандистского или литераторского кружка, к которому принадлежит т. Мартов; только то, что анализ форм социально-политической борьбы пролетариата подменен анализом идейной борьбы т. Мартова с эс-эрами и большевиками. Наконец, все это свидетельствует лишь о том, что, не решаясь прямо формулировать свое отрицательное отношение к задаче пролетариата – быть вождем демократической революции, меньшевизм выдвигает «классовую самостоятельность» лишь для прикрытия того объективного факта, что меньшевистская «самостоятельность» есть лишь самостоятельность «пассивного» (самостоятельно-пассивного!) участника революции, плетущегося в хвосте буржуазии, та «самостоятельность», обратной стороной которой является сотрудничество с буржуазией, та «самостоятельность», право на которую, из вполне понятного политического расчета, готовы были признать за пролетариатом и демократы типа гг. Кусковой, Прокоповича и пр., вплоть до либералов, до г. Струве.
«Борьба за классовую самостоятельность» в устах меньшевизма – это не более как протест оппортуниста против фактической роли пролетариата в русской революции, испуганный окрик мещанина на пролетариат, идущий к гегемонии. И когда Мартов с хорошо инсценированным трагизмом вопиет: «Об этой задаче в большевистском проекте – ни слова», – то мы можем со спокойной совестью сказать: да, о брентанистско-кусковской «самостоятельности» пролетариата мы предоставляем говорить вам, тт. меньшевики, когда криками о победной самостоятельности вам приходится прикрывать отказ от той роли пролетариата, которая в данный момент единственно гарантирует ему действительно классовое содержание его борьбы.
Мы же оставляем за собой право думать, что «борьба за свою классовую самостоятельность» (поскольку в этой формуле действительно есть смысл) для пролетариата н е м ы с л и м а в широкой, в национальном масштабе ведущейся экономической и политической «самостоятельной классовой борьбе». Объективные задачи этой борьбы и намечает наша резолюция.
3. Что значит «использовать» буржуазную революцию в интересах пролетариата?
В начале второй главы мы наметили ту канву, на которой построена большевистская резолюция о классовых задачах пролетариата. Эта канва – формировка рабочих масс в класс. Этот процесс для российского пролетариата и в данный момент происходит в обстановке демократической, буржуазной революции. Перед пролетариатом, в силу объективных тенденций его развития, встает, таким образом, задача занять такое положение в революции, чтобы, с одной стороны, в самом процессе ее выделить себя из «нации», чтобы, с другой, обеспечить себе в ее результатах максимум завоеваний, т. е. отвоевать наиболее широкую арену для борьбы за социализм.
Нетрудно видеть, что независимо от тех или иных резолюций, съездов и пр. пролетариат самым своим положением толкается на этот путь. Анализ пролетарского движения в России легко вскроет, что по существу своих основных, социально-экономических интересов пролетариат движется именно в этом направлении. Пролетариат пробует наложить на процесс постройки «нормального» буржуазного общества свою руку, стремится извлечь максимум завоеваний для себя в процессе ломки старого строя и самыми своими победами и поражениями, самым стремлением обеспечить себе этот максимум толкается к противопоставлению себя, как класса, всем другим классам общества, своей программы ломки старого и постройки нового всем другим программам. В этом противопоставлении и в этой борьбе в области экономической и политической и состоит стихийный процесс формировки класса.
С другой стороны, нельзя не видеть, что оба основных процесса – выделение пролетариата из буржуазной «нации» и реализация в результате возможного максимума своих требований – только две стороны одной медали.
Ибо нет у пролетариата других методов обеспечить себе наиболее полное использование буржуазной революции, как только свое собственное сплочение в класс, как только выделение себя, как самостоятельного целого, из ряда других общественных группировок и противопоставление себя им.
И нет другого метода сплочения пролетариата в класс, как только максимальное его участие в происходящей революции.
Российский пролетариат не использует российской буржуазной революции, не выделяя себя в самом ее процессе, и не выделит себя как класс, не вмешиваясь, и не вмешиваясь каждодневно, в самую гущу современной борьбы.
Таковы стихийные тенденции пролетарского движения, питаемые буржуазной революцией, происходящей в атмосфере развитой борьбы труда с капиталом. Какова задача социал-демократии относительно этого процесса? Да постоянная ее задача – задача осмыслить этот процесс, осветить пролетариату лежащий перед ним путь и помочь пройти его наиболее экономным образом.
Итак, что значит «использование» пролетариатом буржуазной революции, как должно быть сформулировано это стремление пролетариата, чем может явиться это «использование» с точки зрения общих, классовых интересов пролетариата? Наша резолюция отвечает: действительно, использование буржуазной революции для пролетариата не может означать ничего иного, кроме завоевания наиболее широкой арены борьбы за социализм. С точки зрения пролетариата, его интересы в буржуазной революции получат тем больше осуществления, чем шире рамки, созданные в исходе буржуазной революции, рамки классовой борьбы.
Итак, «классовые интересы пролетариата в буржуазной революции требуют создания условий наиболее успешной борьбы против имущих классов за социализм» (§2 резолюции).
Эта формула есть, с одной стороны, марксистская формулировка единственного пути действительного использования пролетариатом и в интересах пролетариата буржуазной революции, представляя, с другой стороны, протест против всяких попыток подменить интересы пролетариата в данной исторически ограниченной сфере радикальным утопизмом перманентной революции, социализации фабрик и заводов и пр.
Условия наиболее успешной борьбы пролетариата «против имущих классов за социализм», по существу, заключают в себе два момента: объективный, в смысле тех «условий», которые ставятся данной степенью развития производительных сил, и субъективный, в смысле тех «условий», которые даются степенью развития классового сознания и классовой сплоченности пролетариата.
Гарантии «наиболее успешной борьбы… за социализм» коренятся именно в этих двух условиях. И эти-то гарантии и формулированы в двух дальнейших пунктах резолюции.
Раскрывая смысл «условий успешной борьбы», резолюция говорит (§3): «Единственным возможным способом создания и обеспечения этих условий является… завоевание демократической республики… и необходимого для пролетариата минимума социально-экономических приобретений (8-часовой раб. день и другие требования с.-д. программы-минимум) (выделено нами. – Л. К.). Итак, в чем большевистская резолюция видит первое «обеспечение» «условий успешной борьбы за социализм» ?
Прежде всего, в таком развитии производительных сил, которое даст объективную возможность осуществления рабочей программы-минимум. Чем шире в результате полного торжества революции разовьются производительные силы, чем меньше развитие их будет стеснено остатками крепостничества, кадетскими мероприятиями (выкуп, 10-час. рабочий день, сохранение монархии и пр.) и плодами народнического прожектерства (уравнительность), тем шире будет арена классовой борьбы, тем лучше будет почва для закрепления «минимума социально-экономических приобретений», т. е. опорных базисов для борьбы за социализм. Наибольшее развитие производительных сил и осуществление на этой почве политической и экономической программы-минимум рабочего класса – таково первое обеспечение «условий наиболее успешной борьбы за социализм», которого добивается пролетариат, принимая участие в буржуазной революции.
Второе обеспечение этой борьбы заключается в том, чтобы из процесса буржуазной революции пролетариат вынес максимум классового сознания, классовой самостоятельности и широкий опыт классовой деятельности. Ибо при широком развитии производительных сил степень классового сознания широких рабочих масс будет определять и степень успешности его борьбы за социализм.
Наша резолюция, намечая роль, которую пролетариат должен играть в русской революции, указывает именно ту роль, которая «обеспечивает в наибольшей степени пролетариату возможность поднять его социально-экономическое положение, всесторонне развить его классовое самосознание и развернуть его классовую деятельность не только в экономической, но и в широкой политической области» (§5).
Только тогда, когда пролетариат в процессе буржуазной революции будет выделять себя как класс, будет сплачиваться в особую, классовую самостоятельную рабочую партию в той мере, в какой в этом процессе он разовьет свое классовое сознание и воспитает в себе привычки и навыки классовой самостоятельной деятельности и борьбы, и в области экономической, и в области политической – только тогда и только в этой мере использует пролетариат буржуазную революцию, т. е. в конечном счете обеспечит себе условия наиболее широкой борьбы за социализм.
Таковы предпосылки большевистской резолюции, и этими предпосылками, конечно, недоволен т. Мартов. Впрочем, это – специальность этого товарища и удивляться его недовольству нечего.
«Если классовые задачи пролетариата в данный момент сводятся к доведению до конца демократической революции, то в них нет ничего классового». Таково главное соображение Мартова. Очень хорошо! Но, во-первых, мы считали бы… ну, неудобным, что ли, приписывать резолюции то, чего в ней нет, до тех пор хотя бы, покуда авторы ее еще держат перо в руках. «Классовые интересы требуют…» – как говорит наша резолюция, не все равно, что «классовые задачи сводятся», как хочется приписать нам т. Мартову.
А затем обратите внимание на дальнейшие слова Мартова: «Для успеха борьбы за социализм мы нуждаемся лишь (выделено Мартовым) в доведении нынешней революции до полной победы принципа народовластия и до завоевания важнейших социальных реформ, нужных пролетариату», – язвит нас Мартов. Надо полагать, что наше понимание социального содержания формулы «доведения революции до конца» достаточно ясно выражено в резолюции, если даже Мартов не смог этого скрыть22. И вот вопрос, понимает ли Мартов, что подобное ее содержание в качестве необходимой предпосылки подразумевает развитие производительных сил. Понимает ли Мартов, что задача «доведения революции до конца» кроет в себе не только прямо положительные, но и чисто отрицательные задачи, сводящиеся к борьбе пролетариата с попытками «мелкого хозяйчика» внести в эту формулу такое содержание, которое фактически противоречило бы развитию производительных сил, а следовательно, было бы не «доведением до конца», а, вольной или невольной, постановкой преград на пути «завоевания важнейших социальных реформ, нужных пролетариату».
Может быть, теперь Мартов поймет, каков смысл тех двух пунктов нашей платформы, где мы, видя единственного возможного союзника пролетариата в деле «доведения до конца революции» в мелкой буржуазии, т. е. в крестьянстве, в то же время говорили: «социал-демократия должна… бороться с их (партиями мелкой буржуазии) стремлением затушевать классовую противоположность между пролетарием и мелким хозяйчиком»23. И поясняем, что «довести до конца демократическую революцию» пролетариат в состоянии только при том условии, если, ведя за собой массу крестьянства, он сумеет «придать политическую сознательность ее борьбе против помещичьего землевладения и крепостнического государства».
Все это Мартов может найти в разбираемой резолюции, в §4. Что же обозначает ирония Мартова по поводу того, что «мы не добиваемся гарантии наибольшего развития производительных сил»? Да ничего не обозначает, кроме того, что Мартов не может уразуметь, к а к о г о «доведения до конца» требуют интересы пролетариата. А не понимая этого, меньшевизм всегда будет путаться в вопросе о классовых задачах пролетариата в буржуазной революции. А всякая путаница в этом вопросе бесконечно вредна для рабочего класса, ибо она не только не помогает пролетариату использовать в своих классовых интересах буржуазной революции, а помогает буржуазии использовать пролетариат.
Меньшевистская «путаница» по своему содержанию и есть только интеллигентское отражение этих попыток буржуазии. А теперь мы придем на помощь «путаникам» и возможно яснее сформулируем содержание и смысл разобранных нами пунктов резолюции большевиков.
Пролетариат стремится использовать процесс буржуазной революции. Действительно же использует он революцию, с точки зрения общих интересов пролетариата и общих интересов пролетарского движения в целом, лишь постольку, поскольку в ее процессе сам пролетариат выделится и обособится на своей классовой позиции, т. е. сформируется как класс (§5), и поскольку сама революция развернет все свои возможности, т. е. создаст возможность наибольшего освобождения производительных сил буржуазного общества24 и тем даст почву для осуществления «необходимого для рабочего класса минимума социально-экономических приобретений» (§3). Подобного «использования» требуют классовые интересы пролетариата, ибо лишь совокупность этих условий дает широкую арену для «успешной борьбы против имущих классов за социализм» (§2). Наконец, подобное «использование» требует от пролетариата борьбы как с псевдосоциалистическими утопиями «мелкого хозяйчика», так и с его политической отсталостью (§4 резолюции «о партиях» и §4 резолюции «о классовых задачах»).
4. Что значит «довести буржуазную революцию до конца»?
В конце третьей главы, пытаясь выяснить нашему почтеннейшему критику то социально-политическое содержание, которое сознательный пролетариат вкладывает в слова «использование буржуазной революции в интересах рабочего класса», мы вынуждены были немного заглянуть вперед и употребить выражение «доведение революции до конца».
Мы пытались уже там дать конкретное содержание этой формулы. Наша резолюция, по существу, заключает в себе тезис: действительное использование буржуазной революции в интересах пролетариата не может быть с марксистской точки зрения не чем иным, как доведением этой революции до конца.
Мы знаем целый ряд попыток показать, что полное использование данной российской революции заключается в ее непосредственном переходе в революцию социалистическую. Троцкий и Парвус в борьбе со своей марксистской совестью, соц.-рев., давая радикально-интеллигентскую формулировку аграрного, мещанского социализма мелкого собственника, максималисты и анархисты, так сказать, по долгу и обязанности стремятся выйти из пределов исторически ограниченной российской революции, пытаясь в большей или меньшей степени непосредственную борьбу за социализм сделать конкретным содержанием, доведением до конца буржуазной революции. Разбираться сейчас в этом прожекторстве, в этих плодах «пленной мысли раздражения» для нас нет нужды. Нам важно отметить, что в пределах марксистской постановки вопроса только создание в ходе и исходе буржуазной революции возможно широких объективных (производительные силы) и субъективных (сплочение пролетариата, как класса) условий успешной борьбы за социализм есть действительное использование буржуазной революции, а вместе с тем знаменует и доведение ее, как революции буржуазной, до ее конца. Ибо создание наиболее широких условий социалистической борьбы знаменует уже ту ступень революционизирования классовых отношений, которая стоит на границе буржуазного и социалистического общества. Ведь эти условия характеризуют полное уничтожение всех тех остатков феодализма и крепостничества, которые (подумайте над этим, т. Мартов!) засаривают арену специфически пролетарской борьбы.
Таким образом, «доведение революции до конца» есть только формула, конкретное, социально-политическое содержание которой дается нам мерой использования этой революции пролетариатом в интересах дальнейшего развития пролетарской борьбы.
Только тогда пролетариат сможет признать буржуазную революцию выполнившей свои возможности, когда он вынесет из нее «необходимый минимум соц.-экономических приобретений», широкую классовую организацию, развитое классовое сознание и навыки широкой классовой деятельности.
Вот то доведение до конца демократической (буржуазной) революции, к которому стремится пролетариат, толкаемый в этом направлении всей классовой структурой русского общества и русской революции, и это-то стремление, прошедшее через горнило марксистского метода, и сформулировано в нашей резолюции, как объективно-неизбежное содержание классовой борьбы пролетариата в момент буржуазной российской революции.
И лишний раз т. Мартов демонстрирует свое непонимание классовых задач пролетариата в настоящей революции, когда, для окончательного посрамления большевизма, заявляет, что «во Франции буржуазная революция доведена была в 1793 —1794 гг. до конца» (выделено М-вым). Позвольте вам напомнить, товарищ, что «до конца» эта революция доведена была на мерку санкюлота, а не на мерку пролетариата.
Сумма тех социальных перестроек, которая знаменовала «конец» революции для Франции XVIII в., для общества, где пролетариат, как класс капиталистического общества, не играл никакой самостоятельной роли, ни в коем случае не может знаменовать «конца» буржуазной революции XX в. для общества, в котором пролетариат, выступая как класс, стремится в своих целях использовать революцию.
Не думает ли Мартов, что буржуазная революция, которая не только не создала (да и не могла создать) никаких условий для непосредственной борьбы пролетариата за социализм, но попыталась в корне подрезать попытки борьбы труда с капиталом (вспомните, т. Мартов, закон Шапелье о запрещении стачек!), что эта революция объективно (с точки зрения капиталистического развития) и субъективно (с точки зрения пролетариата) может считаться типичной для доведенной до конца буржуазной революции?
Так почему же козыряет т. Мартов против идеи «доведения революции до конца» французской революцией? Потому, что марксизм т. Мартова давно стал скопческим требником, который употребляется тт. Плехановым, Мартовым, Череваниным и прочими меньшевиками для отпугивания пролетариата от стремления завоевать и те позиции, которые по шаблону в буржуазной революции должны принадлежать буржуазии. «Не пугайте буржуазию!» – учит пролетариат Плеханов, «не стремитесь доводить революцию до конца, пусть это делает буржуазия, она и во Франции это сделала», – поучает Мартов.
Да, сделала, но сделала скверно и нашла в себе силы сделать это именно потому, что ей не противостоял пролетариат. В России же сделать это не может никто иной, кроме пролетариата, ибо вложить в «доведение до конца» то содержание, которое нужно пролетариату, может только пролетариат. Предоставляя же это буржуазии, отпугивая от этого пролетариат, меньшевизм фактически подменяет пролетарское понимание «конца» революции буржуазным его пониманием, пролетарские классовые интересы – интересами буржуазии. Так вскрывается истинная сущность меньшевистского влияния в вопросе: должен ли пролетариат считать доведение революции до конца своей задачей, диктуемой ему его классовым положением и классовыми интересами? Большевистская резолюция и говорит, что, понимая под доведением революции до конца – окончательное уничтожение крепостнических остатков и осуществление рабочей программы-минимум и далеко вперед пошедший процесс выделения пролетариата, как класса, из «нации» (§3 и 5), – подобное «доведение до конца» мы считаем лежащим на пути классовых задач пролетариата, и только его (§4 – «довести до конца демократическую революцию в состоянии только пролетариат при условии…» и т. д.).
Поэтому мы поворачиваем данную выше формулу и говорим: действительное доведение революции до конца с точки зрения пролетарских интересов не может быть не чем иным, как наиболее широким использованием ее пролетариатом в своих целях.
«Но в этих задачах нет ничего классового», – перебивает нас т. Мартов. Вот как? Тогда, товарищ, постарайтесь убедить нас или в том, что доведение «до конца революции» (в нашем пролетарском смысле, а не в вашем демократическом) не гарантирует нам наиболее широкой арены для борьбы за социализм, или в том, что создание подобной арены не в классовых интересах и задачах пролетариата.
А до тех пор мы будем считать, что «доведение до конца», т. е. завоевание объективных и субъективных условий успешной борьбы за социализм, есть основное содержание чисто классовой борьбы пролетариата, что никаким другим классом эта задача не может быть выполнена в данных условиях и что низводит рабочий класс до роли раба мелкобуржуазной демократии тот, кто этой задачи перед пролетариатом не ставит во весь ее рост.
Пусть вспомнит т. Мартов роль пролетариата в тех буржуазных революциях, где мелкобуржуазные идеологи методами, близкими тому оскопленному марксизму, который проповедуется на страницах меньшевистских изданий, сумели отвести слаборазвитый пролетариат с авансцены истории, отдав «доведение до конца революции» демократии, и те результаты, которые пожал здесь пролетариат!
5. Руководитель демократической революции или ее орудие?
Раз задача «доведения революции до конца» лежит на столбовой дороге пролетарских задач, раз в этой задаче сгущается и олицетворяется для данного момента классовое развитие пролетариата, то остается выяснить, какую позицию должен занять относительно нее пролетариат.
Он в своем развитии может стремиться или стать во главе буржуазно-демократической революции, используя каждый ее этап в целях доведения ее до конца, или принять участие в этом процессе наряду с другими общественными группировками, своей постоянной оппозицией воздействуя на них, или, наконец, остаться в стороне, пытаясь использовать те ситуации, которые явятся результатом борьбы других общественных сил между собой, и ограничивая свою деятельность областью непосредственной борьбы труда с капиталом.
Стремление закрепить первую тенденцию – основная нота большевизма; меньшевизм представляет вторую, а третья есть, по существу, чистый профессионалистский аполитизм, который в той или другой степени тоже окрашивает собой построения части меньшевиков. Фактически содержание обеих последних тенденций – одно и то же. В революционный период, в период борьбы демократии с абсолютистским крепостничеством, пролетариат, достаточно выросший для того, чтобы представлять из себя самостоятельную силу, может или идти во главе революции, или быть использованным революцией; использованным, конечно, не в тех элементарных формах, как он был используем буржуазными революциями XVIII и начала XIX века.
Самый факт его самостоятельного существования меняет форму и методы использования. Признание его самостоятельности становится необходимым условием самого использования; вульгаризированный марксизм авторов «Credo» и «экономистов», гг. Кусковых и тт. Череваниных и Васильевых, и пр. становится необходимым методом этого использования.
Этими осложняющими обстоятельствами и объясняется, почему плащ марксиста так часто окутывает теперь фигуру мелкобуржуазного идеолога и почему формы этого использования столь разнообразны и часто трудноуловимы. Во всяком случае, как аполитизм, так и позиция одного из элементов оппозиции, элемента наиболее левого, к чему зовут меньшевики, есть именно одна из наиболее тонких, а потому и опасных форм подчинения задач пролетариата задачам демократии.
Не взяв на себя задачу быть вождем революции, пролетариат самым ее ходом обращается в одно из ее орудий, в орудие наиболее сильное, орудие, гарантирующее буржуазной революции максимальный эффект, орудие опасное для самой буржуазии, – но все же одно из орудий буржуазной революции.
Отказавшись от задачи руководить революцией, пролетариат сам становится в положение руководимого буржуазной революцией. Это руководство демократии пролетариатом может идти под каким угодно знаменем, под знаменем анархистского аполитизма, «чисто рабочего» синдикализма, эс-эровского социализма, наконец, меньшевистского «истинного социал-демократизма», – сущность остается та же.
«Реализм» с.-д. Плеханова и «утопизм» с.-р. Чернова имеют общую черту в том, что устами того и другого говорит буржуазная революция, ищущая у пролетариата его силы для своей борьбы со старым режимом.
Наша резолюция ставит целый ряд вопросов для того, чтобы определить роль пролетариата в совершающейся революции. Какая роль, спрашивает наша резолюция, «обеспечивает в наибольшей степени пролетариату возможность поднять его социально-экономическое положение» ?
Какая роль даст ему возможность «всесторонне развить его классовое самосознание» ?
Какая позиция поможет ему «развернуть его классовую деятельность не только в экономической, но и в широко политической области»?
При каких условиях сможет пролетариат сильнее всего воздействовать на демократическую массу? Иначе говоря, какая роль обеспечит пролетариату максимальное использование им буржуазной революции? Какая позиция даст пролетариату максимальную способность оказать сопротивление нивелирующим тенденциям этой революции? Резолюция отвечает – «роль руководителя демократической революции» (§5), «роль вождя народной революции, ведущего за собой массу демократического крестьянства» (§2). Мы знаем, что меньшевики совершенно определенно отрицают эту роль пролетариата, но до сих пор мы не слышали доказательств того, что эта роль не удовлетворяет тем условиям, ради которых мы ее и выдвигаем. Правда, несколько лет тому назад т. Мартынов объяснил нам в «Двух диктатурах», что результатом этой роли может явиться для пролетариата необходимость… захвата власти, что может получиться… диктатура пролетариата и крестьянства и что все это совершенно недопустимо для такого марксиста, как он. Потом тт. Плеханов и Аксельрод вспоминали что-то насчет… «народовольцев» и тоже пугали пролетариат… захватом власти. Неудивительно, что меньшевикам приходится… молчать, и молчать о том, есть ли другая позиция в совершающейся в России революции, которая в такой же мере отвечала бы классовым интересам пролетариата, как намеченная нами. И мы повторяем: «Роль руководителя демократической революции обеспечивает в наибольшей степени пролетариату возможность поднять его социально-экономическое положение, всесторонне развить его классовое самосознание и развернуть его классовую деятельность не только в экономической, но и в широко политической области».
А что же значит отрицательное отношение «меньшевиков» к подобной роли пролетариата? Каков смысл этого отношения при данных условиях? Он ясен. Меньшевизм, протестуя против этой задачи, протестует против той роли пролетариата в революции, которая единственно действительно гарантирует ему и классовую самостоятельность и позволяет действительно использовать буржуазную революцию в своих классовых интересах.
Марксистской фразеологией меньшевизм стремится прикрыть тот факт, что на этом пункте он окончательно превращается в орудие подчинения пролетариата общедемократическим задачам буржуазии.
«Классовая самостоятельность» на каждой строке и во всех падежах и отказ от того конкретного содержания действительной борьбы, которое дает твердую базу для развития классовой самостоятельности, – таков образ той демократической идеологии, которая в плаще «меньшевистской социал-демократии» гуляет в пролетарских рядах.
Мы закончили свои комментарии к резолюции большевиков «о классовых задачах пролетариата в современный момент демократической революции».
Ее канва – формирование в процессе революции рабочих масс в класс. Ее предпосылки – классовые интересы пролетариата требуют наибольшего освобождения производительных сил буржуазного общества и, на этой основе, создания в ходе и исходе революции условий наиболее успешной борьбы пролетариата за социализм.
Ее задача – наметить позиции пролетариата в буржуазной российской революции и подчеркнуть «доведение ее до конца», как историческую задачу пролетариата, лежащую в пределах его классовых интересов.
Ее вывод – «всякое умаление этой задачи неминуемо приводит к превращению рабочего класса из вождя народной революции, ведущего за собой массу демократического крестьянства, в пассивного участника революции, плетущегося в хвосте либерально-монархической буржуазии» .
Из нашего анализа возражений тт. меньшевиков ясно, кто в наших рядах умаляет эту задачу и чья позиция «неминуемо приводит» к склонению знамени классовой борьбы пролетариата перед знаменем общедемократической борьбы. Меньшевизм, превративший гордое и чистое знамя революционного марксизма в орудие оскопления пролетариата, в «тормоз движения» (как писал Плеханов в «Товарище»), раскрывает свое содержание все яснее.
И скоро революционные классовые интересы пролетариата заставят его отвернуться от его оппортунистических «друзей».
* * *
Свои взгляды на отношения между буржуазным либерализмом и пролетариатом меньшевики (и эс-эры) наглядно иллюстрировали в ходе избирательной кампании во 2-ю Гос. Думу в начале 1907 г. Это был первый опыт формального открытого соглашения (блока, коалиции) меньшевиков и народников (т. е. партий эсеров, народных социалистов и трудовиков) с кадетами против большевиков. Оглядываясь на состав и роль этой коалиции 1907 г., ясно видишь теперь, что она буквально предвосхитила все элементы коалиции 1917 г. В 1917 г. меньшевики и эсеры в грандиозном масштабе осуществили ту антиреволюционную и антипролетарскую политику, которую прорепетировали в 1907 г. Особенно характерны в этом смысле эпизоды, рассказанные ниже. Отношения между кадетами, меньшевиками, эс-эрами и большевиками, за которыми идет рабочий класс, рисуются здесь теми же чертами, которыми характеризуются их отношения во время коалиции Милюков—Керенский—Дан—Чернов в 1917 г. Разница в том, что в 1907 г. в борьбу был втянут лишь узкий круг избирателей в Гос. Думу, в 1917 же году борьба решалась многомиллионными массами рабочих, крестьян и солдат не путем избирательных бюллетеней, а путем открытых массовых столкновений. Основные же линии политики остались те же, ибо те же были основные классовые силы: буржуазия, крестьянство и пролетариат. Перепечатываемая ниже статья поэтому может послужить напоминанием о том, что борьба 1917 г. была лишь завершением десятилетней борьбы большевиков и против кадетов, и против их «социалистических» лакеев.
«Блок» вчерашнего дня25
(Вместо надгробного слова)
«Левый» блок в Петербурге, сыгравший такую важную политическую роль во всей избирательной кампании во 2-ю Государственную Думу, прекратил свое политическое бытие 7 февраля 1907 г., в тот самый момент, когда был опущен в урну последний избирательный бюллетень.
Но его значительная роль сказалась, между прочим, и в том, что и теперь еще некоторые политические кумушки, с видом чрезвычайно хлопотливым, снуют вокруг трупа, пытаясь оживить то, что умерло и чему в той же форме уже не воскреснуть.
Но помимо тех «охов» и «ахов», которые подняли вокруг покойника гг. из «Товарища» и тт. из «Нашего мира» и «Откликов»26, существует серьезная задача почтить покойника надгробным словом – и эту задачу должны взять на себя социал-демократы-большевики – те, которым, в сущности, и принадлежит создание «блока». Эта задача тем обязательнее для нас, что некоторые из наших друзей, тт. меньшевики, пытаются построить свое сильно поколебленное политическое благополучие не более, не менее, как на гальванизировании трупа. Мы превосходно понимаем, как важно для наших «друзей» иметь право сообщить о «достоверных» данных по поводу продолжения и в Думе блока тех групп и партий, которые вошли в левый «блок» в Петербурге.
Внешняя история соглашения в Петербурге всем памятна. Корни ее лежат в той литературной кампании, которую еще в ноябре 1906 г. поднял «Товарищ» во имя сплочения всей оппозиции. Плехановские письма в Питере и позиция «Нашего дела»27, Череванина, Горна и пр. в Москве были ответным эхом, раздавшимся из восприимчивой среды «меньшевиков» на этот призыв «Товарища». «Речь», хранившая до того гордое молчание или не менее гордо заявлявшая о том, что она не согласна ни с кем идти вместе, в ответ на голоса социал-демократов-меньшевиков недвусмысленно заявила, что она согласна вести их за собой. На этом, собственно, кончился доисторический период.
Его политическое содержание можно формулировать только так: идейная подготовка со стороны «Товарища» и меньшевиков почвы для концентрации оппозиции вокруг «кадетов». Кадеты, в лице «Речи», ведут себя как признанные гегемоны; «Товарищ» посредничествует от лица «беспартийных» между «Речью» и меньшевиками; меньшевики от социал-демократии принципиально обосновывают возможность соглашения с кадетами и выдвигают «полновластную Думу» (Плеханов), общность чисто политических задач для буржуазии и рабочего класса (Васильев) и несвоевременность лозунга «Учредительное Собрание» (Череванин, Иркутский Комитет, правое крыло кавказских меньшевиков на Кавказском съезде) как почву для соглашения вокруг кадетов. Меньшевистские центральные учреждения и наиболее авторитетные «левые» меньшевики (Мартов) или молчат, потворствуя гг. Васильевым, или на принципиальный вопрос отвечают соображениями о каторжной цепи, связующей в России рабочий класс и буржуазию28. Тогда большевики в ответ на принципиальные соображения о соглашениях с кадетами выступают с пропагандой принципиальной же недопустимости подобных соглашений для социал-демократии (1-я брошюра т. Ленина: «Социал-демократия и избирательные соглашения»)29. Что делают в этот момент, момент не деловых переговоров, а лишь подготовки почвы для них, другие партии? Трудовики, поскольку они представлены в Петербурге, предоставляют за себя высказаться сотрудникам «Товарища». Народно-социалистическая партия без долгих разговоров постановляет допустимость соглашений с кадетами30, а партия соц.-революционеров не находит лучшего метода использовать момент, как допустить соглашения с контролем Ц К партии 31.
Таким образом, большевики в своей принципиальной позиции изолированы. Идейная подготовка концентрации оппозиции вокруг кадетов, начатая «Товарищем», заканчивается тем, что совместными усилиями Плеханова, социал-революционера Якобия, трудовика Водовозова, меньшевика Мартова, н.-с. Мякотина и Пешехонова куцая идейка испуганного обывателя – «не правее к.-д.» – блестит… как начищенный медный таз в качестве единоспасающей опоры в борьбе с «черносотенной опасностью».
Наступает второй период. Кадеты начинают действовать. Кто во что ценит принципиально установленную необходимость сплочения оппозиции «не правее к.-д.»? Кадеты оценивают ее так: 4 – нам, 2 – вам. Народники всех толков вкупе сначала было оценили ее так: 4 – нам, 2 – кадетам, но потом, решив, что принцип дороже места, спустились до: 3 и 3. Кроме того, «казалось, что со стороны, по крайней мере меньшевиков, особых возражений не последует»32. Итак: 4 и 2, и 3 и 3 – таков символ второго периода. Каков его политический смысл? Был ли это только торг из-за места? Нет, конечно! Каждая из соглашавшихся партий пыталась под голые цифры подставить теоретические соображения и разницу от вычисления свести к разнице тактических мнений. «Так как партия народной свободы… считает единственно правильной свою тактику, то, естественно, она считает conditio sine qua non, т. е. ультимативным условием соглашения, предоставление ей большинства мест в оппозиции»33. А так как минимальное большинство при 6 местах – 4 места, то отсюда и цифры 4 и 2.
Арифметика народников и меньшевиков была еще проще. Вокруг Думы должно быть сплочено все население Петербурга, и сплочено не путем предварительной борьбы и конкуренции тактических линий, а путем полюбовного соглашения. А так как в Питере существуют – 1) кадеты, 2) народники, 3) социал-демократы и 4) рабочий класс, то… вы думаете, что следовало бы разделить места по возможности поровну или по удельному весу каждой группы среди населения, – нет! – надо дать по одному месту народнику, с.-демократу и рабочей курии, а остальные 3 – кадетам. Спрашивается, где учились гг. «левее кадетов – минус большевики» арифметике?
В самом деле, политический смысл этого периода ясно сказывается в том, что кадеты, стоя на почве, подготовленной им другой стороной, пытались учесть в свою пользу все выгоды создавшегося положения. «Господа, – говорили кадеты своими цифрами, – вы хлопотали о соглашении. Мы в них не нуждались и не особенно нуждаемся. Мы черносотенной опасности не видим. Вы, боясь ее, хотите соглашения. Мы понимаем это ваше желание только так: идите за нами. Вот вам два места за те ваши писания и крики о черносотенной опасности, которые мы уже вписали и еще впишем в свой актив, – и идите за нами».
Это естественно, и здесь Водовозовы, Петрищевы, тт. Мартовы и пр. пожинали то, что посеяли.
Интересно то, что, с самого начала отказавшись даже от мысли о борьбе в городской курии с кадетами, подменив конкуренцию партий их соглашением, гг. соглашатели принуждены были свои силы, силы четырех партий и всей рабочей курии приравнять к силе кадетов. 3 и 3 – это значит: «Ваше преобладание по формуле 4 и 2 нас слишком угнетает, но мы согласны приравнять себя к вам. Во имя полюбовного ведения дела, во имя того, чтобы не раскалывать оппозиции, мы идем за вами, но не хотим унизительных форм этого хождения».
Об этом хорошо рассказывает г. Пешехонов (в «Народно-Социалистической библиотеке», в. I, стр. 9 —10): «Соглашаясь на эти условия (3 и 3), мы, в сущности, говорили к.-д.: «Хорошо, пусть будет ваш верх…»
А они отвечали:
«Нет, и маковка пусть будет наша».
Гордые кадеты! Наивные народники! Жалкие оппортунисты!
Таков политический смысл второго периода. Кадеты, учитывая ту деморализацию, которую произвела в среде революционно-буржуазных партий и в правом крыле партии социал-демократической пропаганда принципиально допустимых соглашений, не веря в «черносотенную опасность», но используя ее в качестве пугала, покуда лишь для партий (потом она была использована кадетами шире и определила их победу в Питере), пытаются закрепить свою гегемонию и предлагают партиям, идущим на соглашение, идти за ними, надеясь использовать своих левых союзников как агентов для заполучения демократических голосов.
Левые же союзники, увлекаемые той наклонной плоскостью, на которую они стали в первый период, неуклонно скатываются вниз, соглашаясь идти за кадетами не понимая того, что это их положение отклоняет самую линию избирательной борьбы к желательной для кадетов линии.
Отклонение линии политической борьбы направо, сужение арены политической агитации и организации масс – вот что было непосредственным результатом позиции соглашения с кадетами и что стало бы реальным результатом этого соглашения, если его осуществлению не помешал… петербургский пролетариат.
«Речь», стоя на горе политического положения, чувствовала все же, что не все обстоит благополучно. Газета «реальных» политиков ждала с нетерпением, что скажет с.-д. организация. 6 января конференция с.-д. организации в Питере вынесла свое решение о соглашениях, а 4-го «Речь» писала, что в конце концов «техническую важность соглашение представляет, главным образом, с социал-демократией». До самой конференции представителей петербургской организации большевики никакого участия в переговорах не принимали. Цифр, которые показывали бы, в какой мере большевики стремились идти за кадетами, не существует. Наоборот, вся их работа сосредоточивалась на выработке среди широких масс убеждения, что за кадетами, вообще, идти недопустимо ни в пропорции 4 и 2, ни в пропорции 3 и 3, а что необходимо бороться с ними. Это возбуждало большое неудовольствие. «Речь» и «Товарищ», «Отклики» и народные социалисты писали громовые статьи и произносили страстные речи на тему об упрямстве, бездушии и прямолинейности большевиков. Меньшевистские «Отклики», ближе других стоявшие к социал-демократической работе в Питере, усиленно жаловались на то, что в Питере большевиками вопрос поставлен именно на принципиальную почву. «Согласно резолюции общерусской конференции, конкретные вопросы, подлежащие решению местной конференции, сводятся к определению того, имеются ли в данном месте основания признать необходимым соглашения с к.-д. и другими левыми партиями… Между тем Петербургский Комитет Партии «расширил» содержание предварительных дискуссий к будущей конференции, поставив на обсуждение вопрос о «принципиальном» отношении к соглашениям с к.-д.»… Иначе говоря, меньшевикам очень не нравилось, что, вместо того чтобы занимать рабочих вопросами о том, на каких условиях может пролетарская партия идти за кадетами, большевики поставили вопрос о том, может ли эта партия вообще идти за ними. Выяснение необходимости самостоятельного выступления социал-демократии в избирательной кампании и практическая подготовка этого выступления были противопоставлены петербургской социал-демократической организацией разговорам о всевозможных комбинациях 4 и 2, 3 и 3 и т. д.
Все три номера «Терниев труда», выпущенных большевиками, посвящены именно этой задаче. «Кадеты готовы на соглашение, но лишь в том случае, если социал-демократы откажутся от самостоятельной тактики в Думе и ограничатся только политической поддержкой либеральной буржуазии», – говорилось в № 1 от 24 декабря. «Относитесь критически к ходячим крикам, воплям и страхам насчет черносотенной опасности», – советовалось здесь пролетарской и полупролетарской массе. Вскрывая сущность соглашений с кадетами, тот политический смысл, который вкладывает в этот акт не воля того или иного благомыслящего политика, а политическая ситуация, постоянно указывая на колеблющуюся между кадетизмом и действительной борьбой рабочего класса политику народнического блока (с.-р. трудовиков и н.-с-ов), вызывая из уютных кабинетов, где ведутся переговоры между вождями34, на улицу, – большевики звали рабочий класс к самостоятельному выступлению. «Долой всякие блоки!» – писали они 31 декабря (№ 2 «Тернии труда»). Такова была линия большевиков, и они единственные омрачали блестящие перспективы соглашения.
Третий период открылся конференцией петербургской с.-д. организации. На самом ее ходе мы останавливаться не будем. В общем, выборы на нее происходили по двум платформам: за соглашение с кадетами и против него. Как только стало ясно, что большинство организации – против, меньшинство, стоявшее – за, ушло с конференции с вполне определенным намерением продолжать переговоры с народническим блоком и с кадетами. «Большевики», как тактическая линия, и большинство петербургской организации оказались изолированными. Социал-демократы-оппортунисты разорвали с партийной организацией, чтобы от своего имени уже свободно вести переговоры направо. Социал-демократический пролетариат Петербурга был поставлен в положение, при котором ему предстояло не только решить для себя вопрос о допустимости или недопустимости соглашений с кадетами, но и сделать невозможным объединение меньшинства с.-д. организации с кадетами и народниками против большинства петербургского пролетариата. Уход «меньшевиков» значительно менял положение дела.
Выдвигаемое «большевиками» самостоятельное выступление обозначало фактически борьбу с черносотенной и кадетской опасностью силами пролетариата, раскрывающего своей политикой колеблющийся характер мелкобуржуазных партий, увлекавших демократические слои петербургской бедноты на путь поддержки либеральной буржуазии. Эта политика пролетариата ставила перед демократическим избирателем дилемму: или с кадетами, хотя бы под «народническим» флагом, или с пролетариатом. Покуда с.-д. организация оставалась цельной, ей при политике самостоятельного выступления не было никакой необходимости давать рядом с собой место мелкобуржуазным партиям, и, ведя борьбу с кадетами и народниками за демократическую часть избирателей, давать последним возможность идти на поддержку рабочего класса под своим классовым мелкобуржуазным знаменем. Можно было надеяться, что он покинет свое знамя, двигавшееся направо к кадетам, ради того, чтобы иметь возможность пойти налево – к рабочим. В этом – смысл самостоятельного выступления пролетариата, как его понимали большевики. Мелкобуржуазный избиратель, покинувший не только кадетское, но эс-эровское, трудовическое или эн-эсовское знамя, чтобы поддержать партию пролетариата, – таков мог быть политический результат самостоятельного выступления социал-демократии при том условии, что лозунг: или за кадетами, или с пролетариатом будет ясно и решительно выдвинут перед этим избирателем.
Меньшевики сделали все, что могли, чтобы эта дилемма в таком виде не встала перед рядовым избирателем. При той комбинации, которую они создавали своим уходом и продолжением переговоров с кадетами, т. е. при комбинации: кадеты, народники и меньшевики-социал-демократы против большевиков-социал-демократов, – очерченная выше дилемма грозила принять в глазах избирателя такой вид: со всей оппозицией и под своим собственным флагом или с фанатиками пролетариата.
Перед «большевиками» стояла задача – дать возможность демократическому избирателю из рядов мелкой буржуазии прийти на помощь рабочей партии в ее борьбе с кадетами со своим мелкобуржуазным знаменем, раз исчезла возможность заставить его ради помощи рабочему классу уйти из-под своего знамени. Меньшевики своей политикой, своим санкционированием кадетско-эс-эровского меньшевистского блока н а в я з ы в а л и революционной социал-демократии ту позицию, которая позволяла мелкой буржуазии идти за пролетариатом, неся с собой и свое мелкобуржуазное знамя.
До формального разрыва «меньшевиков» с большинством социал-демократического пролетариата мы могли говорить мелкобуржуазной массе, чьи смутные, отчасти реакционные, отчасти утопические чаяния, но вместе с тем, по существу, революционные для данного момента интересы отражает «народнический» блок, – мы могли говорить этой массе: твоя партия идет за либеральной, по существу, антиреволюционной буржуазией – выбирай: поддержи ее в ее предательстве твоих интересов или оставь ее и иди за рабочим классом. Самое малое колебание этой массы при таких условиях было бы нашей громадной политической победой.
Но теперь мы должны были сказать этой массе: возьми свое знамя в свои руки и неси его или за кадетами, или за рабочим классом.
Оппортунисты социал-демократии заставляли всю социал-демократию отклонить свою линию и нести раскол в демократию не теми путями, которые гарантировали наибольший политический эффект.
Но этот путь был навязан социал-демократии данной ситуацией и был при данных условиях единственным путем для реальной борьбы против черносотенной и против кадетской опасности.
Надо удивляться, как быстро конференция осознала новое положение. Она предложила эс-эрам и трудовикам идти за рабочим классом, предоставляя им два места.
Соглашение с левыми было навязано большевикам меньшевиками, ушедшими к кадетам. Над этим следовало бы подумать тем товарищам из «Откликов», которые анализ политических фактов склонны заменять анализом «противоречий» того или иного публициста (см. «Отклики» № 3, ст. Л. Мартова).
Да, Ленин в ноябре был против всяких соглашений; да, Ленин в декабре воевал вовсю с теми оппортунистами, кои занимались не подготовкой борьбы с кадетами, а подготовкой почвы, на которой выросли кабалистические кадетские 4 и 2; да, Ленин и в ноябре, и в декабре, и в январе не уставал подчеркивать колеблющуюся политику мелкобуржуазных партий; да, Ленин, несмотря на все это, после меньшевистского раскола должен был противопоставить кадетско-меньшевистскому соглашению возможность для эс-эров идти за рабочей партией в ее борьбе за гегемонию. Любителю хоронить своих противников можно попытаться похоронить на этом Ленина, как это и делает Мартов в вышеназванной статье (помнится, Мартов уже однажды хоронил его года три тому назад, на стр. «Искры». Живуч человек!), но вряд ли эти похороны способны скрыть от глаз пролетариата действительный смысл совершившихся событий.
Так или иначе, революционная социал-демократия теперь уже совершенно ясно и определенно в форме официального решения поставила перед «народническим» блоком дилемму: или за кадетами, или за пролетариатом. Вопрос принял обостренную форму: партиям, расположившимся на средней позиции между либеральной буржуазией и социалистическим пролетариатом и отражавшим всю межеумочность положения мелкой буржуазии, впервые в таком масштабе пришлось решать этот вопрос.
Проследить, как отнеслись объединенные партии народников к тому выбору, перед которым поставило их решение с.-д. конференции, было бы чрезвычайно важно и интересно для широких масс, для определения их действительной физиономии. К сожалению, партии эти умеют потихоньку обделывать свои дела. Они редко выступают перед публикой с открытым выяснением своих политических шагов. То, что делали и как думали эти партии в период с 7 по 18 января, покрыто мраком. И вряд ли кто-либо расскажет нам откровенно, как в их среде меняется жребий, куда перекинуться. Одно можно установить несомненно: прямо и открыто стать против кадетов – на это их не хватило. В продолжение всего этого срока партия мелкой буржуазии ждала с нетерпением решения кадетских лидеров и, жадно глотая «Речь», все надеялась отыскать среди ее холодных строк признаки уступки. Только теперь г. Петрищев поднимает маленький уголок завесы. «После 7 января на короткое время, – пишет он, – наступил было просвет. Блок народнических групп пока счастливо выдержал натиск большевиков. Меньшевики решительно высказывались за единение с народниками для совместных переговоров с кадетами»35 (выделено нами. – Л. К.). Пояснение это не оставляет желать лучшего. Народники, не задерживаясь на предложении с.-д. пролетариата Петербурга, ждут уступок со стороны кадетов. Меньшевики прикрывают их шествие в кадетскую Каноссу. Попытке «большевиков» расколоть народнический блок, отколов от него н.-с-ов, счастливо противопоставляется попытка сообща и под руководством кадетов изолировать революционную социал-демократию. Перед обрадованным взором российского либерала вставала заманчивая картина. «Народнический блок» с беспартийным «Товарищем» в центре всеми силами просился к кадетам, ужасаясь мысли оказаться на одной доске с «большевиками». Н.-с. «счастливо» выдерживали натиск дилеммы: или за кадетами, или за пролетариатом. С.-р-ы, «скрепя сердце», вели переговоры, находя, что «делить поровну представительство от Петербурга между кадетами и всеми группами, которые левее их, включая рабочую курию (т. е. фактически без боя признать гегемонию кадетов!), – это максимум уступок, на которые могла идти революционная партия»36. Этот «максимум уступок» был тем минимумом устойчивости, который способна обнаружить мелкобуржуазная партия перед раскрытыми объятиями партии доподлинно буржуазной. Наконец, меньшевики, расколов петербургскую с.-д. организацию, немедленно постановили: вступить в сношение с объединенной народнической группой (с.-p., трудовики, н.-с.) и кадетами, в целях заключения соглашения относительно общего списка выборщиков и распределения мест в Думе37.
Теперь мы поймем, о каком просвете после 7 января говорил г. Петрищев. Этот просвет – договор 38 (до сих пор скрываемый), заключенный народниками и меньшевиками для совместного ведения переговоров с кадетами. «Просвет» и «счастие» народников заключались в том, что меньшевики прикрывали отказ мелкой буржуазии идти на поддержку рабочего класса, ради торгов с кадетами.
С другой стороны, либеральная буржуазия немедленно попыталась использовать создавшееся положение. Возможность изолировать революционную социал-демократию была настолько заманчива, что «Речь» сразу переменила тон и выдвинула «оппозиционный блок» уже не для борьбы с «черносотенной опасностью», которой она не признавала, а для борьбы с «красным призраком большевизма» и с той частью революционной демократии, которая способна была бы пойти за ним. «Меньшевики решительно пошли навстречу созданию общего оппозиционного блока». «Возможность оппозиционного блока кадетов, меньшевиков и соц.-нар. надо признать значительно увеличившейся», – пишет «Речь» 14 января. Кадеты попытались немедленно осмыслить политическую игру народников и меньшевиков. «Умеренно-социалистические» партии (н.-с. и м-ки) против революционной социал-демократии – эта комбинация настолько заманчива и открывает для либеральной буржуазии такие широкие перспективы, что «Речь», «Товарищ», «Сегодня» в один голос ликуют по поводу поведения меньшевиков. Их решение спасло Россию, пишет «Сегодня». В шатающуюся, колеблющуюся, беспринципную политику народническо-меньшевистского блока «Речь» вкладывает политическое содержание. «Совершившаяся в среде социалистических партий дифференциация обещает до некоторой степени приблизить и понятия умеренных социалистов о думской тактике к нашим собственным (т. е. кадетским) понятиям». «Часть социал-демократии хотя и не наиболее влиятельная, зато наиболее склонная к парламентской деятельности, пошла навстречу нашим предложениям» («Речь», 13 и 14 января). Так осмыслила «Речь» третий период избирательной кампании в Питере. «Просвет», оказывается, существовал после 7 января не только для народников и меньшевиков, он был просветом и для «Речи». Возможность создать под своей гегемонией «оппозиционный блок умеренных» и «умеренных социалистов» против революционной социал-демократии – вот на что стоило «Речи» потратить силы и способности. «Идите с нами, и да будет нашим лозунгом борьба с черными и борьба с революционной социал-демократией!» – говорила «Речь» и предлагала за это одно место н.-социалистам, а другое место рабочей курии – меньшевикам. «Место, которое предназначалось для лица, избранного рабочей курией… уж не может быть предоставлено рабочему-большевику. При новом составе блока меньшевики могли бы смотреть на это место как на свое законное достояние» («Речь», 14 января). Ясно!
Но «просвет» был и для большевиков. Даже не просвет, а яркий день, в котором они больше всего и нуждались, чтобы вскрыть в его свете действительную сущность соглашательской кампании с кадетами. Учитывая положение дела, большевики не уставали настаивать на самостоятельном характере выступления пролетариата. Либеральная буржуазия хочет «руководить умеренной мелкой буржуазией и мелкобуржуазной частью пролетариата; революционный пролетариат идет самостоятельно, увлекая за собой в лучшем случае (лучшем для нас, худшем для кадетов) только часть мелкой буржуазии», – говорили они. «Мы не можем при таких условиях пренебрегать задачей подорвать гегемонию кадетов, помочь трудящемуся люду сделать шаг… к более решительной борьбе. Мелкобуржуазным слоям городского и деревенского трудящегося люда мы говорим: есть только одно средство помешать неустойчивости и колебаниям мелкого хозяйчика. Средство это – самостоятельная классовая партия революционного пролетариата». Задача, таким образом, была ясна. «П ока трудовики колеблются, пока меньшевики торгуются, мы должны всеми силами вести самостоятельную агитацию. Пусть знают все, что с.-д. идут, во всяком случае, и безусловно на выставление своего списка. И пусть все бедные слои избирателей знают, что им предстоит выбор между кадетами и социалистами». В ясности этой позиции был наш «просвет», наш яркий день! (Все эти цитаты взяты из № 1 «Простых речей» и 2-й брошюрки Ленина: «Социал-демократия и выборы в Думу». И то и другое вышло одновременно с цитированными статьями «Речи» и постановлениями меньшевиков 14 —15 января.)
В задачи «большевиков» входило выдвинуть лозунг «против кадетов» и собрать вокруг него городскую демократию. Еще в нашем декабрьском сборнике («Новая Дума», сб. 1-й) мы противопоставили этот боевой для демократии лозунг усыпляющим сказкам о черносотенной опасности, мы подчеркнули на конференции, что идем в бой с кадетами. «Кто за нас?» – спрашивали мы с 7 по 18 января и не уставали разоблачать партии мелкой буржуазии. 15 января, в тот день, когда народнически-меньшевистский блок ждал ответа от г. Милюкова, а Милюков ждал ответа от г. Столыпина, мы разоблачили позицию мелкой буржуазии, бегущей от пролетариата под крылышко либералов. Мы повторяли: «В бой мы идем, во всяком случае, самостоятельно. Принципиальную линию мы определили. В СПБ будут три списка: черносотенный, кадетский и социал-демократический». («Услышишь суд глупца»… – прямой вызов эс-эрам и трудовикам, открытое разоблачение их шатающейся мелкобуржуазной политики, вышла 15 января.)
Негодуя против меньшевиков, отчего вы не негодуете против эс-эров? – спрашивали мы пролетариев, когда выяснились результаты выборов в рабочей курии. «И те и другие одинаково волокут вас под крылышко либералов»39. «Где окажутся мелкие буржуа – их дело, а революционный пролетариат, во всяком случае, выполнит свой долг»40, – послали мы 18 января вдогонку гг. эс-эрам, трудовикам, эн-эсам и меньшевикам, отправлявшимся на свидание с гг. Милюковым, Набоковым и Винавером. «Пролетариат, как бы ни кончилась избирательная кампания, как бы ни кончились между вами торги из-за мест, идет и будет идти своей особой, классовой, революционной дорогой».
Третий период кончался. Улыбавшаяся кадетам комбинация – «оппозиционный блок» против рабочих расшатывался в корне неуклонным ведением большевиками своей линии. Среди эс-эров начиналось колебание. Меньшевики, как выяснилось 14 января, не представляли политической силы. Н.-с. не могли оторваться от эс-эров. Кадеты оказались перед дилеммой: или открытая борьба с большевиками на новой, выдвинутой ими, платформе, или связывание себе рук в этой борьбе благодаря бесплодной, но все же ограничивающей размах кадетской борьбы с «красной тряпкой» связи с «умеренными социалистами».
Кадеты выбрали первое. «Мы запутали в свои сети целый ряд групп из тех, которые «левее» нас, мы раскололи петербургскую социал-демократию, мы дали развиться страху «черносотенной опасности», мы использовали и эн-эсов, и эс-эров, и «Товарища», и меньшевиков. Теперь на этой нами подготовленной вашими руками арене мы идем в бой за кадетизм в чистом виде» – так объявили кадеты 18 января. Кадеты отказали эсерам и меньшевикам.
Большевики добились своей цели: период уютных разговоров в кабинетах кончился, дело выносилось на улицу. Мелкой буржуазии и социал-демократическим оппортунистам не удалось спрятаться от борьбы под кров соглашений с буржуазией. На улицу звала рев. социал-демократия и либерального барина, и ноющего народника, и растерявшегося оппортуниста. Улица должна была судить.
Как вели себя гг. из «народнического блока» и оппортунисты социал-демократии в кабинетах, мы знаем. На улице они в той же мере, но на более широкой арене демонстрировали ту же мелкобуржуазную сущность своей политики. Борьба кадетствующих с кадетами, попытки, двусмысленные и судорожные, вырваться из-под либеральной гегемонии – это любопытная страничка из политической жизни нашей мелкой буржуазии. Попытавшись идти против партии рабочего класса под руководством кадетов, они принуждены были, в конце концов, тащиться в хвосте рабочей партии, в ее борьбе против кадетов. Как шли они, упираясь, оглядываясь, скользя и ноя, – это заслуживает особой статьи. А пока скажем им, нашим бывшим «союзникам»: «Речь» смеялась над вами, говоря, что большевизм «хворостиной» загнал вас на новую тропу. Но это верно в своей жестокости. Развитие революции и раскрытие ее классового характера – та хворостина, которая всегда будет больно вас бить и будет гнать вас, помимо воли, на службу революционному пролетариату. И мы не знаем других «блоков» с вами, как ваше служение нашему делу. Таких «блоков» мы будем добиваться, ставя всегда перед вами вопрос: с кадетами или з а нами. И не всегда оппортунистическое крыло социал-демократии создаст для вас возможность это следование за революционным пролетариатом назвать «соглашением» или «блоком». «Хворостина» развития революции будет гнать вас вперед, на свою службу до тех пор, пока изменения в ее социальном базисе не дадут вам возможности окончательно погрязнуть в тине либерализма41. А пока мы будем бороться против всяких «блоков» и за то, чтоб «хворостина» действовала исправно.
Лондонский съезд Российской с.-д. рабочей партии 1907 г.4230 апреля – 19 мая ст. ст.
1. Общая картина съезда
Есть в России распространенная игра: на землю, вытянув перед собой ноги, садятся двое «борцов», подошвы их соприкасаются, и, схватившись за руки, они всячески стараются перетянуть друг друга. Эти борцы встают передо мной всякий раз, когда я пытаюсь восстановить перед собой общую картину последнего, пятого по счету, съезда РСДРП. – Незавидная картина.
Но, в самом деле, переберите в памяти все предыдущие съезды: II, III «большевистский» съезд и меньшевистскую «конференцию», IV, названный объединительным, – и для каждого из них вы сразу найдете его характерную черту, то, что делало «эпоху» в жизни партии. И II, на котором выработана была программа партии, который был первым шагом ее на пути разрыва с «кружковщиной» и «кустарничеством», и III – этот генеральный смотр идейного багажа партии накануне решительных событий 1905 г., и IV – объединительный, умудренный опытом пережитых битв, арена столкновений «двух тактик», съезд, на котором партия стояла перед задачей наметить первые шаги на «парламентском» поприще, – все это легко и стройно укладывается в схему развития пролетарской партии. Последний, Лондонский съезд войдет в эту схему лишь некоторыми своими частями.
Съезд собирался и работал под знаком «критики». Для этого было достаточно причин, которые вводили в порядок дня критику не схем, не теоретических, впрок заготовленных положений, а критику практических шагов.
С апреля 1906 г. и по апрель 1907 г. партия, под руководством центральных учреждений, созданных «меньшевистским» большинством на объединительном съезде, работала на новой, до того времени совершенно чуждой ей арене.
Партия вступила на путь «парламентской деятельности», создала «парламентскую» фракцию, вела избирательную кампанию, выставляла собственных кандидатов и входила в соглашения… И все это среди непрекращавшихся споров, «дискуссий», на фоне непрерывного роста числа членов партии.
Все это надо было оценить, учесть, во всем этом надо было разобраться, и все это шире и шире развертывало пропасть между тенденциями большевиков и меньшевиков, все это требовало в то же время сговора…
Критика, направленная к тому, чтобы обезвредить в дальнейшем ту часть партии, которая в предыдущий период вела, вернее, тащила за собой партию, на ее новом пути, – такова была практическая задача большевиков.
Критика, направленная к тому, чтобы добиться соглашения, компромисса, критика, направленная направо, к меньшевикам, за их ошибки, и налево, к большевикам, за их «нетактичное», «неумеренное», «прямолинейное» вскрывание этих ошибок, – такова была позиция так называемого «центра».
Эта внутренне противоречивая позиция центра и определила собой всю работу съезда за первые две недели его заседаний. Эта работа не может быть названа предварительной, ибо отняла чуть ли не ½ или даже ¾ времени у съезда, но ее нельзя назвать и положительной, практической политической работой, сравнительной с массой энергии и силы, на нее затраченной. Критиковали, оценивали, взвешивали пройденный путь все: большевики и бундовцы, поляки и латыши. Но закрепить эту критику, сделать из нее достояние партии, а не съезда только, пустить ее в оборот, перечеканить, так сказать, речи съездовских ораторов в ходкую монету резолюций съезда, сделать эту критику отправной точкой развития всех членов партии – к этому стремились только большевики, и в этом чаще всего, почти постоянно, оставались в одиночестве. Все остальные группы делегатов, не говоря уже о меньшевиках, больше всего боялись именно этих результатов съездовских разговоров.
Большевики, бывшие застрельщиками критической кампании и нашедшие в этой работе сочувственную аудиторию среди центра, все время пытаются сделать из этой критики партийного опыта, из годовой демонстрации применения «меньшевистской» тактики к жизни партийное достояние, точно и ясно перечисляя и формулируя в своих резолюциях о деятельности Центрального Комитета и социал-демократической фракции 2-й Гос. Думы их неверные шаги. Пробежав эти, внесенные на съезд большевиками резолюции43, всякий сразу увидит, что здесь нет ни малейшей попытки из прошлогодних ошибок «меньшевизма» создать сегодняшний триумф «большевизма». Ничего подобного. Сумма этих резолюций есть объективно мера того уклонения от пролетарской политики, которое было не плодом меньшевистской непокорности, а результатом неверных, а следовательно, и вредных представлений о ходе пролетарской борьбы. Эти представления не выдержали испытаний жизни, и это должен был сказать съезд той массе, которая его выбрала.
Именно это и именно должен был сказать.
Но этого не позволяла съезду сказать та сила, которая имела возможность «вязать и решать», покуда оставалась едина, – центр. Во имя чего? Во имя единства партии, конечно, во имя мира в партии, во имя «поднятия партийной культуры», как выразился лидер центра, т. Троцкий.
Во имя принципа партийного единства уничтожали возможность реального единения партии на почве критического отношения к пройденной ступени ее развития. Во имя поднятия «партийной культуры» среди делегатов забывали о задачах развития критической мысли среди широкой партийной массы.
«Центр» съезда, полагая, что он является носителем примирения и единства, фактически объективно противопоставил эту идею интересам дальнейшего развития партии.
Боясь сыграть в руку фракционным интересам «большевизма», центр еще не понимал, что, работая в том направлении накопления и оценки партийного опыта, куда звали его большевики, он работал бы именно в интересах партии и лишь постольку в интересах «большевизма», поскольку эти интересы отражают интересы партийного развития. Покуда же он работал во фракционных интересах «меньшевизма», в пользу политического течения в партии, которое не нашло ни в одном вопросе (кроме вопроса о партизанских выступлениях и боевых дружинах) теоретических союзников в лице той или другой делегации.
Лишь тогда, когда съезд перешел к положительной части своей работы, к намечанию путей дальнейшей работы партии, центр, как единое целое, исчез, рассыпался, распался направо и налево, и тогда мы услышали от одного из авторитетнейших делегатов съезда, Розы Люксембург, о неизбежности поддержки «большевизма» во имя интересов революционной социал-демократии и возможности такой поддержки для товарищей, совершенно отрешившихся от фракционных интересов.
В нашу задачу не входит ни анализ того, как там, в глубине России, сложился этот центр, ни изучение того, имеются ли условия в партийной жизни, которые дали бы возможность центру и после съезда проявить себя, как таковому. Был момент на съезде, когда все ожидали от товарищей, расположившихся на центральной позиции, плодотворных указаний и живого руководства съездом: большевики звали тогда «центр» выйти вперед и развить свою тактическую линию; по компетентному показанию одного из его лидеров, бундовца Абрамовича, оказалось, что центр покуда «сидит за деревьями»; когда же он появился «из кустов», то оказалось, что это просто добрые люди, которые хотели дать «примирение» и «синтез», а смогли дать лишь образчики «марксизма на вес» и разбились по тем же линиям, оппортунистов и революционных социал-демократов. Противоречие между поддержанными «центром» фракционными интересами той части партии, которой принадлежали центральные учреждения и большинство с.-д. думской фракции, и интересами партийного развития сделало бесплодной работу съезда вплоть до того момента, покуда съезд не перешел к III пункту порядка дня, к вопросу об отношении с.-д. партии к непролетарским партиям, т. е. к началу 3-й недели занятий съезда.
Передо мной лежат 3 проекта порядка дня, предложенные «большевиками», «меньшевиками» и «социал-демократией Польши и Литвы», и порядок дня, принятый съездом. Во всех четырех на первом месте стоят отчеты ЦК и с.-д. думской фракции.
Для всех, конечно, было ясно, что эти пункты включают в себя генеральные дебаты о политической, но надо сказать – чисто политической борьбе пролетариата. И вот только один проект (большевистский) непосредственно за этим на первую очередь выдвигает вопрос об «обострении экономической борьбы» и, в связи с ними, тут же о «современном моменте», подчиняя ему непосредственно следующий вопрос о «классовых задачах пролетариата» в современный момент. Увы, это делает только большевистский проект. Все остальные проекты – а также и принятый съездом против голосов большевиков – упоминают об экономической борьбе в 7 и 8-м пунктах порядка дня.
Ни о современном моменте, ни о задачах пролетариата ни меньшевистский, ни принятый съездом порядок дня не говорят ни слова, и только польский проект вставляет, в виде уступки большевикам, «роль и задачи пролетариата в настоящий момент».
Случайность ли это? Конечно нет. Это только отголоски минувшего года, только отражение того взгляда на рост революции, который составляет специфическую черту меньшевизма. Это результат годичного сосредоточения всего внимания и всей энергии на вопросах, ось которых наш «парламент».
Для большевиков было ясно, что, несмотря на лихорадочную деятельность, вертевшуюся вокруг Думы, революция уперлась в тупик, поскольку эта думская лихорадка охватила лишь политически развитые верхи массы, и даже лишь верхи политических партий. Для них было ясно, что коренная ошибка предшествовавшего годового периода работы партии под руководством меньшевистского ЦК заключалась в неправильном распределении ее внимания между думской и внедумской деятельностью. В проекте резолюции о ЦК большевики прямо сказали, что, внеся туда пункт, констатировавший «недостаточную отзывчивость ЦК на важные проявления пролетарской борьбы»… и выставив двух ораторов, специальной задачей которых было отстоять первое место после отчетов для вопросов «экономической борьбы» <…>
Не только в интересах большей плодотворности работ самого съезда, но и в интересах дальнейшего роста партии было настоятельно необходимо сосредоточить внимание всей партии на вопросе внедумской борьбы пролетариата.
Весь порядок дня, предложенный большевиками, практически, несмотря на свою внешнюю «теоретичность», был призывом сосредоточиться на интересах «улицы» и там искать исхода и для революции, и для партии. И действительно, только этот путь дал бы возможность съезду развернуть широкую и плодотворную работу.
Внедумская борьба пролетариата, единственный источник сил, как революции, так и с.-д. партии, и только прикосновение к этому источнику, только работа над вопросами этой борьбы могли бы заполнить деятельность съезда действительно важным содержанием.
Уклонившись от этого пути, съезд сделал столь же бесплодной положительную часть своей работы, как и критическую. Съезд последовательно отверг предложение «большевиков» о постановке сейчас же после отчетов пунктов об «обострении экономической борьбы и современном моменте», и о «задачах пролетариата в современный момент», затем предложение поляков поставить сюда пункт о «роли и задачах пролетариата в настоящий момент», и поставил на 8-е место этот пункт в суженном, кастрированном виде – вопроса о безработице, стачках и локаутах. Тут произошло странное, но очень характерное недоразумение. Съезд, под руководством «м-ков», отверг предложение «большевиков» и «поляков» за их будто бы абстрактность и теоретичность из-за стремления, не тратя времени на эти абстракции, перейти к вопросам конкретной политики. Сколько произнесено было на эту тему хороших слов и горячих речей. В действительности основной тенденцией этих предложений было именно стремление окунуть съезд в самую глубь движущих экономических сил российской революции, приблизить съезд к интересам масс. И если это стремление получило внешнюю форму «теоретических» вопросов, то это лишь еще раз подтверждает неизбежную для с.-д. политики связь вопросов самой конкретной действительности с самыми основами марксистской теории. И если этому стремлению «большевиков» был на съезде противопоставлен со стороны «м-ков» подчеркнутый практицизм, и если из этого практицизма ничего практического не вышло, а вышло только то, что съезд не обсуждал ни теоретических, ни практических вопросов, то это лишь подтверждает старое наблюдение над оппортунизмом, который противопоставляет теории практику для того, чтобы обесплодить теорию и обессилить практику.
Этим объем «положительной» работы съезда был сразу сужен, перспектива ближайших задач и взаимоотношений форм пролетарской борьбы сразу нарушена, и, что еще характернее, в этой нарушенной перспективе перед съездом не оказалось ни одного конкретного, насущного вопроса, который стал бы осью и нервом дальнейших работ съезда. Область вопросов чисто политических, область лозунгов была исчерпана в отчете и резолюции о Г. Думе, которая и споров-то почти не возбудила, вопросы же социально-экономические были отброшены; в центр всей работы съезда был выдвинут вопрос о возможных комбинациях на той политической арене, которая отражала прошлое российской революции, а не ее будущее, а ко времени возвращения делегатов и совсем отошла в историю44. Да, в этом оппортунизм, обессиливая съезд, праздновал свою пиррову победу.
Съезд топтался на месте потому, что центром его работ была та комбинация общественных элементов, которая создалась на почве Думы, думского периода российской революции, а вопросы о жизнеспособности этой комбинации, об интересах пролетариата относительно нее, о настоящем и будущем специфически пролетарской борьбы были отброшены за свою «теоретичность». Практика – это Дума, теория – это задачи и борьба пролетариата, – вот как стояло дело на взгляд оппортунистов, имевших еще настолько силы, чтобы заставить съезд топтаться на этой почве. Но история мстит, и когда оппортунисты вернулись домой, они нашли свою «практику» поверженной в прах, а то, что они отослали в область теории, единственным конкретным вопросом российской действительности. Может быть, теперь они находят уже, что, только поставив съезд на рельсы тех вопросов, которые были выдвинуты революционным крылом партии, они приняли бы посильное участие в действительно важной, единственно жизненной работе.
Вот та общая картина работ съезда, которая позволяет сказать, что съезд был «шагом на месте». Но как бы то ни было, съезд отражал партию, съезд обсуждал и принял 2—3 важные и очень серьезные резолюции; и с той и с другой точки зрения его важно изучить. К этому мы и переходим.
2. Состав съезда
Это был первый съезд РСДРП, на котором она была представлена целиком, во всех своих частях. На съезде присутствовало 302 делегата с решающими голосами, представлявшие около 150 тысяч членов партии. Из этого количества у большевиков и меньшевиков было приблизительно по одинаковому количеству делегатов – по 87, с.-д. Польши и Литвы располагала 45—47 голосами, бунд 53 – 55 и с.-д. латышского края – 26.
Силы обоих крыльев съезда – оппортунистического и революционного – были приблизительно равны. Меньшевики в общем действовали в союзе с бундом и незначительной частью латышской делегации (6 – 8); большевики в союзе с с.-д. Польши и Литвы и с большей частью латышей.
Когда колеблющейся части наших союзников в атаках большевиков чудились «фракционные» интересы или когда оказывалось для них возможным увидеть в наших спорах с меньшевиками элементы чисто организационные или личные – известная часть их шла на поддержку меньшевиков и помогала им отбивать наши атаки. Так было при голосованиях: резолюции об участии некоторых видных меньшевиков в буржуазной прессе, резолюции по поводу отчета ЦК, резолюции по поводу отчета думской фракции, при определении состава нового ЦК.
В вопросах же политических, общих, большевики всегда не только могли рассчитывать на твердость своих союзников, на единство всего революционного крыла съезда, но им довольно часто удавалось получить голоса отдельных делегатов правого центра.
И только один раз меньшевикам удалось объединить вокруг резолюции (раньше им удавалось объединять лишь вокруг отказа от всяких резолюций) большинство съезда – в вопросах о партизанских выступлениях, где самая постановка вопроса заставила большевиков воздержаться от голосования.
Кроме этой резолюции, все остальные приняты съездом в духе революционного крыла социал-демократии, которое в этих вопросах действительной политической важности располагало большинством от 71 голоса (в вопросе о рабочем съезде) до 53 (в вопросе об отношении к непролетарским партиям, являвшемся как раз основным нервом фракционной полемики последнего времени).
Меньшевики собирали вокруг себя большинство лишь тогда, когда центру казалось необходимым защитить меньшевиков от большевистских свирепых атак и когда ему казалось, что эти атаки диктуются чисто фракционными интересами большевиков. На самом деле это большинство, само того не замечая, защищало лишь кружковые интересы руководящих кругов партии, ставших в противоречие с интересами самостоятельной классовой политики пролетариата. На этом пути то большинство (9 —14 голосов, не больше), которое иногда удавалось собрать вокруг себя меньшевикам, лишь обесплодило, насколько могло, критическую работу съезда и сузило постановку практических вопросов внедумской борьбы в связи с современным моментом и классовыми задачами пролетариата.
3. Споры и резолюции
После сильно затянувшихся прений о порядке дня, который был охарактеризован мною выше, съезд перешел к отчету Ц. Комитета. Доклад, прочитанный от имени ЦК, имел целью дать защиту той позиции, на которой стояла меньшевистская фракция и ЦК. Фактически же это было обвинительным актом против большинства партии, которая не приняла и не одобрила ни одного лозунга ЦК. Перед съездом прошли надежды ЦК на Думу и попытки его связать пролетарскую борьбу с этой Думой как целым, лозунги «ответственного министерства» и «за Думу, как орган власти, созывающий Учредительное Собрание», попытки вызвать народное движение после разгона Думы, и, наконец, политика соглашения с кадетами и отвержение идеи «левого блока»… Это была история непрерывной борьбы Центрального Комитета с партией, и потому не было ничего удивительного, что доклад заканчивался пессимистическими указаниями на то, что «партия влачит жалкое существование рядом с массовыми, открытыми рабочими организациями». Этот пессимизм был естественным отражением растерянности ЦК, ибо партия жила и работала не по его указке.
Другим выводом доклада было соображение о том, что «лишь деятельность партии среди пролетариата вне политической области может восполнить наш неуспех в области политической». Докладчик ЦК, видимо, не замечал, что эти слова были лишь плохо формулированным обвинением всей деятельности ЦК.
Разбору по существу эта политика ЦК подверглась в речи т. Ленина. Он характеризовал эту тактику как ведшую к подчинению самостоятельной политики социалистического пролетариата – политике либеральной буржуазии, наглядно показывая, как эта тактическая линия вела в целом ряде случаев не только к подмене революционных лозунгов социал-демократической, пролетарской партии оппортунистическими, антиреволюционными лозунгами буржуазной оппозиции, но иногда и к попыткам нарушения тех частей нашей программы, которые являлись помехой для составления общенационального блока. В вопросе о «конфискации земли», о «передаче всей земли народу без выкупа» делались ЦК попытки ради «единства оппозиции» нарушить партийную программу.
Целый ряд ораторов из среды центра (П. С.-Д., бунд), как на разборе общей позиции ЦК, так и на анализе его отдельных шагов, лишь подтверждали эти общие соображения лидера большевиков. И лишь один товарищ из бунда, оговорившись, что вина ЦК не в том, что он был меньшевистский, а в том, что был «скверны й» меньшевистский ЦК, попытался оправдать его тем, что это была «осажденная крепость». ЦК, «осажденный» партией! Не говоря уже о том, что этого рода защита была слишком похожа на обвинение, эта картина вызвала целый ряд данных, которые явно показали, как в проведении своей, отвергаемой партией линии ЦК не стеснялся ни автономией местных комитетов, ни даже прямым нарушением единства партийных организаций.
Большевики внесли в президиум резолюцию, содержавшую в себе точное и ясное перечисление установленных в речах целого ряда ораторов ошибочных шагов ЦК, которую мы здесь и приводим, чтобы дать сумму обвинений, выдвинутых против ЦК на съезде.
Вот эти пункты:
«1) Центральный Комитет отступил от постановления объединительного съезда, что выразилось, главным образом: а) в провозглашении лозунгов «ответственного министерства» и «борьбы за Думу, как орган власти»; б) в «попытках отказаться от требования конфискации земли без выкупа и заменить его требованием отчуждения земли; в) в тактике соглашений с контрреволюционной либерально-монархической буржуазией во время избирательной кампании; г) в тактике соглашения с той же буржуазией в Г. Думе и в отказе от углубления и обострения конфликтов и противоречий в Думе и вне Думы; д) в нарушении партийного единства, как это было в Петербурге и других местах.
2) По существу деятельность ЦК во многом не соответствовала классовым интересам пролетариата, что особенно ясно выразилось: а) в перечисленных выше отступлениях от постановления объединительного съезда, приводящих не только к отказу от независимой тактической позиции пролетарской партии, но отчасти даже к отступлению от партийной программы; б) в недостаточной отзывчивости ЦК на важные проявления пролетарской борьбы, локауты и целый ряд подобных фактов; в) в том, что в своей практической, организационной, осведомительной деятельности ЦК не был высшим практическим центром партии, а лишь представителем одной ее части».
У меня нет сейчас под рукой резолюций, внесенных другими делегациями, но характерно, что настроение съезда по отношению к деятельности ЦК было настолько ясно выражено, что меньшевики даже и не попытались внести резолюции с выражением одобрения бывшему ЦК.
По этому пункту порядка дня воздержание тт. поляков и голосование всего бунда и части латышской делегации с меньшевиками дало возможность последним отклонить принятие какой бы то ни было резолюции. Партия лишена, таким образом, официального мнения своего съезда о политической работе высших учреждений партии, официально выступавших от ее имени.
VII заседание съезда началось отчетом думской фракции, представленной на съезде официальной делегацией и несколькими отдельными частями (Церетели, Зурабов, Джапаридзе, Г. Алексинский и др.).
Принципиальные основы политики думской фракции были те же, что и у ЦК, который и являлся ее руководителем. Но ее своеобразное положение, в качестве единственной открытой организации партии, запертой в подполье, и специфические условия работы на почве Думы сделали из нее, быть может, наиболее яркое представительство российского оппортунизма и того течения социал-демократии, которое ищет основ своей тактики в нелепом противопоставлении идеи «общенациональной» борьбы – классовой позиции социалистического пролетариата.
Отчет фракции, представлявший собой перечисление и мотивировку наиболее важных шагов в жизни фракции, сопровождался соображениями на счет тактики пролетариата в буржуазной революции45. Эти коротенькие соображения заключались в том, что в 1789 г. пролетариат принимал участие в революции как один из элементов буржуазной нации, еще не выделившийся в особый класс, а в 1848 г. этот пролетариат, «отвергши общенациональную политику», потерпел поражение: «красный призрак самостоятельного выступления пролетариата отбросил буржуазию от революции». И из это-го-то «исторического опыта» докладчик выводил основы тактической позиции российского пролетариата в 1906 —1907 гг. Сплочение общенационального движения должно быть целью политики пролетариата, говорил докладчик и на целом ряде фактов из жизни Франции иллюстрировал… как с.-д., оппортунисты искали линии «единой оппозиции». Для связи этих общих положений с конкретной российской действительностью служило положение, что кадеты, представляя классы и группы, еще неудовлетворенные в своих интересах, являются партией оппозиционной, с которой у партии пролетариата имеется общая почва. Опираясь именно на эти соображения, докладчик защищал метод общих совещаний всей оппозиции. Однако эти совещания, ничего не давая, только связывали крайне левые фракции46. Но оппортунисты, поставившие своей задачей на думской арене демонстрировать солидарность с.-д. с либерализмом, практиковали эти совещания, не останавливаясь даже перед тем, что, идя к кадетам, они попали к «народовцам», которые были съездом охарактеризованы «как организация контрреволюционных элементов польского общества», «сознательный и непримиримый враг пролетариата и социал-демократии».
Защищать совещание с подобными группами было трудно, но и здесь наши парламентские дипломаты нашли выход: оказалось, с одной стороны, что «народовцы так же грязны, как и всякая другая буржуазная партия», а с другой – что «народовцы, будучи у себя дома реакционными, в русских делах – конституционны». Эти аргументы годились более или менее для того, чтобы не вносить семейных раздоров в ту «семью оппозиционных партий», о которой говорил докладчик, но эта своеобразная оценка политических партий звучала странно на съезде, где было достаточное все-таки количество марксистов.
Как вопрос об общих совещаниях и народовцах, так и вопрос о президиуме решался «меньшевистским» большинством думской фракции соображениями о «единстве оппозиции» во что бы то ни стало. Во имя этого «единства» фракция не только голосовала за кадетского председателя, но и воспретила некоторым добивавшимся этого права большевикам-депутатам воздержание при голосовании. Для защиты этого голосования у докладчика, даже после вполне выяснившегося характера политического поведения г. Головина, не нашлось других аргументов, кроме соображений о необходимости для социал-демократов усилить авторитет кадетского председателя как представителя всего оппозиционного дела Думы и связать г. Головина своим голосованием. Мы знаем теперь, как использовал г. Головин свой авторитет представителя «всей» оппозиции и кто, кого и с кем связал47. Во всяком случае, частицу «авторитета» бывшего председателя Г. Думы и часть ответственности за его шаги взяла на себя та фракция, которая подавала за него голоса.
Разрыв с кадетами и вообще со всеми непролетарскими партиями в ответ на декларацию г. Столыпина и декларация с.-д. фракции были предметом особой гордости тт. меньшевиков, и докладчик сказал, что этим шагом фракции должны быть довольны и большевики, ибо, по его словам, на этом пункте меньшевики будто бы воплощали в жизнь тактические планы большевиков48. Накануне этого заседания, говорил Церетели, социал-демократы употребили всю энергию на разоблачение на «общем совещании оппозиции» непоследовательности кадетов и на отвлечение от кадетской «тактики молчания» народнических групп.
Большевики тут же указали, что одним из условий неудачи социал-демократов в этой важной и первой попытке отвлечения левых групп от кадетской гегемонии было то, что эта попытка была первой, что с самого начала социал-демократы не только не противопоставили себя кадетам так, чтобы это стало ясным для крестьянских депутатов, но сами, хотя бы тем же голосованием за кадета Головина, приучили серую думскую массу к мысли о важности объединенных с кадетами действий. Меньшевики пожали здесь то, что посеяли: идея «единой» оппозиции в руках кадетов стала орудием против социал-демократов.
Мы разоблачали непоследовательность кадетов, говорил докладчик. Какими методами? – спрашивали большевики.
Кадеты в ответ на контрреволюционную декларацию Столыпина предлагали молчать. Социал-демократы предлагали в ответ на декларацию правительства выступить с декларацией народных нужд. Крестьяне колебались. Оторвать их от кадетов в этом вопросе можно было, лишь противопоставив кадетскому молчанию голос действительных народных нужд. Если бы думская фракция с.-д. взяла бы на себя эту задачу формулировки народных требований и на этой почве вела борьбу с кадетами за крестьянских депутатов, ей легко удалось бы привлечь к себе крестьян. К сожалению, большинство фракции пошло по другому пути. Оно отвергло, как тему и задачу декларации, выставление «программных требований», оно не хотело ввести в эту декларацию ни требования земли, ни требования воли. Все содержание декларации должно было быть исчерпано лозунгом «ответственного министерства». В декларации так и было сделано: ответственное министерство – ее единственный политический лозунг. Крестьяне на это не пошли.
Вообще декларация эта подверглась подробнейшему обсуждению. Во-первых, с точки зрения отсутствия в ней того элемента, который делал бы ее социал-демократической: социализма, вопроса о классовых задачах и стремлениях пролетариата, о самостоятельности пролетарской партии. Об этом в социал-демократической декларации не было ни звука. Зато «единение оппозиции» и ее лозунг «ответственное министерство» были проведены и подчеркнуты во всей декларации. Это последнее было вторым пунктом обстрела.
И атака, и защита велись обычными аргументами, которые достаточно известны, чтобы их не воспроизводить еще раз здесь. Хотелось бы только отметить, что то отношение к программным речам, которое высказал докладчик и его товарищи («зачем читать всю программу всякий раз»), то противопоставление программы и «текущей работы», которое должно было оправдать отсутствие социалистических элементов (программа) в декларации (текущая работа), встретили единодушное осуждение… И если ораторы из «центра» готовы были видеть в декларации лишь ошибки «молодой» неопытной фракции, то сама защита этих шагов со стороны меньшевиков должна была показать, как правы были большевики, которые видели во всем этом не случайную ошибку, а естественный и неизбежный результат мелкобуржуазных тенденций, стремления демонстрировать единство «всей оппозиции».
Желание стоять на общей почве оппозиции, на почве демократии, а не социализма, особенно сильно сказалось в том пункте, где Церетели и его товарищи пытались аргументировать свой принципиальный отказ от социалистической мотивировки бюджетной резолюции, внесенной с.-д. фракцией. Оказалось, что социалистическая мотивировка пометала бы осуществлению поставленной задачи. Социалистическая мотивировка, говорили ораторы-меньшевики, привела бы нас к заявлению, что мы отказываем в бюджете всякому буржуазному государству, и тем был бы ослаблен наш удар по данному крепостническому государству и его бюджету. С другой стороны, социалистическая критика нашего бюджета ни для кого, кроме нас, с.-д., неприемлема и прозвучала бы даром, лишь расстроив ряды «единой оппозиции».
Стремление сейчас же добиться непосредственного успеха здесь же, на парламентской арене, привело вновь к тому, что социал-демократическая политика была заменена демократической.
Съезд не мог согласиться с этим приличествующим разве г-ну Струве утверждением, что пропаганда социалистических идей, что социалистическая критика может каким бы то ни было образом обессилить борьбу с крепостническим государством. Все «глубокомыслие» этого аргумента не могло быть воспринято съездом уже потому, что, несмотря на то что социал-демократы отвергли социалистическую мотивировку, они все же не нашли поддержки у тех, на кого рассчитывали как на демократов: перед съездом была несоциал-демократическая декларация социал-демократической фракции, и факт передачи бюджета в комиссию всей Думы, вопреки социал-демократам. Оставалось утешаться тем, чем пытался утешить съезд т. Мартынов: если бы кадетское большинство отвергло резолюцию с.-д. из-за ее социалистических элементов, говорил он, то в этом не было бы ничего удивительного, а теперь, когда кадеты отвергли демократическую резолюцию, нам легко разоблачить их непоследовательный демократизм. Съезд посмеялся над хитроумными кознями, построенными т. Мартыновым кадетам.
В речах целого ряда ораторов съезд разъяснил представителям думской фракции, что не стоит скрывать свой социализм ради привлечения кадетов, ибо кадет не идет за социал-демократом даже тогда, когда последний притворяется демократом. Но, видимо, фракции нужен был наглядный урок, чтобы усвоить себе эту простую истину. Об этом уроке, преподанном кадетами, и рассказал докладчик в конце своего доклада. Дело шло об основном вопросе революции, о земле. Как известно, с.-д. добивались революционного решения вопроса путем конфискации помещичьих земель и без оплаты. Кадеты стояли за наиболее выгодное для помещиков решение, путем «принудительного отчуждения» лишь части земель и за плату. «Мы условились с кадетами, – жаловался Церетели съезду, – нападать сообща на правительство по линии «принудительного отчуждения»49, не критикуя друг друга, но кадеты, заручившись этим соглашением, напали в первой же речи Кутлера на социал-демократов». Из чего получилось, что Кутлер «конфискацию» критиковал, а социал-демократы… отстаивали кадетское « принудительное отчуждение».
Но даже этот урок не помешал докладчику кончить заявлением о том, что кадеты по всем главным вопросам выступали совместно с «левыми»50, и найти оправдание для кадетов в общем ослаблении революции, отрицая с энергией, которую трудно было бы предположить в марксисте, всякое заподозривание кадет в боязни революционного движения пролетариата. Этим думал докладчик оправдать и себя.
После речи содокладчика и после затянувшихся дебатов были внесены 4 проекта резолюций, вышедшие из среды большевиков, меньшевиков, с.-д. Польши и Литвы и бунда.
Проекты большевиков и поляков заключают в себе некоторые указания, которыми фракция должна была бы руководиться в своей дальнейшей деятельности, причем проект поляков заключает в себе только «директивы», а проект большевиков, кроме того, и указания ошибочных шагов фракции.
Проект меньшевиков и бунда никаких указаний не делает и ограничивается лишь приветствием фракции.
Исходивший из среды меньшевиков проект краток: «Съезд, выслушав отчет думской фракции, выражает ей доверие за энергичное и последовательное отстаивание интересов пролетариата и дела революции». Бунд прибавляет к этому признание, что «в деятельности с.-д. фракции были отдельные ошибки».
Таким образом, указания на ошибочные шаги в том или другом виде даются всеми резолюциями (за исключением, конечно, меньшевистской). Точно сформулированы они в проекте большевиков: «Фракция, – говорит этот проект, – обнаружив в общем стремление быть достойной представительницей рабочего класса, не всегда, к сожалению, вполне последовательно проводила точку зрения пролетарской классовой борьбы, что проявилось: 1) в ошибочном голосовании социал-демократов за кадета в председатели Думы; 2) в несоциалистической и нереволюционной мотивировке декларации; 3 ) в опущении социалистического обоснования бюджетной резолюции; 4) в усвоении буржуазно-либерального лозунга о подчинении исполнительной власти Госуд. Думе и в некоторых других случаях»…
Комиссия, которой поручено было съездом столковаться насчет резолюции, предложила, прежде всего, обсудить спорный вопрос о том, должны ли быть сделаны вообще в данной резолюции какие-либо указания фракции для ее будущей работы.
Отказ съезда сделать указания, на взгляд большевиков, поляков и части латышей, был бы новым самоустранением съезда от такой работы, которой имела право требовать от него партия.
Делегация фракции перед самым голосованием внесла тут же оглашенное заявление о том духе, что принятие в резолюции каких бы то ни было директив заставит известную ее часть «подать в отставку». Что это значило – бог весть, но действие свое это возымело.
К концу съезда была без прений принята резолюция, признающая, что «в общем и целом» фракция стояла на страже интересов пролетариата и революции.
В связи с вопросом о думской фракции съездом была принята резолюция «о национальном вопросе в Думе», рекомендующая фракции более внимательно отнестись к этому вопросу, и резолюция «о народной демократии», которая обращает внимание с.-д. фракции на необходимость беспощадного разоблачения черносотенной физиономии национал-демократов и причисляет эту партию и ее фракцию в Думе к тем группам, «с которыми с.-д. фракция не должна входить в какие бы то ни было переговоры и соглашения».
Дебаты по вопросу «об отношении к непролетарским партиям» были наиболее существенным моментом съезда, а принятие по этому поводу резолюции самым серьезным его моментом. Эта резолюция навсегда останется в активе партии.
Съезд выслушал 4 докладчиков. Т. Ленин в блестящей речи дал исторический очерк различных решений этого вопроса в среде российской социал-демократии и анализ роли различных классов в российской революции, на этом обосновав те наши формулировки, которые после целиком вошли в принятую резолюцию. Т. Мартынов исходил в своей формулировке из соображения об «общенациональной» революции и ставил дальнейшее развитие ее в зависимость не от успеха борьбы пролетарской партии против гегемонии кадетов над мелкобуржуазной демократией, а от успехов «общенационального» сплочения.
Докладчик бунда взял на себя трудную задачу примирить эти две точки зрения. Эта попытка была обрисована выше. Наконец, т. Роза Люксембург в речи, которая с большим вниманием была выслушана всем съездом, подвергла критике воззрения, высказанные т. Мартыновым, и рядом исторических справок по истории российского либерализма, с одной стороны, и истории отношений социал-демократии и самого Маркса к буржуазному либерализму, с другой, убедительно показала, что как теория, так и практика революционной социал-демократии требуют той формулировки нашего отношения к непролетарским партиям, которое было дано в проектах поляков и большевиков. Из последующих речей заслуживают упоминания речь т. Троцкого, направленная как против воззрений меньшевиков на возможность «сотрудничества» пролетариата с либеральной буржуазией в русской революции, так и против того «марксизма на вес», образчики которого были даны оратором бунда (Р. Абрамовичем), и речь т. Плеханова, взошедшего на кафедру только для того, чтобы прочесть интересную цитату из Маркса, взамен более подробного выяснения своей точки зрения. Роль т. Плеханова на съезде была, кстати сказать, вообще ролью человека, нашедшего точного выразителя своих взглядов в т. Мартынове и потому не дававшего себе труда самому рассказать о своих взглядах51.
Мы не будем здесь излагать споров, вертевшихся вокруг оценки кадетов и народнических групп. Съезд, после того как тт. поляки сняли свою резолюцию, положил «в основу» большевистский проект. К этому проекту правое крыло съезда внесло до 70 поправок, из них до 35 приходилось на параграф о кадетах. Самая важная из них, формулировавшая допустимость соглашений с партией к.-д., была отвергнута, и весь пункт был затем принят с единственной чисто редакционной поправкой.
Был принят и пункт о народнических группах после страстных дебатов, вызванных стремлением меньшевиков специально подчеркнуть реакционно-утопические элементы этих групп и, таким образом, провести в резолюции свою анти-революционную и чисто кадетскую классификацию «прогрессивной городской и отсталой сельской буржуазии». Т. Ленин в своей речи вскрыл, что в данном случае подобное подчеркивание и подобная классификация фактически были бы борьбой против конфискационных стремлений крестьянской массы и переходом социал-демократии на точку зрения левого кадета, стоящего между кадетизмом и трудовичеством. Этого кадета, говорил Ленин, тянет трудовичество, ибо оно политически революционнее, и отбрасывает направо, к кадетизму, – боязнь конфискации. В этом конфузном положении политического радикала – основа меньшевистской формулы. Но партия не может стоять на этой почве, которая, помимо воли, несмотря на ту или другую формулировку, объективно была бы для данной эпохи не осуждением утопической и реакционной идеологии интеллигентов народнических групп (она достаточно подчеркнута уже в большевистском проекте), а революционных конфискационных тенденций массы крестьянства. После речи Ленина поправки меньшевиков были отвергнуты.
Отвержение указанных двух поправок, столь ясно вскрывавших позицию меньшевиков, показало, что в вопросе об отношении к непролетарским партиям съезд в громадном большинстве стоит на почве революционной социал-демократии. На этой резолюции большевики объединили вокруг себя все неоппортунистические элементы съезда, собрав 2/3 его голосов. Победа революционного крыла была полная. Это настроение съезда было столь ясно, что меньшевики не решились внести на съезд предварительно выработанный и отпечатанный ими (см. № 12 газеты «Нар. Дума») проект резолюции, написав совершенно новый, представлявший большое улучшение сравнительно с тем принципом «комбинирования» действий пролетариата с шагами непролетарских партий, который составлял все политическое содержание первого проекта.
В той же атмосфере поворота съезда к принципам революционной социал-демократии обсуждался и вопрос о «рабочем съезде».
К сожалению, на самом съезде, на его официальных заседаниях вопрос этот не был поднят на высоту принципиальных дебатов и не связан с какими-либо практическими предложениями. И речь т. Аксельрода, и речь т. Валерина52 показали явственно, что «рабочий съезд» не вышел еще из стадии чисто интеллигентского обсуждения.
Большим недостатком речи Аксельрода, автора «рабочего съезда», было то, что о рабочем съезде в ней не было почти ничего. Мы не знаем ничего – так можно было бы резюмировать речь Аксельрода – насчет рабочего съезда, – когда он будет, откуда он придет, что принесет для партии. Но мы надеемся на то, что «идея» съезда спасет нашу партию. Т. Валерин, большевик, на эту «идею» не надеялся и старательно доказывал, что до сих пор эта «идея» фатально приводила к дискредитированию существующей партии. Отсутствие конкретной почвы для обсуждения «рабочего съезда», неумение связать эту «идею» с текущей действительностью, чисто литературный характер постановки этого вопроса у обоих докладчиков сделали из этого вопроса вопрос чисто академический. Единственным практическим было в этих спорах общее признание того, что агитация за рабочий съезд до сих пор ничего, кроме дезорганизации партий и стирания границ между социал-демократизмом и анархо-синдикализмом, не дала.
Резолюция по этому вопросу, внесенная большевиками и принятая 165 голосами против 99, характеризует последовательно роль политической и экономической организации в пролетарской борьбе, признает необходимым использование в целях укрепления и развития этих основных форм организаций пролетариата других, стихийно возникающих на фоне революционного подъема форм объединения рабочего класса и признает безусловно вредною для классового развития пролетариата агитацию за рабочий съезд, ибо, как говорит пункт 4 резолюции, «идея рабочего съезда ведет по существу своему к замене социал-демократии беспартийными рабочими организациями длительного характера, а организационная и агитационная подготовка рабочего съезда неизбежно ведет к дезорганизации партии и содействует подчинению широких рабочих масс влиянию буржуазной демократии»…
Те же элементы съезда, которые объединились вокруг большевистских предложений по рассмотренным выше вопросам, провели и резолюцию о «Гос. Думе», и о «профессиональных союзах», которая, подтверждая резолюцию Стокгольмского съезда, напоминает, кстати сказать, часто забывавшуюся, особенно т. меньшевиками, задачу социал-демократии – «содействовать признанию профессиональными союзами идейного руководства с.-д. партии, а также установлению организационной связи с ней, – ио необходимости там, где местные условия позволяют, проводить эту связь в жизнь».
Последней резолюцией была резолюция «о партизанских выступлениях». Она зовет партию на «энергичную борьбу против этих последних» и постановляет распущение «боевых дружин». Для «большевиков» вопрос этот не был фракционным: среди них имелись и сторонники, и противники данной формы борьбы. Но резолюция, внесенная по этому вопросу, сначала меньшевиками, а затем меньшевиками, бундом, поляками и латышами совместно, была аргументирована таким образом, давала образчики «социологии» такого типа, что ни один из большевиков – противников «партизанских выступлений» не мог подать за нее свой голос. Часть большевиков воздержалась, часть голосовала против.
Наконец, выборы нового ЦК показали еще раз, как «центр» понимает свою роль и задачи примиренчества. Кандидаты того крыла съезда, которое определило все главные его резолюции, получили волею съезда случайное преобладание лишь в один голос в том учреждении, которое должно было проводить в жизнь съездовские решения.
Опять перед глазами встала картина той игры, с описания которой я начал статью; после кратковременного проблеска съезд опять делал «шаг на месте».
4. На дорогу
Революционное крыло социал-демократии, преобладавшее на съезде, пыталось уже на съезде поставить партию на «новые рельсы», и до известной степени в некоторые моменты ему удавалось это… Два принципа должны характеризовать этот путь: «самостоятельная классовая политика пролетариата» во-первых, «партийность» – во-вторых. Тяжел ли этот завет для «большевиков» ? Конечно нет!
С момента выяснения тактических разногласий на каждом этапе партийного развития, с первого момента революционной бури большевизм боролся за выдержанную линию пролетарской политики.
Будучи у «власти» в момент напряжения революционной борьбы, отброшенный в оппозицию в год шатаний и оппортунизма, «большевизм» всегда боролся под знаменем партийности и единства партии. Провести в жизнь тот и другой принцип – нет, это не обуза для большевиков. Работая над этими задачами, большевизм работает над своей постоянной задачей.
Но сможет ли он выполнить эту задачу – задачу, поставленную перед нами съездом? Увидим, и первым испытанием ему будет умение разобраться в той гнетущей политической обстановке, которую встретил съезд, когда переступил российскую границу.
Революционная социал-демократия в России знает теперь, во всяком случае, что ее преобладание в партии диктуется не подъемом или упадком революционного настроения среди партийной массы, а упорной борьбой за выдержанность и самостоятельность пролетарской политики.
* * *
«Гнетущая политическая обстановка», указанием на которую кончается статья и которая встретила возвратившихся с Лондонского съезда делегатов, создана была государственным переворотом 3 июня 1907 г., сопровождавшимся роспуском Гос. Думы, арестом социал-демократических депутатов Думы, приговоренных к концу года к каторжным работам, и изменением избирательного закона. Вслед за этим последовало введение военно-полевых судов и полный разгром рабочих организаций. Все эти меры контрреволюции встретили лишь очень слабое противодействие со стороны ослабленного предшествующей борьбой пролетариата и знаменовали конец первой русской революции и полное торжество союза монархии, дворянства и крупной буржуазии, приветствовавшей переворот, во главе которого стал Столыпин. Революционные партии должны были перенести центр тяжести своей работы в подполье. Торжество монархии, подновленной союзом с октябристской буржуазией и поставившей ставку на «сильные», кулацкие элементы деревни, сопровождалось широкой волной разочарования, ренегатства и отхода от революции в среде мелкобуржуазных партий. Среди кадетов на фоне общего поправения всей партии выделяется группа «Вех» (Струве, Изгоев, Булгаков и др.), создающая идеологию сильной национальной монархической власти, правящей путем союза дворянства и промышленников. Среди эсеров выделяется группа «народных социалистов» (Пешехонов, Мякотин и др.), рвущая с идеей республики и аграрной революции. Меньшевизм, развиваясь по намеченному еще в разгар революции пути, превращается в ликвидаторство, хоронящее и революционную борьбу 1905 г., и партию, и основные завоевания революционного марксизма.
Общим для всей этой волны является не только фактическое примирение с третьеиюньской монархией и отказ от подготовки нового революционного наступления, но и резко отрицательное отношение к массовой революционной борьбе пролетариата и крестьянства в 1905 г. В форме критики революции 1905 г. и совершался, прежде всего, процесс «линяния» былых революционных партий, их переход на почву контрреволюции, их «прощание» с былыми «иллюзиями» и «увлечениями». Реакционная, ликвидаторская, ренегатская «критика» 1905 г. стала в 1908, 1909, 1910 гг. признаком «хорошего тона» и «политического разума» не только для кадетов, но и для меньшевиков и эс-эров. Гг. Милюковы, Струве, Мартовы, Потресовы, Даны, Черновы и Савинковы дружно работали на этом поприще и в газетах, журналах, брошюрах и целых «исследованиях» старались перещеголять друг друга.
Первой задачей большевиков при этих условиях было – рядом с текущей политической работой – разоблачить контрреволюционный характер кадетской, меньшевистской и эс-эровской «критики» первой русской революции и вскрыть перед новым поколением пролетариев те великие уроки политической классовой борьбы, которые оставила по себе разбитая революция 1905 г. В эпоху полного внешнего торжества контрреволюции и ренегатства в 1908 —1911 гг. наша большевистская печать – на 9/10 подпольная и нелегальная – уделяла этому вопросу, как и следовало, очень много места. Некоторые мои статьи, посвященные тому, как кадеты, меньшевики и эс-эры оценивали первую русскую революцию, перепечатываются ниже.
Уроки 1905 года
1905 год и либералы
«Год борьбы» русского либерализма53
1. Господин Милюков – политик
Господин Милюков выпустил книгу публицистической хроники, озаглавив ее «Год борьбы». Надо его поблагодарить за эту книгу; это – большая жертва, принесенная г. Милюковым на алтарь истории… российской словесности. Да не подумает читатель, что жертва эта принесена г. Милюковым сознательно. Отнюдь нет. Скорее, напротив: г. Милюков рассчитывал и рассчитывает, что эта книга должна стать методом проверки и оправдания поведения той партии, с деятельностью которой слилась деятельность ее автора. Для себя лично г. Милюков результатами проверки доволен: «он не находит, чтобы ему следовало особенно стыдиться результата произведенного экзамена», «в основе суждений лежит некоторая руководящая идея», и он предоставляет читателю решить лишь, насколько эта идея, этот «критерий суждений и оценок» «наложен извне или взят из самой сущности обсуждаемых фактов». Перед судом г. Милюкова произведения его политической мудрости блестяще сдали экзамен зрелости. Так же ли блестяще выдержат эти «публицистические отрывки» испытание, которое уготовил им г. Милюков, собрав их воедино и бросив в виде объемистого тома на суд публики? Эта публика не знает русского либерализма как доктрины, как политической системы, как тактической линии. Так недавно еще появился либерализм, как политическая партия, на арене русской истории, а публика что-то с трудом вспоминает, как и когда он родился, кто стоял у его колыбели, когда и как он боролся за существование. Но она любопытна, эта публика, и естественно будет, если она станет искать ответов на свои вопросы о судьбах русского либерализма в книге г. Милюкова. Мы опасаемся, что книга эта не много даст той публике, которая захочет познакомиться с учением русского либерализма, ибо собрать всю груду своих ошибок, уже ясных, сгруппировать свои расчеты и предсказания, носящие на себе следы недвусмысленного прикосновения злой, для г. Милюкова злой, истории, обнажить корни своих несбывшихся пророчеств, дать точную копию с собственной фигуры – политика, лавировавшего и не вылавировавшего, барахтавшегося и не выбарахтавшегося, вынесенного на момент наверх теми низами, против движения которых он не уставал воевать, и сброшенного теми верхами, на которых почили его надежды, и подобный сборник печальных анекдотов и трагикомических приключений выставить как оправдание, как оплот против неумолимой истории, – это значит сказать, что у русского либерализма не существует истории, что, пожалуй, не существует и самого либерализма, если понимать «либерализм» не только как ярлык для мирных сотрудников контрреволюционных сил. Русский либерализм, как политическое и общественное движение, не имеет собственной истории, ибо он никогда не был самостоятельным движением, политическим и общественным. История российского либерализма вся целиком умещается в истории российской контрреволюции.
* * *
Господин Милюков – талантливый человек. Некоторые статьи, вошедшие в его книгу, когда-нибудь будут почитаться образчиками политической прозы. Беда его лишь в том, что политика его особого рода: это прежде всего и после всего – дипломатия. Его искусство писать есть искусство печатно вести переговоры, причем старушка история ни разу еще не дала ему возможности вести переговоры при сочувствующей аудитории. Наоборот, переговоры приходилось скрывать, вести их надо было так, чтобы сокровенный смысл их был ясен лишь посвященным. Ради непосвященных приходилось закутывать их как можно лучше в байковые одеяла конституционной законности и законной «непримиримости». Только теперь, читая статьи г. Милюкова подряд, одну за другой, в хронологическом порядке, можно почувствовать ту внутреннюю дрессировку, ту тонкость обоняния, которая давала возможность г. Милюкову день за днем разговаривать со страниц «Права» и «Речи» с владыками России, с кн. Святополком, с гр. Витте, с ген. Треповым и т. д. Всегда и постоянно, при всех условиях, правительство – любимый собеседник г. Милюкова. И он умеет с ним говорить. Он говорит с ним и тогда, когда оттуда, с этих недоступных высот готов грянуть гром, и после грома, когда готовы его слушать и когда не слушают, когда ласкают и когда гонят вон; он тщательно выбирает слова и оттачивает фразы, он иногда грозит, чаще предупреждает об опасностях, идущих снизу, убеждает, разъясняет, ловит на слове, играет на самолюбии, пытается поссорить г. Витте с Треповым и монархистов звездной палаты с Горемыкиным, ждет исправления. Он – лучший публицист к.-д. партии, потому что лучший парламентер. Уступчивость г. Струве, коленопреклоненность г. Родичева, «тон» г. Набокова, эти существенные качества людей, охваченных горячкой примирения, но плохих дипломатов, г. Милюков научился заменять достоинствами хорошего дипломата, выдержкой и рассудительностью шахматиста. Не его вина, если его обычные партнеры оказывались не только шахматистами. Он играет по-своему честно, и думал, что честностью гарантировал себя от ударов кулаком по самой доске. Не его вина и в том, что после такого удара ему приходилось немедленно лезть под стол, чтобы там искать почти обеспеченный выигрыш. Он берет все, что можно, и там, где находит.
Русский либерализм не имеет истории. Не имеет он и публицистики. Ибо ему нечего защищать, кроме своего неутолимого желания быть собеседником «верхов». А здесь достаточно дипломатии.
Теперь в книге г. Милюкова этот либерализм жаждет оправдания. Он пользуется передышкой революции, чтобы бросить ей вызов, в длинном свитке перечисляя те удары, которые нанесла ему «улица». И «улица» вправе спросить его, кому он служил и что сеял.
Читатель извинит нас, если мы ограничим свою работу именно этой задачей и не будем затруднять его полемикой с самим г. Милюковым. Это было бы безнадежным предприятием. Полемика с г. Милюковым по поводу данной его книги необходимо свелась бы к выяснению наших с г. Милюковым разногласий по поводу движущих сил и перспектив российской революции. А если бы даже мы и чувствовали хоть какую-нибудь потребность в ревизии наших взглядов на этот предмет, то производить ее в связи или даже по поводу книги г. Милюкова нет никаких оснований. Хотя книга его и названа «Годом борьбы», г. Милюков не удосужился хотя бы раз вплотную заняться анализом той действительной борьбы, которая шла на русской земле. Анализ состояния духа высших сфер, анализ актов, оттуда исходивших, наконец, анализ партий, групп и слоев, стоящих правее к.-д., отнял у г. Милюкова время, потребное на изучение движения широких масс. В результате об этом движении, об этой «стороне» революции г. Милюков ничего не знает. Революция и массы для него элементы посторонние, всегда опасные, всегда портящие его чертежи, всегда задерживающие ход шахматной игры, всегда явление, требующее «лечения» патентованными способами либерализма, и, на случай их появления на той арене, где действует г. Милюков, у него один прием – уйти в сторону. У человека, который практикует по поводу революции этот прием, нельзя научиться ее пониманию. Революции нечему учиться у проторговавшегося либерала, достаточно лицемерного, чтобы назвать свое ремесло маклера «борьбой», достаточно откровенного, чтобы не скрывать, что «обезоружить революцию» – его постоянная задача.
2. Кадеты накануне революции
Есть миф, – он очень усердно распространялся еще очень недавно, – что элементы, из которых создана была партия к.-д., способны, хотя бы спорадически, становиться на точку зрения революции. Ходило предание, что именно в эпоху дооктябрьскую и в самые октябрьские дни партия сочувствовала революционной борьбе народа и готова была связать с ней свою судьбу. Г-н Милюков задался целью опровергнуть это несомненно ложное представление. С этой целью он предпослал сборнику своих статей 1905 —1906 гг. статью 1904 г., посвященную «задачам земского съезда 6 – 9 ноября 1904 г.». Статья эта поистине может быть названа «пролегоменами ко всякой будущей дипломатии», и хотя г. Милюков после нее далеко ушел вперед, она по праву занимает свое место в сборнике. В этой статье в наличности весь тот арсенал, которым и впоследствии действовал г. Милюков, и если здесь нет еще элементов чисто контрреволюционной позиции, то только потому, что г. Милюков в те времена, в ноябре 1904 г., и не подозревал самой ее возможности.
Г-н Милюков приписывал съезду 6 ноября чрезвычайное значение – «и по его характеру, и по моменту созыва, и по содержанию вопросов, подлежащих его решению». Г-н Милюков знал уже тогда об «общегосударственной необходимости», то есть о необходимости свержения самодержавия, и об «общем подъеме настроения», то есть о росте революции. Казалось бы, человеку, познавшему эти две серьезные вещи, естественно было обратить внимание на те средства, которые помогли бы «настроению» отлиться в какие-нибудь серьезные формы сплочения и действования; естественно было бы обратиться к тому морю, которое, видимо, начинало бурлить и выходить из берегов, в развитии самого этого движения искать методов воплощения в жизнь «общегосударственной необходимости». Пусть буржуазный демократ разошелся бы с демократом небуржуазным в оценке желательных методов и понимания размеров «необходимости» – вся российская история толкала его туда, где совершался этот подъем, и требовала, чтобы он там, внизу, закладывал фундамент надвигающейся борьбы. Организованность вражеской силы требовала для серьезной борьбы немедленной работы в сторону организации народных масс. Разыгрывалась прелюдия российской революции, и тот, кто хотел читать в ее книге, должен был там прочесть именно это.
Г-н Милюков не хотел развернуть даже первых ее страниц. Два слова блистали своим отсутствием в статье, трактовавшей о «наболевшем крике жизни»: народные массы и принцип организации сил для борьбы. В чем же коренились силы съезда? В том, отвечал г. Милюков, что «на этот раз созыв земских людей получил официальную санкцию», «что в этом нельзя не видеть прямого указания свыше», «что голос совещания может иметь авторитет в глазах власти», «что взгляд администрации изменился», и из этих-то данных будущий лидер «демократической» партии выводил, что «все условия для серьезного общественного заявления54 теперь налицо», «рамки устранены и путы сняты». Таков анализ положения, сделанный г. Милюковым накануне 1905 г.
Ну-с, а каковы были тогда перспективы г. Милюкова, на что надеялся он, когда говорил об «общегосударственной необходимости»? Увы, эти перспективы и эти надежды не выходят за пределы приобретения совещанием земцев «авторитета в глазах власти». Вот альфа и омега политической мудрости г. Милюкова.
С этим багажом и пустился наш политический деятель по бурным волнам русской революции. Полное игнорирование роли массы и отрицание других движущих сил в этом процессе переустройства России, кроме «взглядов администрации» и «авторитетного» для нее голоса «земских людей», – вот его арсенал.
И он остался верен этому арсеналу, его, казалось ему, достаточно, чтобы играть роль преемника старой власти. Если этой роли ему не пришлось сыграть, то не потому, что он изменил своему арсеналу, своим взглядам на взаимоотношение различных элементов общественного движения, а потому, что арсенал изменил ему и оказался в руках его соседей справа.
«Путы сняты», – провозгласил г. Милюков в преддверии того года, который целиком ушел на спор о том, разобьет ли их народ или нет. Но напрасно было бы предположение, что г. Милюков готов был учиться у жизни и что последовавшие факты способны были заставить его пересмотреть свою схему. 12 декабря, через четыре недели после песнопения г. Милюкова, он мог из хорошо осведомленного источника убедиться, что, вопреки его мнению и схеме, «взгляды администрации» не переменились, а «путы» желают бороться за существование. А 9 января он мог убедиться и в том, что на политической арене не только земец и кн. Святополк-Мирский55, а и элементы, совершенно чуждые беседам первых двух.
В продолжение 2 месяцев схема г. Милюкова оказалась нарушенной с двух концов. Первое построение профессора истории оказалось немедленно отброшенным в ее мусорную яму. Но что за дело до этого нашему публицисту: жизнь не может надеяться, что в ней будет искать он директив своего политического поведения, и если она не хочет идти по той схеме, которая кажется наилучшей русскому либерализму, то он всегда найдет профессора истории, который расскажет о ней так, как ему угодно. Послушайте, как он укладывает ее в ложе своих схем.
Речь идет о депутации кн. С. Трубецкого к царю 6 июня 1905 г. Вспоминая эту дату, г. Милюков устанавливает вехи в истории последних лет: «После 6 июня эпоха «представлений» окончилась: «воля царская – созвать выборных от народа» – объявлена непреклонной: дело народного представительства в принципе выигран о… В ряду побед 6 июня занимает переходное место между 6 ноября и 17 октября. 6 ноября страна получила впервые возможность громко формулировать свои желания. 6 июня она услыхала на них такой же громкий ответ, равносильный обязательству»56… Помилосердствуйте, г. хроникер: ведь вы забыли о том, что ответ на 6 ноября был дан 12 декабря, что между 12 декабря и 6 июня было 9 января и целая полоса стачек, демонстраций и прочих проявлений массовой борьбы, что, наконец, понадобился «октябрь» для того, чтобы хотя «в принципе», но действительно на «улице», выиграть то, что вам казалось выигранным кн. Трубецким на аудиенции, и ноябрь— декабрь, чтобы это «в принципе выигранное» удержать… на недолгий срок.
Чтобы покончить с 6 июня, приведем еще одно «разъяснение» истории, сделанное нашим хроникером: по его сведениям, в эту эпоху «велась при дворе упорная борьба за характер народного представительства. Очень сильно было влияние, добивавшееся представительства сословного с преобладанием дворянства… Решительный удар этой идее нанес кн. Трубецкой в том знаменитом месте своей речи, которая «увещевала русского царя» и т. д.57 Жаль, что результатом этого увещевания явился закон… 6 августа58. Это так нарушает историю г. Милюкова.
На ее сцене имеют право существовать и двигаться лишь две фигуры: первая – это покуда еще «администрация», вторая – покуда еще земец. Для остальных нет и не должно быть места, и г. Милюков положит все свои силы на то, чтобы охранить эту сцену от напора «улицы». И единственная форма, в которой г. Милюков мыслит исторический процесс, – это «взаимодействие» этих двух сил, единственных творческих сил, которые знает его история. Все формы, которые выходят за пределы этого «взаимодействия», заранее осуждены г. Милюковым.
Всякое противоречие общественного развития может и должно быть решено взаимодействием «власти» и «общества»; вмешательство «улицы», во всяком случае, должно быть предупреждено: таков принцип, положенный в основу практики «либерализма в революции».
Как видите, это до большой степени пустая форма, которая должна была еще быть заполнена конкретным социально-политическим содержанием. Мы польстили бы и либерализму, и либеральному профессору, если бы предположили, что тот или другой способен господствовать над последним, что либеральные слои русского общества способны определить содержание русской революции. И тот и другой могут лишь пытаться приспособить это содержание к своим целям
и… всегда сидеть у разбитого корыта этих попыток. Социальное содержание русской революции дается не сразу, а лишь разворачивается в процессе классовой борьбы, и г. Милюков в этом отношении был всегда послушным рабом истории. Он смело может сказать, что если он никогда не пытался вести ее за собой, то зато всегда покорно бежал за ее колесницей, сосредоточенно вглядываясь в то, что открывала она следующим сзади.
«Задняя» история всегда давала ему конкретное содержание его формул, и тут находил он указания на социальные слои, которые гарантировали бы ему устойчивость его политических методов. История за последние годы поворачивалась у нас достаточно энергично, но ни разу г. Милюкову не пришлось увидеть ее лица. Не ее вина поэтому, что г. Милюков не прочел ее знамений и всегда оказывался на той дороге, с которой она уже ушла. Г-н Милюков очень зол на нее.
Как мы видели, первая же попытка пойти ей навстречу сразу же была ею отброшена: попытка и надежда – сладкая надежда русского либерализма – «охранить» народ от «революционных бурь», получив «конституцию» при помощи влияния «авторитетного голоса земских людей» на «администрацию», получила почти одновременно два удара – справа и слева – 12 декабря и 9 января. Земец и его «авторитет для власти» сам по себе, оказалось, не обладал достаточной «силой», чтобы стать противовесом революционному методу решений противоречий жизни, и, таким образом, отнюдь не обеспечивал г. Милюкову мирного исхода спора. Ни задачи, ни схема г. Милюкова не могли, конечно, от этого измениться, но на старую роль надо было искать новых персонажей, которые способны были бы, по возможности, не расширяя политической платформы земцев 6 ноября 1904 г. и не выходя за пределы их способа «делать революцию», создать в союзе с земщиной более широкий и более надежный буфер против, ясных теперь и для г. Милюкова, более широких и более глубоких возможностей революционного развития событий.
После 9 января российскому либерализму приходилось покинуть свое «подполье» – залы земских собраний и квартиры кн. Долгоруковых и г. Набоковых59 – и вне их искать свою армию «мирного развития»; это прямо диктовалось потребностями неизбежной теперь конкуренции с армией революции.
Последняя стала реальностью для либерализма в день «кровавого воскресенья», и для борьбы с этим днем он взял его форму – массовый характер движения, а указ 18 февраля – эта оттянутая и сквозь зубы пробормоченная формулировка испуга правительства перед массовым движением – дал г. Милюкову официальное, т. е. наиавторитетное для профессора истории удостоверение в том, что «армия» так же нужна тому, кто «спасает», как и тому, кто «ниспровергает». С тех пор г. Милюков ищет свою массу.
История вдвинула 9 января в разгоравшийся процесс русской революции 2 слова: борьба и пролетариат – широкая массовая борьба с основами старого порядка под прямым руководством пролетариата; г. профессор сумел выучить из этого великого урока и предвестника и противопоставить ему крохотную идейку для придворного употребления: массовидная «борьба» на законной арене для влияния на правительство, под политическим руководством земщины.
18 февраля, «признав очередной задачей созыв доверенных людей для предварительной разработки» министерских предположений, дало этой идейке официальную санкцию и… реальную почву60, и г. Милюков, временно выбитый из седла, опять почувствовал себя на крепких ногах и опять в ногу с историей: г. Милюков всегда чувствует себя пророком, когда идет на полшага впереди официальных церемониймейстеров.
Очередная задача г. Милюкова была разрешена им с гениальной простотой. Она формулировалась так: противопоставить массе, собиравшейся в процессе частичных выступлений зимы, весны и лета 1905 г., под знамя решительной борьбы с основами старого порядка, свою «массу» под знаменем поддержки благожелательных реформ правительства и дальнейшего толкания его по пути «благожелательства», иначе говоря, – модернизировать «борьбу» земцев 6 ноября, придав ей массовидный характер. Решение, естественно, должно было заключаться в том, чтобы привести в подданство земщине «солидную» интеллигенцию, всего быстрее способную усвоить платформу последней и всего менее склонной выйти из сферы тех методов предупреждения революции, которые она практиковала. Это была «масса» г. Милюкова.
Реальным базисом, на котором должен был произойти этот процесс, явилось «обещание» 18 февраля. В зависимости от этой «реальности» и «реальнейшим» из орудий охранения сцены истории от вторжения «улицы» должны были считаться выборы в обещанное учреждение.
Формой, в которой этот процесс протекал, было «союзное» движение лета 1905 г.
Действительно, все статьи г. Милюкова этой эпохи под внешней оболочкой обсуждения вопроса о профессионально-интеллигентских союзах прямо посвящены подготовке выборов в то учреждение, обещание созыва которого дано было под непосредственным впечатлением 9 января.
Таков факт. Вся эпоха, начиная с 9 января и до 17 октября, отразилась в политических писаниях г. Милюкова, как… подготовка к выборам в булыгинскую Думу. Вне этих пределов ему не дано было видеть и чувствовать. Немудрено, что, когда г. Милюков готов был уже пожать плоды своего исторического предвиденья и расчета, история опять выбила у него из рук все карты и развернула новую арену, полную самых ярких неожиданностей для г. Милюкова.
Все это может показаться… странным. Как? Готовиться к 17 октября подготовкой выборов в булыгинскую Думу? Идти навстречу крушению самодержавия подчеркиванием своей лояльности? Пропустить мимо ушей все признаки и в сладком мираже законосовещательной канцелярии увидеть средство не допустить революции? Закладывать фундамент партии народной свободы участием в депутации 6 июня? Готовиться ответить на 6 августа участием в выборах и вступить в октябрьские дни, неся с собой в задних карманах фрака проект монархической конституции?
Но послушайте г. Милюкова. Его статьи правдиво расскажут вам печальную повесть о рыцаре народной свободы, завязшем в придорожном болоте, где подобрала его революция октябрьских дней.
Г-н Милюков не без обиняков рассказывает о том, что представляется ему главной целью общественного движения середины 1905 г. До недавнего времени, пишет он 21 апреля 1905 г., «не было прямого повода ставить на очередное практическое решение известные политические вопросы, так как никаких надежд на их немедленное разрешение не было. Теперь, по мере того, как коренная политическая реформа становится предметом очередного законодательства (вот где кроется источник надежд г. Милюкова)… основные вопросы программы выдвигаются на первый план»61. «При предстоящей выборной кампании местные («союзные») группы могли бы сыграть в высшей степени важную и незаменимую роль»62. Он не знает для «союзного» движения других задач и целей, кроме помощи правительству в его попытках сооружения булыгинской плотины пробуждению масс. Еще яснее вскрывается понимание г. Милюковым очередных задач в летние месяцы 1905 г., когда он, уже без обиняков, рассказывает, на какие элементы рассчитывает он в предстоящей политической кампании. Задача союзов, пишет г. Милюков 5 мая, «объединить такие элементы, которые… в действующие теперь партии не могли войти. Эти элементы… суть элементы средние между правыми и левыми»63, т. е. те, «которым не хватает своеобразной «правоты» правых и решительности левых».
Подготовлять выборы, опираясь на те «средние» элементы, которым не хватает «решительности» для действительной борьбы за действительное народное представительство, – в этом заключались политические задачи русского либерализма в середине 1905 г., как их формулировал г. Милюков. Объективно – это была попытка применить оттяжной пластырь к процессу нарастания революционных сил, попытка использовать «конституционные уступки» самодержавия для организации «общества» против революционизировавшегося народа. Естественно, что на этом пути русский либерализм нашел попутчика. Этим попутчиком было… само самодержавие, стремившееся дополнить старый плевевский арсенал взнуздания народа новыми орудиями его порабощения. Естественным посредником между двумя попутчиками должна была стать «земщина». И надо отдать справедливость г. Милюкову: он всегда понимал это провиденциальное назначение «земских людей», понял его и теперь… В рамках булыгинских предприятий земщина должна послужить цементом объединения «общества» и «власти» против революционной борьбы масс.
Во имя политических интересов земщины и от ее имени г. Милюков не только пытается сорганизовать «средние» элементы в стороне от революции, не только подменяет для этих групп задачи борьбы со старым порядком задачами поддержки земщины в ее договорах с правительством старого порядка. Он сознательно стремится сделать из этих элементов оплот против партий, стоящих на точке зрения революции. Тут контрреволюционные уши г. Милюкова вырисовываются уже достаточно ясно, у ж е… ибо революция была еще впереди. Из союзов г. Милюков пытается создать аппарат для оттягивания известных групп от крайних партий. Не случайность, что именно на этом вопросе начинает г. Милюков свою, с тех пор не прекращающуюся полемику с социал-демократией. «Прошло то время, когда говорили в России только самые смелые и развивались только самые крайние программы… Все громче звучат более умеренные и практические голоса», – ликует г. Милюков64. Несчастный историк! Он не подозревал, что само положение постоянного «советчика правительства» будет для него легализовано лишь победой или, точнее, полупобедой этих «самых смелых» и «крайних» и история заставит его воздать им хвалу, лживую хвалу лживого либерализма.
«Умеренность» и «практичность» уже торжествуют, но они не потеряли еще надежду использовать «смелых» и «крайних»… во имя «умеренных» и «практичных». Земский служка умненько ведет свою роль маклера между теми и другими, и само ликование – еще только неожиданно вырвавшийся вздох надежды. «Без них не обойтись», – внушает г. Милюков соратникам по «умеренности» и с чисто профессорской добросовестностью, незаметно переходящей в откровенный цинизм, выясняет одному из них – непонятливому и уже испуганному Кузьмину-Караваеву, – на что «они» нужны. «Одно мы знаем довольно твердо: именно, что «сила» может быть сохранена земской группой только в союзе с интеллигенцией… Если мнение общества есть сила, в таком случае кое-что все-таки надо же (это очень хорошо: кое-что, все-таки, надо же…) делать, чтобы сохранить эту силу на своей стороне»… И далее. «Это особенно нужно, именно теперь, потому что никогда… земская группа не нуждалась так в общественном кредите… как именно в настоящую минуту… Земцы пойдут в законосовещательное учреждение… и общество… все-таки могло бы примириться с их вступлением в Думу, если бы»… если бы гг. Кузьмины-Караваевы и Трубецкие помогали г. Милюкову его обрабатывать, а не разбалтывали во всеуслышание земские «идеалы» и «идеи»… Вот они корни… партии народной свободы! Вот она… революционная борьба членов партии народной свободы накануне 17 октября! Вот цель и смысл их участия в «революционных организациях», дооктябрьских союзах!
Попытка использовать ярко оппозиционные настроения различных слоев населения для организации контрреволюционных выборов, контрреволюционной «земщины» в законосовещательную канцелярию самодержавия для ознакомления «власти» с рекомендуемыми «доверенными людьми» методами предотвращения крестьянского восстания и пролетарской борьбы – такова была сознательная задача, которой верой и правдой служил тогда либерализм.
Мы не ошибемся, если сформируем общественное значение этой работы как попытку остановить революционную мобилизацию страны – попытку, явно противопоставленную тому процессу, который привел страну к 17 октября.
Эта попытка, как мы видели, поставлена на рельсы той же схемы г. Милюкова: «законная» власть и земщина, «влияющая» на нее. Схема эта осложнена лишь тем, что для «влияния» найден канал в виде законосовещательного учреждения, а для земщины найдена широкая и прочная опора в виде «солидной» интеллигенции.
Легко представить, что, когда к августу эта последняя задача казалась г. Милюкову более или менее выполненной, он с восторгом ухватился за предложенный г. Булыгиным 6 августа канал для приведения в соприкосновение «власти» и «земщины» в виде Госуд. Думы. Если со стороны г. Милюкова и не заметно полного удовольствия по сему поводу, то потому только, что грубое нарушение в этом акте прав и стремлений «интеллигенции» внушает ему опасение насчет прочности налаженного с трудом «блока». А впрочем… г. Милюков так доволен, что его метод предотвращения революционного воспитания масс начинает приниматься «наверху», что торопится поставить точку. «Революция» внизу закончена созданием союза земщины с «интеллигенцией», революция вверху – официальным признанием совместной работы первой с «властью».
Итак, «теперь приходится присмотреться к конструкции 6 августа поближе, уже не с точки зрения архитектора, а с точки зрения жильцов вновь воздвигнутого государственного сооружения»65 (выделено нами. – Л. К.). Г-н Милюков собрался жить в новом здании серьезно и солидно, а потому осматривает помещение старательно. Фундамент постройки кажется ему узковатым, окна также пропускают света не слишком много, он боится падения долгожданного здания. Но к кому апеллировать за необходимым ремонтом? Сам он и за себя, и за друзей с первых слов отказался от точки зрения архитектора. К хозяину, конечно. И он почтительно указывает хозяину, «что может обеспечить этому акту устойчивость и долговечность»66.
«Устойчивость и долговечность» Думы 6 августа – вот что заботит г. Милюкова. На какой предмет? – естественно спросить. Если г. Милюков опасается возврата к старому, то буквально двумя строчками выше сентенции насчет «устойчивости и долговечности» он, не без исторической прозорливости, решил, «что от него (акта) возврата нет назад», если же насчет будущего, то… от кого собирался г. Милюков охранять акт 6 августа?
Г-н Милюков не собирался быть архитектором, но жизнь, все ближе подходя к октябрьским дням, видимо, донесла и до его слуха весть о новых «архитекторах»; борьба между новыми и старыми «архитекторами» надвигалась, и г. Милюков торопится предупредить старых о грядущей грозе и торопит, торопит их расширить фундамент. «Хозяин» и жилец, торгуясь и ворча, толкуют о громоотводах, ибо гром уже гремит…
«Нужно гораздо, несравненно более дать Думе прав и полномочий, чтобы явилась для нее возможность спокойной деятельности в рамках закона и чтобы люди перестали искать косвенных (читай: революционных) путей» (выделено нами. – Л. К.)67. От этих-то «людей», не перестающих искать «путей» полной победы над старым режимом, путей неизбежно революционных, и предлагал г. Милюков спасать «устойчивость и долговечность» Думы 6 августа. Критикуя его, он критиковал неспособность старого режима гарантировать себя от полной над собой победы революционного народа.
И он спасал старое не только переговорами с его «недальновидными» агентами, но и обманом своей демократической аудитории.
Г-н Милюков посвятил акту 6 августа две статьи, одну он поместил в «солидном» «Праве», другую в «демократическом» «Сыне Отечества». В первом говорил с хозяевами; мы слышали сейчас этот предостерегающий голос: я чувствую ветер – он разобьет окна, я слышу подземные толчки – они разрушат здание на узком фундаменте. Торопитесь предупредить!
Во втором он говорил в пространство, думая, что говорит с неведомой ему стихией новых строителей. Уже в «Праве» его устами русский либерализм лгал русскому народу о положении дел, уже тогда систематический обман становился неизбежным политическим орудием либерализма в его отношении к массе; ища «прямых путей» борьбы с революционными путями разрешения вопросов русской жизни, либерализм пришел к лжи и на ней пытался утвердить свое существование. Свои переговоры с «хозяином» он заканчивает ложью для черни: «Теперь, после 6 августа, в России нет более бюрократического строя, и сохранение его приемов было бы необъяснимым и непонятным… было бы такого рода противоречием, в котором еще не был повинен существующий строй»68.
На страницах «демократического» органа г. Милюков продолжает свою ложь для демократии: «Необходимо стоять на той точке зрения, что все это (раскрытые окна, расширение фундамента, отрицание «бюрократических приемов», кратко – «конституция») само собой вытекает… из существования народного представительства» 6 августа. Это значило: успокойтесь! для того чтобы растворить окна, достаточно уверенности, что окна растворять позволяется…
Дрожа за судьбу «канала» 6 августа, он торгуется за его расширение с «верхами» и боится, чтобы оно не было результатом открытой борьбы масс. Между царской канцелярией и народной борьбой он ставит свою либеральную ложь и охраняет «конституционную уступку» самодержавия от напора «улицы» своим призывом, – успокойтесь, политическая свобода сама собой вытекает из… юридического анализа бумаги 6 августа. Фактически, настаивая перед «верхами» на расширении «канала» во имя успокоения низов и успокаивая низы во имя того, что «канал» расширится благоволением верхов, русский либерализм ежеминутно левой рукой разрушал то, что делала правая, и всегда и неизменно охранял старый порядок от революционной борьбы народа.
Но либерализм оказался не в состоянии укрепить булыгинскую Думу.
С трудом состряпанный «блок», видимо, расползался: «третий элемент», опираясь на подымавшуюся волну, явно начинал бороться с политической гегемонией земщины, а в акте 6 августа оказались в наличности все элементы, необходимые для окончательного разрыва. Земщина шла в Думу, «союзы» пытались идти налево, г. Милюков ясно видел, что каждый шаг земщины по направлению к Думе отдаляет ее от ее аудитории: что ей грозит остаться одинокой, но не мог не идти за ней старый служака земщины и дошел с ней вплоть до булыгинской Думы.
Построения г. Милюкова, видимо, рушились. Он укрепил их на «обещаниях», – они обманули; социальные группы – земцы и верхний слой интеллигенции, в которых он видел естественных руководителей движения, видимо, капитулировали перед ним, одни – уходя направо, другие – связывая судьбу с грядущим строителем. Со своими методами политического действия приходилось ждать, когда правительство вернется с улицы в кабинет. Подымавшийся ветер сорвал карты со стола г. Милюкова. Игра была проиграна. Когда грянул гром октябрьской всеобщей забастовки, организатору мирной контрреволюционной оппозиции пришлось поклониться «мирному и организованному» характеру того движения, которое свело на нет его контрреволюционную работу. «Улица» опять испортила чертежи профессора истории.
Но г. Милюков не знает и знать не хочет массы: он верен своей схеме.
Некоторые карты г. Милюкова, унесенные разыгравшейся бурей, оказались в руках гр. Витте; когда заработали типографские станки, Милюков начал игру сначала. Роман г. Милюкова с гр. Витте – интереснейший роббер в его невыигранных партиях.
3. В дни гражданской войны
В лице гр. Витте история, казалось, давала г. Милюкову именно того партнера, который был ему нужен. С точки зрения г. Милюкова, естественно было увидеть в нем ту форму власти, которая легче других входила в его схему, хотя бы уже тем, что из ее рук вышли те попытки «улучшить» здание, которые так необходимы были для дальнейшей игры г. Милюкова. Из октябрьских дней г. Милюков взял как отправную точку этой игры бумагу 17 октября. На этой-то бумаге пытается он теперь обосновать новую попытку контрреволюции. Он опять хватается за «заднюю» историю, тщетно стараясь накинуть на нее петлю соглашения между гр. Витте и обывателем. Та система, которая должна привести к желаемому результату, построена им по образцу только что разбитой: «лучшая часть правительства», – с одной стороны, оформленный блок земщины с «солидной» интеллигенцией, с другой, эти две силы на почве новых обещаний 17 октября должны «искренне и правдиво» договориться о положении препон «расходившейся» революции.
Для г. Милюкова ничего не переменилось: в его представлении творческие силы остались прежними, методы их взаимного влияния – тоже. На фоне борьбы народных масс эта схема лишь детализируется: сборное правительство разделяется на «худшие» и «лучшие» элементы; земщина 6 ноября и «союзы» середины 1905 г., получив из рук народа возможность партийной организации, оформляются в партию обывателя – к.-д.; договор с властью является сознательно провозглашенной целью. Общая и постоянная задача г. Милюкова – борьба с революцией – принимает теперь форму открытой войны со всякой мобилизацией общественных сил во имя расширения завоеваний 17 октября. Если до 17 октября г. Милюков маневрировал во имя того, чтобы «обойтись» без революции, то теперь его задачей становится задержать ее дальнейшее развитие. С этой именно точки зрения подходит он и к оценке «правительства 17 октября».
Он понимает, как маловыгодно для него создавшееся положение: о, если бы «не лилась кровь и не создалось того плотного, непроницаемого слоя ненависти, который отделяет теперь правителей от управляемых и лежит роковым препятствием делу умиротворения России»69. Он ищет кругом себя элементов для засыпки этой пропасти. Главные надежды, конечно, на правительство: «правительство с манифестом 17 октября получило крупнейший козырь в борьбе с революцией – «козырный туз», – цитирует г. Милюков публициста «Русского государства» и прибавляет: «прекрасное сравнение». Великолепно. В руках гр. Витте в игре против революции «козырный туз». В руках г. Милюкова тоже недурная карта: «сознательные элементы общества… не подвергшиеся революционному гипнозу». Этими двумя картами пытается воспользоваться либерализм, чтобы уничтожить горчайший для него факт русской жизни: «непроницаемый слой ненависти «между управляемыми и правителями». Через манифест и «сознательность» этих элементов лежит дорога от революционной борьбы народа с самодержавием к мирному сотрудничеству с властью. Либерализм знает эту дорогу и подхватывает гастрономическое указание бутербродного публициста «Русского государства» насчет «сервировки» того «блюда, на котором был положен драгоценнейший плод русской жизни» – манифест 17 октября; отсюда выводит он свою либеральную мораль: «17 октября надо «сервировать» как следует, чтобы революция «не вышибла блюда из рук» правительства и не «использовала в своих целях» правительственных актов»70 (выделено нами. – Л. К.). И г. Милюков энергично работает на обе стороны, для того чтобы обеспечить от новых толчков снизу раскрывающуюся дорогу сотрудничества, чтобы создать для правительства возможность сохранить «блюдо» в своих руках, чтобы устранить возможность для революции его «использовать» в интересах народных масс. От Витте он не требует ничего, кроме «искренности и прямоты». От «сознательных элементов» он требует: «спасти революцию от нее самой», организоваться, чтобы «овладеть движением», вырвав его из рук «крайних». Таким-то образом подготовлялся тот мусор, которым профессор истории готов был засыпать развертывающуюся пропасть между самодержавием и революцией. Была создана и специальная формула того политического учреждения, которое должно было помочь правительству удержать «блюдо» в своих руках: оно называлось «Думой с учредительными функциями».
Этот любопытный плод профессорской мудрости превосходно отражает позиции г. Милюкова и его партии в тот момент. Смысл этого учреждения ясен: кадеты, во главе с г. Милюковым, не хотели да и не могли сделать ни шага назад от 17 октября; вместе с тем с изданием этого акта их основной целью стало поставить точку революции – не делать ни шага и вперед. Они поэтому явились единственными певцами октябрьской полупобеды71. Полупобеда народа над старой властью – естественная и желанная почва для примирителей во что бы то ни стало. Полупобеда, п о к у д а положение держалось бы на этой точке, делало их хозяевами положения. И единственным недостатком этого положения была его неустойчивость. Та или другая сторона должна была перейти в наступление. На полупобеде ничего нельзя было строить, кроме продолжения борьбы, – г. Милюков хотел построить на этом песке храм сотрудничества со старой властью, в виде Думы с «учредительными функциями». Кто же должен был наградить виттевскую Думу учредительными функциями? Революция? Конечно нет. Победоносная революция наградила бы ее «полнотой власти», а об этом «и речи нет», – заявляет г. Милюков. Нет. Дума с учредительными функциями – вполне мирное собрание, которому существующая власть добровольно делегирует строго определенные функции72.
«Дума с учредительными функциями» – это палата соглашения, «добровольно» созванная существующей властью на основе народной полупобеды для предотвращения возможности его полной победы.
К этому идеалу и думал идти г. Милюков в союзе с гр. Витте, в его осуществлении он и видел плоды 17 октября.
В марте 1906 г. «по поводу слухов об отставке» гр. Витте, когда и для Милюкова стало ясно, что звезда Витте закатывается, он приподнял завесу над своими отношениями к Витте в октябрьские—декабрьские дни. «Теперь, – пишет г. Милюков, контрассигнируя указ об отставке Витте, – имя гр. Витте останется на памяти истории в сопровождении имен Чухнина и Дубасова, Дурново и полк. Римана, и тому подобных. Тогда, в октября и ноябре, оно могло бы быть окружено другими именами»73, именами Милюкова и Шипова, гр. Гейдена и Струве, Петрункевича и кн. Трубецкого, конечно… И, окружив плотным кольцом гр. Витте, «может быть, теперь мы бы уже благополучно перевалили через критический момент великого исторического перелома, а имя гр. Витте стояло бы в ряду таких имен, как Кавур, Бисмарк, Гамбетта»74.
Так растил свои белые лилии г. Милюков, покуда не пришел суровый месяц декабрь, чтобы побить их морозом гражданской войны. Этот месяц учел его работу за октябрь—ноябрь: г. Милюков употребил эти два месяца для того, чтобы прикрывать своими надеждами, переговорами, своим торгом подготовку гр. Витте к московским, прибалтийским, уральским, кавказским, сибирским и др. победам. Гр. Витте держал г. Милюкова при себе до тех пор, покуда ему необходимо было собраться с силами для нападения на народ; когда правительственные силы оказались оправившимися от октябрьского погрома, гр. Витте без рассуждений отбросил в сторону поползновения г. Милюкова своим ответом земской депутации, о котором г. Милюков писал 2 декабря: «С тех пор как Витте просил поддержки, сколько воды утекло», и 3 декабря арестом Совета Раб. Депутатов открыл боевые действия. Из игры г. Милюкова против революции был вынут, таким образом, «козырный туз»; гр. Витте взял себе в соратники по «сервировке блюда» не г. Милюкова и его поддержку, а гг. Дубасова и Дурново и их пулеметы. В ответ на это г. Милюков провозгласил преступлением… подготовку народного отпора наступлению реакции75.
Неизбежно развившаяся из неустойчивого равновесия октябрьской полупобеды декабрьская борьба г. Милюковым понята была как «гениальная» провокация гр. Витте. Против неизбежного при данном соотношении общественных сил стремления народных масс довести борьбу до конца и окончательно свалить врага г. Милюков выступил с теорией, по которой вся октябрьско-декабрьская революция объяснялась ловким планом Витте. А так как г. Милюков не желал оказаться в числе провоцированных, то он и отказал в своем «сочувствии» тому движению, которое субъективно было неизбежной попыткой довести революцию до конца, объективно же было сопротивлением народных масс против наступления реакции. Аогикой исторического положения люди, желавшие стоять на почве 17 октября, и только на этой почве, были приведены к тому, что оказались в обозе гр. Витте в его борьбе с плодами октябрьских дней. Когда пришла пора в декабре защищать октябрь, русский либерализм 8 декабря объявил эту защиту «преступлением», 15-го решил: «Мы должны принять задачу так, как поставили ее обстоятельства; мы должны взять избирательный закон 11 декабря»… и 17-го противопоставил лозунгу народной борьбы и сопротивления свой лозунг: «Давайте делать выборы»76. Даже защищать 17 октября русский либерализм не хотел, раз эта защита связана была с ростом политической самодеятельности народных масс; с гр. Витте он готов был идти даже назад от октября, раз это обещало откинуть назад массы. Это было трагедией русского либерализма. Пропасть между старым порядком и революцией все росла. Цена успокоения масс на либеральном рынке сообразно этому все повышалась, а правительство не давало и минимальной цены. Надо было выбирать между все возраставшими возможностями революции и прямым путем правительственного наступления. Русский либерализм, естественно, сворачивал на этот второй путь. Привязанный к колеснице правительства общностью борьбы с революцией, он покорно бежал за ним, укоряя его лишь в одном: «в руках правительства был превосходный шанс действительно умиротворить значительную часть общественного мнения страны. Как всегда, правительство этот шанс упустило»77. И, призывая при зареве декабря «делать выборы», он брал на себя эту задачу умиротворения общества, которая вопреки его надеждам оказалась не по плечу его недавнему союзнику – Витте.
Г-н Милюков объяснил подробно на II съезде к.-д. партии, собравшемся через две недели после написания сейчас цитированных статей его, что, выкидывая в эпоху гражданской борьбы свой лозунг выборов, он не знал и не мог знать, установится ли для них в результате битв реальная почва и как она будет выглядеть, не знал и того, будет ли вообще Дума и какова она будет; он надеялся лишь, что выборы – это война гражданской войне, что этот лозунг зовет народные массы к ее прекращению, «к введению политической деятельности в легальные рамки». Он там же пояснил, что в декабрьские дни его позиция была позицией «среднего обывателя», того самого, который, «испугавшись революционеров, все-таки не поверил и правительству»78, того самого, которому «хаос» революционной борьбы пролетариата «внушил ужас против революционного террора» и, в еще большей степени, «страх перед террором правительственным». Милюков, укоряющий правительство за неумение использовать свои «шансы» и пролетариат в «преступлениях» против «права» и «закона», – это персонифицированный обыватель, обыватель, познавший себя в суровые дни гражданской войны. И когда Витте своими «одолениями и победами» создавал реальную возможность выборов в Думу, он делал дело г. Милюкова, как Милюков хотел делать дело гр. Витте, когда звал от декабрьской борьбы за октябрьские позиции к выборам. Исход декабря вернул г. Милюкова графу Витте; гр. Витте вернул г. Милюкову равновесие: массы и революционная борьба, хотя и не теми методами, которые рекомендовал г. Милюков, оказались отодвинутыми в сторону, и арена истории осталась за г. Милюковым и… за победителем, за самодержавием.
«Схема» опять начинает действовать, но теперь уже г. Милюков стоит на твердой почве: под шум декабрьской борьбы он нащупал свою опорную точку – испуганного и окончательно порвавшего с революцией обывателя. От его имени говорит теперь г. Милюков с гр. Витте. Но прежде всего надо окончательно ликвидировать додекабрьский период своей собственной идейной биографии. Мы знаем: для того чтобы возобновить прерванную игру, г. Милюкову не много надо было ликвидировать: он и раньше делал, по существу, контрреволюционную работу, но она прикрыта была рядом фраз, долженствовавших служить мостом между ним и демократией, связавших его – идеолога старой земщины – с оппозиционной обывательщиной. Программа и тактика русского либерализма была всегда лишь формулировкой «либеральных» методов охранения старого порядка от революции. Эти методы всегда отражали поэтому широту пропасти, развертывавшейся между «правительством» и «народом». Чем шире становилась пропасть, тем способнее становился либерализм искать даже героических лекарств от революции. И всякая «победа» старого порядка над революцией давала ему желанную возможность спустить цену за свой «либеральный» «секрет спасти Россию от революции».
После декабрьских побед он спешит ликвидировать старые «фразы», чтобы предложить себя правительству на сходных условиях.
Граф Витте полагал, что ему удалось ликвидировать русскую революцию; г. Милюков спешит ликвидировать в своей программе и тактике весь тот налет, который наложил на них период бури и натиска. Целый ряд статей за январь—февраль 1906 г. посвящен этой работе самоочистки для того, чтобы уже в очищенном виде броситься в новую кампанию переговоров. Когда в январе 1906 г. Милюков признал, что он не знает «иных кампаний и иных способов» «сосчитаться», кроме выборов, когда он принял эту «кампанию» так, как дали ее победы соратников гр. Витте, когда устанавливал свое отношение к самой Думе, только и исключительно в зависимости от успеха обывателя на этой арене79, когда в феврале он выяснял, что «к.-д. партия есть, по существу, партия парламентская, и, как большая политическая партия, она возможна только при известной степени простора для мирной политической деятельности», и в то же время давал ясно понять, что эта степень простора уже существует, он сознательно санкционировал «победы» Витте.
Когда он в ряде статей пытался отграничить себя от правых в лице кн. Трубецкого и союза 17 октября для того, чтобы закончить это разграничение признанием по адресу кн. Трубецкого, что «границу между его тактикой… и тактикой партии к.-д. провести довольно трудно»80, и по адресу г. Брянчанинова из «союза 17 октября», что его постановка, в сущности, совершенно одинакова с постановкой вопроса об «учредительном собрании» к.-д. партией81, то это знаменует, конечно, не что иное, как предложение по адресу гр. Витте возобновить октябрьско-ноябрьские переговоры, прерванные декабрем, но теперь уже на фоне задушенных последним попыток «улицы».
Контрреволюционная коалиция власти и либерализма может быть осуществлена теперь, после декабря, легче: таков политический вывод г. Милюкова из того факта, что «власть» в декабре показала, что она покуда еще «сильнее» народа. И он стремится показать гр. Витте, что окружить себя «другими именами», именами либеральных радетелей народной свободы, он может теперь за более дешевую цену, чем до декабря. Гр. Витте мог смело поздравить себя с декабрьскими победами: либерализм предлагал себя теперь почти даром, за ту цену, за которую были приобретены уже гг. Трубецкие и союз 17 октября.
Победителей не судят. И г. Милюков готов забыть прошлое гр. Витте, чтобы только опять получить его в партнеры. С этих пор и вплоть до выяснения избирательных успехов к.-д. вся политическая мудрость правительства, по Милюкову, должна заключаться в принципе: не дразнить обывателя. Он тщательно следит за этим обывателем и неукоснительно докладывает своей политической возлюбленной – Витте о всех тревожных признаках: «Средний обыватель проникается чувством недоверия. Обращаем на это внимание кого следует. Ведь так легко успокоить среднего обывателя. И так много от него зависит!» Но ах! «они» не умеют успокаивать его: «они» подделывают выборы, создают «министерскую» партию, преподносят обывателю законы 20 февраля, не желают расстаться с Дурново и Треповым; уверения в скромности обывательских пожеланий плохо на них действуют.
Видимо, гр. Витте не нуждался в поддержке г. Милюкова, раз значение пулеметов было так блестяще подтверждено и применение этого «средства» так блестяще оправдалось на судьбе либерализма. Хочешь не хочешь, приходилось опять осложнять арсенал своих средств воздействия на правительство угрозами: так «делать выборы» приняло форму воздействия на гр. Витте: в нем ведь одном гарантия того, что выборы, то есть право на политическое существование обывателя, действительно будут. Как укреплять конституцию, не обращаясь к массе и ее «эксцессам»? Существует только один способ решения так постановленного вопроса: обращаться к власти. Этот метод укрепления конституции и демонстрирует г. Милюков. Уверения в скромности чередуются с пуганием правительства нескромными. Через день после статьи, посвященной указаниям: «так легко успокоить обывателя», на столе гр. Витте лежит уже статья о «тревожных признаках», о «признаках подъема»…
4. Кадеты в 1-й Думе
Выборы были сделаны. 17—22 марта раздается ликующая песнь обывателя. В поистине блестящей статье с гр. Витте снимается ореол помазанника истории. Неблагодарный обыватель, учтя в свою пользу плоды политической работы гр. Витте, построив свой храм на жертвах декабря, в порыве ликования хочет идти дальше один. «Гению истории они больше не нужны». «Сегодня они бессильны бороться против жизни… Завтра… может быть, завтра они сами отойдут в область теней, дурных воспоминаний безвозвратного прошлого…» «Завтра она заговорит… Больше того, она заговорит властно». Как? Неужели вместе с гр. Витте оставлена и старая схема? Г-н Милюков хочет идти дальше один, он собирается говорить с «верхами» властно? Он нашел силы для борьбы? Он отвергает путь «взаимодействия»? Либерализм нашел в себе силу перестать быть рабом власти? Нет, конечно нет. Это мелькнуло лишь перед ним, это он захлебнулся, поднятый на мгновение ввысь на плечах истории. Но это лишь мгновение. Вот он рысцой уже бежит назад, под гору, к ногам гр. Витте с очами, воздетыми кверху. Ибо, опять-таки, где искать упрочения Думы, не обращаясь к массе и ее «эксцессам», как не у власти, и кто же может обеспечить правильный и непрерывный ход переговоров, как не великий маг и чародей, укротитель революций, старая опора российского либерализма, человек, расчистивший арену для кадетских выборов, – граф Витте. Пусть известия о петербургских и московских избирательных победах дали возможность г. Милюкову поставить над ним крест; сам этот «крест» был у г. Милюкова не методом борьбы, а методом переговоров: г. Милюкову нужен «посредник» во что бы то ни стало, и он не знает лучшего, чем гр. Витте. «Да, граф Витте ненадежный посредник, ненадежный на обе стороны, потому что ни одна ему не верит. А есть кто-нибудь в запасе более надежный? Мы таких не знаем… Отставка гр. Витте равносильна потере последнего шанса сговориться», – пишет г. Милюков накануне открытия кадетской Думы 18 апреля82.
Кадетская Дума и гр. Витте – г. Милюков готовился подать это блюдо с такой помпой, которая бы навсегда обессилила в России революцию. Г-н Милюков брал на себя задачу втянуть в рамки легальной «парламентской» работы революционную массу и ее партии, гр. Витте должен был позаботиться, чтобы «большинству в будущей Думе была дана возможность провести конституционную реформу парламентским путем». При этих условиях перед г. Милюковым раскрывались лучезарные перспективы окончательной ликвидации революции на почве закрепления октябрьской полупобеды. Профессорская формула этого закрепления – «учредительные функции Думы» – опять появляется на сцену, как платформа переговоров. Смысл этой формулы все тот же: на поприще мирной парламентской работы закрепить народную полупобеду; это та же попытка: «не дать революции возможности использовать» полупобеду для подготовки победы полной. Героическое сопротивление декабря удержало политическое положение в том же неустойчивом равновесии, не дав старому порядку уничтожить все завоевания октября. И вновь эта формула отражала и всю глубину надежд известных групп населения сохранить это положение, и всю бездну политической мудрости людей, надеявшихся удержать колеблющееся положение… его точной юридической формулировкой. Думая, что он идет впереди истории, г. Милюков опять оказался в ее хвосте. Он боялся новой неизбежной борьбы и на обломках старых попыток опять закладывал фундамент контрреволюционной постройки ради той же цели: спасти правительство от победоносной революции; спасти своих хозяев, «умеренных и практичных» помещиков и заводчиков, от неизбежных последствий роста сознательности «улицы».
* * *
В этой новой главе истории каждому была суждена своя роль: правительство должно было идти по пути отобрания у народа плодов его полупобеды; народные массы не могли ни отказаться от них, ни собрать достаточно сил, чтобы немедленно отразить готовящееся нападение; г. Милюков не мог не играть на руку первому, прилагая во имя защиты «конституции» от революции все силы к тому, чтобы оставить конституцию без охраны. Правительство шло к своей цели тем, что устранило от активной роли того, кому в этом вопросе не доверяло: любимого собеседника г. Милюкова – гр. Витте, и выдвинуло взамен ему навстречу Думе гг. Горемыкина, Столыпина, Стишинского, Гурко и Павлова. Оно подошло к своей цели 9 июля83. Народные массы шли к своей цели, облекая в своем сознании властью безвластную Думу, предписывая ей биться до конца за «всю землю и всю волю»; они подытожили свои силы в Свеаборге, Кронштадте и июльской забастовке.
Г-н Милюков шел к своей цели своим обычным путем организации антиреволюционных элементов для борьбы с революцией, путем соглашения с правительством. Сообразно с положением, установленным графом Витте в декабре—январе, старая схема и старые методы борьбы г. Милюкова приняли форму законной «борьбы» кадетской Думы с «худшими элементами бюрократии» за влияние на правительственный центр, иначе – форму прямых переговоров г. Милюкова насчет тех условий, при которых он принял бы на себя обязанности могильщика русской революции. Не вина г. Милюкова, а беда его в том, что хорошо рассчитанный план не только не привел его к этой роли, но и помог другим претендентам на нее более или менее комфортабельно расположиться на этой позиции. Г. Милюкову нельзя отказать в том, что роль эту он подготовлял для себя тщательно и рачительно; русский либерализм сделал все, что было в его силах, чтобы подготовить «могильщику» революции триумфальное шествие, чтоб обезопасить это шествие от всяких неожиданностей – снизу, и если этим путем прошел не г. Милюков, а г. Столыпин, и если против него г. Милюкову пришлось самому (о, ирония!) вызывать те силы, которые он загодя усыплял, то это уже вина той истории, которая для г. Милюкова идет «неисповедимыми путями», которая неизменно ставит г. Милюкова в глупое положение.
История кадетской политики в 1-й Думе еще у всех на памяти, и мы не будем подробно следить за ее развитием. Подготовительные работы, произведенные здесь г. Милюковым, велики. Прежде всего, требовалось сгладить, как можно тщательнее, ту дорогу, которой г. Милюков надеялся прийти к положению официально признанного спасителя монархии: следовало обезопасить себя от конфликтов с договаривавшейся стороной, нужна была новая «чистка» тактики применительно к новому положению, нужно было явное отграничение от всего не «умеренного» и не «практичного». Теперь, когда деятельность кадетов в 1-й Думе грозит при их ближайшем участии перейти чуть ли не в героическую легенду, быть может, полезно напомнить, к чему они шли, эти обыватели, заступившие место героев.
24 марта г. Милюков обещает рассказать, «что есть преувеличенного в страхе правящих сфер перед партией к.-д.». Оказывается, все преувеличено и страхи напрасны. С жаром доказывает г. Милюков, что «русская оппозиция» не собирается «нарушать условия мирной борьбы», а, наоборот, ставит своей задачей введение этой «борьбы» в «легальные рамки». Доказательством этого служит, во-первых, то, что никогда элементы к.-д. партии не стремились ни к какому «ниспровержению», а только к «реформе», и, во-вторых, что эта партия и теперь борется лишь за ту работу, которая «может вестись в терминах «реформы», а не в терминах «ниспровержения», и для которой «существующие законы дают полную возможность». И он старательно подчеркивает, что «практика» учредительных функций Думы ничем и никому грозить не может (выделено нами. – Л. К), что «ничего революционного в работе оппозиции в Думе нет», что «Дума не будет противополагать себя правительству, если правительство не выступит против нее агрессивно». Мы не только не разрушители, мы единственный оплот против «разрушителей», так рекомендует себя г. Милюков правительству накануне созыва Думы. 10 апреля, имея в виду проект основных законов, г. Милюков комментирует сейчас цитированные слова: «Мы взывали к благоразумию правящих сфер и старались найти ту общую почву, на которой острый политический кризис мог бы разрешиться в мирных и легальных формах». Отношение г. Милюкова к апрельскому заграничному займу должно было подтвердить эту характеристику на деле. Этой же цели должна была послужить и новая формулировка его отношений к «левым», к «революции», даже в той незлобивой форме, как она представлена была гг. «беззаглавцами»84. «Руки прочь!» – гаркнул г. Милюков налево, когда наивные люди оттуда попытались преподать «руководящей партии» некоторые советы: «Мы не будем руководиться никакими внушениями со стороны». Мы не нуждаемся в вас для ведения переговоров, покуда не израсходован весь запас нашего авторитета для правительства, вынесенный нами из избирательной кампании! Так в статьях, под заглавием «элементы конфликта», г. Милюков формулировал «возможности соглашения».
К открытию Думы игра была налажена, предстояло ее разыграть. В основу игры было положено отделение министерства от «высших сфер»85. В этой кабинетной выдумке не было ни грана реализма, но она имела для г. Милюкова большой смысл. Это отделение давало ему возможность иметь какую-либо тактику, кроме революционной, ибо, не отделяя одно от другого, он не мог бы ничего предложить, кроме «бланкистской» роли Думы. Апелляция к высшей власти во имя ее интересов стала, таким образом, естественным путем борьбы с революцией.
Надежды на Витте уплыли для того, чтобы дать место надеждам на монархию, и г. Милюков готов видеть уже в самой отставке гр. Витте стремление верхов избежать войны с Думой. «Понята, наконец, – радуется г. Милюков, – эта нехитрая мысль: если нужно и желательно предупредить конфликт между Думой и министерством, то всего лучше, чтобы они друг с другом не встречались… и сделан естественный вывод из нее, что весь кабинет должен получить отставку»86. О, пророк! В смене г. Витте на г. Горемыкина он увидел предупреждение конфликта! Самая вершина власти становится прибежищем надежд либерализма, потерявшего графа Витте.
Лица, уполномоченные для переговоров столь важных, должны пользоваться «полным доверием» и практиковать «всю свободу воли»: всякий контроль, даже со стороны самой партии к.-д., был бы вмешательством87, которое грозило порвать тонкую паутину г. Милюкова. Основой переговоров, для которых так необходима «вся свобода воли», должен служить отказ даже от «речи о немедленном и формальном переустройстве всего учреждения Думы и Совета по закону 20 февраля», от всякой попытки «изменить принципиальные основы взаимных отношений между законодательной и верховной властью»88(выделено нами. – Л. К.): партия должна остаться «в рамках учреждений 20 февраля». На этой основе переговоры должны быть осуществлены в процессе нормальной повседневной работы, «выводящей деятельность партии за узкие пределы, которыми хотели бы ограничить ее деятельность в Думе строгие последователи идеи о правильном представительстве». Причем не надо забывать, что в интересах этих переговоров надо, чтобы и эта работа не помешала тому, «чтобы народные представители имели возможность остаться в Думе в течение более или менее продолжительного времени». Формальный отказ от борьбы с законами 20 февраля, отказ от отрицания «органической» работы, наконец, отказ от всякой попытки изменить те «отношения» между верховной властью и «парламентом», которые установила первая после декабрьских побед89, – это было, конечно, основным условием, – должны были стать первыми ступенями той лестницы, по которой либерализм думал спуститься от избирателя к власти. Это были предварительные условия, создававшие возможность переговоров. Либерализм подписал их авансом. Весь тот авторитет, который либерализм получил в избирательной кампании, был им употреблен для того, чтобы сделать значительнее для «верхов» свою подпись под отказом от народной борьбы за «изменение отношения между законодательной (виттевской Думой) и верховной властью». Отказавшись от этой борьбы, сложив у ног хозяев безвластной Думы свои избирательные трофеи, либерализм без борьбы сдался на милость победителя.
И с упорством маньяка г. Милюков изо дня в день твердил, что от милости «хозяев» ждет он своего признания. 28 апреля, в день открытия Думы, либерализм рукоплещет «конституционному монарху» в Зимнем дворце и сажает на председательское место в Таврическом г. Муромцева, – «этот последний якорь спасения для тех, кто надеется на возможность мирного исхода» (стр. 402—403); 3 мая он устами г. Милюкова зовет «сильную власть», которая бы «использовала» «доверие к правительству» и на которую могло бы «опереться» парламентское большинство. Он обещает отвести «все живые силы народа» на мельницу переговоров, если только сверху дадут ему возможность работать (стр. 406); 4-го он зовет к «законодательной» работе, отвергая работу «подземных сил», чтобы 5-го отречься от желания создать из Думы «носителя чрезвычайной власти», порожденной «чрезвычайными обстоятельствами». 6-го он раскрывает свои карты на обе стороны, заявляя, что «политика», рекомендуемая адресом Думы, есть, безусловно, политика «поддержания власти», и поясняя, что «для успеха этой работы (поддержания власти) опаснее всего было бы, если бы внепарламентская поддержка приняла форму внепарламентского давления». В его игре стране отведена только одна роль – «поддержать думский адрес – думскую политику поддержания власти – многочисленными выражениями солидарности с ним» (стр. 408 – 409). 10 мая он ставит и благополучно решает коренной для его политической судьбы вопрос о том, «можно ли остановить революцию и при каких условиях может она остановиться в своем логическом развитии» (стр. 350), и длинно и обстоятельно объясняет «монарху», что «неустойчивость положения конституционной партии неизбежно повлечет за собой дальнейшее ее, т. е. революции, развитие». Эта партия должна в «монархе» получить твердую точку опоры, чтобы с успехом применить свои методы лечения «разбушевавшихся стихий», чтобы помешать сделать из Думы «агитационную трибуну революции», чтобы сам либерализм не стал жертвой своего исторического положения между двумя крайностями». И он мечет громы против «безответственных сторонников короны… за то роковое непонимание, за то непонятное ослепление, за ту узость и ограниченность, с которыми они пропускают последний благоприятный момент, чтобы избежать новых катастроф»…
Так пытается г. Милюков связать судьбы своей партии с судьбой «короны». 17-го он предупреждает ее, что если она хочет держать «вопросы открытыми вправо, то ведь открывается новая возможность решений влево». И тут же под дамокловым мечом этой последней возможности формулирует свои средства «остановить революцию» и спасти от нее «корону» и себя: «Недоверие страны, высказанное ее организованным представительством, должно послужить регулятором доверия монарха» (стр. 483); «цель может быть достигнута лишь решительным шагом короны: ее обращением к представителям парламентского большинства» (стр. 446). Цель? Какая это цель? Г-н Милюков еще раз формулирует ее: «Мы уже перешли к формам симуляции борьбы, и все наши усилия должны состоять в том, чтобы удержаться на этой почве…» (стр. 483) народного обмана и торговли народной свободой.
Так выросла идея кадетского министерства, как средства симулировать народную борьбу со старым порядком, как средство спасти монархию и монархическую конституцию от «катастроф».
Но и для того, чтобы реализовать это слабительное революции, либерализм не знает других средств, кроме представления свидетельства о своей благонадежности.
Не получив еще в свои руки даже намека на то, что ему будет предоставлена возможность борьбы с революцией из министерского кабинета, только конкурируя с гг. Горемыкиным и Столыпиным за право войти туда, он уже охраняет нынешних хозяев его от призраков действительной борьбы. Он старается удержать от этой борьбы Думу: «Оставаясь строго в пределах предоставленных ей прав, Дума бесспорно принудит министерство уйти в отставку»; «мы должны показывать (выделено нами. – Л. К.) министерству, что вместе с ним работать не можем» (статья 23 мая). Даже пройти к власти г. Милюков пытается ползком. Он не умеет доказывать, ибо доказывать можно лишь апеллируя к массовой борьбе, и потому ограничивается п о-к а з ы в а н и е м. Верит ли г. Милюков, что эта ползучая тактика может увенчаться успехом, что в данном случае можно обойтись без «доказательств»? Если и не верит, то должен верить или показывать вид, что верит. Ибо неверие в благодатную силу «показываний» и «прав Думы» фатально отдавало решение вопроса «улице», а «вопрос должен быть решен здесь, в зале Таврического дворца».
Через день, 25 мая, идя своим путем к «власти», г. Милюков пишет: «Мы не хотим ни «поднимать ада» (т. е. народ, низы), ни помогать… совершать те подготовительные меры, которые, по их мнению90, могут им пригодиться для достижения этой цели». И если какое-либо из данных народу на выборах обещаний стоит в противоречии с этой тактикой, то долой его: долой всеобщее голосование для земельных комитетов, «ибо составить их путем всеобщего голосования значило бы готовить их не для мирного решения на местах земельного вопроса, а для чего-то совершенно другого» (стр. 459); долой и точное представительство в них крестьянских и помещичьих интересов, ибо крестьянские интересы должны пасть ниц перед государственными расчетами г. Милюкова, ткущего «ткань конституционного правосознания». «Эту ткань хотим мы укреплять, а не возвращаться к силе «Ахерона», низов, – и Милюков ткет… 27-го он гордо заявляет, что настоящее и будущее принадлежит ему и его тканью: в будущем он не видит борьбы, кроме «симулированной»: «великая воспитательная роль Думы» заключается в том, что она дает перевес «реалистическим» взглядам над «утопическими», переговорами с властью – над борьбой с ней, «эволюции – над революцией». О, великий филистер России! Величайший из ее филистеров! Пройдет еще месяц, «ткань» будет порвана, и он побежит искать у русского народа остатков революционной энергии; этот растлитель будет просить у него силы девственного порыва…
Но покуда он пытается делать свое дело растления и вплетает в свою ткань переговоров все новые элементы: губернаторская агитация против Думы и позиция меньшевиков-социал-демократов, «понимание» которых, по Милюкову, «совершенно одинаково с пониманием либеральных партий», признаки начинающейся жакерии и визит английской эскадры – все в ловких его руках превращается в аргумент за неизбежность для «монархии» искать спасения от революции в лояльном либерале, ею обеспокоенном.
«Они (министры) ведут дело к жакерии и революции», все чаще раздается предостерегающий по адресу «короны» крик г. Милюкова. А мы… «мы знаем, где лежит главное течение жизни», «известный нам «секрет» этого течения может выручить страну автоматически (выделено нами. – Л. К.) из безвыходного положения». Но кроме «нас» в этот «секрет» верит людей «меньше», чем мне хотелось бы» (стр. 364), и затягивание переговоров, отсутствие хотя бы минимальных признаков уступок грозит сорвать нас с нашего якоря. 8 июля в двух статьях Милюков берет самую высокую ноту. Налицо, «к сожалению, новый прилив – вполне осязательный и очевидный факт». «Он подлежит учету», он должен быть использован. Из этого прилива или «старинная народная лояльность вынесет идею царя, связанную с идеей народного представительства», или «вода прилива скоро смешается с кровью и снесет и самую мельницу (Думу), и ораторов» (крайние партии), и «сердцевину старого народного понимания» (идею монархии). Скорей же, скорей, вы теряете последние шансы. «Поддержка «законной» власти представляется прямо необходимой…». «Надо направить волну в русло», чтобы «избежать опустошительного наводнения». Если не принять предохранительных мер и дать ей разлиться, «какая бы группа ни оказалась на ее гребне, хотя бы это была сама Госуд. Дума, роль ее фатально (выделено нами. – Л. К.) будет «бланкистской»; история пойдет «бланкистским» путем «восстания, захвата власти». Пусть же «корона» торопится спасать страну от этого пути: Дума уж «дошла до крайних пределов своих прав» и не способна одна на сопротивление. Пусть «корона» торопится выбирать между союзом с Горемыкиным, губящим своей политикой идею монархии, не умеющим держать «поток» , и кадетским министерством, знающим секрет, как задержать разлив новой революционной волны и потушить революционную борьбу народа за власть.
На этот исторический вопль либерала, кинувшегося в объятия «старинной народной лояльности» в паническом ужасе перед «тревожными признаками» роста революции, было отвечено сверху: «Подождите, мы подумаем»91.
С этих пор и до последних дней Думы – до последних страниц его книги – у г. Милюкова мы уже не услышим ничего насчет подъема, не будет уже больше угроз и пугания: г. Милюков терпеливо ждет результатов от обдумывающих «верхов», неукоснительно исполняя порученное ему дело: доказать, что кадетское министерство действительно могло бы справиться с революцией, а покуда ограждать министерство существующее от «рискованных шагов Думы и народа».
Покуда г. Столыпин работал над созданием реальных опор своей власти, русский либерализм готовился к думскому министерству и жил в тумане этой сладкой мечты. Покуда наверху «думают», он продолжает рекомендовать себя: 22 июня он настаивает на необходимости дать денег министерству, 24-го он обещает, что «Дума будет орудием умиротворения страны, или ее не будет вовсе; но орудием для водворения хаоса она не будет»; иначе – мы отдадим Думу в руки правительства, но в руки революции не отдадим ни в каком случае; 25-го он предостерегает трудовиков от организованного закрепления связи Думы с населением и от лица главенствующей партии отказывается от подобной связи с населением. И параллельно этому он пишет программу будущего министерства. 18-го он занят счастливо разрешаемым им вопросом о «прочности» кадетского министерства в Думе, о большинстве, которое бы здесь его поддерживало.
За 10 дней до появления «фатальной» фигуры г. Столыпина в роли спасителя монархии и укротителя революции, в роли, на которую претендовал и надеялся г. Милюков, шансы последнего, по его собственному расчету, стоят очень высоко, и он дает подробное объяснение по этому поводу.
«Кадетское министерство – это «способ не продолжить революцию, а прекратить ее». Но достигнет ли этот способ царизмом в целях удушения революции трудовых масс было действительной целью руководителей русского либерализма. О переговорах, предшествовавших роспуску 1-й Гос. Думы, Милюков теперь сообщает следующее: «Было два центра переговоров о кабинете думского большинства (т. е. кадетском кабинете министров при Николае). Первый был при дворе, второй – в министерстве. Только первая инициатива, принадлежавшая Трепову, была серьезна. Прямое обращение ко мне Трепова и было началом переговоров. Наше свидание… было секретное, и некоторое время (пять лет!) тайна его сохранялась». Надежда на то, что Трепов возьмет Милюкова в министры, и определила всю дальнейшую тактику кадетов вплоть до разгона кадетской Думы. (Примеч. к наст, изд.) цели? За это Милюкову ручается… слабость русской революции: «она не так сильна, чтобы благонадежные защитники политической свободы должны были сложить руки… (выделено нами. – Л. К.). «Черные» и «красные» должны смолкнуть перед средним течением, которое пробивает себе все более широкое русло». «Задача наша – разоружить революцию, заинтересовав ее в сохранении нового порядка». С этим планом он и обращается «к тем, кто желает, чтобы кадеты попробовали разоружить революцию», в данном случае – к генералу Трепову.
29-го у него есть точные сведения о том, что на министерских скамьях «общий лозунг теперь – не мешать работе Думы»: дело с кадетским министерством, видимо, на мази, и Милюков 30 июня предлагает свои услуги для того, чтобы остановить «нарастание боевого настроения»92. 5 июля он – уже почти хозяин положения, почти премьер-министр – обращается через Плеханова к меньшевикам-демократам с предложением «поддерживать кадетское министерство»: он еще в беседе с Треповым делал попытки втянуть меньшевиков в круговорот своих с ним переговоров, как аргумент, как пример, как характерное указание, как первый опыт приучения и приручения крайних; теперь он диктует им уже и вывод: «приходится идти в хвосте буржуазной политики».
О, ирония судьбы! Г-н Столыпин прервал нашего профессора как раз в тот момент, когда последний хотел пожать все плоды слабости революции. «Это я могу сделать сама», – сказала корона. «Раб сделал свое дело и может идти». 9 июля царским указом Дума была распущена; господа кадеты, метившие в министры, разосланы по домам; вождь откровенной контрреволюции, Столыпин, назначен председателем совета министров.
9 июля либерализм пожинал плоды своей собственной работы. Он оказался пустой марионеткой в руках того, кто заставил своего конкурента расчистить себе дорогу и потом с презрением от него отвернулся. Г-н Милюков работал во имя реакции; он не должен был удивляться, когда она пришла в своем чистом виде. Свои «либеральные» надежды он построил на слабости революции и пытался ослаблять ее еще больше во имя этих надежд. И реакция не только не мешала ему питать этих надежд: она сознательно и умно поддерживала эти надежды либерализма, чтобы заставить его работать на себя. И именно тогда, когда в руках либерализма оказалась думская позиция, когда либерализм мог казаться правительству опаснее, чем когда-либо, оно пустило в ход этот прием приручения и приманивания. Оно знало, видимо, качества либерализма русского обывателя. Несколько ласковых похлопываний оказалось достаточно, чтобы сделать из него послушное орудие, которое в каждую минуту можно было пустить против революции. Правой рукой г. Столыпин строил свои крепости, левой заводил послушный либеральный органчик, так хорошо прикрывавший грохот замышлявшегося переворота нежными напевами о кадетском министерстве и великих возможностях «легальной оппозиции в пределах предоставленных прав». В течение месяца реакция грубо «водила за нос» либерализм, а он верой и правдой служил ей, прикрывая ее, обманывая народ, каждую минуту становясь между властью и народной борьбой с ней. Во имя принципа мирной контрреволюции он пытался развращать народную борьбу и всюду, где мог, сеял семена холопства, расчищая дорогу реакции в чистом виде. Поймав либерализм надеждой на сотрудничество, реакция в течение месяца, с 8 июня до роспуска Думы, имела в нем верного слугу – не за страх, а за совесть и, обобрав его, бросила на посмешище истории, пройдя на его плечах к своей цели. Так, идя к своей задаче – «обезоружить революцию», либерализм вооружал контрреволюцию.
И когда г. Милюков попробовал подменить карты и в Выборге пытался переменить амплуа лакея власти на положение хозяина революции, она не пошла к нему на службу93. Это было недурно задумано: идти к власти ползком и быть принесенным к ней на плечах нового «мирного народного» движения. Это было бы мастерским ударом: столкнуть счастливого соперника и предстать перед монархией в роли ее спасителя.
Но история погнала его назад. Он вернулся из Выборга, чтобы свое право на политическое существование получить из рук Столыпина, как раньше получал его из рук князя Святополка и графа Витте.
5. Либерализм и революция
Картина истории русского либерализма за 1904—1906 гг., данная его лидером, достаточно выразительна, чтобы не нуждаться в пространных комментариях. Г-н Милюков действительно вправе был ожидать, так делает он в предисловии, что «ни читатель-друг, ни читатель-противник не откажут признать, что в основе (его) суждений лежит некоторая руководящая идея и что эта идея является для политических объяснений путеводной нитью». Да, в «основе» русского либерализма «лежит некоторая руководящая идея», в этом нельзя ему отказать. Прослеживая судьбы либерализма в революции, мы могли убедиться, что русский либерализм, как он дан нам революционспособности либералов к решительной борьбе с контрреволюцией. Сами кадеты тоже иногда были не прочь похвастать этим своим «революционным» шагом. Но вот что рассказывает о выборгском манифесте автор его, г. Милюков, в своей упомянутой выше брошюре 1921 г.
«Выборгский манифест был минимумом того, что можно было сделать, чтобы дать выход общему настроению. Для членов партии народной свободы это была попытка предотвратить вооруженное столкновение на улицах Петрограда… и дать общему негодованию форму выражения, которая не противоречила конституционализму… Конституционные элементы тотчас после Выборга… отвергли революционные выступления, как и последовавшие затем восстания в Кронштадте, Свеаборге и т. д. Самое приглашение народу – не платить податей и не давать солдат – имело условное значение, – в случае, если не будут назначены выборы в новую Гос. Думу… Таким образом, в сущности, выборгское воззвание осталось политической манифестацией и мерой на крайний случай, – который не наступил, ибо выборы во вторую Думу были назначены. Что касается к.-д., то они и формально отменили меры выборгского воззвания после летнего совещания… Вот почему, вместо демонстраций в воинских присутствиях, члены партии и начали готовить выборы во вторую Гос. Думу».
Так и этот, якобы «революционный», жест гг. кадетов оказался обычным обманом народа. (Примеч. к наст, изд.) ной эпохой, есть создание политического доктринерства прежде всего. Трудно было бы найти политическое течение более узкое, проявлявшее большую неспособность выйти из пределов своих схем, чем русский либерализм. Только упорная верность своим схемам, только сознательное отворачивание от всех уроков жизни, ежеминутно опрокидывавшей все построения либерализма, и спасает его от окончательной прострации.
Русский либерализм может двигаться лишь в пределах строго очерченных, ходить лишь по одной дороге. Зная лишь одну дорогу, органически неспособный выйти из пределов одного метода, либерализм должен был стать рабом своей «дороги», верным данником своего «метода»: доктрина и схема владеют им. Пусть доктрина эта – самая узенькая, а схема – самая коротенькая, от глаз наблюдателя не скроется, что своему божку либерализм идолопоклонствует со всем усердием и всем отчаянием дикаря, захваченного грозой. Партия русского либерализма – наиболее фетишистская партия, неукоснительно разбивающая себе лоб во славу своей догмы. Ее фетиш – предотвращение и «обезоружение» революции.
Мы не будем вдаваться в анализ тех социальных условий, которые заставили русскую крупную и среднюю буржуазию и «солидную» интеллигенцию отвернуться от российской буржуазной революции. Это уже достаточно выяснено. Говоря кратко, причины этого лежат в том, что революционное решение великого спора между старой и новой Россией открывает, заведомо для завтрашних ее хозяев, такие возможности для общественных «низов», которые отнюдь не гарантируют безмятежного существования «верхов». Предвестником и главнейшим условием таких, отнюдь не вдохновляющих нашу буржуазию на революционную борьбу, перспектив является то обстоятельство, что всякий шаг на пути революционного решения проблемы сегодняшнего дня передаст главную роль в руки «могильщика буржуазного строя» – пролетариата. Наш либерализм твердо знает, как хорошо воспитывает массы революция, и, боясь политического воспитания масс, не может не видеть уже теперь, даже в революции буржуазной своего опаснейшего врага.
«Обезоружить революцию» – это крылатое словечко г. Милюкова – и значит лишить «революцию» ее великих воспитывающих элементов, значит подменить революцию буржуазными реформами. Это – та великая задача либерализма, в которой он видит свое право на существование и во имя которой он требует себе признания со стороны нынешних владык России. В этом разгадка всей позиции либерализма, в этом его трагедия, его жизнь, его надежды, его доктрина и его гибель.
Какими бы то ни было средствами и во что бы то ни стало избежать революционных путей, во-первых, не допустить раскрытия всех возможностей буржуазной революции, во-вторых, – такова «руководящая идея» либерализма в революции. Либерализм не интересуется вопросом, возможно ли это, есть ли почва в современной России для подмены народной революции буржуазными реформами; он не останавливается на вопросе о том, где те социальные элементы, на которые он мог бы опереться, идя к своей цели. Для решения своей задачи он берет все, что подвертывается под руку: кн. Святополка и его «доверие», манифест 18 февраля и его «обещание», «увещание» 6 июня и канцелярию 6 августа, 17 октября и витте-дубасовские «одоления»… вплоть до апелляции к интересам монархии. На этих плечах хочет он пройти к «охранению страны от революции», и если почвы для его задачи нет, если Святополк, Булыгин, Витте и Столыпин не только не ведут его к его цели, а на его плечах идут к своей, то он гипнотизирует себя, ибо не может перестать служить своему фетишу.
Он должен верить, что «средний путь» существует, ибо только этим путем может он ходить, – и он верит, несмотря ни на что. Поэтому он так упорно возвращается к своей доктрине всякий раз, когда она повергнута в прах. Вне доктрины нет возможности путем сверху идущих бюрократических реформ избежать и задержать революционное воспитание и политическую самодеятельность демократии – нет русского либерализма. В этом вся его политическая мудрость, весь его хваленый «реализм», учащий, как жертвовать «либеральными» принципами, программой, своими, наконец, общими задачами – задаче «обезоружения революции» во что бы то ни стало. В этом кроются и его методы участия в исторической жизни страны.
Либерализм видит и знает лишь одну «законную» власть, способную делать его дело. У него самого, вне совместной работы с существующей властью, нет никаких средств воплотить свою «идею» в жизнь. Против процесса политического воспитания революционирования низов он не может выставить ничего, кроме предупреждающей работы законодательства сверху.
В борьбе против неизбежного исторического процесса он имеет одного союзника: уже существующий и борющийся за свое существование аппарат власти; он лелеет одну надежду на то, что «правильно понятые» интересы этого аппарата должны дать, наконец, почву для «искренней» коалиции существующей власти и буржуазии против демократии. Существующая власть должна явиться опорным базисом антидемократического и антиреволюционного либерализма, раз он отвергает самый принцип революционной борьбы.
Борясь с революционной демократией, либерализм тем самым борется против вырывания власти из рук агентов старого порядка. И если он хочет реформировать эту власть на свой лад, чтобы приспособить ее к задаче могильщика революции, то естественно, это может быть лишь результатом прямого соглашения. По учению русского либерализма, власть, если и не от бога, то от благоволения высших сфер, и только ими хочет он быть к ней призван. Тут перед нами заколдованный круг либеральной тактики: только законодательными манипуляциями можно предотвратить революцию и ликвидировать ее, только существующая власть может это сделать, только поддержка ее на этом пути может привести либерализм к его цели, и только из рук существующей власти может либерализм получить свои орудия борьбы с революцией. Поэтому-то поддержка потуг приспособляющегося старого строя против нового – единственная дорога либерализма. Отрезав себя от задачи демократии – создать новую власть, власть «народа», творимую только в революционной борьбе, либерализм нашел свою – в поддержке старой. Принцип сохранения старой власти стал принципом политического поведения либерализма, когда он должен был в области тактики сделать вывод из своей доктрины. Добиваться замены народной революции буржуазными реформами оказалось невозможным, не опираясь на старую, феодальную, отрицающую и реформы, и революцию власть. Это та дорога, которой прошел либерализм, идя от «доверия» Святополка через «обещание» Булыгина к «разрешению» Витте, и «чуть-чуть» не к министерству в эпоху Думы, чтобы встретить на своем пути фигуру г. Столыпина. Этот последний попытался перевернуть формулу либерализма: то что хотите и можете сделать вы, опираясь на нас, я попытаюсь сделать сам, опираясь на вас. По-нашему это звучит ничуть не хуже или, если хотите, не лучше, чем звучало в устах г. Милюкова.
Чтобы получить свою собственную формулу отраженной из уст г. Столыпина, либерализм пытался привести в подданство этой формуле все, что революция обнаружила контрреволюционного. Его «путеводная нить» вела его от надежд на министров через надежды на министерство (графа Витте) к надеждам на центр «старинной народной лояльности», на царя, и от «земщины» через «солидную» интеллигенцию к растерявшемуся и испугавшемуся революции обывателю.
Контрреволюционные задачи, контрреволюционная тактика и контрреволюционная аудитория – таковы элементы, создавшие русский либерализм. Переговоры с существующей властью – таковы его методы действия. В этом своем виде он целиком пошел на потребу той контрреволюции, которая теперь в лице уж не прикрашенного октябризма может больше взять у старой власти, потому что хочет и обещает ей больше дать.
Кадетизм хотел дать старой власти организацию «мирной» и «либеральной» контрреволюции. Эта работа потерпела крушение, когда у власти оказалось достаточно сил, чтобы организовать контрреволюцию воинствующую.
Проторговавшийся либерализм остался не у дел, когда у реакции накопилось достаточно сил, чтобы позвать к себе своего прирожденного сотрудника – октябризм. Теперь они попробуют подменить революцию реформами.
Но либерализм верен своим схемам. Он готовится снова сыграть на контрреволюцию… И его ждет новый удар по вновь расставленным им шахматам94.
* * *
От либералов естественен переход к меньшевикам.
В печатаемых ниже критических очерках характеристика меньшевиков в революции 1905 г. и предшествующую эпоху дается на основании меньшевистской же оценки первой русской революции. Эту оценку меньшевики дали в коллективном пятитомном сборнике, начавшем выходить в 1909 г. – в самый разгар столыпинской контрреволюции – под названием «Общественное движение в России в начале XX века», под редакцией наиболее ответственных представителей меньшевизма Л. Мартова, А. Потресова и П. Маслова. Сборник этот предоставлял попытку рассмотреть и осветить с меньшевистской точки зрения не только борьбу классов в 1905 —1906 гг., но и весь процесс общественного развития и политической борьбы за период конца XIX и начала XX века и превратился, таким образом, в своего рода меньшевистскую энциклопедию, в сводку меньшевистских воззрений по всем вопросам русской революции и борьбы русского пролетариата. Эта многотомная сводка целиком подтвердила роль меньшевиков уже в первой революции как проводников буржуазного влияния на пролетариат, искусно прикрывающих свое служение буржуазии марксистской фразеологией. Подводя итоги 25-летнему развитию русского рабочего движения и марксизма в России, меньшевизм в этом сборнике пытался систематически ликвидировать революционную идеологию пролетарского движения, его революционную тактику, его революционные традиции, традиции 1905 г. с его всеобщими политическими стачками, первыми Советами Рабочих Депутатов, вооруженной борьбой и присоединением крестьянства к пролетариату в борьбе и против самодержавия, и против кадетов, и, наконец, пролетарскую партию.
Большевики в эти темные дни перевала от первой ко второй революции видели свою задачу как раз в сохранении и развитии этой идеологии, этих традиций и этой партии против сплошной волны интеллигентского ренегатства и ликвидаторства, дополнявших контрреволюционную работу победившего союза царя, помещика и капиталиста. Эта задача подготовки новой революции требовала от большевиков систематического и беспощадного разоблачения не только кадетов, но и так называемых «социалистов» – меньшевиков и социалистов-революционеров, – поскольку последние теоретически и практически подготовляли уже тогда то предательство, которое полностью развернулось только через 10 лет – в 1917-м и последующие годы.
Как убедится читатель, уже тогда – в 1908 —1910 гг. – главные удары большевистской критики были направлены на разоблачение мелкобуржуазной природы этих так называемых «социалистов», на их рабское следование за кадетами, на их идейный блок (в 1917 г. этот блок получил название коалиции) с кадетами, на их готовность ради этого блока, соглашения, коалиции с буржуазией предать интересы пролетарской и крестьянской революции, наконец, на их измену тем чертам революции 1905 г., которые делали эту революцию подлинным движением рабочих и крестьян и против царского самодержавия и против буржуазного либерализма, и тем самым делали октябрь 1905 г. прологом октября 1917 г.
Конечно, тогда нельзя было еще предвидеть, как далеко пойдут гг. Мартовы, Даны, Потресовы, Черновы, Авксентьевы и Савинковы, как следование за кадетами приведет их к поддержке империалистской войны, к коалиции с генеральско-казачьей контрреволюцией, сделает орудиями мирового капитала и заставит добровольно играть роль наводчиков у дула тех орудий, из которых буржуазия расстреливала социалистическую революцию. Во всяком случае, из истории революции нельзя будет выкинуть тот факт, что за 10 лет до Октябрьской революции большевики вскрыли контрреволюционную роль меньшевиков и эсеров и разоблачили союз Мартовых и Черновых с буржуазией против рабочих и крестьян.
1905 год и меньшевики
Ликвидация гегемонии пролетариата в меньшевистской истории русской революции
Статья первая95
Ликвидация гегемонии пролетариата в русской революции… Не значит ли это, спросит мало-мальски осведомленный в ходе русской революции читатель, ликвидировать исторический факт, и притом один из грандиознейших фактов истории России и Европы за последнее полстолетие?.. Мыслима ли история, которая прошла бы мимо этой характернейшей черты первой русской революции и которая – с ненавистью или с удовлетворением – не воздала бы должное тем, кто построил свою политическую деятельность на предвидении и учете этого основного факта?
Однако недавно вышла книга в 700 стр., основное содержание которой, тема которой, задача которой заключается как раз в том, чтобы похоронить идею гегемонии пролетариата в первой русской революции.
Не рискуя, ибо это невозможно, отрицать факта, факта руководящей роли пролетариата во всем ходе русской революции, авторы направляют свою полемику против той партии, которая положила этот факт в основу своей политической деятельности.
Рассматриваемая книга представляет собой первый том пятитомного издания под названием «Общественное движение в России в начале XX века», редактируемого гг. А. Мартовым, П. Масловым и А. Потресовым. (Г. Плеханов, при составлении первого же тома, вышел из редакции, в которой он первоначально должен был принять участие.) Перед нами, следовательно, история революции, написанная социал-демократами и направленная против социал-демократической партии. Перед нами попытка систематизировать тот запас представления о революции, который накопился в рядах социал-демократов-меньшевиков.
И конечно, всякая такая попытка должна будет, не может не сопровождаться критическим анализом политики и тактики социал-демократии. Пользуясь всем опытом революционных дней, анализируя реальную картину соотношения социальных сил и политических партий, необходимо на этом опыте и на этой картине массовых движений проверить те идеологические схемы, с которыми русская социал-демократия приступила к работе.
Ни для кого не тайна, что уже в самом процессе революции, уже при первых ее шагах отрицательное отношение к некоторым основным положениям русской социал-демократии – к положению о руководящей роли пролетариата в русской революции в особенности – стало тем признаком, по которому подбирались различные элементы выделившегося правого крыла партии. На этом крыле мы видели целый ряд оттенков: от искреннейших работников пролетарского дела, оппортунизм которых лишь отражал неразвитость общественных отношений в России, знаменовал лишь недостаточное выделение рабочего класса из рождающегося буржуазного общества, и до таких элементов, либеральная природа которых тем яснее сказывалась, чем плотнее пытались они закутать ее в марксистскую фразеологию.
И если в практической работе, на отдельных задачах дня можно было до поры до времени поддерживать единство этих элементов, то, взяв на себя задачу дать цельную картину революции, меньшевизм должен был наглядно обнаружить свой двойственный характер. Не случайно поэтому, что первая же попытка дать связный очерк роли пролетариата в революции, вышедшая из рядов меньшевизма, известная книга Череванина, вызвала разделение меньшевиков. И только продолжением этого неизбежного процесса выделения является выход Плеханова из редакции «Общественного движения». Глубокое же смешение и, так сказать, взаимопроникновение пролетарски-оппортунистических и буржуазно-демократических элементов в меньшевизме во время революции привело к тому, что это выделение не может не идти зигзагообразным путем. Ни одно из выделяющихся течений в меньшевизме до сих пор не сознало ясно причин разделения и его неизбежности, ни одно не решилось открыто выступить с учетом новой группировки. Редакция меньшевистского «Голоса социал-демократа»96 не переварила Череванина, предпочтя, однако, отречься от Череванина только в немецкой с.-д. печати и промолчать в русской, но без особого труда проглотила Потресова, политическую мудрость которого отказался усвоить один из редакторов, Плеханов. (Уже после выхода из редакции «Общественного движения» Г.В. Плеханов вышел и из редакции «Голоса социал-демократа».)
Вполне естественно, что совместная работа по истории русской революции оказалась возможной только для тех элементов меньшевизма, которые заранее согласились не ставить препятствий своим последовательным и идущим – в ликвидаторстве – до конца товарищам. Ничего поэтому нет удивительного в том, что история, которую взялись составить социал-демократы-меньшевики, вышла толстым памфлетом против социал-демократии, написанным с точки зрения буржуазного демократа общеевропейского типа.
В русской общественности это новый тип. До сих пор все, что было в России не социал-демократического и не явно либерального (в типе руководителей кадетизма), все это стояло обеими ногами на почве народнических предрассудков. Слабее или сильнее, но вся наша интеллигенция – за исключением всецело ушедшей в рабочее дело – была окрашена в народнические цвета. Это было естественно до поры до времени. Но с расшаткой той общественной среды, которая питала народничество, с развалом дореволюционной общественности время это прошло, и теперь мы присутствуем при нарождении нового типа: буржуазного демократа или радикала, основой для радикализма и демократизма которого служит уже не сплошной быт полу патриархального крестьянства, а процесс европеизации страны. В краски буржуазной, общеевропейской культуры хотя и крайне медленно, но все же окрашивается наша жизнь и крайне быстро – вся интеллигенция во всех ее группах. Процессу европеизации нашей «науки» и нашей крупной буржуазии соответствует процесс нарождения идеологии мелкой городской демократии. Интеллигент валит сюда отовсюду, но главный штаб этой новой интеллигентской группы неизбежно составится из людей, получивших европейскую выучку в школе марксизма, конечно, «марксизма» оппортунистического. Марксизм был на перевале от старой к новой России школой реалистической мысли для всей жизнеспособной русской интеллигенции, и вполне естественно, что он давал и дает идейных вождей всем европеизирующимся слоям русского общества. За пределами этого процесса остались только такие специфические группы, как «левые» и «правые» с.-р., максималисты и прочие группки, корни которых лежат в пережитой уже эпохе.
При этих условиях меньшевизм должен послужить главным резервуаром, где европеизирующаяся русская городская демократия черпает своих идеологов, а отчасти и свою идеологию. Понятие «ликвидаторства» шире, чем проповедь ненужности старой партийной организации. Ликвидаторство – известная система политической мысли, а не только упадочное и бездейственное настроение, и это ликвидаторство является как раз той формой, в которой совершается теперешний исход побывавшей у социал-демократии (главным образом, меньшевистской) интеллигенции к новому формирующемуся идейному центру мелкой буржуазии, к новой прослойке либерализма.
Рассматриваемая нами книга останется надолго памятником того, как в лоне меньшевистской социал-демократии воспитывались эти элементы буржуазной демократии и как долго они оставались незаметными для руководящих кругов меньшевиков.
Ибо в этой книге, прикрывшись еще марксистским знаменем и под защитой марксистских имен, совершается работа выхолащивания основных идейных положений русской социал-демократии – необходимая предварительная работа новой буржуазной идеологии.
Это ближе всего относится к статье А. Потресова, посвященной истории социал-демократии с 1883-го по 1905 г. Статья эта – «Эволюция общественно-политической мысли в предреволюционную эпоху» – самая значительная и по размерам, и по содержанию в толстом сборнике. Уходящим из социал-демократии буржуазным демократам – красный угол: это заслуженная меньшевиками шутка истории.
Для Потресова, как и для громадного большинства его сотрудников, причины поражения русской революции лежат в той преобладающей, руководящей роли, которую играл в революции пролетариат, и основной грех его руководительницы – социал-демократической партии – для них в том, что она отразила своей идеологией эту роль пролетариата. Гегемония пролетариата и русская социал-демократия, для которой эта гегемония является исконной идеей, – «идея гегемонии, это – исконная концепция революционного русского марксизма», – пишет сам Потресов на стр. 614 «Общественного движения», – основной враг. Ecrasez 1’infame! раздавите подлую! Вот, поистине, каннибальский крик, который вырвался из стесненной груди буржуазного интеллигента, когда торжество контрреволюции высвободило его из-под кошмара «стихийной силы непосредственных классовых инстинктов» пролетариата (выражение сотрудника Потресова Л. Мартова, стр. 675) и дало возможность хотя бы литературного реванша. По образцу всех просвещенных демократов А. Потресов готов признать социал-демократию, но под тем условием, что у нее будет вырвано ее жало. В русском революционном марксизме этим жалом является искони идея гегемонии; в русской революции главенствующая роль пролетариата вызывала наибольшее ожесточение со стороны всех непролетарских элементов; идейная борьба против этой гегемонии – борьба, которая была основным содержанием философской, этической, тактической критики гг. Бердяевых и Струве, – давно уже сменилась политической, реальной борьбой с так называемыми на либеральном языке «эксцессами» и «исключительностью» пролетариата, с Советами Рабочих Депутатов, с всеобщими забастовками, с систематическим разоблачением либерализма и с «левым блоком» 97, и, видимо, по мысли редакции меньшевистского сборника, настало время для историка вбить осиновый кол в могилу этой идеи98.
Как видит читатель, борьба с идеей гегемонии не новость в истории развития русской политической мысли: все без исключения отвалы непролетарских групп от марксизма совершались под знаменем борьбы с этой идеей, и все буржуазные политические группы в России формировались в борьбе с этой именно идеей: беззаглавцы, с.-р., «идеалисты», освобожденцы начали свою политическую жизнь с борьбы против этой идеи и каждая из этих групп охотно выдала бы рабочему движению патент на спокойное существование, если бы оно отказалось – в идее и на практике – от той роли в русской революции, которую оно призвано сыграть99.
Это как нельзя более естественно, ибо в этой идее гегемонии учитывается та специфическая черта, которая в условиях буржуазной революции в России в начале XX века делала из рабочего движения самостоятельное движение класса, а не придаток «общенационального» движения буржуазного общества.
Естественно, что идея эта была основой «Искры», что она выделила русскую социал-демократию в предреволюционную и революционную эпоху из того конгломерата, который звался «русским марксизмом» в 90-х гг. Естественно также, что борьба с этой идеей переходит по наследству от Струве к авторам «Кредо» и от них к Потресову.
И как всегда, новая борьба с «исконной идеей русского революционного марксизма» пытается на первых порах остаться в пределах социал-демократии.
Поэтому-то, наряду с попытками укрыться от Г.В. Плеханова под сень построений П.Б. Аксельрода, наряду с определенным, ничем не прикрытым отказом от всей эпохи старой «Искры», извращение всей истории идейной жизни русской социал-демократии является характерной чертой статьи А. Потресова. Все это извращение направлено к тому, чтобы представить «исконную идею русского революционного марксизма» как случайный и временный зигзаг демократической мысли. Потресов «хитро» рассчитал: если бы ему удалось внушить своему читателю эту мысль об интеллигентско-демократическом происхождении идеи гегемонии пролетариата в русской революции, читатель уже до конца остался бы в полной уверенности, что ликвидация «Группы освобождения труда» и «Искры» произведена Потресовым действительно во имя «истинного» марксизма и «истинной» социал-демократии.
Чтобы сразу схватить дух направленных к этой цели извращений истории социал-демократии, проделанных Потресовым, надо обратить внимание на слова, которыми сам Потресов охарактеризовал свой метод исследования. Сборнику своих статей он предпослал следующие слова: «Действующим лицом его работ (выделено нами. – Л. К.) неизменно оставался тот пестрый комплект наслоений нашей русской общественности, который известен под общим названием – интеллигенция». Это действительно так: мысль Потресова с трудом переходит за грани интеллигентских кружков и логики их внутреннего развития; поэтому Потресов подменяет процесс действительной жизни процессом развития мыслей этих кружков. Из материалистического его метод становится «психологическим», и тщетно старается автор словесными увертками скрыть от себя, что его метод есть метод идеалистический.
Вся история социал-демократии, вся идейная борьба ее перестает быть для него отражением того своеобразного положения, в котором оказался пролетариат в предреволюционную и революционную эпоху, а движется по собственным законам, которые представляют не что иное, как открытые самим Потресовым законы развития русского разночинца-интеллигента. Не мудрено поэтому, что у него пропадает живая основа, реальный нерв всей той позиции, которая знаменовала выделение чисто пролетарской линии социал-демократии в непрерывной борьбе с чуждыми ей буржуазными и мелкобуржуазными элементами.
В преддверии 90-х гг., когда марксизм, а затем и социал-демократия сделались впервые общественной силой в России, стоит фраза Плеханова о том, что русское революционное движение восторжествует как движение рабочих или не восторжествует вовсе. «Буржуазная революция под гегемонией пролетариата» – это не наша формулировка политических идей «Группы осв. труда». Эта формулировка настолько неизбежна, что ее вынужден был дать не кто иной, как меньшевик Мартынов, в первом же номере меньшевистского «Голоса социал-демократа», чтобы затем в следующих номерах напасть на большевиков как раз за то, что они оставались все время революции верны этому основному положению «Группы осв. труда».
Плеханов констатировал факты, когда в 1888 г. писал: «Много ли таких людей («общества») в России? И могут ли эти люди победить правительство одними только своими силами? Возьмите историю Франции, припомните историю Германии. Кто сражался на баррикадах в июле 1830 г.: общество или народ? Кто сломил монархию Луи-Филиппа: рабочий класс или буржуазия?» Это напоминание Плеханова было убедительнейшим призывом и совершенно достаточным основанием для того, чтобы широкие круги интеллигенции – между прочим, и будущие идеологи нашей буржуазии всех оттенков – почти что всерьез объявили себя марксистами и даже социал-демократами.
Но остановиться на этом пункте рассуждений Плеханова было возможно только для этих будущих идеологов буржуазии, только для Струве, только для Булгаковых и Изгоевых.
Соц.-дем. должны были пойти дальше: работа действительно пролетарской мысли началась как раз там, где для свободолюбивой интеллигенции она кончалась. Для с.-д. вставал вопрос: если сражаясь на баррикадах в 1830-м и 1848 гг. пролетариат оказывался под политическим руководством буржуазии, то какую позицию должен занять русский пролетариат, чтобы избегнуть этого просвещенного руководства и его политических последствий, в тот момент, когда на костях старого начнет воздвигаться новое здание эксплуатации рабочих? Плеханов напоминал историю европейских революций не только для того, чтобы увещевать «общество» не отворачиваться от рабочего движения, а и для того, чтобы подчеркнуть тот урок, который должен был усвоить из этого опыта русский рабочий класс. Плеханов поэтому напоминал не только февраль, но и июнь 1848 г., то толкование, которое участию рабочих на баррикадах придала буржуазия руками Кавеньяка100.
И поэтому только дальнейшим развитием мысли Плеханова, а часто только конкретизацией ее, была основная идея «Искры», идея гегемонии пролетариата в революции. Все, что было революционно-социал-демократического в русском марксизме, – продвинулось в этом направлении; а все, что было буржуазно-демократического, – объявило борьбу этой идее.
Коренная фальшь потресовской истории заключается в том, что ему и в голову не приходит, что идея гегемонии была на всем протяжении истории русской социал-демократии реально политическим выражением идеи о самостоятельной рабочей партии, стремящейся быть не только привеском к «общенациональному» движению, но ставящей себе целью довести это движение до такого предела, который гарантировал бы возможно большую свободу для борьбы за социализм.
Никто из членов «Гр. осв. труда» не сознавал и не подчеркивал этого особого положения пролетариата в русской революции так ясно, как Плеханов. Конечно, сообразно условиям 80-х годов эта идея не могла принять конкретных очертаний, она часто могла даже затеняться, и конкретизация этой идеи, тактические выводы из нее принадлежат другой эпохе в развитии социал-демократии. Но сам Потресов принужден привести из сочинений Плеханова того времени целый ряд мест, которые содержат в себе почти целиком все дальнейшие тактические выводы из этой идеи.
Сотрудники «Общественного движения» хорошо это чувствовали, хорошо понимали, что, отвертываясь от тактических выводов старой «Искры» – что они делают с большим усердием, – необходимо бить их основу, ту концепцию пролетариата-освободителя, пролетариата движущей силы, которая заключена уже в первых произведениях Плеханова и которая осталась руководящей идеей большевизма, поддерживаемая неоднократно западноевропейской социал-демократической мыслью (Каутский, Р. Люксембург). Не отваживаясь покуда на этот теоретический подвиг, они зато с особым чувством удовлетворения противопоставляют Плеханову Аксельрода, отыскивая у последнего те именно места, где он больше всего поддавался гипнозу «общенационального» движения. И Л. Мартов, и Потресов специально и неоднократно подчеркивают то, в чем Аксельрод отходил от Плеханова – направо, к поглощению специальных задач пролетариата в буржуазной революции общими задачами борьбы нового общества со старыми порядками. В этих отступлениях Аксельрода авторы сборника видят важнейшее наследство «Гр. осв. труда». И действительно, меньшевикам, которым трудно вести свое родословие от плехановской концепции, легко установить свою связь с подобными, например, заявлениями П.Б. Аксельрода: «Итак, для принципиального политического антагонизма между нашим пролетариатом и либеральной буржуазией историческая почва еще не подготовлена, напротив, их обоюдное историческое положение навязывает им общую цель и принуждает их к энергичной постоянной взаимопомощи».
И не мудрено, что Потресов приводит эту цитату как бы затем, чтобы подчеркнуть недостатки плехановской концепции, в которой отнюдь не было места для отрицания «принципиального политического антагонизма» между различными элементами нового общества в предреволюционную эпоху и которая, наоборот, зижделась на признании различия тех задач, которые предъявляются различными группами к делу ликвидации старого режима.
Но если уже в 90-х годах аксельродовская позиция в этом смысле извращала действительное взаимоотношение различных элементов в борьбе с самодержавием, то теперь, после того как перед нашими глазами развернулась действительная картина действительного отношения пролетарских и буржуазных элементов в революции, – теперь поднимать на щит подобное заявление, отвертываться от плехановской концепции во имя аксельродовских отступлений от нее – это значит начисто отказываться от революции 1905 г., ставить минус к той роли, которую пролетариат в ней выполнил и теоретическое предвосхищение которой является основной заслугой теоретиков социал-демократии в России. «Отсутствие принципиального политического антагонизма между нашим пролетариатом и либеральной буржуазией»!.. До революции 1905 г. у соц.-дем. не было врага более живучего, чем этот политический предрассудок, постоянно и своекорыстно выдвигавшийся всеми фракциями непролетарской интеллигенции при их попытках наложить печать своего руководства на политическое движение рабочего класса. Трудно развернуть брошюру или статью противников русской соц.-дем. в эпоху 1900 —1905 гг., невозможно найти буржуазного критика русской революции за 1905 – 1909 гг., чтобы не натолкнуться на вариацию этого положения.
Это положение стало боевым кличем всей буржуазной демократии, ополчившейся против главенствующей роли пролетариата в революции, и этой концепции «Освобождения», « с. -революционеров», « беззаглавцев», « внепартийцев», вплоть до «Речи» того периода, когда г. Милюков еще «соглашался» носить «осла», противостояла лишь одна идея, собравшая вокруг себя действительно революционно-социал-демократические элементы, – идея гегемонии пролетариата.
Не трудно видеть, какую роль призваны были сыграть эти две идеи и их борьба: это была борьба за характер, размер и ход переворота, а вместе с тем и за характер самого рабочего движения и революции: будет ли оно классовым движением пролетариата, подчиняющего свои временные задачи своим конечным целям, или будет оно движением рабочих, подчиненных руководству и задачам идеологов «общенационального движения», т. е., говоря проще, буржуазии.
История борьбы этих двух политических систем – поучительнейшая сторона партийного развития, и только проследив ее, мы поймем, куда идут Потресовы со своей критикой.
Сам Потресов не мог при всем желании извратить историю этой борьбы настолько, чтобы совершенно затушевать суть дела.
Перелистаем эту историю с этой точки зрения.
А. Потресов должен неоднократно подтверждать на протяжении своей статьи, что формула «буржуазная революция под гегемонией пролетариата» точно охватывает воззрения «Группы освобождения труда».
Не забудем же в дальнейшем, что эта формула точно предвосхитила действительный характер переворота и что, таким образом, направленная против нее критика была не чисто теоретическим спором, а, в свою очередь, предвосхищением политических позиций, боровшихся с пролетариатом внутри самого общественного движения групп буржуазии.
Следующая эпоха – эпоха легального марксизма. И здесь идея руководящей роли пролетариата остается главенствующей в среде марксистов. Но она получает два совершенно отличных оттенка. С одной стороны, разрабатывается дальше идея Плеханова («Задачи русских социал-демократов» Ленина), с другой стороны, она принимает типично интеллигентский оттенок. В этом своем виде – элементарном и грубом – она сводится к голому признанию того факта, что сейчас пролетариат – единственная революционная сила. Весь тот сложный комплекс идей, который вкладывался в идею пролетариата-освободителя, делая ее связующим звеном между политическими задачами пролетариата в буржуазной революции и его конечными, социалистическими целями, оказался выброшенным за борт свободолюбивой интеллигенцией. Это пришлось ей не по плечу. Но зато с тем большей радостью схватилась она за первоначальные звенья плехановского рассуждения. «Пролетариат освободит Россию», – это интеллигенция усвоила, и, освободив эту мысль от всего сопровождающего, она скоро должна была прийти к мысли, что нужное ей дело сделает только такой пролетариат, который не откажется идти за буржуазными идеологами. Так интеллигентское толкование гегемонии пролетариата в 90-х годах легко и естественно уже на рубеже 900-х годов перешло в противоположность гегемонии, в борьбу с идеей гегемонии пролетариата, с классовым характером его задач в революции, в борьбу с его самостоятельной партией. Рекомендация политического воздержания для пролетариата была разновидностью того же уклона мысли.
Потресов в своих целях компрометации идей «Группы осв. труда» и «Искры» и их продолжателей, большевиков, использовал внешнее совпадение социалистической и буржуазно-интеллигентской мысли, когда попытался сыграть на том, что идея гегемонии выдвигалась в те времена (середина 90-х годов), между прочим, и Струве.
Процитировав статью г. Струве из «Работника» и пододвинув к ней брошюру Ленина «Задачи русских социал-демократов», А. Потресов начинает разводить в недоумении руками по поводу того, что – «насмешка истории» – в статье «буржуазного» Струве, пожалуй, более решительно и громко, чем у социал-демократа Ильина (Ленина), звучит эта нота – предвестница той будущей концепции, которая в работах Ленина нашла свое специфическое развитие» (стр. 580). Потресов очень уж простыми средствами заставляет свою «историю» смешить себя. Но все же смеется Потресов сквозь слезы. Ибо сближение «ноты» Ленина с «нотой» Струве столь же убедительно, как и попытка Мартынова доказать редакторство Ленина в «Рабочем деле». И та и другая попытка должны кончиться плачевно для их авторов.
Действительно, в «концепции» Ленина уже в его работе 1896 г. «Задачи русских социал-демократов» гегемония была, так сказать, гегемонией социалистических задач над временными политическими задачами, подчеркиванием необходимого – единственно дающего смысл существования русской соц.-дем. – сочетания ближайшей задачи буржуазной революции с конечной целью пролетариата. Надо действительно сравнить брошюру Ленина и статью Струве, чтобы увидеть, что если у первого идея гегемонии являлась ответом на вопрос: какое положение должен занять пролетариат в русской буржуазной революции, чтобы выйти из нее в максимально свободных условиях для борьбы за социализм и максимально способным к ее успешному ведению, то Струве провозглашал гегемонию только как результат того, что у тогдашних демократов не было на кого возложить свои политические надежды. И чем больше он надеялся на пролетариат, тем скорее он стал освобождать этот пролетариат от свойственных последнему неприятных черт. Когда стало ясно, что это не удастся, Струве стал искать уже специально такую группу, которая бы оказалась способной низвергнуть и заместить пролетариат в его роли в деле освобождения. И если ныне Потресов, идя по проложенным г. Струве следам, стремится освободить пролетариат от этих же неприятных черт и жадно высматривает в русском обществе заместителей пролетариата в качестве «движущей силы» освобождения, находя их в нынешней аудитории того же г. Струве, то это должно было бы подсказать ему, что говорить о «насмешках истории» для него небезопасно. Для Потресова эта «история» воплощается в приветствиях, которыми награждал Струве меньшевиков в той же мере, в какой для идей автора «Задач русских социал-демократов» она воплощалась в политической ненависти кадетов к большевизму.
Но смешение двух тенденций, проделанное Потресовым, понадобилось ему для того, чтобы скрыть тот факт, что во всей дальнейшей истории идея гегемонии является оселком для испытания социалистичности различных общественных групп и что борьба против этой именно идеи была первым шагом процесса самопознания русской буржуазной идеологии. А стушевав этот исторический факт, ему легко было в дальнейшем объявить бланкизмом совокупность идей «Искры» и ее продолжателей и уйти с поля сражения под маской социал-демократа, тогда как на самом деле он порвал с основной идеей русской революционной социал-демократии.
В самом деле, «Критика марксизма», сменившая эпоху легального марксизма и заполнившая собою конец 90-х годов, очень быстро нашла своего врага, и все ее выступления – откуда бы они ни шли – берут идею гегемонии в штыки, тем самым разоблачая и собственную свою буржуазную природу, и знаменательную роль этой идеи. И конечно, «критика» направлена не против струвевского, а против плехановско-ленинского понимания роли пролетариата в русской революции.
Для Потресова – с его «психологическим», а не материалистическим методом, с его непониманием совокупности политических идей, включенных в формулу «гегемония пролетариата», – процесс формирования русской буржуазной идеологии в борьбе с марксизмом представляется удивительно аляповато простым результатом интеллигентской мысли.
«Марксизм, – пишет Потресов, – санкционировал движение интеллигенции в рабочую среду, но он санкционировал одно лишь это движение. Неудивительно поэтому, что большая часть демократической интеллигенции, которая, возвлеченная в стезю марксистских идей, тем не менее не хотела и не могла найти для себя приложения сил в обслуживании пролетариата, что эта интеллигенция должна была вскоре почувствовать несоответствие марксизма ее собственным задачам и целям» (выделено нами. – Л. К.).
Вот, поистине, образчик потресовского метода объяснения исторических фактов из кружковской жизни интеллигентских групп. Какой долей политической наивности надо обладать, чтобы в завязавшейся борьбе пролетарских и либеральных тенденций в среде шедшего к революции общества увидеть результат того, что та или другая часть интеллигенции «не могла найти для себя приложения сил в обслуживании пролетариата» .
По своей великолепной наивности это «объяснение» может конкурировать только с соображениями того же Потресова, что идея «гегемонии пролетариата» была не чем иным, как зигзагом демократической мысли.
А на самом деле загадка идейной борьбы с революционным марксизмом в предреволюционную эпоху не так уж головоломна, особенно для историка, перед глазами которого теперь уже не только страницы брошюр и журналов, а опыт массовой и открытой борьбы.
Формулы, выдвинутые со стороны либерализма против идеи пролетариата, как главной движущей силы революции, теперь наполнены конкретным содержанием, и читатель, просматривая те данные, которые приводит сам Потресов – и вопреки его указке, – легко вскрывает их политико-социальное содержание.
Первый протест против руководящей роли пролетариата в русской революции известен под именем «Кредо»101. Оно протестует против самостоятельной политической партии пролетариата, против специфически пролетарских задач в революции («для русских марксистов исход один: участие в либеральной оппозиционной деятельности» ) и, конечно, погребает идею «гегемонии пролетариата»; пролетариат, как одна из колонн политически-идейной армии «общенационального движения», – вот мысль, которая была противопоставлена авторами «Кредо» «исконной идее русского революционного марксизма». Политическое руководство либерализма пролетариатом, как наиболее выгодный тип революции для буржуазии, – вот смысл «Кредо» и всей последующей борьбы буржуазной демократии с социал-демократией, и, не поняв идеи гегемонии и ее значения, нельзя понять и всего смысла этой борьбы и этой эпохи.
По мере того как революционная социал-демократия от общих вопросов переходит к боевым вопросам политики и тактики, эта борьба все больше разрастается.
Протест либералов (а все «Освобождение», весь тогдашний «идеализм» построены на этом протесте) против идеи гегемонии является тем более знаменательным, что он становится всеобщим в непролетарской среде как раз тогда, когда эта идея становится практическим путеводителем «Искры» и в ней получает свою конкретизацию. При наличности этих фактов объявить идею гегемонии, как это делает Потресов, зигзагом мысли демократической интеллигенции – это значит не только ничего не понять в истории политической мысли последнего десятилетия, это значит извратить историю во имя словесного уязвления… большевиков.
Если мы к общеизвестным фактам из истории русского либерализма прибавим то, что и в социал-революционерстве определяющим моментом служила критика идеи о главенствующей роли пролетариата во имя распределения этой роли между интеллигенцией, крестьянской демократией и рабочим классом, то м ы должны будем убедиться, что протест против основной идеи революционной социал-демократии о роли пролетариата в русской революции является общим знаменателем для
«Протеста» описано тов. Лепешинским в его воспоминаниях «На переломе». Мартов и Потресов, не успевшие еще изменить революционному марксизму, присоединились тогда к этому протесту. См.: Л. Мартов. «Записки социал-демократа». Стр. 408—409. (Примеч. к наст. изд.) всех буржуазно-освободительных тенденций русского общества.
Специфической чертой русской социал-демократии эпохи господства идей «Группы освобождения труда», приблизительно до конца 1898 г., до времени раскола заграничного «Союза», было, по признанию нашего историка, «выдвигание освободительной миссии пролетариата», идеи пролетариата-гегемона. Следующие годы были эпохой отказа от этой идеи, критикой ее, борьбы с ней. Это течение проникло и в самое социал-демократию.
И эту черту эпохи берет, как главного своего идейного врага, «И с к р а». Она с первых же номеров ставит диагноз этому отказу от идеи гегемонии как симптому нарождения буржуазных течений под покровом марксизма, как стремлению подчинить рабочее движение руководительству чуждых ему элементов.
«Искра» взяла тогда этот протест против идеи гегемонии как вопрос о существовании социал-демократии и иначе поступить не могла, ибо еще раз прав противник этой идеи, Потресов, заявляя, что она является «исконной концепцией революционного русского марксизма». «Борьба с ними (с противниками этой «исконной» концепции) – это борьба за существование социал-демократии в современной России», – писала еще «Группа освобождения труда».
Ко времени возникновения «Искры» в результате борьбы различных тенденций ставится на очередь коренной политический вопрос во всей его сложности. Какая идея и какой класс будет главенствовать в русском революционном движении? «Национальная идея» подчинит ли себе классовую борьбу пролетариата и буржуазный либерализм, оттеснив социал-демократию, добьется ли руководящей и направляющей роли в движении?
На высотах идеологии – в области философии и этики – свергают с трона освободительные стремления пролетариата, водружая на «очищенном» месте знамя «человеческой личности», а в области политики пролетариат приглашается подчинить свои специфические задачи «национальной идее». Создается система – с направленным против партии рабочего класса острием, – в которой, по выражению «Освобождения», «идея либерализма и политической свободы впервые занимает не побочное, а центральное место».
История в ближайшие годы раскрыла общественно-политическое содержание этих, кое-кому казавшихся темными, формул. Теперь уже не трудно, в этой критике роли пролетариата, в «национальной идее», в «центральном месте» либерализма, в нападках на пролетарскую «исключительность» увидеть идейную подготовку к реальной борьбе с теми методами и целями русского рабочего движения, которые выходили за пределы торговли с властью за буржуазную монархию.
Борьба с забастовками, с Советами Рабочих Депутатов, проклятия восстанию, вплоть до «безумия стихий» и до «красной тряпки» г. Милюкова, уже включены в эту «систему» и вытекли из одного источника, из стремления придать движению характер, наиболее выгодный для эксплуататорских классов.
Мы видим, таким образом, что вопрос о «гегемонии» не был ни злокозненной выдумкой Ленина, как это представляет наш мудрый Потресов, ни результатом того или другого «метода мышления», как это рисуется меньшевистским историкам. Этот вопрос был центральным узлом, где сходились все противоречия первой русской революции. Буржуазия или пролетариат, «национальная идея» освобождения или классовая борьба – все проблемы русской революции сходились у этого пункта, и потому-то «Искра», к вящему сожалению Потресова, так много занималась вопросами «гегемонии». «Системе» буржуазного руководительства пролетариатом она противопоставила свою «систему» пролетарской политики.
Ни эта «система», ни характер пролетарского движения не нравится Потресову и его товарищам. Они не находят достаточно хулительных слов, чтобы охарактеризовать старую «Искру», «Искру» Плеханова—Ленина. Они прилагают возможно больше усилий, чтобы отмежеваться от нее. Отчего они отмежевываются и во имя чего?
Мы видели сейчас, перед какими вопросами стала «Искра» и какое наследство она получила.
Вопрос о том, кому должна принадлежать руководящая роль в движении – буржуазии или пролетариату, – она решала в сторону пролетариата; вопрос о том, что должно стать доминирующей идеей русской революции – общенациональная идея или идея классовой борьбы, – она решала в пользу классовой борьбы.
Это не может нравиться тем, кто исходит в своих построениях из идеи, что «для принципиального политического антагонизма между нашим пролетариатом и либеральной буржуазией историческая почва еще не подготовлена» и что общенациональная задача легко осуществима, когда пролетариат отказывается от своей «исключительности». Поэтому авторы «Общественного движения» не могут быть довольны ответами «Искры». В течение трех лет (1900—1903), будучи соредакторами (или рабами) плехановско-ленинской «Искры», они и бунтуют теперь как рабы, боясь поставить точки над i.
Всех поводов неудовольствия старой «Искрой» мы не можем здесь перечислить – так их много. Оказывается, что организационно-политическую линию «Искры» определяет «собой… бланкизм», который в ее время «быстро» «идет к господству» (Потресов, стр. 168); что «Искра» слишком увлеклась «политицизмом» и слишком строго расправилась с экономизмом, что в ее эпоху образовалась «партийная аристократия» и «партийный плебс» (Егоров, стр. 404), наконец, что ее практика «глушила первоначальные всходы пролетарской самодеятельности» (Потресов, стр. 618) и т. д. Но и для самих прокуроров это только орнаментика обвинительного акта.
«Искра» конкретизировала идею руководящей роли пролетариата в русской буржуазной революции. То, что для «Группы освобождения труда» было общим, теоретическим положением, принципом участия пролетариата в буржуазной революции, «Искра» перевела на язык реальных общественных отношений, развила в политическую систему.
«Искра» не только собрала партию, сгруппировала и дала руководящие начала для целого ряда элементов, везде оказывавшихся во главе рабочего движения и рабочих организаций, она, исходя из анализа общественных сил России, сумела подметить тенденции и взаимоотношения, которые всем ходом революции были с несомненностью подтверждены, и, таким образом, наметила для пролетариата как раз ту роль, которую он и призван был сыграть в революции. И если теперь историки-меньшевики, как Мартов и Потресов, вынуждены сознаться, что действительными продолжателями линии «Искры» н а деле были большевики, а меньшевики на деле своей тактикой на каждом повороте событий оказывались в противоречии с линией «Искры», то это признание тем более ценно для нас, что большевики никогда ни на что другое и не претендовали, как на то, чтобы быть в русском пролетарском движении представителями революционного марксизма, нигде до тех пор не воплощенного столь ярко, как в «Искре». Что касается методов «собирания» партии, то, обрушивая на «Искру» и будущих большевиков всем набившие оскомину упреки в бланкизме, в идеализации «профессиональных революционеров» и проч., наши историки не могут скрыть того факта, что это была борьба «за такие методы ее построения, при которых этой партии максимально обеспечивалась чистота социал-демократических принципов» (Потресов, стр. 611).
Рядом с этим признанием крики о «бланкизме», о «диктатуре организации над движением масс» и прочие словечки из обычного словаря международного оппортунизма совершенно понятны и естественны со стороны той группы, которая в борьбе с партийно-организационными взглядами «Искры» должна была обратиться и обратилась к идейному багажу экономизма, которому, по признанию Мартова (стр. 400), книгой Ленина «Что делать?» был нанесен решительный удар. От решительности автора «Что делать?» можно, как это делает тот же Егоров, сколько угодно апеллировать к специально «мягкой» критике экономизма П. Аксельрода (стр. 382), – это лишь показывает, что решительность в борьбе с «экономическими», т. е. оппортунистическими предрассудками скоро, слишком скоро оказалась не по плечу наиболее легковесным из «искровцев». Конечно, и все ошибки Плеханова во время революции проистекли именно из того, что он не провел последовательно той линии, которую сам вел в старой «Искре».
Егоров в своей статье дал удивительную по неожиданной рельефности картину параллельности борьбы экономизма против «Группы осв. труда» и «Искры» и меньшевизма против большевиков. Кроме тезиса о преждевременности политической борьбы, буквально нет ни одного тезиса «экономистов», вызвавшего критику «Искры», который в том или другом, а чаще в том же виде не был бы выдвинут меньшевизмом. Как мы видели выше, меньшевики не нашли даже новых терминов для своей борьбы с революционной социал-демократией, чем те, которые в конце 90-х годов были захватаны руками экономистов. Во всяком случае, А. Мартов, редактировавший статью Егорова и сам бывший соредактор «Искры», вряд ли остался доволен той неловкостью, которую проявил этот его сотрудник в тщетной попытке дать критику «Искры», в чем-либо расходящуюся с критикой экономистов102 .
Посудите сами. Характеризуя «практиков» конца 90-х годов, т. е. экономистов «молодых», Егоров пишет: «Она (периферия того времени) решительно выступала против идеи образования соц.-дем. партии, настаивая на том, что рабочая партия может вырасти лишь органически из самого рабочего движения, когда оно – в лице массы рабочих – вплотную подойдет к политическим задачам и когда сами местные организации, утратив свой иерархический и интеллигентский характер, станут рабочими организациями, охватывающими всю борющуюся часть пролетариата. Всякий другой путь образования партии объявляется «заговорщическим» и «народовольческим». Эта историческая справка об аргументации экономистов, в борьбе и для борьбы с которыми основалась «Искра», со своими полуироническими кавычками дана на странице 382; а на 405 и 406, характеризуя воплотившую этот «другой» ненавистный экономистам путь «Искру», тот же Егоров с высоты историка разоблачает тот «заговорщический», «сектантский», «интеллигентский» и «бланкистский» (то же самое, что «народовольческий», по терминологии «экономистов») характер, который приняла партия, идя за « Искрой».
Спрашивается, приятно ли публицисту Мартову узнать от историка Егорова, что единственное, что нужно было делать ему в то время, когда он (по молодости) помогал создавать «Искру», – это внять предостережениям «более трезвенных» экономистов и бежать как можно дальше от этой «Искры», столь пунктуально подтвердившей худшие предсказания экономистов, как это нам теперь свидетельствует историк Егоров. Ибо из слов Егорова явствует, хотя он и не хочет прямо это сказать, что в борьбе «Искры» и «экономистов» за методы создания партии правы были именно «экономисты», что бы там ни говорил Плеханов, упрекавший экономистов в том, что их путь построения партии граничит с отрицанием надобности таковой. Поверив Плеханову, Л. Мартов, оказывается, на поверку историка Егорова лишь продемонстрировал «Искрой» правоту «экономистов» и законность их предостережений.
По следам Струве, по следам «Кредо», по следам экономистов – вот путь меньшевистской «истории», проводящей защиту «исконных» идей либерализма под флагом социал-демократии.
После раскола в 1903 г. группы «Искры», а за нею и всей партии на «большевиков» и «меньшевиков» «Заря» прекратилась, а «Искра» стала органом меньшевиков и изменила свое направление. (Примеч. к наст, изд.)
Из фактов, которые не были мною отмечены в перепечатываемой статье, можно теперь отметить, что на последнем заседании большевистской фракции съезда, уже после закрытия съезда, для руководства дальнейшей работой большевиков был избран так называемый БЦ (большевистский центр), в дальнейшем игравший роль ЦК большевиков.
Лондонский съезд 1907 г. был последним съездом партии эпохи первой русской революции: следующий съезд собрался только через 10 лет, в 1917 г. Он был также последним, на котором присутствовали меньшевики: меньшевики фактически покинули партию в эпоху контрреволюции и не присутствовали на конференции 1912 г., которую собрали большевики, чтобы восстановить ослабленную бешеными репрессиями царизма и преданную меньшевиками партию.
В 1907 г. только статьи Милюкова и указанная выше статья М. Винавера могли послужить материалом для подозрений о тайных для Думы и для народа переговорах кадетов с Николаем II и царской камарильей, во главе которой тогда стоял ген. Трепов. Только через пять лет, в 1911 г., г. Милюков приоткрыл краешек завесы над тогдашней тайной, связывавшей его с Треповым и Столыпиным. И только теперь, благодаря воспоминаниям Шипова (Д.Н. Шипов. «Воспоминания и думы о пережитом». Москва, 1918, стр. 445—460), воспоминаниям Витте (Витте. «Воспоминания», Берлин, 1922 г. Т. II) и, наконец, вынужденным объяснениям самого Милюкова (П. Милюков. «Три попытки». Париж, 1921 г.), можно установить более или менее точную картину тайных переговоров земцев и кадетов с Николаем, Витте, Треповым и Столыпиным. Картина эта целиком подтверждает сказанное в тексте и только ярче и детальнее показывает, что во все время первой русской революции соглашение с
Bepul matn qismi tugad.