Kitobni o'qish: «Сталин и НКВД»
Книга посвящена моим родителям Анатолию и Алле Наумовым
Вступление
В марте 1948 года на Лубянке между следователем МГБ В.А. Мотавкиным и арестованной Надеждой Александровной Улановской произошел очень показательный диалог. «Я пыталась его убедить, что я советский человек, – вспоминала Улановская. – Сказала: «Не верю, что вы всерьез думаете, что я шпионка». «Если бы мы руководствовались тем, что мы думаем, мы бы пол-Москвы посадили, – ответил следователь. – Сейчас не 37-й год. Когда мы берем человека, мы точно знаем, что он совершил преступление. Мы не думаем, а знаем, что вы – шпионка. Но шпионы бывают разные. Не обязательно быть завербованной, состоять где-то в списках. Вы давали иностранцам шпионские сведения, потому что вы настроены антисоветски».
Надо заметить, что в чем-то следователь был прав: Улановская действительно была «настроена антисоветски», но «шпионские сведения» иностранцам вряд ли передавала. Просто была откровенна (более, чем следовало бы в то время) с западным журналистом левых взглядов Д. Блонденом, написавшим в 1946 г. роман «Комната на трассе».
Но какая показательная формулировка: «Сейчас не 37-й год»! И как рано – уже в 1948 г.
До сих пор мы часто слышим эту фразу: «сейчас не 37-й год» или наоборот «это же 37-й год». Эти события так глубоко отпечатались в сознании современников, что стали такими же символами как «Октябрь Семнадцатого», «Великий перелом», «22 июня», «9 мая»
Кажется что причин этого две: труднообъяснимая, на первый взгляд, гибель сотен тысяч людей и ощущение иррациональности решений, которые принимает Власть. Каждый из этих факторов в отдельности не привел бы к такому сильному влиянию на общественное сознание. Именно сочетание Иррациональности и Трагедии формирует «образ 1937 года».
Однако «37-й год» начался не убийством Кирова или речью Сталина на февральско-мартовском пленуме. Этот «год» не закончился арестом Ежова в феврале 1939 г. Предпосылки событий уходили в 1918 г., а последствия были заметны и спустя двадцать лет…
Позиция автора этой книги может быть выражена в нескольких тезисах. Возникнув вскоре после прихода к власти большевиков, ВЧК с самого начала оказалась втянута в напряженную борьбу за власть. Уже тогда в систему была заложена возможность того, что чекисты при определенных обстоятельствах смогут играть самостоятельную политическую роль. К лету 1938 г. это случилось – мощнейшая спецслужба вышла из-под контроля высшего политического руководства. Иррациональность трагедии объясняется, прежде всего, этим фактором «двоевластия». Каждый из участников борьбы принимал политические решения, исходя из своей логики, и страна не понимала, что именно происходит. Последствия трагедии оказались настолько серьезными, что и спустя десятилетия к этим событиям возвращались, пытаясь разобраться, что, собственно, произошло.
Ответственность за трагедию несет вся политическая элита СССР второй половины 30-х. 60—0 % этих людей погибли в результате «чистки». Остальные 30 %, и в том числе Сталин, выжили, от этого их вина, не меньше, но и не больше. Единственное их отличие в том, что они могли объясниться с потомками. Они попытались это сделать, оставив официальные документы и мемуары. Теперь мы можем, выслушав их, сделать свой вывод. Это была преступная ошибка. В чем она? В том, что позволили идеологии затуманить свою голову, а политической целесообразности заглушить совесть. В том, что кровь, пролитая в годы междоусобия, ничему их не научила.
В дальнейшем все участники политической борьбы в нашей стране пытались использовать «эффект 1937 года» в своих интересах: рассматривали как возможный прецедент, пытались избежать или пугали возможностью повторения…
Книга посвящена, прежде всего, отношениям между руководством партии и спецслужб, наиболее подробно изучалась возможность партийного аппарата контролировать чекистов и попытки руководства НКВД-МВД играть самостоятельную политическую роль. Именно поэтому участие органов ОГПУ в проведении социалистических преобразований и роль НКВД в годы Великой Отечественной войны не описаны в этой книге. Лишь очень условно события могут быть описаны как «противостояние Партии и ВЧК-НКВД». На самом деле, роли постоянно менялись, и борьба шла между сильными политическими группировками, которые лишь условно связаны были с Лубянкой и Кремлем (точнее, Старой площадью).
Специфика исследования в том, что оно основано на изучении и интерпретации статистического материала, характеризующего ход массовых репрессий и эволюцию социального и национального состава руководителей НКВД. Обычно историки используют статистический материал о репрессиях как иллюстрацию бесчеловечной политики режима. Часто спор идет о количестве жертв, но принципиальный подход не меняется. Однако количество жертв – это следствие реальных поступков сотрудников НКВД. Если «цифры» больше средних по стране, то одних «дел», если меньше средних, то других «дел». Если выяснится, что эти цифры в разных регионах отличаются на порядок, то это следствие разной позиции чекистов. Тогда «слова» (официальные документы и мемуары) нужны нам для того, чтобы объяснить причины этих расхождений – интерпретировать «дела». Этот подход привел меня к тем же выводам, которые сформулированы «школой ревизионистов» (А. Гетти и др.). Кажется, что при интерпретации отдельных событий 1938 года уместно также использование «уликовой парадигмы» К. Гинзбурга.
Другим специфическим исследовательским приемом является попытка проследить судьбы чекистов, отмеченных знаком «Почетный работник ВЧК – ОГПУ». В 20—30-е гг. у офицеров ОГПУ-НКВД часто не было возможности получить награды. Поэтому кавалеры этой ведомственной награды представляли собой круг («орден») наиболее опытных и влиятельных чекистских руководителей. Их судьбы очень рельефно иллюстрируют (а части и указывают) тенденции эволюции кадрового состава ОГПУ-НКВД-МГБ-МВД. Они оказываются индикатором направления ротации в чекистской среде не только в 30-е годы, но и в 1946–1953 гг. Смерть Сталина предоставила этому кругу возможность второй раз попытаться взять под свой контроль политическое развитие СССР.
Это книга продолжает исследования, начатые в работах «Борьба в руководстве НКВД 1936–1938 гг.» и «Сталин и НКВД». Выводы, сделанные в этих книгах, событиях 30-х гг. дополнены описанием истории формирования круга «Почетных чекистов» и изучению их роли в послевоенной истории.
Хочу выразить искреннюю благодарность жене Галине Наумовой, которая постоянно оказывала огромную помощь в работе.
«Почетные чекисты»
Первый Председатель
Когда 7(20) декабря 1917 года постановлением Совета Народных Комиссаров была образована Всероссийская Чрезвычайная Комиссия при СНК по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК), никто еще не мог предположить, какое будущее ожидает эту силовую структуру. Более того, вряд ли кто-то вообще предполагал, что организация просуществует много десятилетий. Слово «чрезвычайная» давало основание предполагать, что ВЧК создана на небольшой срок. Впрочем, история нашей страны тесно связана с историей спецслужб, и наверное, часть руководства большевиков допускала, что «что-то такое потребуется».
Уже в начальном этапе у ВЧК было два врага: основной и второстепенный. Основной – «контрреволюция», второстепенный – «саботаж». Разница между ними была в том, что для советской власти «контрреволюция» – «внешний враг» (не по отношению к стране, а по отношению к самой власти). «Контрреволюция» – это «монархисты, буржуазия, кулаки, церковники».
А «саботажники» – это «внутренний враг», чиновники. Власть. Точнее, часть Власти, которая не подчиняется политике партии большевиков. Саботаж – это «сознательное неисполнение кем-либо определенных обязанностей или умышленное небрежное их исполнение со специальной целью ослабления власти правительства и деятельности государственного аппарата». Задача борьбы с саботажем была поставлена перед комиссией Дзержинского зимой 1917 г., когда большевики столкнулись с сопротивлением чиновников. Их саботаж был быстро сломлен, и затем чекисты переключились на контроль за военспецами в РККА. Кажется, что многие характерные черты системы сформировались уже тогда, в «эпоху Дзержинского».
Во-первых, Всероссийская чрезвычайная комиссия, которая должна была защищать власть рабочих и крестьян Советской России, была по своему составу не «рабоче-крестьянской». В декабре 1918 г. среди руководящих работников комиссии из рабочих было 34,3 %, из крестьян – 2 %, а остальные по своему происхождению были служащими или интеллигенцией. К концу гражданской войны ситуация, правда, несколько изменилась: из рабочих было 64,6 %, из крестьян – 1 %. За годы гражданской войны в руководстве ВЧК служащие составляли 33 %, интеллигенция 27 %, рабочих 14 %.
Во-вторых, крайне специфическим был национальный состав первых чекистов. На 25 сентября 1918 из 372 сотрудников более 48 % были латышами, 30,4 % – русскими, а 9,4 % – евреями. Иными словами, в 1918 году ВЧК имело ярко выраженное «латышское лицо». Этому факту много объяснений. Играло роль и активное участие латышей в революционном движении, а латышских стрелков – в Октябрьской революции. Но огромное значение имел и «личный фактор» – роль Якова Христофоровича Петерса и Мартина Яновича Лациса в руководстве ВЧК. Конечно, это не могло не создавать проблем для руководства ВЧК, особенно если учитывать, что образовательный уровень латышских коммунистов был не очень велик, а русский язык многие из них знали плохо (если вообще знали).
В дальнейшем Дзержинский пытался выправить ситуацию, активно привлекая к работе представителей других национальностей. В значительной степени этому способствовал отъезд многих латышей в 1919 г. на родину в Советскую Латвию. Уже к середине 1919 г. половину управленцев составляли русские, роль евреев стала заметной в среднем звене и достигала 21 %. Из 17 членов Коллегии ВЧК русских было 10 человек, латышей – 3, поляков – 2, также в этот орган входил один еврей и один белорус. На 1 декабря 1921 г. в Коллегии было 4 русских, 4 еврея, 3 поляка, 3 латыша, 2 украинца.
В-третьих, образовательный уровень чекистов был довольно низким. Высшее и незаконченное высшее образование имели 12,6 %, среднее – 29 %, начальное (или самообразование) – 56, 3 %.
В-четвертых, в «эпоху Дзержинского» ВЧК оказалась втянута во внутрипартийную борьбу. Все началось с конфликта между Дзержинским и Петерсом. Формально это был конфликт между Дзержинским и партийной организацией в ВЧК, которая целиком находилась в руках латышей.
Здесь надо сделать одно важное отступление. Как известно, в марте 1918 года Советское правительство по инициативе Ленина заключило Брестский мир с Германией. Вместе с тем и среди большевиков, и среди их союзников, левых эсеров, было много противников мира. Среди большевиков – противников «Бреста» (т. н. «левыми коммунистами») были Н.И. Бухарин, Ф.Э. Дзержинский, А. Бубнов и другие. В партии большевиков «левые коммунисты» были в меньшинстве, а среди левых эсеров противники «Бреста» преобладали. Если бы «левые коммунисты» и левые эсеры выступили единым фронтом, мир был бы сорван.
Несмотря на то, что левые эсеры, протестуя против «Бреста» вышли из СНК, из руководства ВЧК они не вышли. Интересно, что Дзержинский придерживался такого же мнения, что и руководство левых эсеров, и хотел сохранить последних в ВЧК.
По мнению Капчинского, определенную роль в этой позиции Дзержинского играла совместная борьба левых эсеров и левых коммунистов против Брестского мира. Впрочем, возможно, что руководитель ВЧК понимал, что если левые эсеры уйдут, то он столкнется с дефицитом квалифицированных кадров.
В начале июля в Москве собрался V Съезд Советов, который должен был ратифицировать Брестский мир. 6 июля 1918 года сотрудник ВЧК, левый эсер Яков Блюмкин убил посла Германии Мирбаха. Блюмкин вошел в здание посольства, предъявив документы, подписанные Дзержинским. Потом Феликс Эдмундович утверждал, что печать ВЧК на документах подлинная, но его подпись поддельная. Расчет Блюмкина и тех, кто за ним стоял, был в том, что известие о смерти Мирбаха вызовет поддержку большинства делегатов Съезда Советов, от эсеров до большевиков, в порыве революционного энтузиазма съезд одобрит убийство «посла империалистической Германии» и разорвет Брестский мир.
Однако Ленин и Свердлов, напротив, использовали убийство Мирбаха для того, чтобы разгромить партию левых эсеров и избавиться от оппозиции. В Москве прошли столкновения между отрядом ВЧК, которым командовал левый эсер Д. Попов, и дивизией латышских стрелков, которая поддержала Ленина.
Какова роль Дзержинского в этих событиях? Узнав о теракте, он отправился в расположение отряда ВЧК Попова и потребовал выдать ему Блюмкина. В ответ левые эсеры арестовали Дзержинского, одновременно большевики арестовали фракцию левых эсеров на Съезде Советов. Так или иначе, но 6–7 июля председатель ВЧК находился в штабе Попова. Когда латышские стрелки по приказу СНК начали обстрел квартала, занятого левыми эсерами, Дзержинский мог погибнуть под артиллерийским огнем.
На чьей стороне был Дзержинский 5–6 июля 1918 года? Как уже говорилось выше, он был противником «Брестского мира». Более того, Фельштинский приводит, с моей точки зрения, убедительные доказательства того, что руководитель ВЧК знал (подозревал?), что Блюмкин готовит убийство немецкого посла, но не остановил его. «Дзержинский…, – по мнению историка, – «.. безусловно, знал, что Мирбах будет убит на днях. Но ничего не предпринял. И более того, Дзержинский знал, что 6 июля Блюмкин отправится к Мирбаху. А скорее всего, знал и то, что во время этой встречи Блюмкин Мирбаха убьет».
Однако председатель комиссии ничего не сказал Ленину о своих «подозрениях». Кроме того, и после 6 июля 1918 г. Дзержинский считал, что некоторых левых эсеров можно оставить на службе в ВЧК и даже привлекать новых. Более того, спустя год сам Яков Блюмкин сдался советским властям, перешел на работу в ВЧК и при Дзержинском сделал там быструю карьеру. Кажется, что есть основания согласиться с версией Фельштинского. В этом случае получается, что Дзержинский рассчитывал, что удастся сохранить коалицию большевиков и левых эсеров на «антибрестской платформе революционной войны».
Интересно, что именно это обвинение выдвигалось против обвиняемых во время процесса «право-троцкистского центра» в марте 1938 года. «Уже в 1918 году, непосредственно вслед за Октябрьской революцией, в период заключения Брестского мира Бухарин и его группа так называемых «левых коммунистов» и Троцкий с его группой, совместно с «левыми» эсерами организовали заговор против В.И. Ленина как главы Советского правительства. Бухарин и другие заговорщики, как это видно из материалов следствия, имели своей целью сорвать Брестский мир, свергнуть Советское правительство, арестовать и убить В.И. Ленина, И.В. Сталина и Я.М. Свердлова, и сформировать новое правительство из бухаринцев, которые тогда для маскировки называли себя «левыми коммунистами», троцкистов и «левых» эсеров».
Конечно, государственный обвинитель Вышинский искажает события:
– никто не собирался убивать Ленина, и Бухарин, признавая факт своих переговоров (консультаций) с левыми эсерами, категорически отрицал планы убийства вождя партии: «Об аресте разговор был, но не о физическом уничтожении».
– к лету 1918 года позиция Троцкого уже изменилась, и он активно участвовал в проведении политики Ленина, и боролся против левых эсеров 6 июля;
– Сталин находился в Царицыне, и вряд ли его арест входил в первоочередные планы «заговорщиков».
Но Вышинский утверждал, что:
1) «левые коммунисты»… оказывают «левым» эсерам организационную и политическую помощь (выделено мной… – Л. Н.);
2) совместными действиями «левых» эсеров и «левых коммунистов» должно быть свергнуто правительство Ленина и сформировано новое правительство в составе «левых коммунистов» и «левых» эсеров. После этого «левые» эсеры организовали убийство Мирбаха и июльский мятеж. В курсе готовившегося убийства Мирбаха и июльского мятежа «левые коммунисты» были полностью» (выделено мной… – В. Н.). Фактически это обвинение в адрес Дзержинского.
Правда, в документах 1938 года не фигурировало имя Дзержинского, что само по себе показательно. Сталин обвиняет Н.И. Бухарина и В.А. Карелина в сговоре с целью убрать «правительство Ленина- Свердлова- Сталина» и сорвать мир с Германией. Понятно, что Сталин не хочет (пока) называть имя Дзержинского, но показательно, что он не упоминает о нем вообще. То есть ни ВЧК, ни ее председатель не упоминаются как сила, которая могла бы сорвать «заговор».
Конечно, Сталин хотел подорвать авторитет руководителя ВЧК. На февральско-мартовском пленуме 1937 года он вдруг «внезапно» вспомнил, что Дзержинский тоже был троцкистом. Потом развернул эту мысль на заседании Военного Совета в июле 1937 г.: «Дзержинский голосовал за Троцкого, не просто голосовал, а открыто Троцкого поддерживал при Ленине против Ленина. Вы это знаете? Он не был человеком, который мог бы оставаться пассивным в чем-либо. Это был очень активный троцкист, и все ГПУ он хотел поднять на защиту Троцкого. Это ему не удалось». Сталин, скорее всего, имеет ввиду «профсоюзную дискуссию» 1921 года, в которой Дзержинский действительно был на стороне Троцкого и участвовал во фракционных собраниях. Правда, ничего не известно о том, что «все ГПУ он хотел поднять на защиту Троцкого». ГПУ тогда еще не было, а мемуаристы свидетельствуют, что Дзержинский в тот момент, напротив, был готов уйти из ВЧК. На фракционном собрании троцкистов «Феликс Эдмундович попросил слова и выступил очень взволнованно: «Товарищи, вы называете мою кандидатуру в члены ЦК, вероятно имея в виду, что я буду продолжать работу в качестве председателя ВЧК. А я не хочу, а главное – не смогу там больше работать. Вы знаете, моя рука никогда не дрожала, когда я направлял карающий меч на головы наших классовых врагов. Но теперь наша революция вступила в трагический период, во время которого приходится карать не только классовых врагов, а и трудящихся – рабочих и крестьян – в Кронштадте, в Тамбовской губернии и в других местах. Вы знаете, товарищи, что я не щадил своей жизни в революционной борьбе, боролся за лучшую долю рабочих и крестьян. А теперь и их приходится репрессировать. Но я не могу, поймите, не могу! Очень прошу снять мою кандидатуру».
Утверждая, что «активный троцкист» Дзержинский «все ГПУ хотел поднять на защиту Троцкого», Сталин сознательно (или бессознательно) создает впечатление, что Дзержинский был на стороне троцкистов в 1923–1926 гг., что, конечно, неверно. В 1922 году он поддержал Сталина и Орджоникидзе в «грузинском деле», чем вызвал резкую критику Ленина, и затем начал активно бороться с троцкистами. «Наиболее верных соратников, первых своих соратников, Сталин нашел в Орджоникидзе и Дзержинском. Оба они находились в своем роде под опалой Ленина», – вспоминал потом Троцкий.
Зачем Сталину искажать прошлое, подрывая образ «рыцаря революции» спустя 20 лет? Если бы Дзержинский был жив, то, конечно, он мешал бы сталинской монополии, но если его уже нет, его образ, как «образ Ленина» и «образ Свердлова», наоборот удобно использовать для сталинской пропаганды, тем более, что и лгать особенно не надо: Дзержинский действительно активно боролся с троцкистско-зиновьевской оппозицией. Кажется, разгадка в том, что «образ Дзержинского» оказался очень сильным и подсознательно Сталин чувствовал, что он не может быть так просто использован. Наоборот, он бы конкурировал с «образом Сталина». Как известно, и друзья, и враги признавали высокие моральные качества Дзержинского, такие, как его бескорыстие и самоотверженность. «Дзержинский отличался глубокой внутренней честностью, страстностью характера и импульсивностью. Власть не испортила его», – рассказывал Троцкий.
«Я возненавидел богатство, так как полюбил людей, так как я вижу и чувствую всеми струнами своей души, что сегодня… люди поклоняются золотому тельцу, который превратил человеческие души в скотские… и изгнал из сердец людей любовь… Помни, что в душе таких людей, как я, есть святая искра… которая дает счастье даже на костре… вместе с кучкой моих ровесников дал клятву бороться со злом до последнего дыхания», – записал в дневниках молодой Феликс и, кажется, смог сохранить верность идеалом юности.
Он начал жизненный путь, как искренне верующий католик, который затем разочаровался в Боге, но сохранил многое из духовного настроя христиан. По сути, Дзержинский пережил ту драму, которая была характерна для русских революционеров в 60—70-е гг. XIX века, для поколений Чернышевского и Желябова. На рубеже веков и Ленин, и Бухарин формировались уже в другой, светской и атеистической среде, и духовные переживания предшественников были им неизвестны. Дзержинский был среди них «белой вороной».
Для того, чтобы правильно оценить роль этой личности в советской истории, надо отметить несколько важных особенностей формирования кадров ВЧК – ГПУ.
Во-первых, по справедливому замечанию Бажанова, руководству партии нужен был именно такой человек во главе спецслужбы. Власть чекистов была очень велика, искушения использовать ее для личного обогащения слишком сильны. Именно поэтому во главе комиссии необходим был бескорыстный человек, который «ходит в гимнастерке с заштопанными локтями и в старой шинели». Нужен был человек, который сможет противостоять коррупции и злоупотреблениям. Насколько остро стояла проблема, можно пояснить, приведя лишь один пример. В мае – июне 1918 года была создана Контрольно-ревизионная коллегия (КРК) ВЧК, перед которой была поставлена задача борьбы со злоупотреблениями со стороны сотрудников ВЧК. Все понимали, что в условиях чрезвычайной ситуации таких случаев будет много. Однако, уже через полгода, в декабре 1918 г., был арестован заместитель председателя именной этой комиссии Ф.М. Косарев. Его обвиняли в вымогательстве крупной денежной суммы у женщины, которая хотела спасти арестованного мужа. В деле были замешаны и другие члены коллегии, в феврале 1919 г. Косарева расстреляли. Безусловно, Феликс Эдмундович отлично подходил на роль непримиримого борца с злоупотреблениями самих чекистов, и сотрудники знали, что «договориться не получится».
Во-вторых, для ВЧК была характерна своеобразная система подбора кадров. В центральном аппарате в годы гражданской войны практически не была предусмотрена возможность для сотрудников среднего звена «сделать карьеру» и занять руководящие должности. А при подборе кадров среднего и младшего уровня основную роль играла система «личных рекомендаций». Кажется, что система кланов, которая станет доминировать в 30-е годы, начала формироваться еще тогда, в 1919–1921 гг. Троцкий потом напишет, что «Дзержинский действительно не был организатором в широком смысле слова… Он привязывал к себе сотрудников, организовывал их своей личностью (выделено мной. – Л.Н.) но не своим методом».
В-третьих, данные о расстановке чекистских кадров в 1919–1921 гг. подводят к выводу, что ротация сотрудников центрального аппарата возрастала прямо пропорционально их должностному положению. Из 8 членов Коллегии ВЧК (март 1919) к 1922 г. остался один Дзержинский. Иными словами, в глазах среднего и младшего звена работников комиссии Феликс Эдмундович к 1922 году оказался единственным руководителем, который стоял у истоков ВЧК. Он был, так сказать, «носителем традиции» спецслужбы.
После его смерти руководство ОГПУ дважды пыталось ввести награду «Орден Дзержинского». Первый раз это произошло в 1927 году. Ягода утвердил инициативу учреждения «ордена имени Дзержинского для награждения чекистов, отличившихся на работе в боевой обстановке». Спустя два дня соответствующие предложения были направлены в ЦИК СССР и ЦК ВКП(б). Как можно предположить, понимания чекисты не встретили. Однако здесь необходимо учитывать, в какой ситуации появилась эта инициатива. Летом 1926 года в РВС СССР возникло предложение учредить «орден Ильича». Им предлагалось награждать лиц, имеющих четыре ордена Красного Знамени. К 1928 г. таких было четыре человека: В.К. Блюхер, С.С. Вострецов, И.Ф. Федько, Я.Ф. Фабрициус.
Понятно, что чекисты шли по пути, который был проложен руководством РККА. Однако сам орден Ленина был учрежден лишь в 1930 г., и появление «ордена Дзержинского» раньше, чем появился орден Ленина, видимо, показалось преждевременным. Вместо этого был выпущен памятный знак-жетон с профилем основателя ВЧК.
Второй раз руководство ОГПУ попыталось учредить «орден Феликса Дзержинского» в 1932 г. В.Р. Менжинский направил Сталину предложение, в котором говорилось, что «специфические условия работы органов ОГПУ требуют от оперативного состава личной выдержки, инициативы, беззаветной преданности партии и революции, личной храбрости, зачастую сопряженной с риском для жизни. В большинстве случаев эти исключительные заслуги перед революцией совершаются отдельными работниками в обстановке, которую нельзя отнести к боевой в общепринятом смысле, вследствие чего ряд работников ОГПУ, несмотря на заслуги, остаются не отмеченными высшей наградой – орденом «Красное Знамя»«.
Проект ордена Дзержинского повторял орден Красного Знамени размером и формой. Различия были в том, что в центре красной звезды, вместо серпа и молота, расположен барельеф Дзержинского в лавровом венке. На месте факела находился меч, а в нижней части вместо слов «РСФСР» (затем «СССР») была надпись в две строки «За беспощадную борьбу с контрреволюцией». Известны и другие варианты проекта «ордена Феликса Дзержинского».
Фактически эта награда должна была для чекистов заменить орден Красного Знамени. На записке Менжинского генеральный секретарь ЦК ВКП(б) написал «Против. Ст[алин]».
Можно только догадываться о мотивах сталинского отказа. Вероятно, он считал, что не надо ставить Дзержинского на один уровень с Лениным, а может быть хотел указать чекистам их место. Так или иначе, эта история хорошо иллюстрирует роль образа первого председателя ВЧК в воспитании нескольких поколений сотрудников спецслужб. Безусловно, что она гораздо более значительная, чем та роль, которую играли личности первых народных комиссаров по военным делам или главковерхов РККА при воспитании красных командиров. По сути, «образ Дзержинского» представлял самостоятельный архетип в советской культуре.
Для нашего исследования важно, что именно в эпоху Дзержинского начал формировался своеобразный образ ВЧК как «авангарда партии». Этому способствовал и кадровый состав сотрудников, который был «партийным», но «инородным». На это влияла и миссия ВЧК – «беспощадная борьба с контрреволюций», которая предъявляла повышенные требования к кадрам. Кроме того, формированию передового образа ВЧК способствовала готовность руководства спецслужбы принять активное участие во внутрипартийной борьбе.
Первый заместитель председателя и первый нарком
«Взлет Ягоды начинается после смерти Дзержинского, когда во главе ОГПУ [был] поставлен Менжинский. Однако, в связи с тяжелой болезнью и лежачим образом жизни, реальное управление делами сосредотачивается в руках Ягоды», – утверждает с своих мемуарах М. Шрейдер.
Этот миф («возвышение Ягоды началось только при Менжинском») очень распространен в отечественной литературе. Однако на самом деле прав А.М. Плеханов, который справедливо утверждает, что «Ягода был верным соратником и другом Дзержинского». Феликс Эдмундович действительно покровительствовал Генриху Григорьевичу Ягоде, что иногда пытались объяснить его национальностью. Так, Троцкий ошибочно полагал, что все дело в том, что Дзержинский «по личным связям, естественно, собирал вокруг себя поляков». Другие считают, что председатель ВЧК «неровно дышал» к евреям-чекистам.
Для характеристики настроений Г. Ягоды в это время многое может сказать одна деталь – обстоятельства утверждения первой ведомственной награды ВЧК – звания «Почетный работник ВЧК- ГПУ»: «Почетный знак есть круговая порука всех носящих его в безграничной преданности делу Революции», – утверждал Ягода.
Орден имени Дзержинского, как было сказано выше, так и не был создан, однако у чекистов была другая ведомственная награда. В декабре 1922 года к пятилетнему юбилею органов был учрежден знак «Почетного работника ВЧК-ГПУ». Точнее, в этом году было лишь принято решение об учреждении звания «Почетный работник ВЧК- ГПУ», а знак появился летом 1923 г.
Положение о почетном знаке «ВЧК-ГПУ» с его описанием было утверждено 12 июля на заседании Коллегии ГПУ и объявлено Приказом ГПУ № 307 от 19 июля 1923 г.: «Почетный юбилейный знак ВЧК/ГПУ изображает овальный обруч из матового серебра с надписью «ВЧК—1917 г. ГПУ—1922 г.». На обруч наложен серп и молот, перекрещенный мечом, эта эмблема окаймлена римской цифрой «V», покрытой красной эмалью. На обороте знака гравируется порядковый номер».
В утвержденном Коллегией ГПУ положении о почетном знаке говорилось, что кавалеры его, «уходя из органов ГПУ на другую советскую, политическую или профессиональную работу, сохраняя звание «Почетных чекистов», должны связываться с органами ГПУ по месту их нахождения, постоянно оказывая этим органам соответствующую помощь и содействие». Все они имели право беспрепятственного входа в здания всех органов ГПУ по предъявлению грамоты к почетному знаку.
Кавалерам знака полагались привилегии после увольнения из ОГПУ: повышенная пенсия, сохранение квартир в ведомственных домах ОГПУ, прикрепление к лечебным учреждениям ОГПУ и получение санаторных путевок, право получения вне очереди жилья, право ношения чекистской формы одежды и право хранения, приобретения и ношения оружия, одно время была и надбавка к окладу. Конечно, в реальности все было по разному, но интересен замысел создателя этого знака Г. Ягоды: при помощи него создавался «орден посвященных», члены этого закрытого ордена были связаны круговой порукой.
Следует учитывать, что годом раньше, в 1921 году, Сталин считал, что роль «ордена меченосцев» должны выполнять не чекисты, а Партия. В черновике его статьи есть такие слова: «Компартия – как своего рода орден меченосцев внутри государства Советского, направляющий органы последнего и одухотворяющий их деятельность». Строкой ниже Сталин уточняет: «могучий орден»… Тогда его идеи не встретили открытой поддержки, но в другом «центре силы» Советского Союза – на Лубянке, думали так же. Правда, не по поводу Партии, а по поводу чекистов.
Сначала знаком были награждены 140 человек.
Знак № 01 получил Председатель ГПУ Дзержинский Феликс Эдмундович.
№ 02 – член Коллегии и начальник Восточного отдела ГПУ Яков Христофорович Петерс.
№ 03 – начальник охраны В.ИЛенина Абрам Яковлевич Беленький.
№ 06 – полпред ГПУ по Уралу Григорий Семенович Мороз.
№ 07 – заведующий Специальным отделом ГПУ Глеб Иванович Бокий.
№ 08 – 1-й заместитель Председателя ВЧК-ГПУ Уншлихт Иосиф Станиславович.
№ 09 – заместитель Председателя ВЧК-ГПУ Вячеслав Рудольфович Менжинский.
№ 10 – начальник ОО ГПУ Ягода Генрих Григорьевич (Енох Гершонович).
№ 11 – нарком внутренних дел УССР, Председатель ВУЧК Василий Николаевич Манцев.
№ 12 – начальник Московского губотдела ГПУ Филипп Демьянович Медведь.
№ 13 – председатель Петроградской ЧК Станислав Адамович Мессинг.
Знак выдавали до декабря 1932 года. Максимально известный номер знака, выданный чекисту, – № 785. 15 ноября 1932 года им был награжден Сигизмунд Михайлович Вейзагер, начальник экономического отдела ПП ОГПУ по Белорусской ССР.
До смерти Дзержинского в 1926 г. была выдана примерно половина знаков, а с 1928 по 1932 гг. – вторая половина. Условно назовем их «первым поколением» почетных чекистов и «вторым поколением» почетных чекистов. Первых награждал
Дзержинский, вторых – Менжинский и Ягода. В дальнейшем я буду указывать в сносках, каким именно знаком был награжден тот или иной чекист, а также приводить номер знака (по нему можно определить, когда была получена награда).
Вернемся к фигуре Генриха Ягоды. Почему, несмотря на «невероятное высокомерие и тщеславие» Ягоды, выбор остановился именно на нем? Его карьера в ВЧК была стремительной: с 1920 он был членом Президиума ВЧК, а затем стал членом коллегии ГПУ. С сентября 1923 года он – второй заместитель председателя ОГПУ, с июля 1926 – первый.
Во-первых, сыграли роль организаторские способности чекиста. «Генрих Григорьевич Ягода, член партии с дореволюционным стажем, был, на мой взгляд, крупным хозяйственником и прекрасным организатором, – пишет в своих мемуарах чекист Шрейдер. – Может быть, именно поэтому еще при жизни Ф.Э. Дзержинского он был выдвинут на должность одного из заместителей председателя ОГПУ по административной или хозяйственной части».
Во-вторых, возвышение Ягоды объяснялось и кадровым дефицитом в ОГПУ. В период НЭПа образованные коммунисты и хорошие организаторы были нужны на хозяйственной или государственной работе. Это видно даже по анализу должностей, которые занимали руководители ВЧК- ОГПУ. Дзержинский возглавил ВСНХ, формально оставаясь во главе органов, И.С. Уншлихт с осени 1923 – член РВС Республики, а затем заместитель наркома по военным и морским делам М.В. Фрунзе, В.Н.Манцев, в 1924-36 – начальник планово-экономического управления ВСНХ, заместитель наркома финансов СССР; Я.Х. Петерс ушел на советскую службу в 1929 г., М.Я. Лацис с 1922 г. на хозяйственной работе во главе Солесиндиката, а затем в Наркомземе. Иными словами, подбирая руководителя спецслужбы, властям страны надо было сделать выбор между Ф. Медведем, С. Мессингом, Г. Ягодой и Г. Бокием, к которым затем присоединился М. Трилиссер.
Огромную роль в возвышении Ягоды сыграла его активность в борьбе с троцкистами. Следует учитывать, что влияние троцкистской оппозиции в ОГПУ было довольно заметным. А.М. Плеханов утверждает, что по подсчетам председателя ОГПУ, во время дискуссии 1923–1924 гг. в аппарате ОГПУ из 551 членов РКП (б) на стороне ЦК были 367 человек, 40 однозначно на стороне троцкистов и еще 129 «колебались».
Это, конечно, приукрашенная картина. В действительности, если верить мемуарам, то в разных парторганизациях ОГПУ сторонников Троцкого было до половины. Очень выразителен рассказ Ф.Д. Медведя о дискуссии в Москве. По его словам, троцкисты первоначально вообще добились большинства, «Дзержинскому и другим членам коллегии вообще говорить не давали. Требовали немедленно ввести внутрипартийную демократию, разогнать партийный аппарат. «Долой бюрократов, долой аппаратчиков», – сплошь и рядом кричала ячейка. Пришлось прекратить собрание и перенести на следующий день. Ну, а на следующий день были приняты меры. Во-первых, срочно по прямому проводу вызвали из Ленинграда Зиновьева, затем Феликс особо заядлых крикунов частью изолировал, частью отправил в срочные командировки. На следующий вечер собрание открылось речью Зиновьева. Этот и начал. Говорил четыре часа подряд. Все обалдели, слушая его. Голоснули – и что же? Несмотря на принятые меры, ничтожным большинством прошла резолюция ЦК».
Причины популярности Троцкого среди чекистов очевидны. Многих раздражало отсутствие внутрипартийной демократии. «Где у нас равенство в единой коммунистической партии? На бумаге, в уставе партии. А на самом деле, верхи и низы. Начальники и подчиненные. Верхи обросли на теплых местах и тянут к себе родственников, подхалимов, бюрократов. Везде и повсюду круговая порука. Рука руку моет. Только внутрипартийная демократия даст возможность проявить все недочеты нашей партии и избавиться от них».
Кроме того, в условиях перехода к новой экономической политике материальное положение сотрудников ОГПУ резко ухудшилось. Из органов и войск ОГПУ начался массовый уход, основной причиной которого стала скудная зарплата и ее несвоевременная выплата. Катастрофическую ситуацию описывал председатель ГПУ Украины Манцев: денежное довольствие и продпаек мизерны, чекисты живут за счет продажи на рынке своих вещей, находятся «в состоянии перманентного голода. На этой почве происходит общее понижение работоспособности, настроение сотрудников озлобленное, дисциплина падает… зарегистрирован ряд случаев самоубийств на почве голода и крайнего истощения». Манцев утверждал, что лично получает письма сотрудниц, которые сообщают, что вынуждены заниматься проституцией, чтобы не умереть с голоду, арестованы «за грабежи и налеты десятки, если не сотни сотрудников, и во всех случаях установлено, что идут на разбой из-за систематической голодовки. Бегство из чека повальное…».
Дзержинский, в силу своих возможностей, пытался исправить ситуацию. Манцев ставил вопрос ребром: «Если чека не нужна, то об этом надо сказать прямо и твердо. И мы соответствующим образом будем тогда поступать». На этот вопрос нужно было найти ответ, и Ягода, «хороший организатор и хозяйственник», был незаменим в этой роли. Сам Ягода получил возможность выступить в роли «защитника чекистов и благодетеля».
Кроме того, следует учитывать, что в троцкистской оппозиции принимали участие многие бывшие чекисты. Например, Иван Петрович Бакаев служил в ВЧК (сначала Петрограда, затем Юго-Востока) в 1919–1921 гг., Котэ Цинцадзе руководил Грузинской ЧК в 1921–1922 гг., Яков Абрамович Лившиц был председателем Киевской ЧК(1920–1921), а затем был заместителем председателя ГПУ УССР, начальником Секретно-оперативной части ГПУ УССР. Конечно, к 1927 г. они ушли из ОГПУ, но связи, видимо, оставались, и несмотря на принятые меры, влияние троцкистов в ОГПУ оставалось заметным. А.М.Плеханов справедливо считает, что написанная в 1927 году «Современная баллада» точно отражает настроение в органах:
Ненастное небо угрюмо,
Лежит на диване чекист,
Томят его черные думы…
Повсюду разруха, смятенье развал…
Что делать? Где выход желанный найти?
Остаться ли Сталина верным рабом?
Иль с Троцким устроить партийный погром?
Не позже 1927 года ОГПУ перешло к активным арестам троцкистов. Ягода, видимо, действительно был близок к правым (Рыкову, Бухарину, Томскому, Угланову), что было особенно заметно в конце 1920-х. Сам Ягода признает, что был близок к правым по «идейным мотивам», кроме того, он мог считать, что со временем правые победят. В 1928 – начале 1929 гг. он несколько раз встречался с лидерами правых на даче Томского.
Всем старым членам ЦК было хорошо известно, что в июле 1928 года между оппозиционером Л. Каменевым и Н. Бухариным произошел разговор, в котором правые пытались договориться с троцкистско-зиновьевской оппозицией о совместной борьбе против Сталина. В ходе этого разговора Бухарин якобы заявил: «Наши потенциальные силы огромны. Рыков, Томский, Угланов абсолютно наши сторонники. Я пытаюсь оторвать от Сталина других членов Политбюро, но пока получается плохо. Орджоникидзе не рыцарь. Ходил ко мне и ругательски ругал Сталина, а в решающий момент предал. Ворошилов с Калининым тоже изменили нам в последний момент. Я думаю, что Сталин держит их какими-то особыми цепями. Оргбюро ЦК ВКП(б) наше. Руководители ОГПУ Ягода и Трилиссер – тоже. Андреев тоже за нас». Упомянутый в разговоре, Меер Абрамович Трилиссер, руководитель иностранного отдела ОГПУ, пришел в центральный аппарат только в 1922 году, но благодаря уму и организаторским способностям быстро сделал карьеру. В 1928 году он стал заместителем председателя ОГПУ и уполномоченным ОГПУ при СНК СССР.
Информация об этом разговоре была опубликована зимой 1929 г., а 6 февраля 1929 г. Менжинский, Ягода, и Трилиссер официально заявили, что считают ее ложью и клеветой. Но поверил ли Сталин им? По крайней мере, «неприятный осадок остался».
Вслед за этим в ОГПУ разгорелся скандал вокруг банальных попоек руководства ОГПУ. Как можно понять, эта история привела к острому конфликту между Трилиссером и Ягодой. Трилиссер обвинял Ягоду в сочувствии правым и говорил о необходимости самокритики в органах. Это вызвало решительное осуждение со стороны Сталина. 16 сентября 1929 года вождь писал Менжинскому письмо: «Прежде всего, как Ваше здоровье? А потом – два слова о делах чекистских. Дело в том, что считаю нужным предупредить Вас о некоторых болезненных явлениях в организациях ГПУ, о которых рассказал мне на днях Реденс. Оказывается у вас (у чекистов) взят теперь курс на развернутую самокритику внутри ГПУ. Иначе говоря, чекисты допускают те же ошибки, которые были допущены недавно в военведе. Если же верно, то это грозит разложением ГПУ и развалом чекистской дисциплины. Не забудьте, что ГПУ – не менее военная организация, чем военвед. Нельзя ли проверить это дело и если оно подтвердится, принять решительные меры против этого зла».
27 октября 1929 года решением Политбюро ЦК ВКП(б) начальник Иностранного отдела ОГПУ Меер Абрамович Трилиссер был освобожден от занимаемой должности. Почему Сталин встал на сторону Ягоды и не поддержал Трилиссера? Было ли дело только в «самокритике»? Возможно, что не менее важную роль сыграл арест Якова Блюмкина.
Дело в том, что весной 1929 убийца Мирбаха был одним из организаторов и резидентов советской разведки. Бывший троцкист Блюмкин установил контакты с Троцким в Константинополе и выразил готовность выполнять поручения высланного вождя в СССР. Ситуация была сложная: в Москве шла борьба с правыми, многие бывшие троцкисты возвращались в партию, считая, что Сталин «понял правоту левой оппозиции». Троцкий говорил, что в «трудные часы Сталину придется призвать» оппозиционеров против натиска правых, как «Церетели призвал большевиков против Корнилова». Обсуждалась и вероятность падения «группы Сталина» в «ближайшие месяцы», если он не поймет необходимости союза с троцкистами. С этими мыслями Блюмкин в середине августа 1929 г. вернулся в Москву.
Сначала Блюмкин планировал выполнить ряд поручений Троцкого. Кроме того, он рассказал бывшим оппозиционерам К. Радеку и И.Т. Смилге о своих константинопольских встречах. Затем, поняв, что его могут арестовать, Блюмкин 14 октября 1929 года написал признательное письмо своему руководителю Трилиссеру и попытался сбежать, однако был задержан. Безусловно, дело Блюмкина резко подорвало авторитет Трилиссера. В 1928 г. Блюмкин успешно пережил партийную чистку, во многом благодаря отличной характеристике начальника иностранного отдела ОГПУ. Партийный комитет ОГПУ и руководитель чисток Абрам Сольц тогда характеризовали чекиста как «проверенного товарища». Даже после ареста Блюмкина, на Коллегии ОГПУ Менжинский и Ягода голосовали за расстрел, а Трилиссер – против. 5 ноября 1929 года было принято решение Политбюро о расстреле Блюмкина. Кажется, что позиция Трилиссера в «деле Блюмкина» могла предопределить отношение к нему Сталина.
Спустя два года в ситуации нового внутреннего конфликта в ОГПУ, который возник из-за якобы существовавшей военной контрреволюционной организации, Сталин вновь поддержал Ягоду. Остановимся на этой проблеме подробнее. Значительная часть офицеров царской армии, служивших в РККА, была настроена по отношению к Советской власти весьма скептически. В борьбе Сталина и Троцкого военспецы были на стороне первого, прежде всего, потому, что были «настроены юдофобски».
В первой половине 1930 г. накопилось достаточно много информации об «ужесточении отношения» многих бывших генштабистов к Советской власти. И связано это было, прежде всего, с политикой сплошной насильственной коллективизации села, с политикой уничтожения кулачества как класса. В ГПУ УССР от источников в Иностранном отделе стали поступать тревожные сведения, что «уже разработан план восстания», начало которому положили бы боевые действия перешедших советскую границу петлюровских отрядов. Затем в дело должны были вступать некоторые части Красной армии, дислоцированные на Украине и обработанные в антибольшевистском духе.
Руководство украинского ГПУ полагало, что часть секретных сотрудников являются «двойниками», подставленными польской разведкой.
Докладные записки по делу «Весна» (такое агентурное название оно получило в связи с тем, что восстание якобы планировалось на весну 1931 г.) были направлены в Центр, и их рассмотрели Менжинский и Ягода. Поскольку нити от «киевской организации тянулись в Москву и другие крупные военные гарнизоны», в октябре 1930 г. Менжинский проинформировал об этом Сталина: «Считаю необходимым представить Вам сообщение об… организации, открытой Украинским ГПУ, представляющей выдающийся интерес».
Сталин дал санкцию на активные действия, и уже в феврале 1931 г. украинские чекисты (В. Балицкий и И. Леплевский) заявили, что вышли на след «всесоюзной военно-офицерской контрреволюционной организации», а нити заговора тянутся в Генштаб РККА.
Этот вывод не мог «встретить понимания и поддержки у контрразведчиков и особистов из центрального аппарата ОГПУ», потому что получалось, что они проглядели «заговор военных» в Москве. Начальник Секретно-политического управления Е.Г. Евдокимов санкционировал инспекторскую проверку, которая показала, что «отдельные фигуранты дела «Весна» действительно настроены негативно к Советской власти, критиковали некоторые решения партии и правительства, многие знают друг друга, однако организационно не связаны». Эта формулировка («организационно не связаны») означает, что никакой «всесоюзной военно-офицерской контрреволюционной организации» не было.
Вот что писал о деле «Весна» в своих мемуарах чекист Шрейдер: «Году в 1931-м… заместитель председателя ОГПУ Мессинг, начальник административного отдела Воронцов, начальник особого отдела Ольский, полпред ОГПУ по Московской области Бельский, начальник секретно-оперативного управления Евдокимов (см. об этих чекистах ниже… – Л. Н.) и кто-то еще подали заявление в ЦК ВКП(б) с жалобой на Ягоду, ориентирующего периферийные органы на создание «раздутых» дел… где были арестованы значительные группы бывших офицеров и прочих контрреволюционно настроенных элементов без достаточных оснований и конкретных обвинений. Вместо тщательной проверки материалов обвинения, Ягода поспешил доложить в ЦК о раскрытии «заговоров» и т. п. Заявление группы руководящих работников ОГПУ слушалось на заседании Политбюро, и, как мне потом рассказывал Л.Н. Бельский, Сталин, выслушав его, сказал примерно следующее: «Мы никому не позволим позорить наши органы и клеветать на них. Люди, подписавшие это заявление, – склочники, и их пребывание в ОГПУ может принести только вред, так как они не смогут вести должной борьбы с вредителями». В тот же день поздно ночью Бельский и другие жалобщики получили пакеты с выписками из решения Политбюро об их откомандировании из ОГПУ в другие наркоматы. Бельский, Ольский и Воронцов были направлены на работу в Наркомпищепром. Мессинг, по словам его жены, чуть ли не год оставался без назначения. Один Евдокимов, кажется, остался в органах».
Остались также и официальные документы, освещающие этот конфликт. В письме Сталина от 10 августа 1931 г. руководителям региональных партийных организации написано: «тт. Мессинг и Бельский отстранены от работы в ОГПУ, тов. Ольский снят с работы в Особом отделе, а т. Евдокимов снят с должности начальника Секретно-Оперативного управления с направлением его в Туркестан на должность ПП (полномочного представителя. – Л.Н.) на том основании, что:
а) эти товарищи вели в руководстве ОГПУ совершенно нетерпимую групповую борьбу против руководства ОГПУ; б) они распространяли среди работников ОГПУ совершенно не соответствующие действительности, разлагающие слухи о том, что дело о вредительстве в военном ведомстве является «дутым» делом; в) они расшатывали тем самым железную дисциплину среди работников ОГПУ».
По делу «Весна» было репрессировано более 3 тысяч человек. А.А. Зданович считает, что «события, происходившие с января 1931 г., предопределили появление феномена под названием «1937 год». Представляется, что этот исключительно верный вывод нуждается в конкретизации и детализации. Суть событий не только в том, что в начале 1931 года в органах была сформирована организационная и политическая атмосфера, в которой сомнения в возможности военного заговора стали считаться политически вредными и опасными для карьеры. Дело еще и в том, что в 1931 году была сформирована технология формирования «дела о военном заговоре». Основой для создания таких дел являлись реальные разговоры военных, которые должны были подтвердить их оппозиционность. В 1936–1937 гг. в качестве доказательств использовались сведения о беседах, которые вели Тухачевский и Якир, обсуждая некомпетентность ставленника Сталина, наркома К.Е. Ворошилова. На следующем этапе важную роль должен был сыграть «вброс» информации от иностранного отдела, который должен подтвердить, что «заграница поможет заговорщикам». Затем заявления ИНО усиливались предположением, что «разоблачаются» «двойники», которые дезинформируют руководство». Одновременно чекистам необходимо было получить санкцию высшего политического руководства. Как я показал в исследовании «Сталин и НКВД», именно так и разворачивались события в 1936–1937 гг.
Уход Мессинга, Бельского, Ольского, Воронцова и понижение Евдокимова привели к возвышению новых руководителей. В первую очередь это, конечно, Яков Самуилович Агранов, который сменил Бельского на посту руководителя ОГПУ по Московской области, а затем должен был возглавить Главное управление государственной безопасности, но на февральско-мартовском пленуме 1937 г. Агранов оправдывался: «Действительно, еще в конце 1935 г. по прямому предложению т. Сталина я был назначен начальником Главного управления государственной безопасности. Я ждал выписки из постановления ЦК. Этой выписки не было до конца 1936 года. Когда я спрашивал Ягоду, что означает эта задержка, т. Ягода говорил, что, видимо, ЦК считает правильной точку зрения его, Ягоды, что Главное управление государственной безопасности должно возглавляться самим наркомом. Ат. Ягода упорно в продолжение ряда лет сопротивлялся тому, чтобы кто-нибудь руководил ГУГБ помимо него. (Микоян: А почему вы не сказали ЦК партии об этом?) Я после решения ЦК заболел и долго отсутствовал. А когда я приехал, то занялся следственным делом по троцкистам. К тому же я должен был проявить в отношении себя немного скромности. Я считал, что если нет постановления ЦК о моем назначении начальником ГУГБ, значит, у ЦК имеются какие-то соображения на этот счет». Так или иначе, Ягода не отдал Агранову контроль над структурами ОГПУ.
Е.Г. Евдокимова сменил Георгий Андреевич Молчанов (см. ниже), а начальника иностранного отдела С. Мессинга сменил Артур Христанович Артузов. После ухода Артузова в Разведупр иностранный отдел возглавил Абрам Аронович Слуцкий, который являлся главным резидентом ИНО ОГПУ по странам Европы и возглавлял параллельный с московским центр разведки.
Разведчик Павел Судоплатов «уважал Слуцкого как опытного руководителя разведки» и внимательного человека. Иначе считал Орлов: «Его характерными чертами были лень, страсть к показухе и пресмыкательство перед вышестоящим начальством. Слабохарактерный, трусливый, двуличный Слуцкий в то же время был неплохим психологом и обладал тем, что называется «подход к людям». Одаренный богатой фантазией, он умел притворяться и артистически разыгрывать роль, которую в данный момент считал выгодной для себя. Его выразительные глаза, лучащиеся добротой и теплом, внушали впечатление такой искренности, что на эту приманку нередко клевали даже те, кто хорошо знал Слуцкого». Вместе с тем, он высоко оценивал профессиональные качества Слуцкого.
В это же время началось возвышение Льва Григорьевича Миронова (Каган). Орлов считал его «дельным экономистом и контрразведчиком» и утверждал, что Миронов поступил на службу в органы государственной безопасности по его рекомендации. «Я договорился, что Миронов будет исполнять мои обязанности заместителя начальника Экономического управления ОГПУ. Благодаря этим способностям, несколько лет спустя Сталин быстро оценил выдающиеся способности Миронова и начал поручать ему специальные задания, о выполнении которых Миронов отчитывался лично перед ним.
Другой автор воспоминаний, Шрейдер, подчеркивает, что в отличие от большинства руководителей ОГПУ-НКВД Миронов жил очень скромно. Кроме того, он писал, что «Миронов просто был умным человеком, и те нездоровые тенденции, которые мы, находящиеся вдали от центра, поняли значительно позднее, он, как член коллегии НКВД, уже видел воочию».
«Миронов достиг высокого положения, – продолжает Орлов, – Он обладал властью и пользовался немалым авторитетом. Но это не принесло ему счастья. Дело в том, что от природы он был очень деликатным и совестливым человеком. Его угнетала та роль, какую он вынужден был играть в гонениях на старых большевиков. Чтобы устраниться от этих неприятных обязанностей, Миронов одно время пытался получить назначение на разведывательную работу за рубежом. Позже он сделал попытку перевестись в народный комиссариат внешней торговли, на должность заместителя наркома, но когда дело дошло до утверждения этого перевода в ЦК, Сталин запретил Миронову даже думать об этом».
Легендарная фигура органов – Глеб Иванович Бокий. Самый старый чекистский «генерал» родился в 1879 г. в семье учителя, в Тифлисе, русский. Учился в Петербургском горном институте, член «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» (!), в 1905 участвовал в боях на баррикадах, член Русского бюро ЦК РСДРП 1916–1917. До революции он 12 раз подвергался арестам, два раза находился в ссылке. В Петрограде он стал организатором «красного террора» после убийства Урицкого. После окончания гражданской войны возглавил т. н. специальный (шифровальный) отдел и руководил им в течение 15 лет. Бокий был одним из создателей т. н. «русского кода», хранителем секретов системы и организатором службы дешифровки. Информация о нем крайне противоречива. С одной стороны, несгибаемый большевик, с другой – поклонник Рериха, инициатор создания специальной лаборатории «для установления контакта с Шамбалой». Кроме того, он был куратором Соловецкого лагеря особого назначения (СЛОНа). После ареста огласку получили оргии на «даче Бокия», хотя сейчас трудно проверить достоверность этой информации. О Глебе Бокии написано много, однако ясно только одно – при Ягоде он держался особняком. Прежде всего, он хранил свои секреты. Видимо, именно поэтому, несмотря на легендарный партийный стаж, Бокия был только комиссаром 3-го ранга.
Вернемся к причинам возвышения Ягоды. Во многом оно также объясняется тем, что Ягода сумел создать себе прочные позиции в центральном аппарате. Ветеран советской разведки Б.И. Гудзь писал, что Ягода «прагматик, делец с отсутствием какой-либо идейности в облике. В отношении с подчиненными выискивает какие-либо отрицательные моменты, допущенные ошибки, для того чтобы использовать это впоследствии для нажима на того или иного подчиненного». Да и сам Ягода на следствии рассказывал примерно то же самое. «Надо сказать о системе воспитания непосредственно соприкасающихся со мной работников ОГПУ – НКВД, которую я проводил в течение многих лет. Она сводилась к тому, что я сначала подчинял людей своему личному влиянию. В отношении большинства мне, как руководителю, это удавалось». В принципе, Ягода действовал именно так, как его учил Дзержинский – «подчинял личному влиянию». Просто масштаб личности был разный и «подчинение» происходило разными методами.
Затем Ягода «переходил на другую ступень» и внушал мысль об избранности чекистов, «связанных круговой порукой»: «Я внушал людям отчужденность от партии, выращивал в их сознании идею, что государственная разведка должна играть в политике самостоятельную от партии и правительства роль».
Охарактеризуем биографии тех людей, которые, вероятно, были лично преданы Ягоде.
В 1937 году Ягода говорил, что первым он «подчинил личному влиянию» Георгия Молчанова. Последний стал начальником секретно-политического отдела (СПО) вместо Евдокимова в 1931 г., выдвинувшись, благодаря разоблачению вредительства в текстильной промышленности в Ивановской области. На февральско-мартовском пленуме 1937 никто не взял на себя ответственности за его перевод в Москву. Современные исследователи выдвигают предположение, что покровителем Молчанова был П. Постышев.
Ягода утверждал, что «завербовал» Молчанова еще в конце 1920-х. В 1927 году зампред ОГПУ получил сведения о каких-то молчановских «уголовных грехах» на Кавказе, затем и сам Молчанов лично признался ему в приписке партстажа. Ягода заявил, что нуждается в лично преданных людях, что «судьба его в моих руках, но что если он будет выполнять всякие мои указания, то я не дам ходу материалам на него». В 1931 году Молчанов пришел с сообщением, что секретарь Ивановского губкома Колотилов сочувствует правым. Из того, как он излагал взгляды Колотилова, Ягода почувствовал, что и сам Молчанов стоял на позициях правых, разделял их взгляды и именно тогда назначил его начальником СПО. Так или иначе, именно на посту начальника секретно-политического отдела Молчанов вел основную подготовительную работу по подготовке первого московского процесса
Другой «подчиненный влиянию» Ягоды – Георгий Евгеньевич Прокофьев, начальник ГУРКМ. С 10 июля 1934 он был заместителем наркома внутренних дел СССР, занимался административными вопросами. Ягода «завербовал» его в свою группу на том, что Прокофьев «ходил когда-то в троцкистах».
Карл Викторович Паукер занимался охраной Кремля и членов Политбюро. Орлов дает вполне прозаическое объяснение его успешной карьере: «Человек малообразованный и политически индифферентный, он получил там должность рядового оперативника и занимался арестами и обысками. На этой работе у него было мало шансов попасться на глаза кому-либо из высокого начальства и выдвинуться наверх. Сообразив это, он решил воспользоваться навыками, приобретенными еще на родине, и вскоре стал парикмахером и личным ординарцем Менжинского, заместителя начальника ВЧК. Тот был сыном крупного царского чиновника и сумел оценить проворного слугу. С тех пор Паукер всегда находился при нем. Даже когда Менжинский в 1925 году отправился на лечение в Германию, он прихватил с собой Паукера.
С точки зрения исследователя Сысоева, братьям Берманам была близки еще два брата: Борис Аркадьевич Бак, с 1935 заместитель начальника УНКВД Московской обл., и его брат Соломон Аркадьевич Бак. Старшие братья (Матвей Берман и Борис Бак) вместе учились в школе прапорщиков. Затем Берманы и Баки вместе служили в ЧК Сибири в 1918–1920 гг. Борис Берман был женат на их сестре Бак Марии Аркадьевне (лейтенанте госбезопасности).
После «письма 4-х» против Ягоды в Москву, в 1931 году на «укрепление» центрального аппарата был переведен нарком Украины Всеволод Аполлонович Балицкий. Вспомним, удар ведь наносился косвенно и по нему. В числе «липовых» дел была и операция «Весна», в которой фигурировала Украина. Однако, «не продержался долго в Москве и бывший председатель ГПУ Украины Балицкий, назначенный было одним из заместителей председателя ОГПУ. «Не сработавшись» с Ягодой, он вскоре уехал, кажется, снова на Украину. Между прочим, Балицкий привез в Москву целую группу украинских чекистов, в том числе Леплевского, Федю Александровича, Письменного, Ушакова, Люшкова, Когана и ряд других. Двое последних стали ежовскими выдвиженцами».
Остановимся подробнее на этих кадровых перестановках. Всеволод Аполлонович Балицкий был руководителем украинских чекистов с 1923 г. (после ухода Манцева). На XVII съезде ВКП(б) он стал членом ЦК, т. е. сравнялся с Ягодой по партийной иерархии. Практически весь аппарат НКВД Украины был сформирован из его сторонников. В числе его заместителей были комиссары 2-го ранга Зиновий Борисович Кацнельсон и Карл Мартынович Карлсон. «Генеральское» звание было и у Соломона Самойловича Мазо – начальника УНКВД важнейшей Харьковской области.
Другой видный «украинский» чекист – Израиль Моисеевич Леплевский. Он выдвинулся, раскрыв дела «Украинского национального центра», «Военно-офицерской организации» (дело «Весна») и других. Балицкий докладывал, что это произошло «благодаря исключительной энергии, четкости и оперативному руководству, и непосредственному участию в практической работе со стороны тов. Леплевского». Последний переехал в Москву вслед за своим начальником, однако после возвращения Балицкого на Украину у них произошел конфликт. С 1934 г. Леплевский, бывший до этого замом наркома Украины, покидает республику, но обещает вернуться «победителем». Причина конфликта не ясна – может быть, Балицкий освобождал место для Кацнельсона, а, может быть, Леплевский был недоволен своим статусом и «хотел большего». Так или иначе, в 1936 г. Леплевский занимал пост наркома внутренних дел в Белоруссии.
Генрих Самойлович Люшков, ближайший помощник Леплевского, однако, остался в Москве. В конце августа 1936 г. Ягода назначил его начальником УНКВД Азово-Черноморского края (Ростовской обл.). Смысл этого назначения вызывает споры. Скорее всего, перестановка была вызвана необходимостью подготовить компромат на первого секретаря крайкома Шеболдаева.
Крупной фигурой и регионального, и союзного уровня был Станислав Францевич Реденс. По свидетельству мемуаристов, когда в конце 1910-х годов Реденс приехал в Москву с направлением в ВЧК, ему негде было остановиться. Поэтому он устроился на ночлег в одном из кабинетов на Лубянке прямо на столе. Ночью в кабинет заглянул Феликс Эдмундович, увидел его, разбудил и долго расспрашивал, кто он и откуда. Видимо, Реденс ему понравился, и Дзержинский предложил Станиславу стать его секретарем. В поездке на Восточный фронт Реденс познакомился с Надеждой Сергеевной Аллилуевой, а через нее потом и с ее сестрой Анной, которая позже станет его женой. В 1920 году С.Ф. Реденса назначают председателем Одесской губчека. С 1924 он уходит из органов НКВД работает секретарем у Феликса Эдмундовича вплоть до 20 июля 1926 года (смерти Дзержинского). С 1928 по 1931 Реденс – полпред ГПУ в Закавказье, где он вступил в конфликт с Берия. Как можно предположить, корни конфликта уходили в события 1924 года, в запутанную историю подавления восстания меньшевиков. Все, кто знал об этих событиях, признавали, что у Берия были какие-то контакты с руководителями восстания. Зачем он их поддерживал? Чтобы удержать меньшевиков от восстания и избежать кровопролития, или чтобы спровоцировать выступление, а затем «блестяще подавить», сказать трудно..
«Сильному, хитрому и прожженному интригану Берия, рвущемуся к большой власти, Реденс, человек Дзержинской закалки, был совершенно не нужен в качестве начальника, он был ему опасен». Причем опасен вдвойне: как справедливо полагает сын Реденса, породнившись с семьей Сталина, он имел к нему прямой доступ. Берия смог скомпрометировать Реденса, и в начале 1931 года его назначают председателем ГПУ Украины. Шла коллективизация, и Сталин был не доволен его работой: «Самое главное сейчас Украина, – писал вождь Кагановичу 11 августа 1932 г. – Дела на Украине из рук вон плохи… Плохо по партийной линии… Плохо по линии советской… Плохо по линии ГПУ. Реденсу не по плечу руководить борьбой с контрреволюцией в такой большой и своеобразной республике, как Украина». Из текста письма видно, что Реденс не справлялся с «угрозой контрреволюцией» в условиях «кризиса хлебозаготовок» (на самом деле, голода 1932–1933 года). В 1933 Балицкий (видимо, к радости Ягоды) снова стал полпредом ОГПУ на Украине, а Реденса перевели на должность полпреда ГПУ в Московскую область.
Руководителем союзного уровня был также Роман Александрович Пилляр. Он относился к группе старых руководителей ВЧК: Уншлихта, Ольского, был заместителем Артузова в КРО, и др. Кроме того, при его характеристике надо помнить важное обстоятельство: Пилляр – двоюродный племянник Дзержинского. Почти всюду Пилляра сопровождал Лев Борисович Залин.
На Дальнем Востоке с 1929 г. органами командовал один из старейших руководителей НКВД (и революционер с подпольным стажем не меньше, чем у Ягоды) – Терентий Дмитриевич Дерибас. В органах ВЧК он был с декабря 1920 г., с 1923 занимал пост начальника СО ГПУ. Именно Дерибас был начальником Тучкова – организатора борьбы против православной Церкви в 1920-е. Для некоторых читателей этой книги одно из его дел может представлять особенный интерес. 10 сентября 1926 года состоялось заседание комиссии при ЦК ВКП(б) (Е.М. Ярославский, П.Г. Смидович и др.) по реализации декрета об отделении церкви от государства, которая… решила: «принимая во внимание, что Саровский и Дивеевский монастыри являются тем пунктом стечения, куда собираются отовсюду черносотенные элементы, поручить ОГПУ монастыри как таковые ликвидировать, удалить из них весь политический вредный элемент, превратив монастыри в трудовые артели, поставив во главе последних лояльных лиц». 25 сентября 1926 года Дерибас и начальник 6 отдела ОГПУ Тучков телеграфировали в Пензу начгуботдела ОГПУ: «Вопрос о ликвидации Саровского монастыря принципиально решен в положительном смысле в соответствующих советско-партийных учреждениях. Однако, прежде чем приступить к осуществлению этого решения, ОГПУ должно располагать известными материалами. Так, прежде всего, необходимо иметь сведения о количестве монахов этого монастыря, степени влияния его на окружающее крестьянское население, каков будет взгляд и настроения населения на закрытие монастыря. Кроме того, весьма желательно предварительно обсудить, помимо общей задачи, также отдельные частности порядка и формы ликвидации с наименьшим ущербом для советской власти и сведением к минимуму возможных в таких случаях эксцессов. Поэтому ОГПУ просит Вас заблаговременно подготовить свои соображения по затронутым вопросам выше…»
На основании всех этих данных ОГПУ была разработана «спецоперация». Для ликвидации монастыря надо было выбрать время, чтобы в нем не было большого наплыва паломников, а монахи не смогли бы призвать на помощь крестьян соседних сел. Все удалось… В конце марта 1927 года две группы под видом паломников прибыли в монастырь и приступили к закрытию монастыря и захвату мощей Преподобного Серафима Саровского для передачи в музей. В донесении уполномоченного ОГПУ по Краснослободскому уезду, в котором говорилось: «1927 года 3 дня были изъяты останки Серафима, во время этого монахи и жители Сарова очень негодовали и возмущались, говоря, чтобы эти коммунисты провалились, и т. п. Жаль только, что выбрали такое время, что не проехать, не пройти, да так неожиданно, а то бы известить крестьян окрестных сел, вот они бы и не дали увозить»…
Чекисты давали Дерибасу самые разные оценки: Шнейдер считал его «холуем Ягоды» (вспомним дело т. н. «Беспринципного блока»), а Гудзь говорил: «Дерибас – выдающийся оперативный сотрудник», и когда Ягода «столкнулся с фактом крайне отрицательного отношения к себе со стороны таких руководящих работников ОГПУ, как начальник Иностранного отдела (ИНО) ОГПУ и заместитель председателя Трилиссер, и заместитель начальника Секретно-оперативного управления (СОУ) Дерибас, то он путем прямого доноса на них Сталину (как разлагающих чекистский аппарат) сумел добиться их вывода из центрального аппарата ОГПУ». Может быть, Гудзь не совсем точен, когда говорит о доносе Сталину.
Надо иметь в виду, что ответственность на Дерибасе была огромная. Дальневосточный край – это девять областей (Хабаровская, Приморская, Амурская, Нижнеамурская, Уссурийская, Камчатская, Сахалинская, Зейская и Еврейская). Именно там в первой половине 1930-ых находились главные вооруженные силы СССР – Особая Дальневосточная армия. На Дальнем Востоке находился и реальный вооруженный противник – Япония. С 1930 г. заместителем Дерибаса служил комиссар ГБ 3-го ранга Семен Израилевич Западной (Кессельман).
В руководстве НКВД заметно было влияние латышей. В первую очередь это Леонид Михайлович Заковский. В 1934 г. после убийства Кирова он сменил Ф.Д. Медведя на посту начальника НКВД по Ленинградской области. «Взамен снятого Ф.Д. Медведя начальником Ленинградского УНКВД был назначен Леонид Заковский, известный старым чекистам как карьерист и разложившийся человек. Как только Заковский прибыл в Ленинград, начались необоснованные аресты коммунистов и руководящих беспартийных работников, обвинявшихся в принадлежности ктроцкистско-зиновьевской оппозиции»…
Взлет Заковского объясняется расположением Ягоды. Нарком считал, что тот «сильный и способный оперативный работник» и проталкивал именно Заковского в Ленинград на место Медведя еще до убийства Кирова. У Заковского были постоянные помощники, которые….
В Иваново с 1933 г. служил Владимир Андреевич Стырне. Гудзь рассказывает, что Ягода знал о дружеских отношениях Стырне и Ольского: «Когда Ольский был фактически изгнан из ОГПУ, Ягода, действуя в направлении отрыва Стырне от Ольского, оставил Стырне в системе ОГПУ, но стал действовать в отношении него по принципу: «не дубьем, так катаньем». Ягода подарил Стырне дорогостоящий фотоаппарат, охотничье ружье элитной марки, наградил отменным личным оружием, а потом отправил его начальником Управления НКВД в Ивановскую область».
В Восточно-Сибирском крае с 1930 г. служил Ян Петрович Зирнис, в Архангельске с 1929 г. – Рудольф Иванович Аустрии, в Омске с 1934 г. – Эдуард Петрович Салынь, в Карелии наркомом с декабря 1935 был Карл Яковлевич Тениссон. Стремительный рост карьеры последнего из них начался в Белоруссии под руководством Заковского.
Было время, когда латыши занимали видные места в центральном аппарате, но к 1936 г. их вытеснили на периферию. Кроме вышеуказанного примера «Заковский – Залпетер», карьеры «латышей» почти не пересекались (Салынь и Стырне примерно год служили вместе в КРО ОГПУ). Было еще общее для многих участие в революционных событиях 1918–1919 гг., но к 1936 г. это уже было далекое прошлое.
Особым регионом было Закавказье. Как мы помним, он считался «вотчиной» Берия. Он к тому времени уже перешел с чекистской работы на партийную, но в Закавказье служили три других комиссара: в Тбилиси – Сергей Арсеньевич Гоглидзе, в Баку – Ювельян Давидовчи Сумбатов (Топуридзе), в Ереване – Хачик Хлгатович Мугдуси. Возможно, читателя заинтересует и национальный состав закавказских чекистов. Треть их – армяне: 71 % в ГПУ-НКВД Армянской ССР и по 19–20 % в ГПУ-НКВД Грузии и Азербайджана. Для сравнения, азербайджанцев в ГПУ-НКВД Азербайджана было только 17 %.
В ноябре 1935 года сотрудниками НКВД, как и в РККА, были присвоены персональные звания. Высшее маршальское звание генеральный комиссар ГБ получил только Ягода. Далее шли, как бы мы сейчас сказали, «генеральские» звания» комиссаров ГБ соответственно 1, 2 и 3-го ранга. В их числе были:
Я.С.Агранов, комиссар ГБ 1-го ранга
Г.Е.Прокофьев, комиссар ГБ 1-го ранга
• Л.М.Заковский, комиссар ГБ 1-го ранга
• С.Ф.Реденс, комиссар ГБ 1-го ранга
• В.А.Балицкий, комиссар ГБ 1-го ранга
• Т.Д.Дерибас, комиссар ГБ 1-го ранга
• К.В.Паукер, комиссар ГБ 2-го ранга
• М.И.Гай, комиссар ГБ 2-го ранга
• Л.Г.Миронов, комиссар ГБ 2-го ранга
• Г.А.Молчанов, комиссар ГБ 2-го ранга
• А.М.Шанин, комиссар ГБ 2-го ранга
• А.А.Слуцкий, комиссар ГБ 2-го ранга
• Л.Н.Бельский, комиссар ГБ 2-го ранга
• П.Г.Рудь, комиссар ГБ 3-го ранга
• Л.Б.Залин, комиссар ГБ 2-го ранга
• Р.А.Пилляр, комиссар ГБ 2-го ранга
И.МЛеплевский, комиссар ГБ 2-го ранга
С.А.Гоглидзе, комиссар ГБ 2-го ранга
З.Б.Кацнельсон, комиссар ГБ 2-го ранга
К.М. Карлсон, комиссар ГБ 2-го ранга
Г.И. Благонравов, комиссар ГБ 3-го ранга
Г.И.Бокий, комиссар ГБ 3-го ранга
М.Д.Берман, комиссар ГБ 3-го ранга
• В.А.Каруцкий, комиссар ГБ 3-го ранга
• Н.Г.Николаев, комиссар ГБ 3-го ранга
• И.Я.Дагин, комиссар ГБ 3-го ранга
• Я.А.Дейч, комиссар ГБ 3-го ранга
• Б.А.Бак, комиссар ГБ 3-го ранга
• И.Ф.Решетов, комиссар ГБ 3-го ранга
• М.С.Погребинский, комиссар ГБ 3-го ранга
• Ю.Д.Сумбатов-Топуридзе, комиссар ГБ 3
• Г.С.Люшков, комиссар ГБ 3-го ранга
• С.С. Мазо, комиссар ГБ 3-го ранга
• И.П.Зирнис, комиссар ГБ 3-го ранга
• В.А Стырне, комиссар ГБ 3-го ранга
• С.В. Пузицкий, комиссар ГБ 3-го ранга
• И.И. Сосновский, комиссар ГБ 3-го ранга
• СИ. Западный, комиссар ГБ 3-го ранга
Кроме того, был в руководстве один чекист с армейским званием – комкор М.П. Фриновский.
Кадровая политика Ягоды в 1934–1935 гг. была простой. Он контролировал центральный аппарат, отодвинув Агранова и Бокия на второй план. Представители «недружественных» кланов, «северокавказского» и «туркестанского», были отодвинуты на менее важные, чем ГУГБ, управления (ГУРКМ, ГУЛАГ, ГУПВО), поскольку от них нельзя было избавиться совсем. Самый многочисленный клан – «северокавказцы», начал медленно брать под контроль и другие регионы: кроме Дагина (в Орджоникидзе), руководителем стал также Курский – в Западной Сибири, в Днепропетровске С.Н. Миронов (Король). Однако, в целом периферию контролировали чекистские группы, находившиеся там достаточно давно – с 1920-х гг. Представителями этих региональных кланов были Балицкий, Берия, Дерибас, Заковский, Аустрин, Зеликман и др. Несколько отличной ситуация была в УНКВД Московской области, как в силу столичного характера региона, так и в силу близости Реденса к вождю.
Крайне интересно характеризовал на февральско-мартовском Пленуме ЦК взаимоотношения центрального и периферийного аппарата Заковский. Критикуя стиль руководства своего бывшего начальника Миронова, он говорил: «А что касается руководства периферией, то здесь дело было особенно плохо, здесь осуществлялся своеобразный феодализм. Наши периферийные работники это очень хорошо знают, так как испытали это на своей спине. Если выезжала на места оперативная группа для помощи тому или иному краю, который отставал в работе, это означало не помощь, а избиение младенцев… Для периферии вы удачно приспособили Миронова для всех этих экзекуций, для «избиения младенцев». Миронов сам мне говорил: «Надоели мне эти самые карательные экспедиции, эти выезды». То есть Ягода понимал, что периферия «враждебна» ему и «боролся» с ней, натравливая на нее Миронова. Безусловно, в регионах Ягода мог рассчитывать только на Погребинского, который был полпредом, а затем и возглавлял органы внутренних дел в Горьковской области.
Первичный социологический анализ руководящего состава НКВД был сделан в замечательном исследовании Н.В.Петрова и К.В.Скоркина. Результаты его были опубликованы в справочнике «Кто руководил НКВД в 1934–1941». Напомним некоторые из его результатов.
На 1937 г. больше половины руководителей были в возрасте 40 лет и старше. Очень показателен национальный состав руководящей верхушки НКВД. В 1936 году евреев там было около 40 %, славян (русских, украинцев и белорусов), столько же, латышей, поляков, немцев – 17 %. До 1937 г. включительно среди руководящих работников НКВД был очень высок процент людей с начальным образованием – 35 %, а с высшим (незаконченным высшим) образованием было всего 15 %.
Поразительно много, 52 % было в руководящем составе НКВД лиц с «некоммунистическим» прошлым: выходцев из «чуждых» или «враждебных» классов, а также принадлежавших в прошлом к различным небольшевистским партиям и движениям, что в середине 1930-х рассматривалось, как компрометирующий фактор. Процент руководителей-чекистов, участвовавших в молодые годы, хотя и в социалистических, но все же в антиленинских партиях и движениях, или, более того, служивших белому делу, необычайно велик в 1934 г. более 31 % (в 1936 почти 22 %).
Подводя итог краткому обзору истории ВЧК-ОГПУ-НКВД в 1918–1936 гг., следует отметить, что за эти годы органы не очень изменились. Они по-прежнему, как и при Дзержинском, продолжали «беспощадную борьбу с контрреволюцией» («чекистское сопровождение коллективизации», дело Промпартии, «Шахтинское дело», дело «Весна» и др.). Руководящий состав оставался далеким от основной массы населения страны по социальным и национальным характеристикам, и его все так же пронизывала система личных связей. Наконец, чекисты по-прежнему были активно втянуты во внутрипартийную борьбу. Изменились только два обстоятельства. Во-первых, во главе органов не было больше харизматичной фигуры Дзержинского, а Ягода, конечно, не пользовался таким же авторитетом. Это не могло не расшатывать единство чекистов, и попытки скрепить его «круговой порукой» «ордена Почетных чекистов» вряд ли могли привести к результату. Во-вторых, резко выросла мощь самой системы. Народный комиссариат внутренних дел с точки зрения количества сотрудников, разветвленности аппарата, численности вооруженных формирований, влиянию на экономическую систему СССР намного превосходил ВЧК.
Проблема Контроля
«Левый поворот»
Вечером 25 сентября 1936 года Сталин и Жданов отправили телеграмму:
«Москва, ЦК ВКП(6)
тт. Кагановичу, Молотову
и другим членам Политбюро.
25.09.1936
Первое.
Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение тов. Ежова на пост наркомвнудела. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздал в этом деле на 4 года. Об этом говорят все партработники и большинство областных представителей Наркомвнудела. Замом Ежова в Наркомвнуделе можно оставить Агранова.
Второе.
Считаем необходимым и срочным делом снять Рыкова по Наркомсвязи и назначить на пост Наркомсвязи Ягоду. Мы думаем, что дело это не нуждается в мотивировке, так как оно и так ясно.
Третье.
Считаем абсолютно срочным делом снятие Лобова и назначение на пост Наркомлеса тов. Иванова, секретаря Северного крайкома. Иванов знает лесное дело, и человек он оперативный, Лобов, как нарком, не справляется с делом и каждый год его проваливает. Предлагаем оставить Лобова первым замом Иванова по Наркомлесу.
Четвертое.
Что касается КПК, то Ежова можно оставить по совместительству председателем КПК с тем, чтобы он девять десятых своего времени отдавал Наркомвнуделу, а первым заместителем Ежова по КПК можно было бы выдвинуть Яковлева Якова Аркадьевича.
Пятое.
Ежов согласен с нашими предложениями.
Сталин. Жданов.
№ 44 25/IX.36 г.
Шестое. Само собой понятно, что Ежов остается секретарем ЦК».
Много раз историки (в том числе и я) пытались понять, что именно имел в виду Сталин, когда принимал эти решения. Что означает «ОГПУ опоздал на 4 года»? Почему это стало особенно видно именно «из Сочи»? Что стоит за «соавторством» Жданова текста телеграммы?
Кажется, что телеграмму спровоцировало самоубийство М. Томского и т. н. «очная ставка Сокольникова – Рыкова – Бухарина» в сентябре 1936 г., после которой Каганович телеграфировал Сталину: «У меня осталось впечатление, что может быть они и не поддерживали прямой организационной связи с троцкистско-зиновьевским блоком, но в 32–33, а может быть и в последующих годах, они были осведомлены о троцкистских делах. Видимо, они, правые, имели свою собственную организацию, допуская единство действий снизу. Вот на днях мне транспортные органы ГПУ дали список арестованной троцкистской группы железнодорожников в Москве, но когда я посмотрел список, там порядочно крупных углановских бывших московских работников и я думаю, что это – троцкистско-правая организация железнодорожников. Во всяком случае, правую подпольную организацию надо искать, она есть. Я думаю, что роль Рыкова, Бухарина и Томского еще выявится».
В 1956 году бывшая жена известного троцкиста И. Смирнова, А.Н. Сафонова, говорила в ЦК КПСС, что 90 % показаний Зиновьева, Каменева и др. на процессе 1936 года не соответствуют действительности. Известный отечественный историк В.М.Роговин остроумно заметил, что это значит, что на 10 % они правдивы. Речь идет о том, что контакты оппозиционеров (правда, не с самим Л.Д. Троцким, а с Л.Л. Седовым), не выдуманы следствием, а действительно имели место в 1932 г. «В действительности московские процессы были не беспричинным хладнокровным преступлением, а контрударом Сталина в острейшем политическом противоборстве», – соглашается с ними Роговин.
Иными словами, действительно НКВД опоздало на четыре года в обнаружении того факта, что оппозиционеры перешли к консолидации своих сил для антисталинской борьбы. Однако Сталин в телеграмме, скорее всего, имеет в виду не троцкистов и зиновьевцев, а «правых». Формулировка «оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока», кажется, камуфлируют его истинные планы.
Во-первых, это вытекает из контекста появления сталинской телеграммы. Ей предшествовали допросы Бухарина, самоубийство Томского и попытка Кагановича указать, что обнаружен «право-троцкистский заговор». Во-вторых, это вытекает из самого характера телеграммы, перемещают именно «правых»: А.И. Рыкова, Г.Я. Ягоду и В.И. Иванова. Смысл перемещений – убрать бывших «правых» с ответственных постов. В-третьих, это следует из первых шагов нового наркома Ежова – он начал искать след «правой угрозы».
В принципе, мысль Сталина кажется понятной: после осуждения «правого уклона» лидеры (да и активные участники) сохранили свои позиции в номенклатуре. Рыков и Бухарин кандидаты в ЦК, в то время как Троцкий выслан, а Зиновьев и Каменев сначала в ссылке, а затем и в тюрьме. Однако ОГПУ могло (и, как полагал Сталин, должно было) довести дело до конца и собрать материалы, отражающие реальную антипартийную и подпольную работу «правых». Именно это и сделал Ежов через полгода к февральско-мартовскому пленуму 1937 года.
Следует учитывать, что в терминах второй половины 30-х гг. между «правыми» и «троцкистами» были серьезные различия с социологической точки зрения. В глазах НКВД «троцкисты» были моложе, демократичнее по социальному статусу и более интернациональны по составу. «Правые» казались несколько старше, среди них было качественно больше представителей партийно-государственного аппарата, кроме того, они были «славянского происхождения». Стоит вспомнить известную формулу 1920-х гг. о том, что борьба «троцкистов» и «правых» была «битвой Ивановичей с Давыдовичами».
Такой вывод можно сделать при анализе т. н. «сталинских расстрельных списков». Есть пять крайне интересных документов, направленных центральным аппаратом (т. н. «Москва-Центр») 15 мая 1937 (один список), Московским областным управлением (15 мая, 14 июня и 26 июня) и Ленинградским областным управлением 6 мая 1937 года. Особенность этих списков в том, что они содержат разбивку осужденных по политическим группам: «троцкисты», «правые» и «децисты».
Всего в этих пяти списках 235 человек (при этом биографические данные есть по 206 из них, то есть по 88 %). «Троцкистов» из них 158 (есть данные по 138 людям – 87 %), «правых» – 77 (есть данные по 68–88 %).
Внимательный анализ этих списков позволяет определить, какими социокультурными характеристиками в органах НКВД наделяли «правых» и «троцкистов». Подсчет проводился по возрасту, социальному положению, национальности и партийности репрессированных.
Сравнение показало, что «троцкисты» были заметно моложе «правых»: 41 % родился уже в XX веке, среди «правых» таких было в два раза меньше. Это объяснимо, ведь именно молодые 15 лет назад услышали от Троцкого, что они «барометр революции».
Главные же различия между «правыми» и «троцкистами» находятся в социально-политической и национальной характеристиках. «Троцкисты» по социальному составу заметно демократичнее «правых»: среди них много рабочих – 27 человек (каждый пятый), а среди «правых» их всего 2 человека (3 %). Зато среди «правых» существенно больше представителей номенклатуры (пока преимущественно хозяйственники) – 51 % против 28 % у троцкистов.
Наконец, есть явные отличия и в национальности репрессированных. Среди «троцкистов» евреев, латышей, поляков, немцев была почти треть, в то время как среди «правых» их было в 2,5 раза меньше. В списках УНКВД Московской области репрессированные, в основном, были не русские, украинцы и белорусы, а преимущественно лица «инонациональностей» (немцы и латыши). Среди «правых», наоборот, русских, украинцев и белорусов – 88 %.
Иными словами, «удар по правым» – это сигнал к «чистке» номенклатуры. Если принять этот вывод, то следует признать, что решение перейти к репрессиям номенклатурных работников сформировалось у вождя в сентябре 1936 года. «Правый» (по крайней мере, в глазах Сталина) Ягода для этого не подходил.
На февральско-мартовском пленуме 1937 года теории «правой угрозы» Сталиным была дана развернутая аргументация. Начал он, как всегда, за здравие: «Может быть, наши партийные кадры стали хуже, чем они были раньше. Может быть, они стали менее сознательными и дисциплинированными? Конечно, нет! Может быть, они стали перерождаться? Опять же нет!».
Вместе с тем, основной смысл выступления вождя был совсем другой. Он сформулировал знаменитую «теорию обострения классовой борьбы по мере движения к социализму»: «Необходимо разбить и отбросить прочь гнилую теорию о том, что, что с каждым нашим продвижением вперед классовая борьба у нас будет все более и более затухать… Наоборот, чем больше будем продвигаться вперед, чем больше будем иметь успехов, тем больше будут озлобляться остатки эксплуататорских классов, тем скорее они будут идти на более острые формы борьбы».
Этот тезис много раз анализировался исследователями, однако обычно из него делают не совсем точный вывод. Формулировка про «остатки эксплуататорских классов», кажется, мысленно подталкивает к тому, что Сталин имеет в виду бывших помещиков, предпринимателей, кулаков, священников. На самом деле Сталин акцентирует внимание на другой группе. Генсек говорил о качественно новом типе вредительства: «Нынешние вредители и диверсанты – это большей частью люди партийные, с партийным билетом в кармане, стало быть, люди формально не чужие… Их сила состоит в партийном билете, в обладании партийным билетом. Их сила состоит в том, что партийный билет дает им политическое доверие и открывает им доступ во все наши учреждения и организации (выделено мной)».
Объективно вредителям помогает сложившаяся в партийно-государственном аппарате атмосфера: «благодушие, самодовольство, чрезмерная самоуверенность, зазнайство, хвастовство». Кроме того, нарушены «большевистские принципы подбора кадров: «Чаще всего подбирают работников не по объективным признакам, а по признакам случайным, субъективным, обывательски-мещанским. Подбирают чаще всего так называемых знакомых, приятелей, земляков, лично преданных людей, мастеров по восхвалению своих шефов».
В результате «вредители, действуя в союзе с империалистами», работают для «реставрации капитализма, ликвидации колхозов и совхозов, восстановлении системы эксплуатации, за союз с фашистскими силами Германии и Японии…»
По сути, теперь любое разгильдяйство и любой бюрократизм приобретали политический характер и могли получить оценку «вредительство». Вождь полемизировал с потенциальными оппонентами из партийных кругов, которые думали: «Пустяки все это! Планы у нас перевыполняются, партия у нас неплохая, ЦК партии тоже неплохой, какого рожна еще нам нужно? Странные люди сидят там, в Москве, в ЦК: выдумывают какие-то вопросы, толкуют о каком-то вредительстве, сами не спят, другим спать не дают…». Эти люди недооценивают озлобления «троцкизма»: «Из политического течения в рабочем классе, каким он был 7–8 лет тому назад, троцкизм превратился в оголтелую и беспринципную банду вредителей, диверсантов, шпионов и убийц, действующих по заданиям разведывательных органов иностранных государств». «Правые» были пособниками троцкистов, они вступили с ними в тайный сговор и мешали «вскрыть контрреволюционную сущность пособников империализма» (троцкистов). Ошибка значительной «части наших хозяйственников» в том, что они слишком прислушивались к убаюкиванию «правых» и проглядели нового врага.
Кто конкретно эти «близорукие хозяйственники»? На февральско-мартовском 1937 года пленуме роль «хозяйственника, который не увидел врага, и у которого теперь открылись глаза» исполнил А.И.Микоян. Он открыто признался во всем: «Наша главная ошибка – что правые и троцкисты, которые носят еще партийный билет, могут вредить. Мы знали и видели, что они правые, не только в прошлом правые, их умонастроение правое чувствовалось и сейчас». Выступающий точно знает, когда началось «падение правых»: как раз «четыре года назад». «В 1933 г., когда они только задумали вредительство, т. Сталин делал нам тогда предсказание, но, к сожалению, до нашего сознания это предсказание не дошло по-настоящему», – кается Микоян в том, что не проявил должной большевистской принципиальности..
Наконец, Микоян открыто признается, что раньше сомневался в причастности «троцкистов», «зиновьевцев» (и «правых») к терроризму (в том числе, и в причастности их к убийству Кирова?) и вредительству: «Я думал, я должен это сказать, не знаю как вы, товарищи, но я думал, что, если марксисты до революции были против террора, против царя и самодержавия, как они могут, люди, прошедшие школу Маркса, быть за террор при большевиках, при советской власти? Если коммунисты всего мира, будучи врагами капитализма, не взрывают заводов, как может человек, прошедший школу марксизма взорвать завод своей страны? Я должен сказать, что никак это в голову мою не влезало. Но, видимо, приходится учиться. Видимо, падение классового врага, троцкистов так низко, что мы и не предполагали, а именно, как предсказывал т. Сталин, который как будто вел нас за руку и говорил, что нет такой пакости, которой не могли бы совершить троцкисты и правые. Вот это и вышло, что наша бдительность политическая оказалась ослабленной». Иными словами, Микоян признался в том, что раньше не очень-то и верил показаниям обвиняемых.
Сейчас трудно сказать, насколько ритуальным было это «покаяние Микояна», но очевидно, что из всех, кто на пленуме занимался самокритикой, Микоян говорил именно «то, что надо».
Интересно, что выступая 5 марта 1937 г., в последний день работы пленума, Сталин пояснил, какого типа людей он имеет в виду, когда говорит о «близоруких работниках, которые забыли о партийности». Вождь стал критиковать первого секретаря ЦК коммунистической партии Л. Мирзояна: «…Я его несколько раз предупреждал: не таскай за собой своих приятелей ни из Азербайджана, ни с Урала, а выдвигай людей в Казахстане, не отгораживайся от местных людей в Казахстане… Что значит таскать за собой целую группу приятелей?… Это значит, что ты получил некоторую независимость от местных организаций и, если хотите, некоторую независимость от ЦК. У него своя группа, у меня своя группа, они мне лично преданы.
Ну, на что это похоже? Разве можно так подбирать людей! К чему это ведет, что тут хорошего может быть – я вас спрашиваю. Я ведь предупреждал т. Мирзояна, что нельзя так вести себя, что надо из местных людей подбирать кадры. А он, видите ли, свою группу создал лично ему преданных людей, подобрал не по большевистскому принципу людей, а среди них имеются и троцкисты. Но он надеется, что раз они ему преданы, они вечно будут с ним работать?». Как видим, речь шла о нарушении принципа партийности.»
Логическое завершение этой схеме дал Ежов на июньском пленуме 1937 г., когда заявил, что в стране действует заговор, и СССР на грани гражданской войны, и нужно было «до конца выкорчевать гнездо правотроцкистской оппозиции из партийного и советского аппарата».
Суммируя все вышесказанное, Сталин говорит о том, что:
– часть партийной и советской бюрократии «разложилась», разорвала с идеалами социализма и стремится к защите своих привилегий, следствием этого может стать реставрация капитализма;
– эта социально-политическая группа пытается вступить в тактический сговор с империалистами Германии;
– противостоять этим тенденциям может только ленинская партия во главе с Вождем.
Мне кажется, что мы имеем дело с реакцией марксистского сознания на возникшие проблемы. А они таковы:
– строительство социализма в СССР в основном закончилось, но в результате у власти оказалась привилегированная бюрократическая группа;
– партия переживает кризис ценностей;
– в обществе зреет глухое недовольство в связи с несоответствием между провозглашенными идеалами и реальностью;
– СССР находится в буржуазном окружении, более того, с момента прихода фашистов к власти в Германии, создалась угроза единого антисоветского лагеря.
Сознание, воспитанное в духе «классового подхода» неизбежно должно было искать всему происходящему классовую оценку. И она была дана – «буржуазный контрреволюционный заговор части правящего слоя».
Смена Ягоды Ежовым совпала с изменением направления работы НКВД – основной удар был перенесен с «троцкистов» на «правых». Обычно между тремя событиями – самоубийством Томского, телеграммой Сталина о замене Ягоды Ежовым и изменением направления следствия – не находят причинно-следственных связей. А между тем, в то время, видимо, они связывались между собой. Ягоду потом будут обвинять в том, что он «правый», а «правые» хотят реставрации капитализма. Не важно, что реальные «правые» Бухарин и Рыков не хотели капитализма. Важно, что им был создан такой образ – «защитников кулаков» и «пособников фашизма». Особенно очевидно это стало в марте 1938 года на процессе «право-троцкистского блока», который подается, как фашистский.
Формулируется эта мысль прокурором Вышинским не сразу. Ядром заговора были «правые». Бухарин довольно подробно рассуждает на эту тему, и его слова обладают логической, а иногда и психологической убедительностью (приведу всю цитату): «Правые контрреволюционеры были, как будто, на первое время «уклоном», как будто, на первый взгляд, такие, которые начинали с недовольства в связи с коллективизацией, с недовольства в связи с индустриализацией, что, якобы, индустриализация губит производство. Это было, на первый взгляд, основное. Затем вышла рютинская платформа. Когда… все средства, все лучшие силы были брошены на индустриализацию страны, на коллективизацию, мы очутились буквально в 24 часа на другой стороне, мы очутились с кулаками, с контрреволюционерами, мы тогда очутились с капиталистическими остатками…. Отсюда и вытекает основной смысл, оценка, с точки зрения субъективной, ясна. Тут получился у нас очень интересный процесс переоценки индивидуального хозяйства, переползание в его идеализацию, в идеализацию собственника… В программе – зажиточное крестьянское хозяйство индивидуала, а кулачок, по сути дела, превращается в самоцель… В 1917 году никому бы из членов партии, в том числе и мне, не пришло бы в голову жалеть каких-нибудь убиенных белогвардейцев, а в период ликвидации кулачества, в 1929–1930 году, мы жалели раскулаченных из так называемых гуманитарных соображений. Кому бы из нас пришло в голову вменять разруху в области нашей экономики в 1919 году, вменять эту разруху большевикам, а не саботажу? Никому. Это просто звучало бы совершенно открыто как измена. А ведь уже в 1928 году я сам дал формулу относительно военно-феодальной эксплуатации крестьянства, то есть вменял издержки классовой борьбы не классу, враждебному по отношению к пролетариату, а именно руководству самого пролетариата. Это же поворот уже на 180 градусов. Это значит, здесь идейно-политические установки переросли в установки контрреволюционные. Кулацкое хозяйство и его интересы стали фактически программным пунктом. Логика борьбы привела к логике идей и к перемене нашей психологии, к контрреволюционизированию наших целей».
Справедливости ради следует заметить, что Бухарин, конечно, преувеличивает (уж не буду рассуждать, приукрашивает или наоборот клевещет на себя). Он не был реально контрреволюционером, он просто «додумывает» то развитие позиции правых, которое могло произойти и которое от него ждал Сталин. Но сама логика рассуждений интересна. Бухарин правильно говорит, что либо гуманность, либо революционная целесообразность – их трудно совместить. Приняв позицию гуманности, правые неизбежно должны были прийти к отрицанию революционного насилия (в том числе и по отношению к крестьянству). А это значит перейти к защите частной собственности – контрреволюции.
«Бухарин: «Как раз к этому самому моменту получилась такая ситуация, что Троцкий свой левацкий мундир должен был сбросить. Когда дело дошло до точных формулировок того, что же нужно, в конце концов, делать, то сразу обнаружилась его правая платформа, то есть он должен был говорить относительно деколлективизации и так далее.
Вышинский: То есть вы идейно вооружили и троцкизм?
Бухарин: Совершенно верно. Тут такое было соотношение сил, что Троцкий давил в смысле обострения методов борьбы, а мы до известной степени его вооружали идеологически».
Это и было сущностью идеологической конструкции «право-троцкистский центр». Правая идеология и троцкизм («терроризм» и «заговор») как методы борьбы (правые ведь – только «уклон»). В результате, «московские правые заговорщики» стали позиционироваться на суде как пособники немецких фашистов и фактически – фашисты.
«Бухарин: Внутри страны наша фактическая программа – сползание не только на рельсы буржуазно-демократической свободы, но в политическом смысле – на рельсы, где есть, несомненно, элементы цезаризма (выделено мной… – В. Н.).
Вышинский: Говорите просто – фашизма (выделено мной… —В. Н.).
Бухарин: Если в кругах «право-троцкистсикого блока» была идейная ориентация на кулачество и, в то же самое время, ориентация на дворцовый и государственный переворот, на военный заговор, на преторианскую гвардию контрреволюционеров, то это есть не что иное, как элементы фашизма.
Вышинский: Короче говоря, вы скатились к прямому оголтелому фашизму.
Бухарин: Да, это правильно, хотя мы и не ставили всех точек над «и».
Конечно, социологически и политически Бухарин определял объявленную программу как «цезаризм» (бонапартизм) точнее, но сталинской группе надо было сделать врага страшнее (или он казался страшнее?).
Кроме того «правых» в Москве поддерживали «сепаратисты» в союзных республиках, которые все оказались «национал-фашистами» (Шарнгович, Икрамов, Ходжаев).
Попытка трезво оценить внешнеполитическую ситуацию также интерпретировалась, как «сползание к фашизму». «Ходжаев: Мы имели с Бухариным довольно продолжительную беседу вокруг этих вопросов. Бухарин тогда только вернулся из поездки по европейским странам. Он говорил о стабилизации капитализма, о том, что в этом деле сыграл огромную роль фашизм, особенно немецкий фашизм.
Вышинский: Хвалил фашизм?
Ходжаев: Я понимаю это как восхваление фашизма. Он говорил, что фашистская Германия сейчас всеми силами работает над тем, чтобы сделать Германию гегемоном Европы, что методом для этого является фашизация всей Европы…»
Скорее всего, Бухарин просто анализировал международную ситуацию, складывающуюся для СССР летом 1936 неблагоприятно, но теперь его интерпретировали иначе.
Итак, миру социализма противостоит «фашизм», и если не принять мер, то вредители и шпионы сделают так, что в Советском Союзе победят фашисты. По сути, чекисты снова получили возможность принять активное участие во внутрипартийной борьбе. Однако, в отличие от того, что было в 1918–1928 гг. после телеграммы Сталина они превратились в главный инструмент этой борьбы.
«Большая Чистка»
Сложившаяся ситуация создала благоприятные возможности для превращения руководителей НКВД в самостоятельную политическую силу. Тем более, что, как будет показано ниже, «левый поворот» вполне отвечал настроениям части «Почетных чекистов».
После пленума руководство НКВД сразу приступило к реализации нового курса. Прежде чем перейти собственно к описанию событий, надо сделать несколько методологических уточнений. В исследовании «Сталин и НКВД» я предложил проводить различие между репрессиями против широких слоев населения и против номенклатуры (расстрелы членов ЦК, которым уделяется так много внимания в исследованиях историков, – лишь вершина айсберга). Назовем (лишь условно) первый процесс «Большим террором», а второй – «Большой чисткой». Вероятно, оба процесса тесно связаны между собой, но есть и важные различия.
Начнем с формального, на первый взгляд, «процедурного момента». Механизм принятия решения о репрессировании того или иного человека был различен. Часть граждан (40–44 тыс.) были осуждены Военной Коллегией Верховного Суда (ВКВС). Перед тем, как вопрос рассматривался судом, он проходил утверждение Политбюро. НКВД направляло Сталину т. н. расстрельные списки (сохранилось 383 списка на 44,5 тысячи имен) по «первой» (расстрел) и «второй» (как правило, 10 лет лишения свободы) категориям, которые Сталин, Молотов, Каганович, Ворошилов и другие просматривали, подписывали и таким образом предопределяли решение Военной Коллегии Верховного Суда. В количественном отношении изменения членов Политбюро незначительны: вычеркнуто 95 имен, изменена мера наказания для 35.
Именно через «расстрельные списки» проходят имена видных партийных деятелей, в том числе и большинство членов ЦК ВКП(б), военачальников, а также представителей интеллигенции, писателей и других культурных деятелей.
Значительно больше граждан СССР было репрессировано во внесудебном порядке. 1 августа 1937 года на основании приказа № 00447 началась т. н. «кулацкая операция», по которой подлежали репрессированию «антисоветски настроенные» бывшие кулаки, бывшие члены антикоммунистических партий, некоторые священники и, наконец, уголовники. Они также были разбиты на 2-й категории: 1 категория подлежала расстрелу, 2 категория должна была провести 10 лет в заключении. Решение вопроса о том, кого репрессировать и по какой категории, принадлежало созданной специально для этого «тройке» (она включала в себя руководителя НКВД региона, представителя партийного руководства и прокуратуры). Руководство каждого региона получало «лимит» на осуществление репрессий, однако, как правило, регулярно обращалось в Центр с просьбой о пересмотре лимитов. В результате «кулацкой операции» было репрессировано почти 387 тысяч человек по 1-й категории и 389 тысяч по 2-й категории.
Летом 1937 года начались и т. н. «национальные операции»: польская (Приказ 00485), немецкая (Приказ № 00439), харбинская (Приказ № 00593), затем латышская (Приказ № 49990) и др. Удар наносился по «шпионам» и «диверсантам» определенных национальностей. Решение о репрессиях в проведении этой операции принимала т. н. «двойка»: комиссия из руководителей НКВД и Прокуратуры. То есть это так же была внесудебная расправа. «Двойка» в регионе не имела право самостоятельно осудить заключенного (этим она отличалась от «тройки» кулацкой операции). Списки арестованных направлялись в центр, где решение должна была принимать комиссия НКВД СССР (Ежов) и Прокуратуры СССР (Вышинский). Входе национальных операций были так же уничтожены сотни тысяч людей: в результате польской – более 104 тыс., немецкой – 31 тыс., латышской – более 17 тыс. и т. д.
Рискну высказать предположение, что столь разная юридическая процедура – отражение разных социально-политических процессов. Значительная часть осужденных через Военную Коллегию Верховного Суда (не менее половины) – члены ВКП(б), часто представители партийно-государственного аппарата и офицеры. Как можно понять, удар по этой группе населения требовал более жесткого контроля со стороны членов Политбюро. «Массовые операции» были направлены, прежде всего, против широких слоев населения (большинство репрессированных – крестьяне и рабочие), представителей правящей партии среди них было значительно меньше.
У этих явлений разная хронология – обычно и мемуаристы, и исследователи ищут начало «Большой чистки» в убийстве Кирова (на самом деле, как будет показано ниже, надо начинать с лета 1936 года), в то время как дата начала «массовых операций» явно иная – лето 1937. В дальнейшем будет показано, что и окончание «чистки» не совпадает с окончанием массовых операций.
Представляется, что многие ошибки исследователей возникают из-за того, что два этих процесса неправомерно смешиваются. На самом деле, «Большая чистка» может иметь одни причины и механизмы развития, а «Большой террор» – другие.
Особенность данного исследования в том, что оно построено на анализе статистического материала: выявлении особенностей хода репрессий в разных регионах страны. В общей сложности было изучено около 128 тыс. справок на репрессированных, которые содержатся в книгах памяти. Была сделана попытка выявить эволюцию социокультурных и национальных характеристик лиц, оказавшихся жертвами террора.
Ход «Большой Чистки» (репрессий номенклатурных работников) можно восстановить по сталинским расстрельным спискам. Центральный аппарат НКВД арестовывал и направлял в Военную коллегию Верховного суда списки репрессированных. Всего в списках «Москва-Центр» 6300 человек. Это представители власти, интеллигенция и простые граждане СССР. По мере развития репрессий удельный вес представителей власти нарастает, достигая 60 %. В работе «Сталин и НКВД» я показал, что «чистка» в ЦК предшествует репрессиям против представителей партийно-государственного аппарата. Кроме того, репрессии членов ЦК начинаются быстрее и заканчиваются быстрее, чем «чистка» номенклатуры (динамика резче). Эти выводы можно сделать из сравнения диаграммы репрессий в ЦК с диаграммой арестованных и осужденных впоследствии
Верховным Судом номенклатурных работников (диаграмма № 1). Аресты начинают расти со второй половины 1936 года – с прихода Ежова. Значительного размаха они достигают летом 1937, правда, кульминация приходится на декабрь 1937 г.
В чем причина репрессий в политической элите СССР – ЦК ВКП(б)? По мнению В.М. Роговина, террор был направлен против тех слоев партийной бюрократии, которые сохраняли остатки верности коммунистическим идеалам. «Зверское очищение правящего слоя от инородных элементов, т. е. тех людей, в сознании которых сохранилась верность традициям большевизма, имело своим следствием все больший разрыв между бюрократией и массами».
Иными словами, суть концепции Роговина в попытке описать события, как разрыв режима Сталина с революционным прошлым, в конфликте между диктатурой и старыми большевиками. Свою точку зрения он обосновывает анализом выступлений членов ЦК на февральско-мартовском 1937 года пленуме рассказами Орлова и Кривицкого о конфликте Сталина с «ленинской гвардией» и др. Попыткой уничтожить силы, несущие «традиции Октября», исследователь считает и дело Тухачевского, сталинский террор был попыткой нанести удар по тем силам в партии, которые пытались реально сопротивляться диктатуре: «ежовщина» была превентивной гражданской войной против большевиков-ленинцев, боровшихся за сохранение и упрочение завоеваний Октябрьской революции». В качестве доказательств изложенной точки зрения он приводит факты сопротивления троцкистов в оппозиции, героическую борьбу троцкистов в тюрьмах, попытку Пятницкого организовать сопротивление террору на июньском пленуме.
Попытаемся проверить утверждение историка. Как известно, на XVII съезде избрали 71 члена ЦК ВКП(б) и 68 кандидатов. Из 139 членов и кандидатов в члены ЦК, избранных на XVII съезде, в 1936–1940 годах было репрессировано 101 человек. Естественно, возникает ряд вопросов: чем отличается меньшинство от большинства, и как меньшинство могло уничтожить большинство. И кто из них собственно «старые большевики»?
В действительности, средний год рождения репрессированных членов ЦК – 1893 г., в партию они вступили в 1911, а в состав руководящих органов партии вошли в 1927 г. Для сравнения, средний год рождения «выживших» членов ЦК – тоже 1893 г., средний возраст вступления в партию – 1907, а средний возраст вступления в ЦК – 1925 год. Для всех, кто знаком с историей партии, понятно, что такое четыре года в партстаже (до или после кризиса РСДРП в 1908–1911 гг.) и что означают эти два года в ЦК (до или после разгрома троцкистско-зиновьевской оппозиции). Логичнее было бы предположить, что выжившие будут моложе по политическому стажу, но все наоборот. Вместе с тем, принципиальной разницы между этими двумя группами нет.
Хочется обратить внимание и на еще одно обстоятельство. Из 101 репрессированного члена и кандидата в члены ЦК четырнадцать человек вошли в этот орган в 1930 году и тридцать – в 1934 г. Сорок четыре человека из 101 (44 %). Среди выживших таких, соответственно, тринадцать и тридцать два (45 %).
В действительности «чистка в ЦК» проходила в три этапа:
1. Сначала (в первой половине 1937 г.) это была действительно попытка избавиться от части (!) «старых большевиков». То есть, это был конфликт в среде т. н. «старых большевиков», потому что Сталин и Молотов имеют право считаться такими не меньше, чем Бухарин и Рыков. Только на этом этапе действительно «старых большевиков» несколько больше среди репрессированных – Бухарин, Пятаков, Рыков и др. Скорее всего, то впечатление, которое возникло от процесса весной 1937 года, было затем некритически перенесено на весь процесс чистки.
2. Затем начался конфликт среди тех, кто выдвинулся при Сталине, в 1930-е годы (среди «сталинистов»).
3. Наконец, в 1938 году, на третьем этапе, пошла ликвидация части сталинистов-членов ЦК, которая активно участвовала в «чистке» 1937 года (Евдокимов, Ежов, Косарев и др.)
Учитывая эти этапы, можно понять, по какой схеме действовал центральный аппарат НКВД. В исследовании 2007–2010 гг. я проанализировал статистику репрессий центрального аппарата по различным социальным группам (диаграмма № 2). Видно, что если при Ягоде ГУГБ наносил удар, прежде всего, по интеллигенции, то с приходом Ежова акценты меняются. Диаграмма № 3 отражает удельный вес арестованных номенклатурных работников, в общем количестве репрессированных.
В результате исследования подтвердилось предположение, что осужденные Верховным Судом, и осужденные во внесудебном порядке (через «тройки» и «альбомным» путем), принадлежат к разным социальным группам. Около половины репрессированных через «расстрельные списки» – номенклатурные работники. Напротив, в ходе массовых операций удар наносился, прежде всего, по крестьянам и рабочим.
Самое интересное, что анализ «расстрельных списков», направленных центральным аппаратом НКВД на утверждение членами Политбюро, позволяют сделать еще один важный вывод: решение об окончании большой чистки было принято еще при Ежове – в июле-августе 1938 гг., и реализовывать это решение начал еще Ежов!
Помимо характеристики деятельности центрального аппарата, в рамках данного исследования также удалось установить размах «большой чистки» в разных регионах. Этот параметр не совпадает ни по абсолютным (число репрессированных), ни по относительным критериям (удельный вес в численности населения). Выявлены три группы регионов по этому критерию. На данный момент, бесспорно, удалось определить, к какому региону относится более 41,5 тыс. имен людей из «расстрельных списков».
По числу репрессированных в ходе «Большой чистки» среди республик доминируют Украина и Грузия. Среди краев и областей РСФСР больше всего было репрессировано в Дальневосточном крае (ДВК), Западносибирском крае (ЗСК), Азовочерноморском крае (АЧК) и в Оренбургской области. Самые короткие списки пришли из Карелии и Тульской области.
При оценке размаха репрессий правильнее учитывать население каждого региона. Средний процент осужденных на основании списков по отношению к населению по переписи – 0,02 %. Относительно этого среднего значения можно выделить три группы регионов:
1 группа. Среднее значение было превышено. В Грузии и на Дальнем Востоке, где по «расстрельным спискам» были репрессированы 0,09 % населения, среднее значение было превышено в 4,5 раза. В Оренбургской области в 4 раза – 0,08 %, в Азербайджане, Западносибирском, Азово-Черноморском, Восточносибирском, Орджоникидзевском и Красноярском краях, Саратовской, Сталинградской, Северной областях – в 1,5–2 раза (0,03-0,04 %).
2 группа. Средние цифры по «большой чистке». Таково оно было на Украине, в Армении и Казахстане, Свердловской, Ленинградской, Горьковской и Ивановской областях, а также в Крыму – 0,02 %.
3 группа. Во всех остальных регионах процент арестованных был меньше средних значений. Так было в Белоруссии, Средней Азии, Татарстане, в Москве и Московской области, Западной, Омской, Куйбышевской и Ярославской области.
В ходе изучения «расстрельных списков» были выявлены также существенные различия в динамике «чистки». Есть регионы, в которых она началась весной 1937 года (после февральско-мартовского пленума), но в большинстве регионов она была развернута летом 1937. Практически всюду кульминация «чистки» – осень 1937 года. Окончание «чистки» в ряде регионов приходится на декабрь 1937 г., а в других областях – на весну 1938 года.
В изученных регионах половина имен в расстрельных списках – члены ВКП(б), в списках «Москва-Центр» коммунистов еще больше – две трети. Если предположить, что эта цифра верна и для других регионов, то общая цифра коммунистов, репрессированных через решения ВКВС, колеблется в районе 20–21 тысяча человек.
Как говорилось выше, центральный аппарат закончил аресты в июле-августе 1938 года. В регионах же «чистка» завершилась даже раньше, в октябре – ноябре 1937 г., хотя в некоторых из них наблюдаются всплески арестов также и весной 1938 года.
Когда современники вспоминают «большую чистку» 1937 года, их мысль все время возвращается к июньским дням, когда было объявлено о раскрытии военного заговора. Именно в этом внезапном аресте и расстреле тех, кем еще вчера гордились – красными маршалами – ищут начало чистки. Приведу только один пример из воспоминаний: «Стала разматываться вся эта штука. Сначала потянули военных, а когда начали таскать секретарей и членов ЦК, тогда просто жутко стало: что же такое получается, как же это так проросли все эти чужие корни? Они опутали весь организм партии, всю страну. Это что-то такое ракообразное, страшное».
Выше говорилось, что резкое увеличение числа арестов в рамках «большой чистки» произошло в мае 1937 года. Тогда же удельный вес номенклатурных работников среди арестованных увеличился с 43 % до 61 %. Среди арестованных было много военных (маршал Тухачевский, командармы 1-го ранга Уборевич и Якир, командующие Белорусским и Киевским и военными округами. Командарм 2-го ранга А.И. Корк, комкор Б.М. Фельдман (начальник главного управления РККА о начсоставу), председатель Центрального Совета Осоавиахима Р.Э. Эйдеман и другие).
Вслед за этим произошло изменение в социологических характеристиках арестованных членов ЦК. Если в первой половине 1937 года преобладают т. н. «старые большевики», то с середины 1937 года среди арестованных преобладают те, кто выдвинулся при Сталине. Вряд ли эти два обстоятельства не связаны между собой. Скорее то, что среди арестованных номенклатурных работников преобладают военные, и одновременно среди арестованных членов ЦК доминируют люди «старые большевики» – разные стороны одного явления.
Вполне возможно, что обдумывая в 1936 г. «левый поворот», вождь еще не планировал «зачистки» ЦК, выбранного на XVII съезде. Однако, после майских событий его планы изменились. 22 мая 1937 года был арестован Тухачевский. Если заговор Тухачевского был сфабрикован, то это произошло либо по приказу Сталина, либо в результате провокации НКВД.
На мой взгляд, в конце мая – начале июня 1937 года Сталин искренне верил в то, что Тухачевский – предатель. В пользу этой версии, как мне кажется, во-первых, говорит то, что до самого конца 1936 года Сталин поддерживал маршала и сделал его первым заместителем Ворошилова. В литературе нередко говорится о ненависти и зависти вождя к Тухачевскому, но до начала 1937 года она не очень мешала карьере этого человека. Скорее, наоборот: Сталин спас Тухачевского от чекистов в 1930. А то, что он не очень любил этого человека, так кого Сталин любил и кому верил?
Во-вторых, суд над группой Тухачевского, Якира, Уборевича отличался от других московских процессов: над Зиновьевым и Каменевым в 1936 году, Пятаковым и Радеком в 1937 году и процессом над Бухариным 1938 года. Все остальные московские процессы были пропагандистским акциями, рассчитанными как на внутреннюю, так и на внешнюю аудиторию. Заключенные месяцами находились под следствием, их показания часто долго репетировались. Военных же арестовали и почти сразу расстреляли. Причем их судили закрытым судом. Иными словами, это была не пропагандистская, а политическая акция.
В-третьих, после ареста в апреле 1936 года группы Ягоды, Тухачевский неизбежно попадал под подозрение. Ведь следить за лояльностью руководства РККА должны были чекисты. Но если и Ягода, и Гай, и Молчанов, и другие оказались «правыми заговорщиками», то разве могли они разоблачить заговор военных? Так или примерно так должен был думать Сталин, ведь в его системе координат и Тухачевский, и Ягода – «правые». Именно поэтому в январе 1937 г. Тухачевского отправляют в длительный отпуск.
Спустя десятилетия В. Молотов поддерживал Сталина и давал Тухачевскому, в сущности, ту же оценку: «ненадежный». «Тухачевский – человек, который неизвестно куда поведет. Мне кажется, он повел бы вправо… Куда бы повернул Тухачевский, никому не известно… То, что он был не совсем надежным, – это безусловно». Хрущев также не сомневался в реальности заговора: «О Ворошилове тогда военные были очень невысокого мнения. Они его формально принимали, но все считали себя выше него. Так оно, видимо, и было… Арест Тухачевского я очень переживал. Но лучше всех из осужденных я знал Якира… С Тухачевским я не был близко знаком, но относился к нему всегда с уважением…Потом, когда сообщили о судебном процессе, я… ругал себя: «Как хорошо я к нему относился! Какое же я г., ничего не видел, а вот Сталин увидел». Что такое увидел Сталин, что не увидел Хрущев?
Как говорил Фриновский, «все правительство висело на волоске». Руководитель УНКВД Ивановской области В. Стырне, рассказывая Шрейдеру о заговоре, утверждал: «Не сомневайтесь, Михаил Павлович… дело чистое». Кстати, и сам Шрейдер, хотя и утверждает, что в душе сомневается в виновности Тухачевского, вслух говорит Стырне другое: «высказал свое негодование по поводу того, как могло случиться, что мы доверяли командование Красной Армии предателям, и если Тухачевский действительно шпион, то всех нас надо расстрелять, так как мы проглядели его» (выделено мной… – В. Н.). Можно, конечно, сделать акцент на других словах Шрейдера: «…если Тухачевский действительно шпион…». Но это не позволяет сделать другой его рассказ: «Вскоре вслед за арестом командующего Киевским особым военным округом Ионы Якира, застрелился начальник Главного политуправления Красной Армии Ян Гамарник… В это время в Иванове проходила партконференция, и я, как член секретариата, был в президиуме. После перерыва Носов, возвратившись в президиум и, видимо, только что узнав о самоубийстве Гамарника, со злобой сказал: Вот сволочь Гамарник, отпетый шпион и троцкист. Побоялся ответственности и застрелился. Не был бы виноват, не застрелился бы. Многим из нас, в том числе и мне, это, увы, казалось правдоподобным (выделено мной… —В. Н.)».
Начальник охраны Сталина Н.С. Власик в своих воспоминаниях тоже пишет о том, что доверял следствию по делу Тухачевского. Заместитель начальника ИНО НКВД Шпигельгляс летом-осенью в 1937 году вслух никаких сомнений в деле Тухачевского не высказывал, и даже наоборот, с горячностью утверждал обратное. В начале июля в Париже у Кривицкого был разговор с Шпигельглясом о деле Тухачевского. После спора об эффективности официальной пропаганды, советские разведчики перешли к существу дела, и Шпигельгляс провозгласил возбужденным тоном: «Они у нас все в руках, мы всех их вырвали с корнем…».
В реальность заговора верили и за рубежом. Нет смысла объяснять, почему руководство других коммунистических партий поддержало Москву. Но «Сталина поняли» не только коммунисты.
В 1938 году, обсуждая бухаринский процесс, фактически открыто поддержал обвинение Тухачевскому и английский лейборист Притт. Его свидетельства тем более казались заслуживающими доверия потому, что незадолго до того, как отправиться в СССР, он председательствовал на контрпроцессе по делу о поджоге рейхстага, организованном в Лондоне немецким коммунистом Мюнценбергом. «Первое, что произвело большое впечатление на меня как английского юриста, – писал Притт, – было свободное и непринужденное поведение заключенных. Все они хорошо выглядели… Судебный приговор и прокурор Советского Союза снискали себе добрую славу в крупных державах современного мира». Посол США в СССР Дэвис также поверил в реальность «заговора Бухарина-Рыкова-Ягоды», а значит и заговора военных. В дни суда Дэвис писал своей дочери: «Процесс показал все элементарные слабости и пороки человеческой природы – личное тщеславие самого худшего образца. Стали явными нити заговора, который чуть было не привел к свержению существующего правительства». Дэвису удалось убедить государственного секретаря США Хэллу принять его точку зрения, а «во время поездки в Англию [он] поделился своими соображениями с Черчиллем, после чего последний заявил, что Дэвис «открыл ему совершенно новый взгляд на обстановку». О своих московских впечатлениях Дэвис написал книгу, по которой в США был снят фильм «Миссия в Москву», в значительной части посвященный московским процессам».
Bepul matn qismi tugad.