Kitobni o'qish: «Митридатовы войны»

© Наумов Л.А., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

* * *

Предисловие

Начать свое исследование я хочу с одного, может быть, на первый взгляд, неожиданного сюжета. В книге одного из первых западных биографов Сталина Исаака Дон Левина есть такой эпизод:

«Однажды весной 1939 года я случайно встретил в Нью-Йорке Бертрана Рассела, который прогуливался по 64-й улице. Английский философ был одним из первых западных ученых-историков, посетивших в 1920 году Советскую Россию, и в своем докладе “Практика и теория большевизма” уже тогда предсказал возможность советских экспансионистских устремлений в Азии и возрождение традиций Чингисхана и Тимура.

Обменявшись взглядами относительно большой чистки и показательных процессов с их фантастическими признаниями обвиняемых и о крайне искаженных представлениях Сталина о современной и хорошо известной истории, я спросил Рассела:

– Известен ли вам в истории человечества другой такой феномен, как Сталин?

– Да, – ответил он, – в данный момент мне на память пришла одна историческая параллель. Этот человек был из числа парфянских прародителей Сталина. Я имею в виду Митридата Великого. Ведь родина Сталина – Грузия – входила в состав Древней Парфии.

…Возвратившись домой я решил посмотреть в энциклопедии о Митридате, бывшем единственным правителем, который на протяжении восемнадцати лет сдерживал натиск Римской империи в Малой Азии. И вот что я записал:

“Историки древности окружали личность Митридата ореолом романтики. Его мужество… его способность есть и пить… его проницательный ум… возносились почти до небес. Получив поверхностное греческое образование, он совмещал в себе одновременно коварство, суеверие и упрямство представителя Востока… Он раздавал награды выдающимся поэтам и лучшим едокам… Он никому не верил. Он убил свою мать, сыновей, сестру, на которой был женат. Пытаясь не допустить захвата врагами своего гарема, он умертвил всех наложниц, а его самые верные сторонники никогда не чувствовали себя в безопасности”».

Конечно, Бертран Рассел говорил о Митридате VI Евпаторе, царе Понта. Правитель государства на севере Малой Азии в конце II – нач. I вв. до н. э. присоединил к своей державе Северное Причерноморье, Западную Грузию и западное побережье Черного моря. Возникла огромная Всепонтийская держава, для которой Черное море стало практически внутренним озером. Митридат провел с Римом три войны, которые на поколение остановили движение легионов на Восток. Все, что сказано («восемнадцать лет войн с Римом», «ореол романтики», «ум и коварство», «убийство близких» и т. п.), относится именно к нему. Да и Колхида входила в состав Понтийского царства, а не Парфии. Почему английский философ считал Митридата «парфянином», сказать трудно. Может быть, это показатель его эрудиции, может быть, что-то напутал Дон Левин, а может быть, – переводчики. Интересно другое – два либеральных интеллигента накануне Великой войны сошлись в том, что Митридат – «прародитель» Сталина. Кажется, что это одно из самых ярких проявлений, с одной стороны, огромного интереса к личности великого царя – в ней ищут начало многих трагедий XX века, а с другой стороны – штампов и стереотипов, которые доминируют в сознании многих античных (да и современных) историков, описывающих этого человека.

Современная историография эпохи Митридата огромна, и в данный момент нет возможности делать ее подробный анализ. Советская историческая наука некоторое время пыталась применить для интерпретации этих событий классовый подход. Общая парадигма исследований, с одной стороны, строилась на описании борьбы народов против агрессивной политики Рима. С другой стороны, деятельность Митридата помещалась в контекст социальных конфликтов, которыми так богаты II–I вв. до н. э.¹ Историкам неизбежно приходилось описывать противоречивую ситуацию, при которой «глава рабовладельческого государства» выступает в роли организатора социального протеста. Бывает, что оба тезиса соединяются даже в одном абзаце. Так Е.А. Разин пишет, что «Митридат VI выступал против Рима под лозунгом освобождения угнетенных римлянами народов. Он, как и его союзник Тигран II, вел войны с целью ограбления и порабощения населения переднеазиатских стран, прикрываясь лозунгами освобождения их от римского ига», и тут же вынужден признать, что «Митридат объявил об освобождении греков от римского ига. Освобожденными рабами он усилил свое войско, но освобождение рабов в завоеванных областях напугало рабовладельцев, которые перешли на сторону Рима и в дальнейшей борьбе способствовали победе римлян над армией Митридата»² (выделено мной. – Л.Н.). Остается только догадываться, почему Митридат не понимал этой опасности. Вместе с тем вывод о том, что социально-экономическая верхушка в странах Восточного Средиземноморья («рабовладельческие классы») склонялись к «сознательной капитуляции перед Римом как наиболее надежной гарантии сохранения рабовладельческой общественной системы», кажется, не стоит забывать.

В 50-е годы ХХ века, после того как в советской исторической науке прошла т. н. дискуссия об эллинизме, утвердилась доминирующая и сейчас концепция понимания эллинизма «как конкретно-исторического феномена, сущность которого состоит в основном во взаимодействии греко-македонских и местных (преимущественно восточных) начал во всех областях общественной жизни государств, возникших на территориях Балканского полуострова, Переднего и Среднего Востока» после походов Александра Македонского³. Теория К.К. Зельина позволила в 70—80-е гг. ХХ века отечественным историкам постепенно уходить от однозначных социологических интерпретаций деятельности Митридата.

Наиболее полно новые подходы были развернуты в докладе замечательного историка и археолога Дмитрия Борисовича Шелова, которого называли отцом отечественного митридатоведения⁴. С его точки зрения «создание державы Митридата явилось закономерным завершающим этапом подготавливавшегося издавана объединения всех припонтийских земель в рамках одного политико-экономического целого»⁵. Подчеркивая, что сила царства Митридата основана на поддержке как варварских племен, так и античных городов⁶, Шелов в первую очередь говорит о «эллинской основе» царства. «Было бы ошибкой полагать, – пишет он, – что именно варварские племена были определяющим элементом для жизнеспособности державы Митридата. Основную цементирующую силу этого государства составляли, очевидно, торговые припонтийские города»⁷.

Основные постулаты этой концепции на десятилетия определили развитие отечественного митридатоведения и сейчас сохраняют свою актуальность. Споры вызывала и вызывает роль городов Северного Причерноморья в державе Митридата. Кажется, что в работах Шелова заинтересованность их в единстве Понтийского царства несколько преувеличена. Кроме того, ряд исследователей пытались более подробно обозначить роль «варварских начал» в державе Митридата. Так П.О. Карышковский обращал внимание на то, что царь (по крайней мере, на Боспоре) титуловался «царем царей», и высказывал мысль, что со временем социальная база его борьбы с Римом менялась: «Ведь Митридат начинает с того, что он ведет борьбу против варваров. А кто был его последней опорой в борьбе с Римом?.. Это силы именно варварского мира»⁸.

В этой связи следует учитывать, что в начале XX в. сложилась еще одна исследовательская парадигма. Знаменитый российский историк Михаил Иванович Ростовцев предложил рассматривать события, происходившие в Причерноморье, через призму взаимодействия и конфликта «иранских и эллинских начал». Постепенно все больше советских и российских исследователей прямо или косвенно опирались на парадигму Ростовцева, что совершенно естественно: собранный богатый археологический и нумизматический материал намного продуктивнее интерпретировать, опираясь на дуализм эллинских и варварских культур, чем искать «классовые корни», а концепция К.К. Зельина не противоречила этому. Кажется, что на известном III симпозиуме 1982 года этот подход фактически уже доминировал. И в настоящее время фактически в рамках именно этой концепции работает один из ведущих специалистов по этой эпохе Сергея Юрьевича Сапрыкин. С его точки зрения дуализм «филэллинизма» и «иранства» (часто он называет его «митридатовскими традциями») – основная «интрига» истории Понта: «в ходе войн с Римом рельефно проявились открытое филэллинство и исконное проиранство царя как две главные линии в антиримской борьбе. Вокруг них строилась и его внутренняя политика»⁹. Причина неудачи Митридата, по мнению исследователя, в том, что «греки поняли, что под маской их друга и союзника скрывался обычный восточный деспот, который стремился установить свое господство в лице сатрапов, тиранов и прочих ставленников из собственного окружения. А после перенесения Митридатом военных действия в Европу и вовсе стало очевидно, что на первый план выдвигаются не привлекательные идеи объединения наследственных земель под властью монарха-филэллина, а заурядное стремление к территориальным захватам»¹⁰. Иными словами, в политике Митридата имело место механическим соединение двух линий, которое не могло быть прочным и долговечным. По сути С.Ю. Сапрыкин продолжает развивать мысль Карышковского об изменении социальной базы политики Митридата – правда, он делает акцент на роли не столько варваров Северного Причерноморья, сколько коренного населения Понтийского царства и военных поселенцах (см. ниже).

Правда, в последнем исследовании С.Ю. Сапрыкина наметился некоторый отход от концепции дуализма «эллинства» и «иранства». В работе «Религия и культы Понта» он пытается показать, что, «несмотря на то что понтийские Митридатиды позиционировали себя как наследники персидских царей… как преемники Ахеменидов… в идеологии Понтийского царства прослеживается отчетливая тенденция использовать именно греческие культы для провозглашения величия царей»¹¹. По мнению историка, эта тенденция стала наиболее заметна именно при Митридате Евпаторе. Когда царь, «получивший эпитет “Дионис” и объявленный богом, находился на вершине власти, то почитание греческих богов вообще стало подавляющим»¹². Кажется, что это шаг в сторону тезиса Шелова о преобладающем значении филлэллинского принципа в политике Митридата.

Несколько десятилетий продолжаются исследования Евгения Александровича Молева. В работе «Властитель Понта» автору удалось найти удачное сочетание научной глубины и доступности для широкого круга читателей¹³. Работа Молева построена на анализе событий военной истории – Митридатовых войн. Была ли обречена его борьба с Римом на неуспех изначально, или была возможной альтернатива? – задается вопросом Е.А. Молев и сам же отвечает на него: «Мощь римской республики была неизмеримо выше. А политика Рима на Востоке не оставляла Митридату выбора. Подчинение и превращение во второстепенного правителя, послушного исполнителя, каковыми уже стали его соседи, – вот была его перспектива, с одной стороны, и борьба за подлинную независимость своего государства – с другой. Он избрал последний путь. Но, поступи он иначе, он не был бы тем Митридатом, образ которого оказался столь привлекательным как для минувших, так и для нынешних поколений и который, именно благодаря этому своему выбору, навсегда останется в истории»¹⁴.

Новые подходы к истории Митридатовых войн намечены в работах Кирилла Львовича Гуленкова. В его статьях¹⁵ намечены ключевые точки, которые позволяют найти в событиях неожиданные, на первый взгляд, аспекты. Собранные вместе, они по сути формируют неожиданную концепцию и личности великого царя, и всей эпохи. Историк акцентирует внимание на том, что «Понтийское царство при Митридате VI Евпаторе по своему политическому устройству отличалось как от соседних с ним эллинистических государств Сирии, Пергама, так и от Парфии и Великой Армении. Социальной основой власти царя было не греческое население (как в других эллинистических государствах) и не могущество местной знати, а синтез этих двух начал»¹⁶. Гуленков ставит крайне интересную проблему – размеры и источники богатства Митридата. Хорошо известно, что царь считался обладателем огромного состояния¹⁷, но как оно сформировалось? «При перечислении и анализе традиционных источников дохода выяснилось, что ни военная добыча, ни накопления предыдущих понтийских монархов, ни налоги не могли составить экстраординарного состояния Митридата VI Евпатора. Главный особо доходный источник был иным – это были торговые пошлины… В результате успешных военно-дипломатических действий Митридату VI Евпатору удалось создать большую державу, уникальное положение которой позволило ему стать «хозяином» всех транзитных торговых путей из Индии и Китая». По мнению исследователя, «монопольное» право Митридата VI Евпатора на обладание торговыми путями вытекало из его владения землями, по которым они проходили. Все возможные торговые пути, связывающие Восток и Запад, проходили через территорию Понтийского царства. Расширив пределы своей державы, Митридат VI Евпатор тем самым перехватил все торговые пути и стал своеобразным генеральным посредником между Востоком и Западом. Теперь ни один товар, провозимый с Востока на Запад (или наоборот), не мог миновать владений Митридата VI Евпатора.

Однако деньги сами не воюют – на смерть идут люди. История Митридатовых войн, на первый взгляд, кажется хорошо изученной темой, но это не совсем так. Военная история неотделима от детального анализа военно-политической ситуации, от изучения соотношения сил, планов сторон. И здесь мы сталкиваемся с большой трудностью: дело в том, что у античных авторов содержится подробная информация о численности понтийской армии, но цифры, которые они приводят, кажутся завышенными. С их точки зрения Митридат командует огромными полчищами варваров, которые терпят поражения от немногочисленных римских легионов. Правда ли это? На первый взгляд трудно проверить истинность этих сообщений. Даже если мы сомневаемся в них, исходя из логики и здравого смысла, – как узнать правду? Например, историки могут сомневаться, что у понтийского полководца Архелая при Херонее было 120 тыс. человек. Сомневаются, потому что трудно представить, как он разместил свои «полчища», каких размеров был лагерь, на какую длину должна была растянуться колонна на марше, где найти продовольствие, чтобы кормить эту армию, и т. п.? Сомнения могут быть обоснованы, но как узнать реальную численность понтийской армии? Допустим меньше 120 тыс., но сколько именно?

Е.А. Молев указывает, что накануне Первой войны у Митридата было 150 тысяч¹⁸. Численность армии Архелая при Херонее он определяет по Мемнону – в «60 000 человек. Из них 10 000 составляли всадники. Кроме того, в армии было 90 боевых колесниц»¹⁹. Накануне Третьей войны, пишет он, «общая численность его (Митридата. – Л.Н.) войска составила 140 000 пехотинцев и 16 000 всадников. Кроме того, в состав армии вошли 120 колесниц»²⁰. Традиционных взглядов на численность армии Митридата придерживается и К.Л. Гуленков. Иногда авторы отдают предпочтение даже цифрам Аппиана²¹.

Кажется все же, что отечественные историки понимают: цифры Аппиана и Плутарха завышены и вызывают сомнения, но других-то все равно нет. Около ста лет назад известный военный историк Ганс Дельбрюк пытался доказать, что ситуация выглядела совершенно иначе. С его точки зрения «возможно, что римляне не только качественно, но и количественно имели перевес»²². Дельбрюк даже убежден, что сражения при Херонее не было: «вероятно, все это сражение – плод фантазии»²³.

Аргументы его, на первый взгляд, просты: «Митридат был настолько умен, чтобы не выводить на поле сражения массы, которые требовали питания и не могли ничего дать взамен. Содержать же способных наемников много лет на военном положении слишком дорого – тем более что Митридат имел не только сухопутное войско, но и флот»²⁴. Иными словами, знаменитый военный историк апеллирует к логике военной экономики. С его точки зрения, преувеличена численность и персидской армии Ксеркса, вторгшейся в Элладу, и армии Дария, сражавшейся с Александром Македонским.

Кроме того, он пытается применить к рассказам Аппиана и Плутарха методы литературного анализа и доказать, что «рассказы о войне Мария против кимвров и тевтонов и о войне Суллы против Митридата» похожи, как две капли воды. «Однотипность рассказов основана не на подражании, а на психологии. Чтобы усилить впечатление от славных подвигов, рассказчики затемняют основные исторические моменты и при разных полководцах в разных войнах выдвигают общие типы и картины, решительно похожие одни на другие; иногда только различаешь, что тут идет речь о грубом солдате Марии, там – об изнеженном аристократе Сулле; тут – о грубых сынах Севера, там – об азиатском царе Митридате»²⁵. Что произошло на самом деле, мы не знаем и, по-видимому, не узнаем, считает Дельбрюк: «Как эта победа досталась, мы подробностей не знаем, так как описания ее не имеют большей цены».

Недавно исследователями была сделана еще одна попытка определить численность понтийской армии (правда, только в Первой войне)²⁶. Сталкивая традиционную» точку зрения (Е.А. Молев, Н. Ломоури, С.Ю. Сапрыкин и др.) и «критическую» (Г. Дельбрюк и Й. Кромайер²⁷), Д.С. Одинцов утверждает, что «отрицать действительно большую численность армии [Митриадата] было бы гиперкритикой», и считает, что с учетом гарнизонов в захваченных городах Азии и Эллады общую численность армии Понта в Первой войне следует определить в 70–80 тыс.

Может быть, у нас все-таки есть некоторые возможности для поиска истины. В этой работе я попытаюсь использовать прием, который пока не применялся в военно-исторических исследованиях, – анализировать не то, как античные авторы определяют общую численность армии Митридата, а то, с каким противником римляне вступают в реальное столкновение. Не то, какую цифру назвали перебежчики или какая цифра попала в донесение, направленное в сенат, а кого и сколько увидели перед собой на поле боя. Это позволит реальнее определить военный ресурс понтийского царя. Отталкиваясь от полученной информации, можно попытаться реконструировать военные замыслы Митридата и проверить реальность сообщений античных авторов.

Выше уже приводилась мысль Е.А. Молева о том, что война с Римом – это столкновение Митридата с заведомо превосходящими силами врага. Именно вызов Судьбе и придает образу царя притягательноть. Однако историки постоянно сомневаются в предопределенности поражения понтийского царя. «Ведь сумели же парфяне остановить римскую экспансию, где собственно доказательство того, что поражение Митридата не имело альтернатив?» – задавал вопрос себе и коллегам П.О. Карышковский²⁸. В этой связи закончить вступление хочется очень точным наблюдением Юрия Алексеевича Виноградова: Митридатовы войны наполнены «славными подвигами и кровавой резней, примерами воинской верности и гнусного предательства»²⁹, которое хорошо иллюстрирует замысел настоящего исследования. Самостоятельный прием, который попытаюсь применить, – анализ информации о том, что римские и греческие авторы считали ошибками своими, а что – ошибками Митридата, где, когда и в чем они видели предательство? Попытаемся вслед за историком определить, что «смог и чего не смог сделать» Митридат, что в его неудаче «объективного» и что «субъективного». Представляется, что это может дать нам ответ и на вопрос о границах применения той или иной научной концепции.

Настоящее исследование сопровождается публикацией классических источников по Митридатовым войнам:

Аппиан. Митридатовы войны. Публикуется по изданию: Аппиан. Римские войны. Сирийские дела. Пер. С.П. Кондратьева. Вестник древней истории, 1946, № 4.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Жизнеописание Суллы, Лукулла, Помпея. Публикуется по: Плутарх. Сравнительные жизнеописания. В 2 т. / Изд. подг. С.С. Аверинцев, М.Л. Гаспаров, С.П. Маркиш. Отв. ред. С.С. Аверинцев. (Серия «Литературные памятники»). Издательство АН СССР. М., Наука. 1994.

Страбон. География. Публикуется по изданию: Страбон. География. Перевод Г.А. Стратановского под общей редакцией проф. С.Л. Утченко. М.: Наука, 1964.

Мемнон. О Гераклее. Публикуется по изданию: Мемнон. О Гераклее. Пер. В.П. Дзагуровой. Вестник древней истории, 1951, № 1.

Юстин. Эпитома сочинения Помпея Трога «Historiae Philippicae». Публикуется по изданию: Юстин. Эпитома сочинения Помпея Трога «Historiae Philippicae». Пер. А.А. Деконского и М.И. Рижского. Вестник древней истории, 1954, № 2–4; 1955, № 1.

В приложении есть также актуальная редакция статьи «Скажите этой лисице», которая была опубликована в журнале «Альфа и Омега». Статья является прологом ко второй книге серии, посвященной царству Аршакидов.

Хочу высказать огромную благодарность иерею Георгию Павловичу и жене Г.И. Наумовой за помощь в выпуске этой книги.

Пролог. «Messige Митридата»

Появление Митридата Евпатора было ознаменовано космическими явлениями: четыре часа ярче солнца светила комета, занимающая четверть небосклона. Эта комета светила семьдесят дней – столько же, сколько и правил Митридат. Причем удивительным образом комета появлялась дважды и в год рождения царя, и в год начала его правления³⁰.

Детство Митридата окружено легендами. Известно, что его отец, Митридат Эврегет, был убит заговорщиками. Большинство историков считают, что в дворцовом перевороте была замешана его жена – царица Лаодика Старшая³¹. Лаодика – селевкидская принцесса, которую считали дочерью знаменитого селевкидского царя Антиоха IV Эпифана. Того самого, которого пророк Даниил отождествлял со «зверем», его считали предтечей Антихриста. И современники Митридата во II в. до н. э., и историки XX–XXI вв. предполагают, что за «заговором Лаодики» стояли римляне. Когда это произошло?

По свидетельству древних авторов, Митридат правил 57 лет (App. Mithr. 112; Cass. Dio. XXXVII. 10; Oros. VI. 7.1)³². Год его смерти датируется по консульству Цицерона достаточно точно – 63 г. до н. э. (Cass. Dio. XXXVII. 10; Oros. VI. 6.1). Именно на этих двух датах базируется традиционная хронология Митридата, утверждающая, что его отец был убит около 121/120 г. до н. э. Данные расчеты подтверждаются астрономическим наблюдениями. По сообщению Юстина (Помпея Торга) (XXXVII. 2), в год рождения и в год вступления на престол Евпатора появились кометы, что, по вычислениям астрономов, имело место в 134 и 120 гг. до н. э. По сообщению Страбона (Strab. X. 4.10), Митридату VI было 11 лет, когда он взошел на престол, согласно Мемнону – 13 лет (Memn. XXII. 2)³³. Следовательно, он мог родиться в 133 или 131 г. до н. э., а Митридат V был убит в 120 г. до н. э.³⁴

Можно понять, что заговорщики пытались избавиться от неудобного для них наследника престола: «они сажали Митридата на дикого коня, заставляли его ездить на нем и в то же время метать копье» (Just. XXXVII, 2.4.). Однако царевич был силен и ловок не по годам. Юного Митридата пытались отравить, но также безуспешно, так как он, «опасаясь отравы, постоянно принимал противоядия и так надежно сумел предохранить себя от этих покушений при помощи специально подобранных лекарств» (Just. XXXVII. 2. 6.).

Споры существуют и вокруг того, что происходило в период между смертью отца и реальным приходом Митридата к власти. Стремясь избавиться от постоянной угрозы покушений, Митридат покинул дворец и притворился увлеченным охотой. По рассказу Юстина, Митридат скитался: «В течение семи лет он [ни одного дня] не провел под крышей ни в городе, ни в деревне. Он бродил по лесам, ночевал в разных местах на горах, так что никто не знал, где он находится» (Just. XXXVII. 2. 7–8).

Современные историки спорят и по поводу реальности самого факта «исчезновения» Митридата между 120 и 113 гг. до н. э.³⁵ В отечественной историографии Е.А. Молев и С.Ю. Сапрыкин опираются на свидетельство Юстина, в то время как К.Л. Гуленков сомневается в реальности данной истории³⁶.

Нет единства и относительно страны, где юный царь мог скрываться. Как уже говорилось выше, Юстин считает, что Митридат прятался «в горах». Е.А. Молев убежден, что юность царь провел в Малой Армении: «Царь Малой Армении Антипатр, не имеющий, по-видимому, собственных прямых наследников, вскоре принял Митридата под свое покровительство. Он позаботился о его воспитании, а когда Митридат достиг совершеннолетия, помог ему вернуть власть в отцовском царстве. При этом он добровольно передал ему и свои владения. В результате этой поддержки Антипатра Малая Армения сохраняла особое положение в составе Понтийского царства в течение всего правления Митридата Евпатора. В отличие от других районов, захваченных им в разное время, которыми управляли наместники из числа «друзей царя», Малой Арменией перед первой войной против Рима управлял сын Митридата – Аркафий. Готовясь к войне с Римом, Митридат построил в Малой Армении многочисленные крепости, где хранил свои сокровища. Воины из Малой Армении на первом этапе деятельности Митридата принимали активное участие в его походах»³⁷.

Более 30 лет назад известный писатель и историк Александр Иосифович Немировский высказал предположение, что Митридат Евпатор некоторое время находился в Пантикапее как воспитанник боспорского царя Перисада³⁸. Гипотеза Немировского вызвала бурную дискуссию и в 70—80-е гг. ХХ в. не нашла поддержки у большинства историков³⁹. Однако в 1990-е С.Ю. Сапрыкин предложил вернуться к этой версии и привел свои аргументы в пользу того, что Митридат мог провести юность на Боспоре⁴⁰.

Митридат вырос удивительно крепким и сильным человеком. Как известно, до самой своей смерти он скакал на лошади, метал копье и активно участвовал в боях. Молодость в горах не оказала отрицательного влияния на его духовное развитие. Всю жизнь царь был окружен философами, художниками и поэтами, очень любил эллинскую культуру и музыку, известен написанный им медицинский трактат⁴¹. Феномен Митридата в том, что огромная физическая сила и железная воля были тесно сплавлены в единое целое с мощным интеллектом и глубоким погружением в эллинскую культуру. «Духом он, даже в несчастиях, был велик и не поддавался отчаянию». С другой стороны, римские и греческие авторы убеждены, что Митридат был жесток и вероломен, – «был склонен к убийству и свиреп по отношению ко всем». Такова античная традиция, традиция римлян и эллинов⁴². Мы не знаем, каким был великий царь в глазах скифов, армян, каппадокийцев, персов…

Чтобы выяснить, каким видели Митридата эллины и римляне, надо понять, в какой культурно-исторический контекст они помещали царя и его деятельность.

Круг первый – расширение Римской республики. Победа над царем Понта принесла «римлянам величайшую выгоду: благодаря ей они раздвинули пределы своего владычества от Крайнего Запада до реки Евфрата» (Арр. Mithr. 119). Иными словами, Митридат рассматривается ими как великий противник, победа над которым – славная страница римской истории. Само по себе это определяет подход к описанию событий. Но считал ли себя сам царь «вторым Ганнибалом»?

Круг второй – борьба Запада и Востока, которая, по мнению Геродота, идет со времен Троянской войны. В самом деле, на первый взгляд, Митридат однозначно позиционируется как азиатский владыка, двинувшийся на Запад. Нарушая «приказ», который Рим дал царям Азии, «никогда не переходить в Европу», владыка Понта сначала захватил Херсонес, а потом вторгся в Элладу. В первом «преступлении» его обвиняют вифинцы перед римским сенатом. Во втором «преступлении» Митридата обвиняет Сулла при заключении Дарданского мира: «Ты переправился в Европу с огромным войском, хотя мы запретили всем царям Азии даже ногой ступать на почву Европы» (Арр. Mithr. 58). Для римлян, людей Запада, Митридат был азиатским деспотом, который «подготовил к боям против Рима весь Восток» (Just. XXXVIII. 3. 7).

А кем видел себя царь в этом глобальном противостоянии? Начало деятельность Митридата воспринималось многими как продолжение походов Александра Македонского. Помпей Трог пишет: «Благодаря невероятно счастливой судьбе он [Митридат] покорил скифов, до него никем не побежденных, скифов, которые некогда уничтожили полководца Александра Великого Зопириона» (Just. XXXVII. 3. 2.). Речь идет о попытке македонского наместника Фракии покорить скифов около 331 г. до н. э. Как известно, этот поход в Северное Причерноморье закончился неудачей, и Зопирион погиб.

Практически эту же логику развивает и Страбон, который уподобляет полководцев Митридата полководцам Александра: «Ведь Александр открыл для нас, как географов, большую часть Азии и всю северную часть Европы вплоть до реки Истра, а… Митридат, прозванный Евпатором, и его полководцы познакомили нас со странами, лежащими за рекой Тирасом до Меотийского озера и морского побережья, которое оканчивается у Колхиды» (Strabo. I. II.11).

Речь идет о знаменитых Диофантовых войнах. В 111–108 гг. до н. э. понтийский полководец Диофант, сын Асклепидора, сначала разгромил Скифское царство в Крыму, а затем уничтожил войско союзных скифам роксоланов: «Любая варварская народность и толпа легковооруженных воинов бессильны перед правильно построенной и хорошо вооруженной фалангой. Во всяком случае роксоланы числом около 50 000 человек не могли устоять против 6000 человек, выставленных Диофантом, полководцем Митридата, и были большей частью уничтожены» (Strabo. VII. III.17).

Конечно, это убедительная победа: полководец Александра Зопирион погиб, сам великий македонец провел несколько лет в безуспешной войне со скифами Средней Азии, а Диофант, говоря словами декрета Херсонеса, «обратил в бегство скифов, считавшихся непобедимыми, и (таким образом) сделал то, что царь Митридат Евпатор первый поставил над ними трофей». Первый! То есть решил ту задачу, которую поставил, но не смог (не успел?) решить великий Александр. В ходе успешных войн в Северном Причерноморье Диофант также добился присоединения к Понту Боспорского царства и подавил антипонтийское восстание скифов под руководством Савмака. Однако подробный анализ этих событий лежит за пределами данной работы.

Кажется, что мы, анализируя разные источники (Помпея Трога, Страбона, декрет Херсонеса), сталкиваемся в данном случае с одним кругом идей – официальной идеологией Митридата. Собственно, и сам царь говорит об этом: «Ни Александр Великий, покоривший всю Азию, ни кто-либо из его преемников или их потомков не завоевал ни одного из этих народов». (Just. XXXVIII. 7. 1.). В данном случае Митридат имеет в виду не только скифов, но и то, что «ни один из народов, ему подвластных, не знал над собой чужеземной власти, никогда не подчинялся никаким царям, кроме отечественных, взять ли Каппадокию или Пафлагонию, Понт или Вифинию, а также Великую и Малую Армении» (Just. XXXVIII. 7. 2.). Он как бы объединяет их все по одному признаку и показывает, что Понтийское царство включает народы, которые никогда никем не были покорены.

Кажется, что это не просто стилистические приемы, и сам Митридат относился к сравнению его с Александром Великим очень серьезно. «Войдя во Фригию, он завернул в стоянку Александра, считая для себя счастливым предзнаменованием, что там, где остановился Александр, там стал лагерем и Митридат», – рассказывает Аппиан. (Арр. Mithr. 29). У Митридата, «как говорят», хранился плащ («одеяние») Александра Македонского (Арр. Mithr. 117). Все эти примеры не случайны – нумизматический материал лучше всего показывает, что образ Александра был тем архетипом, на основе которого выстраивалась вся идеология Митридата Евпатора. По мнению С.Ю. Сапрыкина, уподобление царя Александру началось в конце II в. до н. э., когда на понтийских монетах изображение Персея—Аполлона (или Митры – Мена) сменилось реалистическим портретом царя как типично эллинистического правителя⁴³. По всему Средиземноморью разошлись его статеры и тетрадрахмы с портретом в образе Александра—Геракла. Эту же идею отражает и самый известный бюст понтийского царя, который хранится в Лувре. На нем Митридат изображен как решительный и целеустремленный воин, которого отличает высокая степень одухотворенности, свойственная всем посмертным изображениям Александра и его наследника – царя Понтийского царства»⁴⁴.

Впечатление общности образов возникает и при сравнении взаимоотношений Митридата с солдатами. Описывая ранение царя во время победносного сражения при Зеле, Аппиан пишет: «Среди сражающихся возникло смятение и недоразумение… возник страх, нет ли чего ужасного с другой стороны; узнав, наконец, в чем дело, солдаты окружили тело Митридата на равнине и шумели, пока врач Тимофей, остановив кровь, не показал его с возвышенного места. Так было и с македонянами в Индии, испугавшимися за Александра: Александр показался перед ними у храма выздоравливающим» (Арр. Mithr. 89).

Кажется важным подчеркнуть, что Митридат в своей борьбе пытался совместить эллинское и иранское начала. Он подчеркивал, что «среди предков со стороны отца он может назвать Кира и Дария, основателей Персидского государства, а со стороны матери он происходит от Александра Великого и Селевка Никатора, основателей Македонской державы». (Just. XXXVIII. 7. 1).

Побежденные скифы, служили в его армии (Just. XXXVIII. 3. 6–7, XXXVIII. 7. 2). Это важно учесть, для того чтобы правильно понять планы Митридата. Представая в образе Александра—Диониса, Митридат в то же самое время носил ахеменидский титул «царя царей». Как уже говорилось выше, эта «двойственность» Митридата часто воспринимается современными исследователями как коварство и двуличие. Однако необходимо вернуться к тому, как понимали замысел Александра и его современники, и потомки в конце I тыс. до н. э. Представляется, что в отечественной историографии наиболее развернутый анализ планов македонского полководца дан Г.А. Кошеленко в исследовании «Греческий полис на эллинистическом Востоке». С точки зрения историка, в политике Александра можно выделить два аспекта: 1) смешение населения во вновь основанных городах, включение в него македонян, греков, местного населения; 2) отсутствие полисного устройства, единоличная власть поставленных Александром гипархов. По мнению Г.А. Кошеленко, эти особенности градостроительной политики македонского царя полностью отражают суть его замысла – политику слияния эллинов и варваров в единой автократической державе⁴⁵. Иллюстрирует свою мысль отечественный историк речью Александра (в изложении Курция Руфа (VIII. 10–13): «…Я пришел в Азию не с целью погубить народы и превратить половину света в пустыню, но для того, чтобы не роптали на мою победу те, кто покорен мной в войне. Поэтому они сражаются вместе с вами, проливают кровь за вашу власть; а если бы мы с ними обращались, как тираны, они бы взбунтовались. Кратковременно обладание, добытое мечом, признательность же за благодеяния долговечна. Если мы хотим Азией обладать, а не только пройти через нее, нам нужно проявлять некоторую милость к этим людям; их верность сделает нашу власть прочной и постоянной… Действительно, я прививаю их обычаи македонцам! Я и у многих народов вижу то, чему нам не стыдно подражать. Столь большим государством нельзя управлять, иначе как передавая кое-что этим народам и учась у них»⁴⁶.

Описанию градостроительной политики Митридата и изучению земельных отношений в Понтийском царстве в отечественной историографии посвящены работы С.Ю. Сапрыкина. По его мнению, царские крепости строились по всей стране и представляли собой военные поселения – катойкии. Появление этих городов и укреплений диктовалось, прежде всего, военными и политическими соображениями. Они предназначались для сбора дани и продовольствия для царских войск, контролировали обширные территории царской земли и были центрами военно-административных областей. Важно также учесть, что и состав гарнизонов крепостей и военных поселенцев был интернациональным. Кажется, что в основных своих принципах политики Александр Великий и Митридат Евпатор исходили из общего круга ценностей.

На это обстоятельство обратил внимание К.Л. Гуленков. Он пишет, что «великому македонцу пытались подражать очень многие исторические персонажи, из современников Митридата VI Евпатора наиболее нагляден пример Гнея Помпея. Однако каждый из подражающих брал в этом образе что-то свое, наиболее ему близкое, что же привлекло Митридата VI Евпатора? В первую очередь, он взял ту же направленность в социальной политике, курс на слияние верхушек двух этносов»⁴⁷.

Правда, исследователь тут же оговаривается, что, с его точки зрения, это характерно в первую очередь для раннего этапа политики понтийского царя: «Неслучайно, что, как только Митридат VI Евпатор в ходе Первой войны с Римом пересек границу анатолийских государств и вступил на территорию римской провинции Азия, он резко сменил свой “образ”. Видимо, остановка на месте бывшего лагеря Александра Македонского, столь красочно описанная Аппианом (Мithr. 20), была своеобразным прощанием с его юношеским идеалом. В 88–85 гг. до н. э. в Пергаме было создано новое иконографическое изображение царя, которое вскоре вытеснило все остальные. Это идеализированное патетическое изображение не имеет ничего общего ни с Александром, ни с Дионисом, оно изображает зрелого мужчину (часто даже в новом образе Геракла). Вне всяких сомнений, это было сделано не из-за возрастных особенностей царя, а из политической конъюнктуры. Ведь в исконно эллинистических областях, где власть греков была неоспоримой, идея слияния этносов, конечно, не могла быть выигрышной»⁴⁸.

Оговорка эта не кажется бесспорной. Начнем с того, что политика Александра Македонского в Малой Азии не всегда была направлена на предоставление независимости полисам и носила автократический характер⁴⁹. Но самое главное, что в своей социальной политики в Азии Митридат как раз мог и руководствовался идеями Александра (см. об этом ниже).

Круг третий – Троянский. Нет смысла сейчас подробно обосновывать, что в античную эпоху гомеровский цикл был тем культурным архетипом, через призму которого рассматривалась современность. Уже сама проблематика «Восток – Запад» / «Азия – Европа» выводит к троянскому циклу. Но есть и другие «приметы». Военные действия разворачиваются в том же регионе – Троада. Илион сожжен в ходе войны «армией Запада» – римлянами. Более того, Аппиан считает нужным специально провести параллель: «Некоторые полагают, что это несчастие с ним произошло как раз спустя 1050 лет после разрушения его Агамемноном». Легионеры, как и ахейцы 1050 лет назад, «не щадили ни святынь, ни тех, кто бежал в храмы». Римский полководец срыл стены, и на следующий день он сам все обошел, следя за тем, чтобы ничего не осталось от города: «Илион испытал худшее, чем во времена Агамемнона», – подводит итог историк (Арр. Mithr. 53). Показательно, что и амазонки участвуют в этой войне на стороне Митридата так же, как и одиннадцать веков назад они помогали троянцам: «…В этой битве, как передают, на стороне варваров сражались также амазонки, пришедшие с гор у реки Фермодонта. Действительно, после битвы, когда римляне стали грабить тела убитых варваров, им попадались щиты и котурны амазонок…» (Plut. Pomp. 35; Арр. Mithr. 103). Собственно и Фермодонт протекает в царстве Митридата.

Считал ли царь себя продолжателем «дела троянцев»? Вспомним – он любил и хорошо знал эллинскую культуру. Ассоциации с героями Эсхила не могли не появиться: его детство и юность – скорее детство и юность Ореста. Принца в Городе, где произошло Преступление, в стране, где убили Царя-Победителя, где Жена убила Мужа. Спустя 15 лет он сам окажется в роли Агамемнона. Как и Орест, в молодости он скитался, затем был в Тавриде и т. п.

Здесь важно учесть еще одно обстоятельство. «Троянский круг» выводит нас на эсхатологический контекст войн. Именно на время Митридатовых войн приходилось завершение космического цикла в 10 веков (1100 лет), начавшегося с Троянской войны. О.А. Мень, опираясь на работу Мирче Элиаде «Миф о вечном возвращении», пишет, что это «для римлян означало конец человеческой истории, конечный акт драмы, предначертанной вечными звездами»⁵⁰. Митридат знал об этом и в 85 г. до н. э., во время переговоров с Суллой, Митридат говорил, что война и избиение римлян в Азии начались из-за корыстолюбия римских полководцев и «по воле богов» (Plut. Sulla. 24). На первый взгляд, трудно сказать точно, что он имел в виду под «волей богов». Все, что мы знаем о планах царя по поводу срока начала войны, свидетельствует, что на его решения оказали решающее влияние прежде всего политические соображения, ни о каких предзнаменованиях речь вроде бы не идет. Сулла так и говорит: «Твой коварный замысел уличается, главным образом, временем твоего выступления: когда ты заметил, что Италия отпала от нас, ты подстерег момент, когда мы были заняты всем этим» (Арр. Mithr. 58). Собственно и сам Митридат в своем выступлении на военном совете в Азии говорит именно об этом – союзнической войне, внутренних конфликтах и т. д. (см. ниже). Однако, может быть, именно в описании политических катаклизмов и скрывается ответ на вопрос. Для мировоззрения людей I в. до н. э. характерно причудливое сочетание духовно-нравственных поисков, политики и магии. Важную информацию о том, на что надеялись и во что верили на эллинистическом Востоке в I в. до н. э., можно найти, мне кажется, в «Сивиллиных книгах». Дело в том, что первая из пророчиц, известных под именем Сивиллы, по мнению Павсания, жила в Малой Азии, а четвертая – в Палестине, ее звали Сабба (или Самбета). Во II в. до н. э. в Египте эллинистически образованный иудей начал создание «книг Иудейской Сивиллы». По мнению ряда исследователей, это можно интерпретировать как попытку передать пророческий дух Ветхого Завета языком и стилем эллинской эпохи. Ядро дошедшего до нас корпуса составили III книги (стихи 97—829), и созданы они, видимо, в Александрии.

Стихи 350–362 III книги считаются частью наиболее древних фрагментов «Иудейской Сивилл» и звучат очень актуально для эпохи Митридатовых войн:

 
Сколько бы Рим ни взял с покоренной Азии дани,
Втрое больше ему возвратить сокровищ придется
Азии, ибо надменным она победителем станет.
Много богатств возьмет с азиатов народ италийский,
Двадцатикратно, однако, он собственной рабскою службой
Должен будет вернуть, в нищете пребывая великой.
В золоте, в роскоши ты, о дочь латинского Рима,
С множеством учеников сколь часто вином упивалась!
В жены тебя отдадут не в пышном наряде – служанкой,
Срежет тебе госпожа копну волос твоих пышных.
Восторжествует тогда справедливость, и с неба на землю
Сброшено будет одно, из праха восстанет другое —
Слишком уж люди погрязли в пороке и жизни нечестной.
Делос невидимым станет, а Самос в песок превратится,
Рим руинами будет – исполнятся все предсказанья⁵¹.
 

По мнению ряда исследователей, это пророчество прямо может быть отнесено к событиям периода Первой войны. Более того, один из первых исследователей текста Й. Геффкен считает, что и другие пророчества III книги могут иметь связь с этим временем⁵². Обвинения Сивиллы в адрес римлян хорошо перекликаются с обвинениями их в жадности и корыстолюбии, характерными для официальной пропаганды Митридата (см. ниже).

Понтийское царство поддерживало тесные культурные и политические связи с Птолемеевским Египтом. Известна легенда о статуе Серасписа, которую перенесли из Синопы в Египет еще в III в. до н. э. Египетские культы стали активно распространятся в Понте в I в. до н. э.⁵³ Предполагался брак между дочерью Митридата и египетским царем, который должен был оформить политический союз между двумя государствами (правда, брак этот не был заключен). Во время войны на о. Кос в руки Митридата попали египетский принц Александр и сокровища Клеопатры. Царевича содержали с соблюдением всех необходимых почестей. Можно догадаться, что среди египетской знати было много сторонников Митридата (кто-то ведь готовил брак), и египетский царь Птолемей отказался помогать Лукуллу кораблями против Митридата. Иными словами, информация о том, что думали в Александрии, у Митридата должна была быть довольно полной.

Интересно, что и римляне ожидали социально-политических конфликтов. Начало гражданской войны и войны с Митридатом совпало с неблагоприятными предзнаменованиями в Риме: «На древках знамен сам собою вспыхнул огонь, который едва погасили, три ворона притащили своих птенцов на дорогу и съели, а остатки унесли обратно в гнездо. Мыши прогрызли золотые приношения, выставленные в храме, а когда служители поймали одну самку, она принесла пятерых мышат прямо в мышеловке и троих загрызла. И самое главное: с безоблачного, совершенно ясного неба прозвучал трубный глас, такой пронзительный и горестный, что все обезумели от страха перед величием этого знамения». Как и положено в таких случаях, обратились к предсказателями, наиболее влиятельными в Италии были в тот момент этрусские толкователи. Они пришли к выводу, что чудо это «предвещает смену поколений и преображение всего сущего»… Особенно воля богов стала ясна, когда «сенаторы, заседая в храме Беллоны, слушали рассуждения гадателей об этих предметах, в храм на глазах у всех влетел воробей, в клюве у него была цикада, часть которой он выронил, а другую унес с собой. Гадатели возымели подозрение, что это предвещает распрю и раздоры между имущими и площадною чернью города (выделено мной. – Л.Н.). Последняя ведь голосиста, словно цикада, а те, другие, – сельские жители, обитающие среди полей» (Plut. Sul. 27). Иными словами, божество предвещало острый социально-политический конфликт. И вскоре этот конфликт развернулся не только в Италии, но и в провинциях.

За 40 лет до Первой войны в Азии вспыхнуло антиримское восстание Аристоника, который «быстро собрал, призвав к свободе, множество неимущих людей и рабов, которых назвал “гелиополитами”» (Strabo. XIV. I. 38). Слово «гелиополиты» связывается с утопией Ямбула «Государство Солнца», в которой описываются «солнечные острова», находящиеся, видимо, в Индийском океане (вспомним путешествие Диониса в Индию). Ямбул рисует мир, в котором люди растут сильными и здоровыми и живут 150 лет, царит равенство и нет места несправедливости. Видимо, именно поэтому сторонники Аристоника называли себя «гелиоплитами» и стремились построить «Государство Солнца»⁵⁴. Интересно, что в III книге Сивиллиных книг вслед за гибелью Рима идут пророчества об установлении социальной гармонии:

 
В Азии тихий покой воцарится, счастливою станет
В те времена и Европа: блаженную жизнь и здоровье
Небо людям пошлет вместо злого снега и града,
Даст оно много зверей и птиц и ползших в достатке…
О, сколь счастливы те мужи и жены, которым
Жить доведется в тот век, похожий на дивную сказку.
Благозаконие и справедливость со звездного неба
К людям придут, и тогда воцарится всем смертным на пользу
Мудрое мыслей единство, а с ним – любовь и доверье,
Гостеприимства законы блюсти станут люди; при этом
Вовсе исчезнут нужда и насилие, больше не будет
Зависти, гнева, насмешек, безумства и преступлений;
Ссоры, жестокая брань, грабеж по ночам и убийства⁵⁵.
 

Для нашего сюжета сейчас интересно, что реализация социальной программы Митридата связывалась с эсхатологическими ожиданиями. Именно поэтому победы понтийцев в Азии сопровождались учреждением «новой («пергамской») эры». Дело в том, что историкам известны монеты царя в образе Диониса, которые датированы по особенной эре, «причем известны эмиссии первого, второго и четвертого годов, которые обычно сопоставляются с 89/88—86/85 гг. до н. э.»⁵⁶. Исследователь видит в этой эмиссии особенный выпуск, посвященный освобождению Азии.

Предзнаменования сбывались и потом: 6 июля 83 г. (по доюлианскому календарю) храм Юпитера Капитолийского, главная римская святыня, сгорел по невыясненным причинам, и это было сочтено знаком падения республики. Интересно, что предсказал Сулле это событие «раб некого Понтия» (Plut. Sul. 27).

Около 106 г. до н. э.⁵⁷ Митридат «с несколькими друзьями тайком покинул свое царство и, исходив ее [Азию] всю, узнал расположение всех городов и областей, причем об этом никто не подозревал. Отсюда он переправился в Вифинию и, точно был уже владыкой ее, наметил удобные [места] для [будущих] побед» (Just. XXXVII. 3, 5–7)⁵⁸. «С несколькими друзьями…» Кто были эти «друзья царя», которые сопровождали его, кто давал ему убежище? Какие они давали ему советы? Ясно одно: Митридат прошел по тем местам, где еще тридцать лет назад бушевало восстание Аристоника. Были живы свидетели борьбы «гелиополитов», которые также провозглашали идеи социального равенства и свободы. Трудно отказаться от предположения, что именно там и тогда, за 15 лет до начала войны, у царя возник замысел использовать социальный протест против Рима. По крайней мере, Юстин настаивает именно на том, что тогда, в 106 г. до н. э., Митридат начал планировать войну с Римом. Именно тогда царь понял, что «Азия ждет его, Митридата, с таким жадным нетерпением, что взывает к нему громким призывом: такую ненависть к римлянам вызвали там хищность проконсулов, поборы публиканов, злоупотребления в судах» (Just. XXXVIII. 3, 9).

Была ли какая-то политическая или религиозно-философская организация, которая могла поддержать Митридата? Известны имена афинских философов и политиков, которые поддерживали царя. Посидоний рассказывает об ученике Аристотеля Афинионе, который в 88 г. до н. э. был главой афинского посольства к Митридату⁵⁹. Были и другие афинские перипатеки, которые были на стороне царя, – так афинскую экспедицию на Делос возглавил Апелликон. Затем руководителем промитридатовой партии в Афинах становится эпикуреец Аристион⁶⁰. Как можно понять из рассказа Павсания, он был представителем Митридата, который убеждал греков поддержать царя. Можно предположить, что он пользовался известностью в Элладе, иначе трудно объяснить выбор именно его в качестве посла царя. Известно, что в Афинах он опирался на демократические круги: «Он убедил не всех, но только простой народ, и из простого народа особенно беспокойную часть». Правда, известно, что в Афинах на стороне Митридата была часть аристократии⁶¹.

Аппиан сообщает также, что Аристион «прошел эпикурейскую школу», и разражается неожиданным отступлением о том, что если философы начинают вмешиваться в политику, то становятся тиранами. В качестве отрицательных примеров Аппиан приводит Крития, пифагорейцев, ионийцев. Как можно понять, в учении философов историк видит прежде всего социально-политический смысл: «Становится неясным и подозрительным, вследствие ли высоких нравственных достоинств или вследствие бедности и того, что им не удалось пристроиться к государственной деятельности, они философию сделали себе утешением. Так и теперь многие из них, оставаясь частными людьми и бедными и, вследствие этого, по необходимости предавшись философии, высказывают горькие упреки по адресу богатых и стоящих у власти, заставляя подозревать в них не столько презрение к богатству или власти, сколько проявление зависти» (App. Mithr. 21). Так и не ясно: школы философов, вторгающиеся в политику, были только в прошлом, или и Аристион был участником какой-то группы? Важно учитывать, что философы часто выполняли ответственные политические поручения Митридата. Так во время Второй войны он отправил к римлянам послов, которые были «эллинами по происхождению и философами по образу жизни» (Memn. XXXVI). Затем еще спустя 10 лет мы узнаем про Метродора из Скепсия, «человека немалой учености и не чуждого красноречия, который при Митридате достиг такого влияния, что его называли “отцом царя”» (Plut. Luc. 22).

Следует указать и на еще одну организацию, которая относилась к царю с симпатией, – союз технитов Диониса. По сообщению Посидония, афинские техниты назвали вестником Нового Диониса посланника Митридата Афиниона, устроили в его честь общее пиршество с жертвоприношениями, возлияниями (V. 212. 48). Цицерон негодовал, что греки Азии назвали Митридата «богом, отцом, спасителем Азии. Эухием, Нихием (это все эпитеты Вакха), Вакхом, Либером» (Pro Flacco. 25). По мнению исследователей, деятельность этого союза была не только профессиональной: «Религиозные празднества занимали большое место в дипломатической деятельности полисов и монархов. В это время, когда еще не сложились основы чисто светского “дипломатического церемониала”, договоры скреплялись клятвами с призывами к тем или иным богам. Безопасность лиц, приезжавших в чужие края, также обеспечивалась с помощью соглашений, освященных религией. В этих условиях роль празднеств выходила за рамки чисто религиозных и культурных мероприятий. Они использовались для укрепления связей между полисами и между полисами и монархами. Общегреческие празднества были одним из тех важных факторов, которые обеспечивали единство греческого мира на всей обширной территории Средиземноморья. Они были освящены религией и традицией и уже в силу этого давали какие-то гарантии безопасности грекам, съезжавшимся на празднества, а его хозяевам – своего рода нейтралитет, хотя бы на время празднества, но чаще на более длительное время. Священные посольства, неприкосновенность которых признавалась всеми, разъезжали повсюду и устанавливали контакты с полисами, монархами. За религиозной оболочкой всей этой деятельности скрывались иногда важные политические мотивы, побуждавшие к установлению оживленных связей посредством проведения празднества»⁶². Кажется, что многие функции союза технитов Диониса могли быть важны для Митридата во время его путешествия.

Как уже говорилось, Аппиан писал, что Митридат Евпатор знал и любил эллинскую культуру и участвовал в эллинских религиозных обрядах. Хорошо известно, что его звали Дионисом, причем это обращение, судя по нумизматическому материалу, прослеживается, видимо, не позже чем с 102 г. до н. э.⁶³ Впервые он так именуется в делосской надписи жреца Гелианакса из Афин⁶⁴. По мнению современных исследователей, культ Диониса имеет двойственный смысл. С одной стороны, выделяется усиление в позднеэлинистическую эпоху хтонического характера Диониса, «который нашел выражение в почитании этого бога, в качестве покровителя душ усопших, умирающего и воскресающего божества, способствующего плодородию земли и связанного с погребальным культом»⁶⁵. С другой стороны, на Боспоре культ Диониса тесно связан с царской властью еще со времен Спартокидов, и Митридат использовал сложившуюся ситуацию для укрепления своего влияния (возле царского дворца в Пантикапее во II в. до н. э. существовал храм Афродиты и Диониса). Вместе с тем интересно понять, почему Митридат Евпатор в конце II в. до н. э. хотел отождествить себя и свою политику именно с этим богом. Один мотив кажется очевидным и лежащим на поверхности: опять подражание Александру Великому, который также видел в путешествии Диониса на Восток прообраз своих походов. Царь Понта рассматривал покорение Скифии как продолжение «дела Александра», явно заигрывал с этим образом, и в этой связи появление формулы «Митридат Евпатор Дионис» кажется совершенно естественным. Но, кроме того, важно учесть, что культ Диониса был запрещен в Риме (за пределами стен города, на виллах в частном порядке его отправляли). Возможно, что имя Диониса могло ассоциироваться с враждебными Риму силами. Ограничивается ли все этими причинами? Надо помнить, что образ Диониса многозначный и, как уже говорилось, связывается прежде всего со смертью и воскресением. Кажется, что в биографии Митридата есть эпизод, который можно связать именно с Дионисом как символом воскресения. Как уже говорилось, Юстин сообщает, что около 106 г. до н. э. царь с группой друзей совершил тайное путешествие в Азию и Вифинию. Дальше историк пишет многозначительную фразу: «После этого он вернулся в свое царство, когда все считали его уже погибшим (выделено мной. – Л.Н.)» (Just. XXXVII. 3, 5). Неизвестно, что именно произошло в Азии или Вифинии, о чем собственно говорит Юстин. Вероятно, конечно, что миссия Митридата была сопряжена с различными опасностями, возможно, он участвовал в каких-то таинствах. Так или иначе, оказывается, что Митридат уже «умирал», а потом «воскрес», по крайней мере для своих подданных. Может быть, именно поэтому царь видел особое покровительство Диониса по отношению к себе. Следует помнить при этом, что Дионис связывался с Фригией и Лидией – т. е. именно с теми местами, где Митридат тайно путешествовал, «умер» и «воскрес».

Войне с Римом предшествовала активная пропагандистская кампания Митридата: его послы и агенты действовали по всему Средиземноморью. О том, что они говорили и что называли официальной причиной войны, мы можем узнать и из рассказа Аппиана о посольстве Пелопида, из речи царя на военном совете в 88 г. до н. э. в Азии и по тому, как Архелай и Митридат обозначали официальную позицию Понта на переговорах с Суллой. Уточним: это не то, что царь говорил, – конечно, никто не вел стенограмм. Это то, что, по мнению античных авторов, он мог (должен?) был говорить. В речах Митридата и его друзей есть несколько основных линий.

С одной стороны, это было напоминание о том, что Рим представляет общую угрозу для всего Восточного Средиземноморья. С другой стороны – указание на военную мощь Митридата. С точки зрения понтийских политиков Римом движет только жадность. «То, в чем можно было бы упрекнуть большинство из вас, римляне, это – корыстолюбие», – обвиняет Митридат Суллу. Жадность и алчность – родовые качества Римского государства: «Основатели их государства, как сами они говорят, вскормлены сосцами волчицы. Поэтому у всего римского народа и души волчьи, ненасытные, вечно голодные, жадные до крови, власти и богатств», – говорит он своим офицерам в 88 г. до н. э. в Азии (Just. XXXVIII. 3, 8).

Жадности римлян он противопоставлял справедливость и щедрость наследственных царей. Щедрость и справедливость Митридата – альтернатива жадности и коварству его противников. Римляне, с его точки зрения, ставят своей целью искоренить сильных монархов, потому что боятся их: «Поистине римляне преследуют царей, не за проступки, а за силу их и могущество» (Just. XXXVIII. 6.1). В качестве примера он приводил коварство и неблагодарность по отношению к потомкам нумидийского царя Масиниссы, который помог разгромить Ганнибала и взять Карфаген. «Несмотря на то что этого Масиниссу считают третьим спасителем Города… с внуком [этого Масиниссы] римляне вели войну в Африке с такой беспощадностью, что, победив его, не оказали ему ни малейшего снисхождения, хотя бы в память его предка, заставив его испытать и темницу и позорное шествие за колесницей триумфатора» (Just. XXXVIII. 6,7). Аналогичным образом они оказались неблагодарны и наследнику своего единственного союзника на Востоке, пергамского царя Эвмена. Как можно догадаться, Митридат думал о себе и о своих наследниках. Несмотря на то что его отец помогал римлянам, считался другом и союзником римского народа, они организовали его убийство, а потом и нарушили свое обещание и отняли у Понта Фригию, которую цари уже считали своей. Впрочем, про убийство отца Митридат, конечно, не говорит – это невозможно доказать и это порочит его мать. Кроме того, Митридат думает о судьбе своего царства – сейчас, может быть, и можно избежать войны с Римом, но пройдет 10, 20, 30, 40 лет, и римляне все равно нападут: «Римляне вменили себе в закон ненавидеть всех царей».

Понятно, что все эти аргументы имели силу, только если были обращены к монархам. При обращении к греческим полисам (не говоря уже о рабах и метеках) они теряли свою убедительность. Итак, в рассказах римских и греческих авторов официальная пропаганда Митридата рисует его образ как могучего, справедливого и щедрого наследственного царя, который борется с жадными, корыстолюбивыми римлянами – республиканцами. Обратим внимание: в официальной пропаганде почти отсутствует пафос социального освобождения. Повторюсь: это не стенограмма речей оратора, это то, что думали античные авторы о словах Митридата.

20 Лет: между победой над Скифией и первой войной

Древние авторы считали, что присоединение Северного Причерноморья с самого начала мыслилось Митридатом в контексте подготовки войны с Римом. Об этом сообщает Страбон, который говорит, что правитель Понта «хотел стать во главе варваров, обитавших за перешейком вплоть до Борисфена и Адрия. Это были приготовления к походу на римлян» (Strabo. VII. IV. 3). С точки зрения великого географа, просьба Херсонеса о помощи в войне со скифами дала Митридату необходимый предлог для вмешательства. Впечатление, что так же понимал планы Митридата и Помпей Трог: «Понимая, какую серьезную войну он разжигает, разослал послов к кимврам, галлогрекам, сарматам и бастарнам с просьбой о помощи, [давно] замыслив войну с Римом, Митридат еще раньше сумел привлечь на свою сторону все эти племена разными знаками милости. Он приказал также прибыть войску из Скифии» (Just. XXXVIII, 3, 7). Следует заметить, что свидетельства двух разных, видимо, не зависимых друг от друга источников должно вызывать уважение.

Здесь мы сталкиваемся с серьезной исследовательской проблемой: действительно ли Митридат планировал борьбу с Римом с момента прихода к власти? Этот вывод в ХХ веке казался очевидным, но в последнее время у исследователей появились сомнения в правильности данного наблюдения. «Давая оценку политической ориентации Митридата VI и Тиграна II, сложно согласиться с нередко постулируемым положением об их изначально существовавшей антиримской позиции. Целью обоих царей было создание крупных держав, но по возможности они старались избежать столкновения с Римом. Изображение Митридата и Тиграна “прирожденными” римскими врагами является следствием ретроспективного анализа их ранней политики сквозь призму последующей борьбы с Римом, но объективный анализ первых этапов их политической деятельности такие оценки не подтверждает», – считает современный исследователь⁶⁶. Неизбежность конфликта можно рассматривать с точки зрения и политики Понта, и политики Рима. Кажется, что позицию римлян А.Р. Панов описывает правильно: «Римляне не стремились приблизить войну, но в то же время были готовы к эскалации конфликта: окончательный выбор делала скорее другая сторона. Фактически римляне поставили обоих правителей перед альтернативой: остаются ли они в русле проримской политики либо решаются на борьбу с Римом. Предоставляемый выбор включал в себя либо добровольное признание римского превосходства, либо войну, в случае победы в которой римляне навязывали свое господство, но уже в более жесткой и грубой форме»⁶⁷.

Иное дело – анализ планов Митридата. Историки давно пытаются разобраться в хитросплетениях военно-политических конфликтов между 110 и 89 гг. до н. э. Споры вызывают и хронология событий, и мотивы, которыми руководствуются стороны. Видимо, в этом ключ к ответу на вопрос, входил ли изначально конфликт с Римом в планы Митридата, можно ли верить свидетельствам античных авторов. Сообщения Страбона и Помпея Трога вызывают сомнения прежде всего потому, что им противоречит очевидно осторожный характер борьбы Митридата за Каппадокию в 103—90 гг. до.н. э. Царь соершает атаку и тут же отступает при первом давлении римлян. Отсед

Попытаемся кратко разобраться в этих событиях. Как уже говорилось, где-то около 106 г. до н. э. он совершил путешествие в Азию и Вифинию, «намечая места боев с римлянами», то есть готовился к войне с врагом на Западе. Вслед за этим в 105 г. до н. э. он вместе с царем Вифинии Никомедом захватывает Пафлагонию⁶⁸.

А затем начинается затяжной конфликт вокруг Каппадокии. События развивались следующим образом. Понтийские правители давно воспринимали Каппадокию как свою сферу влияния. Митридат Эврегет выдал дочь за каппадокийского царя Ариарата VI и фактически осуществлял протекторат⁶⁹ над этой страной. Около 116 г. до н. э. в Каппадокии возник заговор, во главе которого стоял вельможа Гордий, и Ариарат VI был убит. Помпей Трог пишет, что «царя Каппадокии Ариарата, он [Митридат] еще раньше коварно умертвил при помощи Гордия» (Just. XXXVIII. 1, 1). У власти осталась его вдова Лаодика, которая правила как регент при малолетнем Ариарате VII. Около 103 г. до н. э. царица Лаодика (каппадокийская) заключила союз с царем Вифинии Никомедом III (вышла за него замуж), и в страну вошли вифинские войска. Ответным шагом Митридат изгнал их из страны и восстановил на престоле сына Лаодики Ариарата VII (своего племянника). Затем между ними произошел конфликт, который чуть не закончился войной. Но около 101 г. до н. э. Митридат убил племянника во время переговоров, и Каппадокия была оккупирована понтийцами⁷⁰, а на престоле оказался сын Митридата, получивший имя Ариарата IX. Реально страной управлял все тот же убийца Ариарата VII, пропонтийски настроенный вельможа Гордий⁷¹.

Правление этой группировки вызвало вспышку гражданской войны, в которой проримская группировка выдвинула своего претендента на престол – Ариарата VIII (другого сына Ариарата VI), который воспитывался в Римской Азии. Митридат вмешался в этот конфликт: «Митридат начал войну и против него, одержал над ним победу и изгнал его из Каппадокийского царства. Вскоре после этого молодой человек с горя заболел и умер» (Just. XXXVIII. 2, 2).

На этом этапе в события прямо вмешались римляне, в Каппадокию приехал Марий. Плутарх рассказывает так об этом событии: «Ища возможностей для новых подвигов, он надеялся, что если ему удастся возмутить царей и подстрекнуть Митридата к войне, которую, как все подозревали, тот давно уже замышлял, то его выберут полководцем и он наполнит Рим славой новых триумфов, а свой дом – понтийской добычей и царскими богатствами. Поэтому, хотя Митридат принял его любезно и почтительно, Марий не смягчился и не стал уступчивее, но сказал царю: “Либо постарайся накопить больше сил, чем у римлян, либо молчи и делай, что тебе приказывают»⁷². На этом этапе Митридат уступил, его сын покинул Каппадокию, в стране были организованы выборы царя, на которых победил сторонник Рима – Ариобарзан Филоромей. В формулировке Помпея Трога это звучит так: «сенат назначил им царем Ариобарзана» (Just. XXXVIII. 2, 8). Это произошло около 99/98 г. до н. э.

Однако Митридат от борьбы не отказался. В 95 г. до н. э. на престоле Армении утвердился Тигран Великий. Понтийский царь заключил с ним союз, скрепленный династическим браком (дочь Митридата Клеопатра стала женой Тиграна). В 94 г. до н. э. Евпатор «при посредстве Гордия подбил Тиграна завязать войну с Ариобарзаном… При первом же появлении армии Тиграна Ариобарзан, захватив с собой свои сокровища, поспешил уехать в Рим. Таким образом, благодаря Тиграну Каппадокия снова оказалась под властью Митридата» (Just. XXXVIII. 3, 2–4). На этом этапе противостояния в 92/93 гг. до н. э.⁷³ снова происходит прямое вмешательство Рима. По свидетельству Плутарха, «Суллу посылают в Каппадокию, как было объявлено, чтобы вернуть туда Ариобарзана, а на деле – чтобы обуздать Митридата, который стал не в меру предприимчив и чуть ли не вдвое увеличил свое могущество и державу. Войско, которое Сулла привел с собою, было невелико, но с помощью ревностных союзников он, перебив много каппадокийцев и еще больше пришедших им на подмогу армян, изгнал Гордия и водворил на царство Ариобарзана» (Plut. Sulla. 5). Однако через год войска Митридата и армянские военачальники «Митраас и Благой выгнали из Каппадокии того Ариобарзана, который был водворен здесь римлянами, и посадили в ней Ариарата» (Арр. Mithr. 10). Римляне снова восстановили Ариобарзана на престоле Каппадокии (а Никомеда IV в Вифинии, см. ниже.), но не позже 89 г. до н. э. Митридат снова изгнал Ариобарзана (Арр. Mithr. 15).

С 94 г. до н. э. борьба за Каппадокию шла одновременно с гражданской войной в Вифинии. После смерти царя Никомеда III к власти пришел его внебрачный сын, Никомед IV, но Митридат подержал другого претендента на престол, тоже внебрачного сына Никомеда III–Cократа Хреста. При помощи понтийских войск Сократ овладел большей частью Вифинии, а Никомед IV бежал в Рим. Победа промитридатовых сил в Вифинии произошла одновременно с вторжением Митрааса и Благоя в Каппадокию и изгнанием Ариобарзана в 91 г. до н. э. В результате в руках Митридата оказалась большая часть Малой Азии и его владения вплотную приблизились к границами римской провинции Азия. Как уже говорилось, около 90 г. до н. э. римляне восстановили статус-кво и стали готовиться к вторжению в Понт.

Острожность, которую Митридат проявлял в борье за Каппадокию, отечественные исследователи объясняют его дальновидностью и стремлением с пропагандистскими целями, выставить себя жертвой римской агрессии⁷⁴. В данном случае, мне кажется, важно обратить внимание на еще один аспект проблемы: причины, по которым Митридат начал борьбу за Каппадокию в 104 г. до н. э. Ответ на этот вопрос не такой очевидный, как может показаться. Античные авторы убеждены в экспансионистских планах Понта. Помпей Трог пишет, что «Митридат страстно жаждал завладеть» Каппадокией (Just. XXXVIII. 1, 1), а Аппиан дает понять, что Митридат продолжал политику своего отца, который «сделал вторжение в Каппадокию, как будто это была чужая земля» (Арр. Mithr. 10). Так же рассуждают и современные историки. Сапрыкин пишет о стремлении понтийских царей добиться «выполнения главной исторической миссии династии Митридатидов – реставрации в полном объеме всех наследственных владений предков Отанидов и Ахеменидов в Малой Азии»⁷⁵.

Может быть, это и правильно, но кажутся странными некоторые обстоятельства. Начнем с вопроса о времени и обстоятельствах убийства Ариарата VI. В отечественной историографии почти не ставится под сомнение причастность Митридата к этому убийству. Бикерман датировал смерть Ариарата VI – 111 г. до н. э.⁷⁶ – в этом случае можно говорить о возможном участии царя Понта в заговоре. Однако, опираясь на нумизматический материал, исследователи определили дату убийства Ариарата VI – 116 г. до н. э.⁷⁷ Дело в том, что известны монеты 15 года его правления, и так как он вступил на престол в 131 г. до н. э., то последний год его жизни – 116 г. до н. э. Это сразу вызывает логическое противоречие – в этот период Митридат Евпатор еще не мог определять политику Понта, а в Синопе до 113 г. до н. э. правила Лаодика Старшая. Учитывая это обстоятельство, Сапрыкин предлагает считать датой смерти Эврегета 123 г. до н. э., а приход Митридата VI к власти датировать 117 г. до н. э.⁷⁸ Есть, правда, и другая возможность – усомниться в свидетельстве Помпея Трога о причастности к убийству Ариарата именно Митридата⁷⁹, и предположить, что каппадокийская Лаодика, по разным причинам, решила следовать примеру матери, Лаодики Старшей, и избавиться от мужа. Если мы откажемся от хронологии С.Ю. Сапрыкина и вслед за Е.А. Молевым⁸⁰, О.Л. Габелко⁸¹ и К.Л. Гуленковым⁸² будем считать, что Митридат пришел к власти около 120 г. до н. э., то надо так и сделать. Но в этом случае мы не увидим никакой изначально экспансионистской политики Митридата по отношению к Каппадокии.

Но главное другое. Около 106 г. до н. э., как уже говорилось, Митридат совершает поездку в Азию и Вифинию, и это вписывается в его гипотетические планы по борьбе с Римом. Затем понтийский и вифинский цари вместе захватывают Пафлагонию, что также вписывается в общий замысел Митридата – движения на запад, к Фригии и проливам. И попытка Митридата в 91 г. до н. э. посадить на престол Вифинии своего ставленника, Хреста, тоже кажется логичной. Но вот длившийся более 10 лет конфликт вокруг Каппадокии не совсем согласуется с этим курсом. Борьба отвлекала на себя много времени и сил, и, на первый взгляд, непонятно, что она давала Митридату. Пока римляне контролируют Азию и Киликию, прочный контроль понтийцев за Каппадокией все равно невозможен, а изгнание римлян из Азии неизбежно приведет к обладанию и этой страной.

Кажется, что Митридат понимал это – вторжение понтийцев в Каппадокию произошло, только после того как царица этой страны неожиданно заключила союз с Никомедом. Во-первых, это означало, что «друг Рима» царь Вифинии разорвал соглашение с Понтом, которое было у него в 106–104 гг. до н. э. Во-вторых, фактически это нарушало сформировавшееся к тому времени разделение сфер влияния. Иными словами, получается, что конфликт за Каппадокию начал не Митридат, а Никомед III и Лаодика. В чем реальная причина этого конфликта? О.Л. Габелко предполагает, что каппадокийская царица, с одной стороны, руководствовалась нежеланием допустить окончательное подчинение своей страны Понту, а с другой – опасалась за свою личную судьбу, страх «ей могла внушить чрезвычайная жестокость Митридата в отношении своих близких» (к тому времени он убил свою мать, брата и жену)⁸³. Собственно, исследователь в данном случае идет вслед за Помпеем Трогом, который пишет, что «Митридат, начав со злодейского убийства жены, решил, что необходимо уничтожить сыновей другой своей сестры, тоже Лаодики», жены царя Каппадокии Ариарата (Just. XXXVIII. 1,1).

В принципе это возможно, но следует помнить, что все эти убийства – по всей видимости, результат борьбы в Синопе между проримской и антиримской группировками, о чем сам же Помпей Трог и сообщал (Just. XXXVII. 2,4; 3.7). Получается поэтому, что, выстраивая связь между этими событиями в Синопе и союзом Лаодики с Никомедом III, мы вынуждены признать, что и выступление царицы Каппадокии против своего брата – часть более общего конфликта в этой семье между сторонниками и противниками Рима. Если сказать точнее, то это отражение политической борьбы в правящих кругах и Понта, и Каппадокии, и Вифинии, и причина этого конфликта – в том, что курс Митридата на подготовку к войне с Римом должен был вызвать размежевание в политических элитах государств Малой Азии. Только так можно объяснить, почему царь Понта оказался втянут в борьбу за Каппадокию, в которой он первоначально не участвовал.

Перед началом войны царю удалось заключить союз с Тиграном: «Узнав об этом, Митридат заключил с Тиграном союз, намереваясь вести войну против римлян. Союзники договорились между собой, что города и сельские местности достанутся Митридату, а пленники и все, что можно увезти с собой, – Тиграну» (Just. XXXVIII. 3,7). «Другом Митридата» Пелопид признает и царя Парфии Аршака. Кроме того, было хорошо известно о планах заключить союз с Птолемеями и Селевкидами: «царям Египта и Сирии он все время посылает посольства, старясь привлечь их на свою сторону». Как известно, его дочери были просватаны за царей Египта и Кипра. В апокрифическом письме Митридата Аршаку Саллюстий пишет о союзе понтийцев и критян. Наконец, известно о союзе Митридата с фракийцами и бастранами. Иными словами, «Митридат подготовил к боям против Рима весь Восток».

Первая война

Компания 89–88 года до Н.Э

Ход Первой Митридатовой войны подробно описан Плутархом и Аппианом. Последний рассказывает, что к началу Первой войны у Митридата «его собственного войска было 250 000 и 40 000 всадников» (Арр. Mithr. 17). Кроме того, вспомогательные войска привел к нему сын самого Митридата Аркафий из Малой Армении – 10 000 всадников и Дорилай… выстроенных в фаланги, а Кратер – 130 боевых колесниц» (Арр. Mithr. 17)⁸⁴.

Противники Понта собирали войско из «Вифинии, Каппадокии, Пафлагонии и из галатов, живших в Азии», в результате они были разделены на три корпуса, которыми командовали три римских полководца: «Кассий [стоял] в середине Вифинии и Галатии, Маний – там, где Митридату был наиболее легкий путь вторжения в Вифинию, а Оппий, второй военачальник, – у границ Каппадокии, имея каждый из них по 4000 всадников и пехоты около 40 000». Кроме того, у вифинского царя Никомеда (союзника Рима) было 50 000 пеших и 6000 всадников (Арр. Mithr. 17). Иными словами, всего 170 тыс. пехоты и 18 тыс. конницы.

Трудно понять планы римских полководцев. Решения римляне принимали спокойно и дефицита времени не испытывали: «Когда у них их собственное войско, которое было у Люция Кассия, правителя Азии, было уже готово и собрались все союзные войска, они разделили всю массу солдат и стали тремя лагерями» (Арр. Mithr. 17). С одной стороны год назад вифинские войска уже вторгались в Понт, и Митридат отступил без боя – можно было ожидать, что он сейчас прибегнет к той же тактике, тем более что официально война сенатом и народным собранием еще не была объявлена. В этом случае можно предполагать, что Никомед и Маний планировали нанести главный удар, а армия Кассия – наносить удар по Понту с фланга. Оппий должен был очистить Каппадокию от войск сына Митридата Ариарата, который к тому времени снова захватил эту страну.

Учитывал ли этот план возможность, что Митридат перейдет в наступление первым? Текст Аппиана допускает такую возможность: Маний стоял «там, где Митридату был наиболее легкий путь вторжения в Вифинию». Мемнон утверждает, что главные силы понтийцев, расположеные на равнине около Амасии, были нацелены на вторжение через Пафлагонию (Memn. XXXI. 1). В этом случае расположение римских войск кажется ошибкой: они разделили свои силы перед превосходящей армией противника. А было ли у понтийских полководцев численное превосходство? Римские авторы описывают полчища Митридата, но это всегда вызывало сомнение: нет ли здесь преувеличения?

Осенью 89 г. до н. э. война началась с вторжения Никомеда в области Блаена и Домантида. Рядом расположена высокая и труднодоступная гора Ольгассия с многочисленными пафлагонскими святилищами. За горой расположена долина, выводящая к Синопе. Через Домантиду протекает Амнейон, на берегах которого, собственно, и произошло первое сражение.

Сражение у Амнейона между Никомедом и полководцами Митридата Архелаем, Неоптолемом и царевичем Аркафием описано Аппианом. Из рассказа историка следует, что у царя Вифинии Никомеда было 56 000 воинов. Со стороны понтийцев в бою приняли участие легковооруженные пехотинцы, конница и колесницы («Неоптолем и Архелай [вывели] только легковооруженных и тех всадников, которых имел с собою Аркафий, и несколько боевых колесниц» (Арр. Mithr. 18)).

Численность армии Архелая называет Мемнон: «Митридат передал стратегу Архелаю 40 000 пехоты и 10 000 конницы, приказав ему предпринять поход против вифинов» (Memn. XXXI)»⁸⁵. Но можно ли ему верить, ведь он общую численность армии Митридата определяет в 200 000? Конница была из Малой Армении («вспомогательные войска привел… сын самого Митридата Аркафий из Малой Армении – 10 000 всадников» (Арр. Mithr. 17). Аппиан несколько раз подчеркнул, что вифинцы намного превосходили понтийцев численностью.

Сражение началось со столкновения за холм, который, по мысли Неоптолема, должен быть стать опорным пунктом обороны. Без захвата этого холма Никомеду было трудно окружить войско Митридата. Поскольку мы знаем, что Архелай командовал правым флангом, а боялся окружения Неоптолем, то можно предположить, что он стоял на левом фланге, а конница Аркафия – в центре. Это логично и с точки зрения политической (где еще должен стоять царевич?), и с точки зрения военной: конница – самая сильная часть понтийского войска. Колесницы стояли на правом фланге. Построение понтийского войска выглядит достаточно неожиданно – конница не стоит в центре эллинистических армий. Скорее всего, различные отряды (Архелая, Аркафия и Неоптолема) не были единым корпусом и подходили с разных сторон.

В самом начале сражения Никомед захватил холм, опираясь на который Неоптолем строил свою оборону. Тогда понтийской полководец перешел в контратаку, «приглашая вместе с собой и Аркафия» (Арр. Mithr. 17). Фраза эта представляется понятной: Неоптолем не мог приказать сыну царя. Но Аркафий правильно понял ситуацию и тоже перешел в атаку. Однако она была неудачной, потому что полководцы Митридата атаковали намного превосходящие силы противника («Никомед, обладая большими силами, стал одолевать»).

Архелай атаковал вифинцев с правого фланга, отвлекая их на себя. Цель его была дать Неоптолему и Аркафию возможность остановить бегство своих войск. Им удалось привести солдат в порядок. Так как главные силы Никомеда были сосредоточены теперь против Архелая, то Неоптолем и Аркафий оказались у них в тылу. В решающий момент Архелай бросил в атаку «колесницы с косами, стал их рубить и рассекать кого на две, а кого и на много частей. Это обстоятельство повергло в ужас войско Никомеда, когда они увидали людей, разрезанных пополам и еще дышащих, или растерзанных в куски, а их тела повисшими на колесницах. Вследствие отвращения перед таким зрелищем, скорее, чем вследствие поражения в битве, они в ужасе смешали свои ряды» (Арр. Mithr. 17). Именно в этот момент Аркафий и Неоптолем атаковали вифинцев с тыла. Войско Никомеда было окружено и пыталось сопротивляться («долгое время защищались, повернувшись против тех и других»). Царь Вифинии смог прорвать кольцо и уйти, но большая часть его армии была уничтожена.

Хочется обратить внимание на использованный Архелаем тактический прием: атака колесниц с фронта и армянской конницы (которую поддерживают легковооруженные пехотинцы) – с тыла. Вообще, по справедливому замечанию А.К. Нефедкина, битва у Амнейона – одно «из тех немногих сражений, где серпоносные квадриги действовали относительно успешно»⁸⁶. Исследователь высказывает разные предположения о том, почему Митридат решил восстановить в своей армии этот род войск. Возможно, что сыграли роль ахеменидские корни понтийских царей, а ведь именно персидские цари широко применяли колесницы. Кроме того, А.К. Нефедкин предполагает: «Митридат, вероятно, надеялся на успешное (главным образом, психологическое) действие таких колесниц против римлян, которые до этого столкнулись с данным оружием лишь однажды, в битве при Магнезии, и еще не умели успешно с ним бороться»⁸⁷. Не оспаривая правомерности всех этих предположений, хочу сказать, что, может быть, сыграл свою роль и личностный фактор: царь, как известно, любил колесницы, единолично правил колесницей, запряженной сразу 16 лошадьми, и несколько раз побеждал на состязаниях.

Сделаем первый вывод. В начале войны в понтийской армии сражаются всадники из Малой Армении, легкая пехота и колесницы. Правда, Аппиан дважды подчеркивает, что у Митридата была еще фаланга, но она не успела на поле боя. Победу одержало «войско немногочисленное над превосходящим его намного численностью, не вследствие какой-либо сильной позиции или ошибки неприятеля, но благодаря военачальникам и храбрости войска» (Арр. Mithr. 19). Скорее успех Митридата определяется тем, что его полководцы начали военные действия быстрее, чем ожидали противники, даже не дождавшись подхода тяжеловооруженной пехоты. Несмотря на отсутствие численного превосходства, им удалось разгромить Никомеда до подхода римлян. Иными словами, с военной точки зрения успех кампании 89 г. до н. э. – в быстроте удара.

После сражения при Амнейоне Митридат встал на границе Вифинии и Понта, а Никомед отступил в лагерь Мания и, видимо, стал убеждать его, что первоначальный план войны был ошибкой и надо сконцентрировать все силы: «Римские военачальники были испуганы, так как приступили к столь значительной войне необдуманно и опрометчиво» (Арр. Mithr. 18)».

Около Пахия в Восточной Вифинии произошло еще одно сражение: Неоптолем и Неман⁸⁸ разгромили армию Мания. Кем конкретно командовал Неоптолем, мы не знаем (опять легковооруженными?). Неман указан как «армянин», то есть он либо один вел конницу Аркафия, либо был прислан Тиграном (что менее вероятно). Иными словами, нет оснований считать, что войска Неоптолема и Немана превосходили по численности корпус Архелая, Неоптолема и Аркафия – иными словами, у понтийцев, скорее всего, снова не было численного превосходства. Маний, по мнению Аппиана, командовал 40 000 пехоты и 4000 конницы, так как Никомед, не веря в успех еще до сражения, отступил в лагерь Кассия – вифинский царь, похоже, уже понял необходимость сосредоточения сил. Римский полководец, видимо, тоже планировал отступление, но не успел. Полководцы Митридата настигли Мания и разгромили. Сражение опять закончилось победой понтийцев, укрепленный лагерь Мания был захвачен, но подробностей боя мы не знаем. Интересно, что римский полководец отступил в Пергам и оттуда – на Родос, а не на соединение с Кассием.

Впечатление, что успех Митридата определялся также и политическими факторами. Царь очень успешно вел свою пропаганду. После Амнейона огромное количество пленных «Митридат помиловал и, дав денег на дорогу, отпустил домой, создавая себе у врагов славу милосердия» (Арр. Mithr. 18). Так же он поступил и с пленными Мания, после того как его всадники опрокинули конницу Никомеда. Слава о милосердии царя распространялась по всей Азии, поэтому, когда силы Кассия и Никомеда соединились у Леонтокефалии во Фригии и начали спешно набирать пополнение среди мирного населения, выяснилось, что новобранцы разбегаются.

Подводя итог кампании 89 г. до н. э., следует сказать, что у Митридата на этом этапе, видимо, не было численного перевеса. Историки упоминают армянскую конницу, бастранов, колесницы, фалангу и легковооруженную пехоту, но далеко не все силы царя, по их мнению, вступили в боевые действия. Официальная пропаганда Митридата указывала, что основа его армии – наемники и союзники из Северного Причерноморья: «скифы, тавры, бастраны, фракийцы, сарматы и все, кто живет по Танаису, Истру и вокруг Меотийского озера» (Арр. Mithr. 15). «У него же именно из этой страны набрана большая часть войска для войны против Рима» (Just. XXXVIII. 7, 3). Успех античные авторы объясняют не численностью понтийцев, а политическим фактором, а также храбростью солдат и опытом полководцев.

Планы Митридата. Греческие полисы встречали его с распростертыми объятиями, как освободителя от римского владычества. Успех царя был головокружительным, и теперь он должен был либо планировать продолжение войны, либо искать переговоров с Римом.

О планах Митридата можно отчасти судить по речи на военном совете, которую ему приписывает Помпей Трог. Рассуждая об исторических прецедентах успешных войн с Римом, правитель Понта говорит о победах над римлянами Пирра, «у которого было не больше пяти тысяч македонян». Митридат знает об успехах Ганнибала, который «шестнадцать лет пробыл в Италии как победитель, а если он не захватил самую столицу, так это не потому, что римское войско ему помешало, а вследствие происков его врагов и завистников на родине». Царь знает о вторжении галлов и о захвате ими Рима. Следовало бы ожидать в этом ряду рассуждений о целесообразности вторжения понтийской армии в Италию. Митридат отлично знает о внутренних раздорах: «Сейчас, в настоящее время, вся Италия охвачена восстанием, идет Марсийская война, италики требуют уже не свободы, но участия в управлении государством. Но не менее, чем от этой войны, происходящей в Италии, римляне страдают от внутренней борьбы, борьбы между разными партиями, среди влиятельнейших лиц в государстве, и эта назревающая гражданская война гораздо опаснее италийской». Если учесть, что совсем недавно было нашествие кимвров, то царь «полагает, что у римлян даже не будет времени для войны с ним (выделено мной. – Л.Н.)» (Just. XXXVIII. 4, 7). Это можно понять так, что Митридат думает, что римляне не пришлют против него войска? То есть в этой благоприятной ситуации царь не планировал наступление и считал цели войны достигнутыми? Стратегически это, конечно, кажется ошибкой. Причем не столько военной, потому что, как мы увидим дальше, у Митридата и не было военных сил для вторжения в Италию. Дело было в политической ошибке – в недооценке воли римлян к победе и реальной численности римской армии.

Известно, что «италики отправили [послов] к Митридату, царю Понта, чьи силы и средства были тогда особенно велики, прося его привести свою армию в Италию против римлян: ведь если они объединятся, то смогут легко ниспровергнуть власть Рима. Митридат отвечал, что поведет свою армию в Италию, когда установит господство над Азией. Чем он сейчас и занят» (Diod. 37. 2. 11).

Конечно, следует учитывать, что посольство италиков пришло поздно – в Союзнической войне произошел перелом, и даже если бы царь прислал помощь, вряд ли она смогла бы изменить ход событий. Дело в том, что еще в 90 г. до н. э. римлянам удалось расколоть ряды восставших. Законом Луция Юлия Цезаря они дали права римского гражданства тем племенам, которые не принимали участия в восстании (этруски и умбры), затем предоставили права гражданства тем, кто сложит оружие в течение 60 дней. Несмотря на это, ряд племен (в первую очередь марсы) продолжали сражаться, и в 89 г. до н. э. им даже удалось убить одного из консулов. Но уже вскоре в войне произошел перелом. Сулла у Нолы уничтожил армию Клуенция, а Гай Косконий разгромил Требация. Пала и столица италиков – Бовиан. К тому моменту, когда Митридат овладел Азией, сопротивление восставших было сломлено.

Осада Родоса. На этом этапе оплотом сопротивления Митридату стал Родос. Как мы помним, туда бежал Маний Аквилий, туда бежали выжившие римляне и италийцы, там же находился проконсул Азии Люций Кассий, отступивший из Апамеи.

Жители острова и помогавшие им ликийцы активно готовились к сопротивлению: укрепляли стены и гавани, ставили военные машины, разрушали предместья города. Сначала они пытались встретить противника в открытом море и разгромить в морском бою. Видимо, родосцы недооценивали флот Митридата, что объяснимо: раньше никто не знал о том, что у Понта есть сильный флот.

Замысел Митридата заключался в том, чтобы, пользуясь численным перевесом, окружить родосские корабли. «Одни их [понтийцев] корабли шли лобовой атакой, другие заходили с флангов. Царь Митридат, плывя сам на пентере, велел своим, вытянувшись в открытое море, зайти во фланг, и, так как они были более быстроходны, он приказал окружить неприятельские суда». Увидев огромный флот, родосцы поняли свою ошибку и, «испугавшись, что будут окружены, стали понемногу отступать, а затем, и совсем повернув в тыл, бежали в свою гавань». Гавань была закрыта заградительными цепями, царь приказал поставить лагерь рядом с городом и пытался ворваться в гавань, но безуспешно. Митридат ждал транспортные суда, которые должны были привести десантный корпус, и в это время происходили стычки в море и на суше. Аппиан сообщает о стихийно вспыхнувшем бое, который произошел из-за попытки родосцев захватить царское транспортное судно. Обе стороны посылали подкрепления, известно о захвате понтийцами родосской пентеры и о захвате родосцами одной царской триеры. Мемнон даже утверждает, что был момент, когда «в морском сражении Митридат сам едва не оказался взятым в плен» (Memn. XXXI. 3).

В целом возникает впечатление, что на этом этапе у Митридата преобладали более мелкие и легкие суда: «Митридат теснил их своей стремительностью и многочисленностью судов, родосцы же с большим искусством окружали его мелкие суда и пробивали их». Следует учитывать, что в этот период развитие военно-морского дела приводило к дальнейшей дифференциации боевых судов. В V–IV вв. до н. э. основным типом боевого корабля была триера. Для нее характерно удачное сочетание скорости и маневренности в морских сражениях периода таранного боя. В III в. до н. э. таранный бой начинает дополняться абордажным боем и обстрелом с помощью метательных орудий, что лишало триеры преимущества, и они постепенно уступают место либо более тяжелым пентерам, на палубе которых можно разместить больше метальных орудий, либо более мелким и маневренным биремам и либурнам. Если учесть это, то станет понятно, что многочисленные царские корабли были, скорее всего, биремы, но историки ничего не сообщают о метательных орудиях, которые на них могли быть установлены.

Бой закончился тем, что наварх родосского флота Дамагор на шести судах отправился на поиски пропавшей пентеры и, столкнувшись с двадцатью пятью кораблями Митридата, стал отступать. С наступлением темноты понтийцы повернули назад, и тогда Дамагор внезапно атаковал и потопил два отставших царских корабля.

Вскоре после этого столкновения подошли понтийские грузовые суда с десантом в сопровождении триер. Около острова их рассеял сильный северный ветер, и, пользуясь этим, родосцы смогли нанести войсками Митридата заметный ущерб. Затем понтийцы стали готовиться ко второй морской битве и одновременно к штурму. Однако историки не сообщают ни о том, ни о другом событии. Морская битва просто не произошла – очевидно, что родосцы не чувствовали себя уверенными, после того как к царю подошли триеры. Штурм же готовился, но не состоялся. Митридат планировал атаку с моря и с суши одновременно. Понтийская пехота должна была атаковать Родос в том месте, где стены города были невысокими, – около храма Зевса. Предполагалось, что в этот же момент с моря к городу подойдет огромная осадная башня (самбука). Она была установлена на двух кораблях и снабжена большим количеством метательных орудий. Однако внезапного ночного штурма не получилось, так как осажденные заметили приближение понтийцев и подняли тревогу. «Самбука, подведенная к стене….от тяжести… свалилась» (Арр. Mithr. 27).

После этого Митридат снял осаду с Родоса. Откровенно говоря, причины этого решения не совсем ясны. Что собственно произошло, почему царь отказался от борьбы за остров, было ли это ошибкой? На первый взгляд, понятно, что он рассчитывал на быстрый триумф, как всюду в Азии, рассчитывал на политическую победу. Однако Родос сохранил верность Риму, а времени и ресурсов для продолжения осады у Митридата не было: флот и армия были нужны в Греции. Аппиан говорит об этом очень туманно: «Пелопиду он поручил войну с ликийцами, Архелая же послал в Элладу, поручив ему любыми средствами или добиться дружественных отношений с ней, или принудить ее к этому силой. Сам же он с этого времени, поручив большую часть походов своим военачальникам, занимался набором войск, их вооружением» (Арр. Mithr. 27). Плутарх еще сообщает о движении во Фракию и Македонию корпуса Ариарата (Plut. Sulla, 11). Получается, что, после того как Митридат отправил десант с Архелаем в Грецию, Пелопида в Ликию и Ариарата в Македонию, он исчерпал все резервы? Может быть, и так, хотя это лишний раз доказывает, что римские авторы преувеличивают численность и понтийской армии, и понтийского флота. Тогда становится понятно, почему царь отказал италикам в быстрой помощи: у него просто не было сил для этой экспедиции. Наконец, могло сыграть роль то, что приближалась зима и осада теряет смысл.

Следует учитывать также и иррациональный аспект событий. Выше говорилось о том, как понтийская самбука, подведенная к стене, рухнула, там. Надо учесть, что это произошло там, «где стоял храм Изиды… причем показалось, что образ Изиды выбросил против него великий огонь» (Арр. Mithr. 27). Вслед за неудачей под Родосом царь решил захватить Патары в Ликии (ликийцы продолжали сопротивление), окружил город и «стал для сооружения военных машин вырубать рощу Латоны, но, испуганный сновидением, даже материал оставил нетронутым»⁸⁹ (Арр. Mithr. 28).

Наконец, на решение царя могли оказать влияние и личные мотивы. Аппиан рассказывает, что царь влюбился. Причем источники сообщают об очень бурной интимной жизни царя в Азии в 88 г. до н. э. Так, «возвращаясь из Ионии, он взял Стратоникею, наложил на нее денежный штраф и оставил в городе гарнизон. Увидав здесь красивую девушку, он взял ее в жены. И если кому интересно узнать ее имя, это Монима, дочь Филопемена» Плутарх сообщает, что роман с Монимой развивался очень бурно, царь делал дорогие подарки («пятнадцать тысяч золотых»), но девушка отвечала отказом и добилась того, что Митридат подписал с ней брачный договор и провозгласил ее царицей» (Plut. Sulla. 21).

Интрига заключается в том, что в эти же дни царя сопровождала другая его жена (в данный момент скорее наложница), дочь старого и бедного арфиста Стратоника⁹⁰. Играя на арфе однажды во время ужина, она произвела на Митридата огромное впечатление. Именно Стратоника упоминается Аппианом сразу после отступления царя от Родоса («наслаждался жизнью с женой своей Стратоникой»). Возможно, что она сопровождала царя и в походе. По крайней мере Плутарх упоминает о кораблях с банями для наложниц, которые были у царя в Первую войну и от которых он потом отказался. Действия самого Митридата на море в 88–85 гг. до н. э. упоминаются историками дважды: при осаде Родоса и при отступлении из Питаны. Кажется, что бани и наложницы более уместны в первом случае. Впечатление, что со временам дочь арфиста все же отодвинула царицу Мониму на второй план и в дальнейшем «имела наибольшее влияние на царя»⁹¹. Судьбы их различны: Монима жила в гареме и погибла в 70 году до н. э., Стратоника управляла неприступной крепостью с сокровищницей царя и в 66 г. до н. э. выдала все Помпею. В любом случае все эти увлечения царя по-человечески объяснимы, но происходили совсем не вовремя. Возможно, именно эту ситуацию имеет в виду Аппиан, когда говорит, что Митридат имел «только одну слабость – в наслаждениях с женщинами». Однако, возможно, что дело в том, что царь просто совершил ошибку, недооценив силу римлян. Трудно согласиться с теми словами, которые он произнес перед солдатами: «Эта война, о которой трудно сказать, будет ли она более легка или более выгодна, будет для них скорее празднеством, чем походом (выделено мной)»⁹². Очень скоро царь поймет, как он ошибся…

«Эфесская вечерня»

«По словам Феофана, среди бумаг была найдена записка Рутилия, побуждающая царя к избиению римлян в Азии. Большинство писателей разумно считают это злостной выдумкой Феофана», – пишет Плутарх в жизнеописании Помпея. (Plut. Pomp. 37). Рутилий Руф – аристократ, консул 105 г. до н. э., в 98 г. правитель в римской Азии. Античные авторы рисуют его исключительно честным и неподкупным человеком, который решительно боролся против жестоких поборов и вымогательств, обрушившихся на провинцию. Вроде бы он даже собирался казнить римлян, разоряющих местное население. Рутилий Руф вызвал ненависть к себе чиновников и публиканов, и они обвинили именно его в вымогательстве и злоупотреблениях. Подкупленный римский суд принял сторону обвинителей Руфа. Возмущенный и обиженный римский аристократ удалился жить в провинцию. В ту саму Азию, которую он якобы разорял. Мог ли этот человек вступить в политический контакт с Митридатом и написать записку с советом перебить своих соотечественников в Азии? Ответ на первый вопрос прост: у нас нет никаких сведений, почему бы это не было возможно. Митридат активно сотрудничал со многими римскими политиками, заключал союзы, лоббировал свои интересы. Учитывая политический резонанс «дела Рутилия» и влияние последнего в Азии, агенты царя должны были попытаться вступить в контакт с Руфом. Между Римом и Митридатом в 92 г. до н. э. еще нет войны; почему бы Рутилию и не ответить на письма царя? Мог ли содержаться призыв перебить римлян в письме («записке») опального римлянина к Митридату? Против этого предположения Плутарх возражает, ссылаясь на незапятнанную репутацию Рутилия. Здесь начинается область предположений: может быть, Феофан все и выдумал. А может быть, Рутилий в своем письме допустил резкие обороты, которые царь, обдумав, решил использовать как политическую программу: вспомним, Рутилий призывал казнить преступников. А может быть, записка действительно была, и она содержала этот призыв. Так или иначе, Руф умер в 75 г. до н. э. в Смирне (в Азии). Причем в начале войны он перебрался в этот город из Митилены. Получается, ему не потребовалось спасаться на Родосе, как другим римлянам? Он спокойно жил в своем доме, убежденный в защите мирных жителей или (и?) покровительстве Митридата.

В 88 г. до н. э. изгнав римлян из Азии, Митридат перешел к реализации широкомасштабной социальной программы. На первом этапе он «простил городам государственные и частные долги и даровал свободу от податей на пять лет». Традиционно считается, что именно эта поддержка обеспечила царю успех на первом этапе войны.

В последние годы появились исследования, которые пытаются показать, что поддержка эллинами Митридата не была столь всеобщей, как казалось ранее. Так Е.А. Смыков утверждает, что триумфального шествия по Азии и островам Эгеиды у Митридата не получилось, и если он стал все-таки хозяином значительной части этого региона, то это потребовало от него довольно значительных военных усилий»⁹³. Однако трудно принять эту точку зрения. Даже те источники, на которые пытается опереться автор, показывают, что в Азии были лишь отдельные очаги сопротивления Митридату: Ликия, Родос, Магнесия на Сипиле, Стратоникея. Зато городов, которые перешли на сторону Митридата, значительно больше, и среди них – Эфес, Митилена и Пергам (App. Mithr. 21).

Смыков пытается доказать, что «картина полного и в значительной степени добровольного перехода эллинских полисов под власть Митридата является в значительной степени искажающей действительность». Трудно отказаться от впечатления, что, утверждая, будто «эллины не пошли за “Новым Дионисом”, и, пожалуй, можно сказать, что в политическом смысле свою борьбу, длившуюся еще более 20 лет, Митридат проиграл уже в 87–86 гг. до н. э.⁹⁴, он оказывается заложником концепции непримиримого конфликта между интересами эллинов и азиатской по духу политикой Митридата.

Летом 88 г. до н. э. сенат и народное собрание объявили Митридату войну. Именно в этот момент⁹⁵ Митридат принял политическое решение, которое могло было сделать конфликт с Римом неразрешимым: «Всем сатрапам и начальникам городов послал тайный приказ: выждав тридцать дней, сразу всем напасть на находящихся у них римлян и италийцев, на них самих, на их жен и детей и отпущенников, которые будут италийского рода, и, убив их, бросить их без погребения, а все их имущество поделить с царем Митридатом. Он объявил и наказания тем, кто их будет хоронить или укрывать, и награды за донос тем, кто изобличит или убьет скрывающих; рабам за показание против господ – свободу, должникам по отношению к своим кредиторам – половину долга» (Арр. Mithr. 22).

Расчет был на то, что, измученные поборами римских чиновников, откупщиков и ростовщиков, горожане Ионии и Фригии действительно будут воспринимать Митриадата как Диониса-Освободителя. Греки выполнили этот приказ настолько быстро и с таким энтузиазмом, что Аппиан вынужден был признать: «Было ясно, что Азия не вследствие страха перед Митридатом, но скорее вследствие ненависти к римлянам совершала против них такие ужасные поступки» (Арр. Mithr. 23). Цели этой акции вызывают споры. Наиболее вероятным кажется стремление Митридата обезопасить тыл от потенциальной угрозы, которую представляли римские граждане в Азии⁹⁶.

Борьба сторонников Митридата сопровождалась повсеместным нарушением неприкосновенности святилищ: «Жители Эфеса тех, которые бежали в храм Артемиды и обнимали изображение богини, убивали, отрывая от статуй. Жителей Пергама, бежавших в храм Асклепия и не желавших оттуда уходить, убивали стрелами, когда они сидели, обняв статуи богов… Жители Кавна, после войны с Антиохом ставшие подданными и данниками родосцев и незадолго до этого от римлян получившие свободу, оттаскивая от статуи Гестии тех римлян, которые бежали в храм Гестии в здании совета, сначала убивали детей на глазах матерей, а затем и их самих, и вслед за ними и мужчин. Жители Тралл, не желая стать собственноручными исполнителями такого преступления, наняли для выполнения этого дела пафлагонца Феофила, человека дикого, и Феофил, собрав всех римлян вместе в храм Согласия, стал их там убивать, и у некоторых, обнимавших статуи богов, отрубал руки» (Арр. Mithr. 23).

Здесь следует учитывать одно обстоятельство. Если Аристион адекватно отражает замыслы «демократически настроенных» «друзей царя», то следует учитывать, что, пройдя «эпикурейскую школу», они могли действительно проникнуться религиозным скептицизмом по отношению к традиционным культам.

«Не надо бояться богов, не надо бояться смерти», – учил Эпикур. Это не значит, что философ был атеистом. Большинство исследователей приходят к выводу о том, что основа его онтологии – материалистический атомизм. Эпикур не признавал Судьбу. Богов он понимал как всемогущих материальных существ, которые не вмешиваются в дела людей: «Блаженное и бессмертное существо само не имеет хлопот и другому не причиняет их». Сам Эпикур никогда не учил отказываться от участия в религиозных обрядах, просто чтобы избежать обвинений в атеизме и сохранить спокойствие. Однако в условиях острого политического конфликта Аристион и другие его сторонники, «прошедшие эпикурейскую школу», могли занять более решительную позицию. Неприкосновенность храмов могла не быть для них священной.

Дурные предзнаменования не замедлили проявиться. «В то время, когда Сулла с войском готовился покинуть Италию, Митридату, находившемуся тогда в Пергаме, явились многие знамения: так, пергамцы с помощью каких-то приспособлений опускали на него сверху изображение Победы с венцом в руке, и над самой головой Митридата статуя развалилась, а венец упал наземь и разбился на куски, так что народ в театре был повергнут в ужас, а Митридат – в глубокое уныние, хотя успехи его в то время превосходили все ожидания» (Plut. Sulla. 11).

Совершенные преступления позволили Сулле потом прочитать эфесцам мораль: «Даже во имя ваших богов не пощадили бежавших в храмы к святым алтарям». В этой ситуации наказание, которое постигло Азию, и современниками, и историками-потомками, могло восприниматься как справедливое возмездие богов.

Иными словами, если освобождение Азии и начало реализации социальной программы Митридата, может быть, и было освящено пророчествами и предзнаменованиями (см. выше), то осуществление этих мер задело и интересы храмов и чувства части верующих этой страны.

Освобождение Эллады

В 88 г. до н. э. десантный корпус Архелая начал захват (освобождение?) островов Эгейского моря. Можно согласиться с Е.В. Смыковым, что ситуация на островах была более неопределенная, чем в Азии. Известно, что понтийский полководец, «с боем одержав решительную победу, захватил Делос», однако на этом основании трудно говорить, что остров сопротивлялся Митридату. Делос отпал от Афин, и, вероятно, жителей острова устраивало римское господство, по крайней мере после победы Архелай вернул контроль за Делосом афинянам. Но вряд ли понтийцы воевали с эллинами. Как известно, на острове было уничтожено 20 000 римлян и италиков – скорее всего, они и сопротивлялись. «Священные деньги с Делоса он направил им при посредстве Аристиона, афинянина родом, послав для охраны этих денег около 2000 человек» (Арр. Mithr. 29).

В результате Аристион, опираясь на поддержку демоса и отряд понтийцев, захватил власть в Афинах. Сторонники римлян были арестованы. К Афинам присоединились «ахейцы и жители Лаконии и вся Беотия, за исключением Феспий» – иными словами, возник антиримский эллинский союз. (Арр. Mithr. 29). С другой стороны, известно о боях Архелая на Эвбее (App. Mithr. 29).

В 88 г. до н. э. сенат принял решение направить в Элладу полководца Суллу. Он был талантливым военачальником и самым выдающимся политиком в аристократической партии. Кроме того, Сулла хорошо ориентировался в событиях на Востоке, потому что 5 лет назад именно его войска изгнали понтийцев и армян из Каппадокии и восстановили на престоле Ариобарзана⁹⁷.

Военные действия на Балканском полуострове сначала развивались вяло. У Рима там были только войска наместника в Македонии Сентия, который направил своего легата Бреттия Сура в Элладу. Самого Сентия с востока атаковал сын Митридата Ариарат, который «покорял Фракию и Македонию».

Театром боевых действий стали Средняя Греция и Македония. Полководец Митридата Метрофан (по приказу Архелая?) захватил Эвбею, и город Халкида стал на два года опорной базой понтийского флота. Однако когда Метрофан начал военные действия на материке, то был отброшен Бруттием. Затем римляне получили подкрепление из Македонии, и около Херонеи три дня сражались с корпусом Архелая и отрядом афинян под командованием Аристиона. Вскоре Архелай получил подкрепление – к нему подошли греческие союзники из Пелопоннеса (спартанцы и ахейцы). Бреттий отступил и после неудачной попытки захватить Пирей вернулся в Македонию. Вряд ли Бреттию удалось бы удержаться в Пирее долго – порт был бы блокирован, и вскоре закончилось бы продовольствие. Однако если бы римскому отряду удалось продержаться до подхода Суллы, то сценарий войны мог быть совсем иной.

Как уже говорилось, еще в 88 г. до н. э. Митридат направил во Фракию царевича Ариарата, но тот действовал недостаточно решительно. Это видно из того факта, что наместник Македонии, имея небольшую армию, смог направить Бреттию подкрепления. Вероятнее всего, Ариарат не имел достаточно сил. Так или иначе, в 87 г. до н. э. Сулла прошел через Среднюю Грецию и осадил Афины и Пирей. Начался ключевой этап Первой войны.

Афины или Пирей?

Символично, что город, который был лидером борьбы Эллады с властью царей Македонии, в начале I в. до н. э. воевал на стороне «Нового Александра». На пороге «смены времен» и в условиях эсхатологических ожиданий многие символы и образы переживают инверсию.

В самый разгар осады Афин «несколько человек… тайно бежали в Дельфы, и на их вопрос, неужели наступила судьба и для Афин стать безлюдными и опустошенными, Пифия им ответила: “В воду окунется мех, но его потопить не удастся”. Как это понять? Афины будут захвачены или нет? А Пирей? Или город будет захвачен, но Акрополь – нет? Или враги захватят все, но город все равно останется жить? Сейчас мы знаем ответ – участники войны не знали своего будущего и вынуждены были строить прогнозы, опираясь на соотношение сил. Начнем и мы с этого…

Сулла пришел с пятью легионами и отрядами конницы (Арр. Mithr. 30). Войско Архелая, по мнению историка, было многочисленнее войска Суллы (Арр. Mithr. 31), кроме того, он регулярно получал подкрепление. Действительно ли у Архелая было больше 30 000—35 000? Мы знаем, что его флот насчитывал 70 кораблей (класс всех неизвестен, но в 86 г. до н. э. Архелай говорит о триерах). Это 10 000—12 000 солдат. Правда, мы не знаем, было ли у Архелая 70 кораблей с самого начала, или это количество возникло после того как он получил подкрепления осенью 87 г. до н. э. Две тысячи солдат Архелай дал Аристиону для охраны казны Делоса. Остались ли они для защиты Афин или вернулись к своему полководцу, сказать трудно. Но при обороне Афин ни Аппиан, ни Плутрах не упоминают «понтийцев», «варваров» или «каппадокийцев». Да и статус Афин – независимого полиса – не предполагал размещения там царского гарнизона. При эвакуации Мунихия Архелай вывез, по свидетельству Аппиана, 10 000, но можно ли верить этой цифре? Кроме того, какие-то войска должны были оставаться в Халкиде на Эвбее. Можно лишь отчасти согласиться с мнением Молева, что потери римлян при осаде Афин составили не менее 15 тыс.: в действительности – почти 20 тыс. (см. ниже). В этом случае потери Архелая, видимо, были не меньшими (правда, следует учесть, что при штурме осаждающие несут больше потери, и в римские потери входят погибшие при штурме Афин). Иными словами кажется, что 10–15 тыс. – максимальная численность корпуса Архелая в начале осады, и все подкрепления суммарно должны были составить примерно такое же количество⁹⁸. Численный перевес был скорее у римлян.

Сулла столкнулся с задачей захвата двух крепостей. Чему отдать предпочтение, куда направить основные силы – на Афины или на Пирей? Афины защищаются гарнизоном из граждан города, возглавляемых философом Аристионом. В другом городе расположены профессиональные солдаты, возглавляемые талантливым полководцем Архелаем (Сулла называет его «наиболее выдающимся»). Раньше Афины и Пирей были соединены Длинными стенами, но сейчас они полуразрушены. На море господствует флот Митридата. Иными словами, после падения порта Пирей Афины падут быстро, но Пирей может успешно держаться и без Афин. Пирей важнее с военной точки зрения, Афины – с политической. Афины – символ борьбы Эллады за свободу, центр политической пропаганды Аристиона и его союзников, главный полис в возникшем антиримском союзе.

Римский полоковдец решил сконцентрировать все силы против Архелая: «Придя в Аттику, Сулла послал часть войск к городу осаждать Аристиона, а сам спустился к Пирею, где был Архелай и где за стенами держались враги» (Арр. Mithr. 30). Как можно понять из рассказа Плутарха, среди римских офицеров обсуждался и другой сценарий осады – начать с Афин: «Выжди Сулла немного, он без малейшей опасности взял бы Верхний город, уже доведенный голодом до крайности, но, стремясь поскорее возвратиться в Рим из боязни, как бы там не произошел новый переворот, он торопил события, не останавливаясь в ходе войны перед опасными предприятиями, многочисленными сражениями и громадными расходами» (Plut. Sulla 12).

Первый штурм Пирея был неудачен: «Сулла пододвинул лестницы; он совершил много подвигов, но потерпел и много неудач, так как каппадокийцы защищались храбро» (Арр. Mithr. 30). Трудно оправдать намерение взять штурмом с помощью одних лестниц стену высотой почти 20 метров⁹⁹. Расчет Суллы, видимо, был на то, что «варвары в панике разбегутся от одного вида римских орлов». План не оправдался, и Сулла простоял под стенами Пирея почти год.

Поняв, что первоначальный план был ошибочен, римляне перешли к правильной осаде: стали строить земляную насыпь, «рабочих, все оборудование, железо, катапульты и все другое подобного рода он получал из Фив, он срубил рощу Академии и соорудил огромные осадные машины» (Арр. Mithr. 30). Как можно понять из рассказа Аппиана, первым делом с помощью осадных машин Сулла стал разрушать Длинные стены, пытаясь полностью отрезать Афины от Пирея.

Понтийцы со своей стороны совершали вылазки на римлян, строящих насыпь. Одна из атак предусматривала комбинированные действия пехоты и конницы, хотя вряд ли у Архелая было много конницы. Аппиан сообщает, что о планах Архелая Сулла узнал от предателей («двух аттических рабов из Пирея») и смог устроить засаду, в результате которой часть воинов Архелая были прижаты к морю. Потери были очень большие, и после этого понтийский полководец «послал за вспомогательными силами из Халкиды и других островов и вооружил даже гребцов, как будто бы опасность достигала высшей степени» (Арр. Mithr. 31).

Так как остановить строительство осадных сооружений не удалось, то, «когда насыпь стала сильно подниматься кверху, Архелай в свою очередь стал сооружать башни и поставил на них много орудий для защиты» (Арр. Mithr. 31). Понтийцы получали подкрепление из Халкиды, и их следующая атака была успешной: «Среди ночи Архелай, сделав стремительную вылазку, сжег одну из двух сооруженных “черепах” и все находящиеся в ней приспособления» (Арр. Mithr. 31).

Позиционная война продолжалась еще некоторое время. В конце осени Архелай снова получил подкрепление – из Азии приплыл отряд полководца Дромихета. Это позволило понтийцам снова совершить большую вылазку, которую со стен должны были прикрывать пращники и лучники. Бой шел с переменным успехом; был момент, когда Архелаю личным примером удалось организовать успешную атаку и обратить легионеров в бегство. Однако Мурена организовал контратаку; подошел легион, занятый на хозяйственных работах, и совместными усилиями им удалось опрокинуть понтийцев. «Архелай, который старался вновь повернуть их на врагов и вследствие рвения долгое время оставался в бою, был отрезан от ворот и поднят на стену на обрывке веревки» (Арр. Mithr. 32).

С наступлением зимы Сулла отступил к Элевсину и приказал выкопать ров, который должен был прикрывать его от атак понтийской конницы. Трудно сказать, чьих атак он опасался. Вряд ли у Архелая оставались большие массы конницы после почти полугода боев – по крайней мере, она больше не упоминается. Но оставалась база понтийцев Халкида; опираясь на нее, в Беотии действовал корпус Неоптолема, который мог прийти на помощь Афинам и Пирею. Павсаний, правда, утверждает, что командовал понтийцами Таксил, но кажется, что сообщение Аппиана ближе к истине: скорее всего, Таксил шел вместе с Аркафием и не успел бы подойти из Македонии, в то время как Неоптолем, видимо, принял командование остальной частью царского флота. В таком случае понятно, что он не мог иметь большого корпуса конницы и лишь пытался отвлечь на себя часть римского войска.

Именно зимой Архелай сталкивается с альтернативой: что важнее спасти – Пирей или Афины? Дело в том, что в осажденном городе начался голод. С другой стороны, как справедливо считает К. Гуленков, зимой блокада Афин должна была стать менее плотной, ведь основной лагерь Сулла перенес от стен Пирея в Элевсин. У Архелая появилась возможность регулярно направлять в город обозы с продовольствием¹⁰⁰. Предатели («два аттических раба») регулярно сообщали Сулле об этом, и он перехватывал обозы, хотя, вероятно, не все. «Архелай, подозревая, что римлянам делается сообщение относительно хлеба и что есть предательство, тем не менее, отправил хлеб, но поставил людей у ворот с огнем, чтобы сделать нападение на римлян, если Сулла направится с войском на идущих с хлебом» (Арр. Mithr. 35). В результате ему удалось ценой потери обоза сжечь римские осадные сооружения. Правильно ли было это решение? Может быть, надо было действовать наоборот: используя атаку на осадные машины как отвлекающий маневр, попытаться доставить в Афины обоз с продовольствием?

Что важнее – Пирей или Афины? Теперь этот вопрос стоял не только перед Суллой, но и перед Архелаем. Имеет ли смысл пытаться спасти Афины ценой угрозы Пирею? Видимо, полководец Архелай считал, что военно-морская база Пирей важнее. Надо помнить, что он ненавидел Аристиона (см. ниже). Надо помнить, что именно в этот момент сорвалась попытка атаковать римскую армию в Аттике с тыла, предпринятая братом Архелая Неоптолемом, что именно в эти дни Сулла внезапно предпринял внезапный ночной штурм Пирея, который чуть не закончился успехом: «Ночью, когда сторожа еще спали, римляне, пододвинув при помощи машин лестницы к Пирею, взошли на стену и перебили ближайшую стражу». Правда, в тот раз у солдат Архелая хватило сил и мужества контратаковать, и они не только отбили стены, но и, «перейдя в нападение, убили начальника ворвавшихся, а остальных вновь выгнали за стены. А некоторые, сделав даже вылазку через ворота, едва не сожгли второй башни римлян; но Сулла, быстро двинувшись из лагеря и упорно сражаясь в течение целой ночи и на следующий день, отстоял ее» (Арр. Mithr. 32). Иными словами, понтийским военачальникам приходилось принимать решения в очень напряженной обстановке.

Угроза римских осадных сооружений становилась все более реальной. Архелай выстроил против римской осадной башни свою башню, и некоторое время шла «дуэль» между двумя башнями в которой римляне победили за счет большей артиллерийской мощи своего сооружения – он выстреливало двадцатью снарядами одновременно.

Так или иначе, видимо, Архелай решил, что в этой ситуации Пирей важнее. Мы не знаем больше ни о попытках направить в Афины обозы с хлебом, ни о попытке деблокировать город: «В Аттике же, у города, который ужасно страдал от голода, Сулла соорудил много маленьких укреплений, чтобы никто не мог оттуда убежать и чтобы население еще больше страдало вследствие скученности» (Арр. Mithr. 35). Военные действия продолжались еще несколько месяцев, и Архелай мог попытаться пробиться в город, уничтожив эти «маленькие укрепления», но не стал. Вне зависимости от военной целесообразности этого решения, защитники Афин должны были считать, что их бросили без помощи. В городе, по рассказу Аппиана, «перерезали весь скот…. они варят шкуры и содранные кожи и жадно поедают отвар, а некоторые из них… и мертвых» (Арр. Mithr. 38). Что думал Аристион об Архелае в этот момент, мы не знаем. Мы знаем только, что Архелай ненавидел Аристиона. Может быть, это было отражение конфликта между привилегированной и зажиточной частью эллинов и беднотой, которая поддерживала тиранов. Когда последний попал в плен к Сулле, то был убит, причем убит не сразу в бою, что было бы объяснимо, а спустя год. Римский полководец отравил своего пленника, и Плутарх намекает, что это была услуга, оказанная Суллой именно Архелаю. Странная услуга. Всех остальных пленных друзей царя Сулла отпустил, а Аристиона – нет. Может быть, Архелай боялся, что Аристион что-то расскажет Митридату? Так или иначе, запомним выбор, который сделал Архелай: Пирей вместо Афин.

Военные действия продолжались и зимой. Подняв насыпь на «достаточную высоту» (вспомним, высота стен 40 локтей), Сулла стал устанавливать там метательные орудия, чтобы подавить сопротивление защитников стен, но солдаты Архелая еще раньше начали делать подкоп под насыпь, и она просела, правда, римляне успели оттащить орудия. Со своей стороны римляне также стали рыть контрподкоп, и произошла стычка под землей («вот под землей они сталкивались друг с другом и сражались врукопашную мечами и копьями, поскольку это было возможно в темноте»). Подкопом и таранами римляне сумели разрушить часть стены. Однако Архелай быстро остановил возникшую среди его солдат панику, подтянул подкрепление и «все время вновь и вновь возобновлял сражение, одновременно взывая и убеждая всех своих, что «еще немного, и спасение для них обеспечено»». В результате, к удивлению многих, Сулла отступил. Ночью Архелай за брешью выстроил укрепления в виде полумесяца, и когда на следующий день римляне возобновили атаку, то попали под перекрестный обстрел и тех, кто стоял на стенах, и тех, кто защищал новые укрепления. В результате Сулла «отказался совершенно от мысли взять Пирей приступом и перешел к осаде, чтобы подчинить его себе голодом». По сути это означает, что вся тактика Суллы, выбранная изначально, оказалась ошибочной. Он сооружал насыпь, строил огромное количество осадных машин, рыл подкопы, проделал брешь в стене, но штурм провалился. «Подчинять голодом» можно было и намного проще – блокадой. Но, учитывая, что на море господствует флот Архелая и возможен постоянный подвоз продовольствия, а в Беотию движется понтийская армия, продовольствие у римлян закончится раньше, и решение «взять Пирей голодом» означает: «никогда». Компания 86 г. до н. э. реально могла закончиться поражением.

Именно на этом этапе, как сообщает Плутарх, «Суллой овладело неодолимое, безумное желание взять Афины – потому ли, что он в каком-то исступлении бился с тенью былой славы города, потому ли, что он приходил в бешенство, терпя насмешки и издевательства, которыми с городских стен ежедневно осыпал его, глумясь и потешаясь над ним, тиран Аристион». Учитывая ситуацию, «неодолимое и безумное желание» может объясняться просто: после провала штурма Пирея, который готовился с лета, надо было предъявить себе и легионерам хоть какой-нибудь военный успех.

Зная, что защитники Афин ослаблены голодом, «он одновременно придвинул лестницы и стал подрывать стены». В марте 86 г. до н. э. Сулла ворвался в город, и в Афинах началось ужасное и безжалостное избиение. Бежать горожане не могли вследствие истощения, пощады не оказывалось ни детям, ни женщинам. Аристион и часть защитников Афин укрылись в Акрополе, но вскоре сдались из-за нехватки в крепости воды.

В «Воспоминаниях» римского полководца есть очень выразительный эпизод: оказывается, Акрополь пал «в мартовские календы, в день, почти совпадающий с новолунием месяца анфестериона; в этом месяце… афиняне творят многочисленные обряды в память о страшных бедствиях, причиненных проливными дождями, так как примерно в это время, по их расчетам, случился некогда потоп» (Plut. Sulla. 14). Причем сначала есть оговорка о том, что это было «случайное совпадение». Но потом писатель прямо указывает, на чьей стороне боги. Дело в том, что защитники Афин сдались, мучимые жаждой, и «божество тотчас дало знамение, так как в тот самый день и час, когда Курион свел пленника [Аристиона] вниз, на чистом до того небе собрались облака, и хлынул ливень, насытивший водою Акрополь».

Кто помог Сулле? Кажется, что он сам (и Плутарх) считают, что это была Афина, рассерженная на Аристиона за его неуважение к богам и храмам. Когда он управлял Афинами, то, несмотря на царивший в городе голод, «Аристион проводил время в ежедневных попойках и пирушках, военных плясках и насмешках над врагами, не тревожась о том, что священная лампада богини потухла из-за недостатка масла. Верховной жрице, которая попросила у него половину гектея пшеницы, он послал перцу» (Plut. Sulla. 11). Речь идет о знаменитой золотой лампаде Афины, изготовленной Каллимахом. «Наполнивши маслом лампаду, афиняне ожидают того же дня в следующем году; масла же в лампаде хватает на все время от срока до срока, при этом лампада горит и днем и ночью». Сама светильня делается из карпасийского льна, который один из всех видов льна не уничтожается огнем. Фитиль этой лампады (или канделябра?) был сделан из асбеста, «горного волокна», которое находилось греками на Кипре и которое называли amianos (незапятнанный, чистый). Об этой «вечной лампаде» упоминают и Страбон и Плутарх. Может быть, надо учитывать, что она была эмблемой победы греков над «Азией», но ведь в этой войне Афины были на стороне «Азии». «Образ действия Суллы по отношению к большинству афинян был более жесток, чем это было прилично делать для римлянина», – считает Плутарх (Plut. Sulla. 14). Он имеет в виду, что причиной болезни, которая поразила римского полководца, многие видели наказание за его безжалостность.

Вслед за падением Афин в марте 86 г. до н. э. Сулла вернулся к тактике активной осады Пирея. Римляне снова попытались прорваться в том месте, где в стене была брешь и где Архелай построил стену в виде полумесяца. Бои в Пирее возобновились с прежним ожесточением. За то время, пока Сулла «подчинял Пирей голодом», понтийцы построили много новых укреплений и оказывали активное сопротивление. Наконец, «Архелай, пораженный их [римлян] бешеной и безумной настойчивостью, отдал в их власть стены и спешно отступил в сильно укрепленную и омываемую морем часть Пирея, где Сулла, не имея кораблей, не мог попытаться на него напасть (выделено мной. – Л.Н.)» (Арр. Mithr. 40).

Речь идет о крепости Мунихий, которую Архелай потом эвакуировал сам: по общему мнению современных историков, после потери Афин защита Пирея могла казаться бессмысленной¹⁰¹. Захватив порт, Сулла сжег знаменитый Арсенал Филона – иными словами, он и не планировал использовать Пирей как морскую базу. В данный момент у него не было флота – зимой он отправил Лукулла на Родос и в Египте собирать корабли, но те были еще далеко.

Осада Пирея стоила римлянам очень дорого: были потеряны почти год дорогого для Суллы времени и больше половины армии. По справедливому наблюдению Е.А. Молева¹⁰², к лету у римского полководца оставалось только 15 000 легионеров из 30 000, с которыми он пришел из Италии. Остальные, получается, были убиты, ранены или заболели. На самом деле Молев даже уменьшает потери Суллы – не 15 тысяч, а около 20 тысяч потеряли римляне убитыми, ранеными и больными при осаде. Дело в том, что «меньше 15 тыс. легионеров» (Plut. Sulla. 16) было у Суллы после подхода подкреплений в 6000 легионеров под командованием Луция Гортензия (Memn. XXXII. 3). Иными словами, потери составляли почти две трети римской армии. Еще одна такая осада, и… Поэтому с военной точки зрения действия Архелая можно считать успешными. Другое дело – политический аспект. Падение Афин – морально-политическое поражение сторонников эллинской свободы, и «Новый Александр» – Митридат – не смог оказать им эффективной помощи. Все это не могло не сказаться на ходе войны. Правильно ли тогда было решение Архелая защищать Пирей ценой отказа от помощи Афинам? Тем более что он потом сам без боя эвакуировал Мунихий? И почему Архелай так поступил?

«Загадка Херонеи» («Венера Суллы»)

Вернемся к военной стороне проблемы. Царь не оказал помощи Афинам. А мог ли он ее оказать? Пытался ли он это сделать? Кажется, что наиболее оптимальной стратегией для Митридата в 87–86 г. до н. э. было, удерживая Суллу у Афин, наносить удар с тыла и лишать римлян продовольствия. Зажать Суллу с двух сторон, но, избегая при этом больших сражений, затягивать войну. Для этого надо захватить Македонию и иметь достаточные силы в Беотии уже к концу лета 87 года.

Вместе с тем эта задача одновременного действия понтийской армии с севера и с юга не была решена. Ариарат действовал в Македонии пассивно, и только зимой 87/86 г. до н. э. царь направляет новую армию на Балканы. Как можно понять, это были вновь сформированные войска: «всех их он собирал со всякой поспешностью». «Собирал» – т. е. это были не те, кто был в строю с начала войны. Аппиан упоминает скифов и понтийцев, но подчеркивает, что были и фракийцы, каппадокийцы, вифинцы, галаты и фригийцы и жители других стран, которые недавно были завоеваны. Как мы увидим в дальнейшем, основная масса – освобожденные рабы. Командование армией было поручено царевичу Аркафию, и можно предположить, что он вел с собой конницу из Малой Армении. «Вторгшись в Македонию, он… легко одержал победу, так как римлян там было мало, подчинил всю Македонию и, поручив ее сатрапам, сам двинулся против Суллы». В принципе это наступление было еще не поздно, но царевич заболел и умер. Неоптолем (или Таксил?) пытался помочь Афинам и Пирею, но безуспешно. Иными словами, на первый взгляд Митридат сделал все возможное, и помешал случай («воля богов») – смерть царевича Аркафия. Однако кажется, что даже при нехватке подготовленных и обученных солдат у царя был еще один ресурс, который он не использовал в этой ситуации. Этот ресурс – он сам, его имя. Можно предполагать, что армия действовала бы иначе, если бы в Македонию двинулся не Аркафий, а сам Митридат. Кроме того, в присутствии царя между Архелаем и Таксилом не возник бы конфликт (см. ниже). Да и вообще, зная, что на помощь идет сам царь, Архелай, возможно, оказал бы Афинам больше помощи. Однако в 87 гг. до н. э. Митридат, видимо, слишком был погружен в личную жизнь.

Летом 86 г. до н. э. между римской и понтийской армиями произошло решающее сражение. Символично, что оно произошло там же, где 250 лет назад сражались войска Александра Македонского. Сулла имел в строю «всадников не больше полутора тысяч, а пеших меньше пятнадцати тысяч» (Plut. Sulla. 16). Рассказ о битве при Херонее у Плутарха и Аппиана совпадает в общих моментах, но и имеет отличия – Плутарх приводит существенно больше подробностей. Оба историка убеждены в подавляющем численном превосходстве понтийской армии. «Тем временем военачальник Митридата Таксил, спустившись из Фракии и Македонии со ста тысячами пехотинцев, десятью тысячами всадников и девятью десятками серпоносных колесниц» (Plut. Sulla. 15). Аппиан считает, что после прихода корпуса Архелая войско составило 120 тыс. (Арр. Mithr. 41). Из этого можно сделать вывод, что, по мнению римских авторов, Архелай привел из Пирея около 10 000. Правда, источники содержат и другую информацию о численности понтийской армии. В другом месте Аппиан сообщает, что армия Суллы «не составляла даже третьей части неприятельского войска», то есть понтийцев должно быть 50–60 тыс. Об этом же говорит и Мемнон: «Соединив войска, он [Таксил] и Архелай имели войско в количестве более шестидесяти тысяч человек» (Memn. XXXII. 2).

С точки зрения Аппиана, замысел Суллы заключался в том, чтобы вынудить Архелая к битве. Как можно понять, понтийский полководец не был убежден в необходимости сражения. Позади римлян простиралась равнина, а у Архелая в тылу были крутые горы, которые не позволяли нигде сразу пустить в дело все войско, так как на такой неровной местности он не имел возможности выстроить его все; в случае же поражения отступление по кручам было невозможно». Этот рассказ ясно показывает, что Архелай не хотел сражения. Позиция, им выбранная, была удобна для обороны – он мог не опасаться того, что противник зайдет ему в тыл. Странное решение, если верить в то, что у него численный перевес.

В самом начале сражения римляне отбили у понтийцев возвышенность Фурий («Фурий – это скалистая вершина конусообразной горы» [Plut. Sulla. 17]. Контролируя эту точку, римляне не давали возможности левому флангу Архелая обойти Суллу.

Построение римской армии было традиционно: в центре – пехота, по флангам – конница. Левым флангом командовал Мурена, а правым – Сулла (Plut. Sulla. 17). Кроме того, были резервные колонны под командованием Гальбы и Гортензия – «легаты же Гальба и Гортензий с запасными когортами поставлены были в тылу на высотах» (Plut. Sulla. 17). Мы знаем, что у Гортензия было пять когорт (Plut. Sulla. 17). Можно предположить, что и у Гальбы было столько же. Тогда построение римлян выглядит таким образом: в центре – четыре легиона и один легион – в резерве¹⁰³. Традиционно в I в. до н. э. римские легионы строились в три линии когортами: в первой линии – четыре когороты, затем – две линии по три. Если учесть, что когорты Суллы насчитывали около 300 человек, то они были выстроены либо в 5 рядов по 60 человек, либо в 10 рядов по 30 человек в шеренге (вероятнее второе, см. ниже). В зависимости от этого фронт 4 легионов составит от от 1700 до 2800 метров, а глубина построения римской легионов, без учета когорт Гортензия и Гальбы, вряд ли намного превышает 100 метров. Как именно были построены эти 10 когорот – одна за другой или иначе, мы не знаем.

Построение понтийской армии – предмет некоторой дискуссии исследователей. В сражении упомянуты колесницы, фаланга, гипасписты («медные щиты»)¹⁰⁴ Таксила и конница Архелая. Точно ясно, что Архелай стоял на правом фланге («Архелай повел правое крыло в обход»). Но правый фланг понтийцев не совпадает с правым флангом римлян, о чем сообщает Плутарх, опираясь, видимо, на воспоминания Суллы: «было видно (!), что неприятель, укрепив одно из своих крыльев многочисленной конницей и проворной легкой пехотой, сделал его гибким и подвижным, готовясь сильно растянуть (выделено мной. – Л.Н.) его и обойти римлян» (Plut. Sulla. 17).

Напротив левого фланга римлян, которым командовал Мурена, стояли «медные щиты» Таксила (известно, что он атакует Мурену). В таком случае фаланга стояла против центра и правого фланга римлян¹⁰⁵; ширина македонской фаланги – более 1 километра (см. ниже), что соответствует ширине строя трех легионов Суллы с построением когорты в 10 рядов. Таким образом, Таксил стоял в центре понтийской армии, что косвенно подтверждает его роль главнокомандующего.

Римские историка выделяют в сражении неудачную атаку колесниц. Правда, описывают они это событие по-разному. Аппиан сообщает, что понтийский военачальник «прислал шестьдесят колесниц (с косами), в надежде стремительным натиском порубить косами и разорвать фалангу неприятелей. Но римляне расступились перед колесницами, которые вследствие своей стремительности проскочили в задние ряды римлян, а так как они поворачивались с трудом, то были окружены находившимися в задних рядах и уничтожены их копьями и стрелами».

По мнению Плутарха, римляне атаковали первыми: Сулла «тут же ударил и быстро преодолел расстояние, разделявшее оба войска, чем лишил силы серпоносные колесницы. Дело в том, что главное для этих колесниц – продолжительный разбег, который сообщает стремительность и мощь их прорыву сквозь неприятельские ряды, а на коротком расстоянии они бесполезны и бессильны, словно стрелы, пущенные из плохо натянутого лука» (Plut. Sulla. 18). Иными словами, Аппиан обращает внимание на большую скорость колесниц («стремительность»), а Плутарх как раз это отрицает. Следует обратить внимание и на еще одну деталь. Упоминаются только 60 колесниц из 90, которые привел Таксил. А где остальные? Неисправны? Были ли они вообще?

Кроме того, оба историка говорят о смелой атаке понтийской конницы, которая едва не привела к разгрому армии Суллы; правда, и здесь есть отличия в деталях. По рассказу Аппиана, Архелай «выслал вперед конницу, которая сильным натиском разрезала фалангу римлян на две части, и затем ввиду малочисленности римлян стал легко их окружать» (Арр. Mithr. 43). Примерно то же утверждает и Плутарх: «Под натиском превосходящих сил противника Гортензию пришлось отойти к склону горы, а враги мало-помалу оттесняли его от основных сил римлян и захватывали в кольцо» (Plut. Sulla. 19). Но историк подробно описывает маневры конницы Архелая. По его мнению, понтийский полководец сначала отрезал когорты Гортензия от главных сил, а затем с тыла атаковал правый фланг римлян. Важная информация – по сообщению Плутарха, у Архелая было 2000 всадников (Plut. Sulla. 19).

Исход боя спасла контратака римской конницы под личным командованием римского полководца: «Но тут Сулла двинулся на них с большим количеством всадников, – пишет Аппиан. – По значкам военачальника и по поднятой большой пыли Архелай заключил, что приближается Сулла; поэтому он прекратил окружение и отступил в свой боевой строй» (Арр. Mithr. 44).

Существенное различие в рассказе Аппиана и Плутарха только одно: автор жизнеописания Суллы подробно рассказывает о столкновении римской пехоты и понтийской фаланги. «В бой вступила пехота; варвары выставили вперед сариссы и, сдвинув щиты, пытались сохранить сомкнутый строй». По упоминанию сариссы можно сделать предположение, что это македонская фаланга. Я согласен с теми исследователями, которые считают, что македонская фаланга насчитывала 16 рядов воинов и 1024 гоплита в ряду (ее фронт равнялся километру)¹⁰⁶. Это полностью совпадает с числом воинов, о которой говорит Плутарх: в фаланге было 15 000 рабов, которым дали свободу. Иными словами, бывшие рабы, не имеющие боевого опыта, были усилены примерно полутора тысячами гоплитами царского войска. Замысел создателей македонской фаланги заключается именно в том, чтобы, выстроив воинов в плотный строй (1 метр на одного гоплита), достигнуть максимальной прочности строя. Кроме того, в македонской фаланге следующие ряды имеют длинные копья (до 6 метров), которые они так же выставляют перед собой. Иными словами, фаланга ощетинивается копьями первых 5–6 рядов. «Благодаря глубине и плотности своего строя рабы слишком медленно уступали напору римской тяжелой пехоты и, вопреки своей природе, стояли отважно. Только множество дротиков и зажигательных стрел, пущенных римлянами из задних рядов, обратило их в беспорядочное бегство (Plut. Sulla. 18). Как известно, задние ряды в македонской фаланге защищены хуже передних, и замешательство в тылу могло вызвать разрушение всего строя фаланги.

На какой фазе боя произошел этот эпизод? Плутарх ясно утверждает, что после атаки колесниц и до атаки Архелая (Plut. Sulla. 18–19). Кроме того, известно, что вслед за окружением когорт Гортензия «медные щиты» Таксила атаковали Мурену. Затем оба римских автора описывают штурм лагеря и гибель армии Архелая, описывают панику, охватившую «варваров». На это можно списать много…

Подведем итог. На стороне Митридата сражаются 16,5 тыс. гоплитов, более двух тысяч конницы, «медные щиты» Таксила¹⁰⁷, легковооруженные и 60 колесниц. Немного. Полчища варваров растворились…

Если мы вспомним, что 15 тыс. пехоты и 1500 всадников были у Суллы, то численность двух армий близка. Качественный перевес, конечно, на стороне Суллы – 15 тысяч вчерашних рабов¹⁰⁸ не смогут сдержать 15 тыс. легионеров. Тогда становится понятно, почему Архелай именно так выбрал место лагеря: ему важно, чтобы пехота, в которой он не уверен, не имела возможности отступить. С другой стороны, перед ним равнина, на которой может маневрировать конница.

Знание действительного соотношения сил позволяет понять и планы полководцев. Архелай рассчитывал на «подвижные соединения»: колесницы и конницу. Он, видимо, планировал, что атака колесниц в лоб дезорганизует строй легионов и вызовет пусть временное, но замешательство. Одновременно планировалась фланговая атака конницы. Вместе эти два удара, если провести их синхронно, могли привести к результату. Дело в том, что понтийская конница накануне произвела на римлян очень сильное впечатление. «Скифские и мидийские» всадники представляли «огненную, устрашающую картину, так что римляне сгрудились в своем лагере, и Сулла… никакими уговорами не мог вывести их из оцепенения» (Plut. Sulla. 16). Похоже, что Архелай пытался применить тот же прием, что и при Амнейоне: одновременный удар колесниц с фронта и конницы с тыла. Совпадает даже бой за возвышенность на левом фланге. Чего в этом больше – самоуверенности или отчаяния, мы не знаем, но кажется, что второго. Успех зависит от синхронности удара конницы и колесниц, а этого трудно достигнуть…

Понятно, что именно понтийская конница более всего тревожила Суллу. Опасаясь окружения, он оставил во второй линии когорты Гальбы и Гортензия. Сам, видимо, планировал атаку на правом фланге: во-первых, он там находился, а во-вторых, именно здесь он подготовил возможность наступления, захватив Фурий. Однако первоначальный план Суллы сорвался, и он, увидев колесницы Архелая (и поняв его замысел?), бросил легионы в атаку и сорвал тем самым синхронность действий понтийских колесниц с фронта и конницы с фланга.

Вместе с тем сам Сулла считал, что успех при Херонее – счастливая случайность. После победы, как полагается, он соорудил трофей в честь божества войны. Так считает Аппиан, но Плутарх уточняет: «На поставленных им трофеях Сулла написал имена Марса, Победы и Венеры¹⁰⁹ – в знак того, что своим успехом не менее обязан счастью, чем искусству и силе». Если это так, то возникает вопрос: в чем причина успеха? О какой счастливой случайности говорит римский полководец?

Официальная версия римских авторов – причина неудачи понтийцев при Херонее в том, что неудачно выбрано время и место сражения. Причем Архелай вроде бы возражал против сражения. Он считал «разумным затянуть военные действия, чтобы оставить противника без припасов». Надо сказать, что решение было правильным – затягивать войну было в интересах Митридата. Если бы Архелай остался в Пире и притягивал к себе часть римского войска, а Таксил с конницей тревожил Суллу с тылу из Беотии, то положение римлян было бы непростым. Именно поэтому Сулла покинул Аттику и двинулся в Беотию: «Чтобы избежать, как было сказано, голода и нужды, он вынужден был пойти навстречу опасностям, которыми грозило сражение» (Plut. Sulla. 51). Почему же Архелай оставил Пирей? Плутарх считает, что его «вызвал к себе» Таксил. То есть он мог приказать Архелаю? У Павсания в рассказе об Аттике есть туманный фрагмент, в котором говорится, что командующим при Херонее был именно Таксил (At. XX. 4), а в описании Беотии он прямо настаивает на этом: «У херонейцев на их земле есть два трофея, которые поставили римляне и Сулла, победив войско Митридата под начальством Таксила». Трофеи, как мы помним, установлены после сражения 86 г. до н. э.

Войско, которое вел Аркафий, а потом Таксил, было разноплеменным («фракийцы, жители Понта, скифы, каппадокийцы, вифинцы, галаты и фригийцы и жители других стран, которые недавно были завоеваны Митридатом»). Аппиан пишет о том, что каждой этнической группой командовали свои командиры, а главнокомандующим был Архелай (Арр. Mithr. 84). Складывается впечатление, что между Архелаем и Таксилом возник конфликт. Если принять эту гипотезу, то становится понятно, почему Архелай не может контролировать понтийскую армию: «Поэтому, вопреки сопротивлению Архелая, остальные военачальники выстроили войско к бою, покрыв всю равнину конями, колесницами, щитами» (Plut. Sulla. 15). Может быть, именно поэтому Митридат не винил особенно Архелая за поражение при Херонее и продолжал ему доверять до конца войны.

Есть и «неофициальная» точка зрения: причина поражения при Херонее – предательство Архелая (см. ниже). Впервые мысль о том, что с Архелаем «нечисто», высказал еще полководец Дорилай, который сразу после Херонеи «говорил, что не без предательства, дескать, стала возможной гибель такого огромного войска» (Plut. Sulla. 20). Можно предположить, что Дорилаем, который, кстати, через несколько лет (или раньше?) станет предателем, двигала зависть. Главнокомандующим Митридат назначил Архелая, а не его – молочного брата царя. А ведь основное войско привел Дорилай и теперь должен передать командование. Обидно.

Но впечатление, что это все – «личное мнение» Дорилая: царь не подозревает Архелая в предательстве, оставляет его главнокомандующим и разрешает ему вести переговоры с Суллой. Надо сказать, что и среди римлян существовало мнение, что Сулла одержал победу благодаря предательству. Поэтому «…сам Сулла в своих “Воспоминаниях” защищает себя от… обвинений», что «Херонейская битва не была честной» (Plut. Sulla. 23). «Глупость или предательство…» Оказывается, это альтернатива не только российской истории. Где правда?

Кажется, что в поведении Архелая при Херонее все-таки есть странные моменты. Вспомним – он во главе корпуса конницы разрезал римский строй и начал окружение, «но тут Сулла двинулся на них с большим количеством всадников. По значкам военачальника и по поднятой большой пыли Архелай заключил, что приближается Сулла; поэтому он прекратил окружение и отступил в свой боевой строй» (Арр. Mithr. 44). О как! А почему Архелай не попытался встретиться с Суллой в открытом конном бою? У Архелая 2000 всадников, у Суллы – максимум 1500 (это если он забрал у Мурены всех всадников, хотя времени на это почти не было). Если бы удалось опрокинуть Суллу (а может быть, и убить!) то, скорее всего, легионы начали бы отступать. Почему Архелай не попробовал реализовать такую возможность? Может быть, он просто испугался?

Если да, то тогда понятно и то, почему понтийский полководец не смог организовать защиту лагеря и в страхе слишком рано захлопнул ворота (Арр. Mithr. 44). Аппиан обвиняет его в «неопытности в поражениях». Трудно с ним согласиться. Архелай только что очень удачно действовал при осаде Пирея. И он не знает, как обороняться? Как организовывать вылазки? Когда открывать ворота и когда закрывать? Почему-то кажется, что Архелай впал в панику…

После Херонеи: в Азии и Элладе

Поражение при Херонее изменило ситуацию в Элладе. Сулла взял под контроль Среднюю Грецию, но Архелай, имея базу в Халкиде, был недоступен для римского оружия (флота у Суллы все еще не было). Понтийцы могли высадить десант в любом месте, однако сражения избегали, затягивая время.

Поражение Архелая вызвало всплеск политической борьбы и в Азии. Яркой иллюстрацией этого является эпизод с хиосцами. В 88 г. до н. э. этот остров перешел на сторону царя, участвовал в убийстве римлян и выслал корабли для осады Родоса. Правда, во время боя хиосский корабль в суматохе протаранил царскую пентеру. Противники Митридата обычно используют этот сюжет для иллюстрации вероломства и коварства царя: сначала он сделал вид, что считает все случившееся недоразумением: «Я сам (без вашей просьбы) вменил это в вину одним только кормчим, давая вам случай спастись и почувствовать мое великодушие», – написал царь в послании хиосцам (Арр. Mithr. 47). Но потом почему-то решил отомстить за обиду. Странным образом эта версия попала даже в современную историографию¹¹⁰. Однако анализ сообщения Аппиана показывает, что хиосцы действительно планировали перейти на сторону римлян.

Дело в том, что, узнав о высадке Суллы в Элладе, зажиточные («лучшие») граждане стали бежать к нему и договариваться о помощи. Особенную тревогу царя вызвало даже не это, в общем-то, прогнозируемое событие, а то, что остальные хиосцы не сообщили понтийцам об этих контактах: «Ни на кого из них вы не указали и не донесли мне, что они это сделали не по общему решению». Возникало естественное подозрение, что проримски настроенные богатые граждане действовали по решению народного собрания, и налицо – согласованная позиция граждан полиса (который, кстати, два года принял активное участие в уничтожении римлян). Тот факт, что хиосцы решили помочь римлянам, подтверждается и самим Суллой. В 85 г. до н. э. хотел наградить хиосцев как «друзей римлян», которые хотели помочь республике, но не смогли (Арр. Mithr. 61). Иными словами, дело совсем не в «коварстве Митридата», а в логике политической борьбы. На остров была направлена понтийская карательная экспедиция под командованием Зенобия (Мемнон, правда, называет имя Дорилая (Memn. XXXIII), и жители Хиоса были выселены в восточные провинции Понта¹¹¹.

Выслав хиосцев, Зенобий направился в войсками в Эфес. Следует помнить, что и этот город активно поддержал Митридата в 88 г. до н. э. Трудно сказать, имел ли Зенобий приказ провести карательные акции и здесь. По крайней мере в город он зашел мирно: сложив оружие у городских стен, с небольшим количеством сопровождающих. Эта доверчивость стоила ему жизни. Ночью жители Эфеса подняли восстание, арестовали и убили Зенобия, «заняли свои стены, распределили все население на отряды, собрали с полей все продукты питания и вообще поставили свой город на военное положение» (Арр. Mithr. 48). Восстание распространилось и на соседние города («жители Тралл, гипейбы, месополитяне и некоторые другие, боясь такого же несчастия, какое постигло хиосцев, поступили так же, как жители Эфеса»). В результате Митридату пришлось отвлечь часть армии на подавление движения¹¹².

Кажется важной одна деталь: репрессии на Хиосе коснулись только граждан, метеки не пострадали (Арр. Mithr. 46). И это было не случайно; узнав о восстании в Эфесе в 86 г. до н. э., Митридат сделал следующий шаг: «дал свободу греческим городам, объявил об уничтожении долгов, метеков в каждом городе сделал полноправными гражданами, а рабов – свободными, понадеявшись, как это и действительно случилось, что должники, метеки и рабы будут на его стороне, считая, что только под властью Митридата за ними неизменным останется дарованное право» (Арр. Mithr. 48). Перед нами – поэтапно реализованная социальная программа. Сейчас мы не рассматриваем вопрос о том, чего больше было в замыслах Митридата – социальной демагогии или реформаторства. Понятно, что он не стремился к полному уничтожению рабства и социальной несправедливости. Кажется также, что его ненависть к жадности римлян была совершенно искренней.

Как можно понять, Аристион не единственный эллинский политик, на которого он мог опереться, – известно имя тирана колофян Эпигона, но, конечно, были и другие. Сулла, обращаясь к представителям состоятельных эллинских слоев в Азии («пользующимся значением людей»), утверждал, что Митридат «совершил раздел земель, уничтожил долги и освободил рабов, над некоторыми из вас он поставил тиранов» (Арр. Mithr. 62).

Этот политический курс Митридата сразу вызвал сопротивление среди зажиточной части эллинских городов, и противники понтийцев появились сразу. Они «покушались на его [Митридата] жизнь или стремились к государственному перевороту, или вообще были сторонниками римлян» (Арр. Mithr. 48). С.Ю. Сапрыкин справедливо пишет, что «власть Митридата в покоренных городах Азии была непрочной (Oros. VI. 2. 8), так как аристократия и зажиточные круги были недовольны мерами социального характера, проводимыми в интересах средних и малоимущих слоев, и назначением в города тиранов, боровшихся с аристократией»¹¹³. С этим утверждением трудно спорить, но исследователь не объясняет, почему Митридат прибег к этим мерам. Однако, если мы вспомним социальный смысл обращения к наследию Александра – создание автократической монархии эллинов и варваров», то кажется, что это поможет понять мотивы Митридата.

Реализация второго этапа социальной программы Митридата (освобождение рабов, равноправие метеков, свобода полисов) вызвала новый виток политического конфликта в Азии. Именно в этот момент составили «заговор против Митридата Миннион и Филотим из Смирны, Клисфен и Асклепиодот с Лесбоса». Показательно, что в этом заговоре приняли участие те группы, которые раньше поддерживали Митридата: «все они были люди, знакомые с царем, а Асклепиодот был даже некогда близким другом». Известно и о заговоре в Пергаме (по которому были арестованы 80 человек) и в других городах (Арр. Mithr. 48).

Военные действия в Элладе между тем продолжались, Аппиан считает, что у Архелая после Херонеи оставалось 10 000 воинов (Арр. Mithr. 45) и он ждал подкреплений. В это время в Греции появилась еще одна римская армия, марианца и врага Суллы, консула Флакка. Военным советником консула Флакка, который не имел военного опыта, стал Фимбрия. Когда два легиона Флакка «переправлялись морем из Брундизия, многие из их кораблей были раскиданы бурей, а отплывшие вперед были сожжены другим войском, посланным Митридатом». Дело в том, что Архелай наконец получил помощь – «в Халкиду с множеством кораблей прибыл Дорилай, который привез восемьдесят тысяч отборных воинов Митридата, наилучшим образом обученных и привыкших к порядку и повиновению» (Арр. Mithr. 41; Plut. Sulla. 20). Сулла пошел на соединение с Флакком, но тот, избегая столкновений, ушел через Македонию к проливам. Интересно, что Флакк переправился в Азию не через Геллеспонт, а через Боспор Фракийский (Арр. Mithr. 52). Об этом же сообщает и Мемнон: «переправившись через пределы византийцев в Вифинию» (Memn. XXXIV). Причину этого можно искать в политической ситуации, сложившейся в Вифинии. Как известно, царь Никомед бежал в Рим, но в 88–86 гг. до н. э. в Вифинии, оккупированной Митридатом, продолжали чеканить монеты от его имени. Большинство исследователей ищут объяснение этому удивительному факту в том, что в стране оставались города, которые еще не были заняты гарнизонами Митридата и сохранили лояльность Никомеду¹¹⁴. Это предположение, однако, противоречит данным письменных источников, которые сообщают о том, что царь захватил города Вифинии (Арр. Mithr. 20). В последние годы крайне интересное предположение было выдвинуто О.Л. Габелко, который предположил, что чеканку монет от имени Никомеда санкционировал сам Митридат¹¹⁵. По мнению исследователя, прямая аннексия Вифинии не входила пока в планы царя, и он считал нужным передать управление страной промитридатовским силам (своего рода высшему аристократическому совету). Так или иначе, но римляне, видимо, считали, что в Вифинии если они и не встретят поддержки, то военное и политическое сопротивление будет минимальным. Расчеты эти оказались правильными. С другой стороны, несмотря на конфликт между Митридатом и частью городов Ионии, в Троаде позиции царя были еще прочными – по крайней мере, римляне вынуждены были «наказывать сторонников каппадокийцев»¹¹⁶. Принимали их, получается, далеко не все, триумфального шествия не получалось…

Однако главным театром военных действий оставалась Эллада. Аппиан считает, что у Архелая и Дорилая было 90 000, из которых конницы не менее 10 000 (Арр. Mithr. 49). Поскольку, по мнению Плутарха, Сулла при Херонее потерял всего 15 человек, то можно сделать вывод, что римская армия не уменьшилась. Итак, 15 тыс. пехоты и 1500 всадников против 80 тыс. пехоты и 10 тыс. конницы. Опять «полчища» против «римских орлов». Решающее сражение произошло при Охромене. Руководствуясь нашим методом, трудно установить реальную численность понтийского войска в этом бою. Схема сражения заметно проще, чем при Херонее. Римляне опасаются понтийской конницы: «Римляне из-за страха перед конницей сражались слабо» (Арр. Mithr. 49). Сулла пытается защититься от понтийской конницы тем, что приказывает копать «рвы с двух сторон, чтобы, если удастся, отрезать врагов от удобных для конницы мест с твердой почвой и оттеснить в болота» (Plut. Sulla. 21). Однако смелая атака понтийской конницы (видимо, в центре) «смяла большую часть выстроенного к бою [римского] войска, которое обратилось в бегство» (Plut. Sulla. 21). Сулле пришлось перебросить подкрепления с правого фланга и во главе отряда телохранителей броситься в атаку. Плутарх и Аппиан утверждают (думается, опираясь на воспоминания римского полководца), что бегство легионеров было остановлено призывом Суллы: «Римляне! Если кто спросит вас, где вы предали вашего вождя Суллу, скажите: когда он сражался под Орхоменом» (Арр. Mithr. 49). После этого Архелай перенес атаку на правый фланг. Кто участвовал в этой атаке, непонятно. Плутарх сообщает ТОЛЬКО о лучниках, и о гибели пасынка Архелая Диогена. После неудачной атаки конницы понтийская пехота отступила в лагерь, который был взят после штурма. Подводим итог: в реальности Сулла сражался только против конницы и легковооруженных пехотинцев. Точная численность конницы неизвестна. По словам Аппиана, она составляла «приблизительно (!) 10 000».

Дальше опять паника, захват лагеря понтийцев и «гибель десятков тысяч варваров». Говорить о численном превосходстве армии Митридата на основании рассказа историков о ходе сражения очень трудно – по сути, римляне сражаются опять только с конницей и легковооруженными воинами. Была ли тяжеловооруженная понтийская пехота? Есть основания снова обратить внимание на страх, который вызывает конница Митридата у римлян. Сулла рискует жизнью, пытаясь остановить паническое бегство легионеров.

И перед Орхоменом можно было использовать «стратегию измора». По крайней мере, оппонент Архелая Дорилай был согласен с этим: «Дорилай сам оказался первым среди тех, кто предпочитал не решать дело битвой, но, затягивая войну, вынуждать противника к напрасной потере средств и времени» (Plut. Sulla. 20). Однако и на этот раз понтийцы не стали этого делать. Опять глупость? Так или иначе, Архелай опять отступил в Халкиду, а Сулла, разграбив Беотию, зимовал в Фессалии.

Одновременно продолжались военные действия в Азии. Об этих сражениях мы знаем меньше всего. Между римскими полководцами произошел конфликт, и Фимбрия убил Флакка в Никомедии, а затем «с успехом провел несколько сражений с сыном Митридата». Как сообщает Мемнон, Митридат Младший, «имея с собой Таксила, Диофанта и Менандра, лучших стратегов, и ведя большое войско, кинулся навстречу Фимбрии» (Memn. XXXIV. 2). Первоначально понтийцы побеждали. Мемнон считает, что у Митридата Младшего был численный перевес. Если помнить, что Флакк привел с собой два легиона, что какую-то часть он потерял в Элладе (см. выше), во время перехода через Македонию и Фракию, в ходе боев в Азии, то вряд ли его войска насчитывали более 8—10 тыс. Возможно, что понтийцы действительно имели перевес… Успех Фимбрии принесли внезапность и отсутствие в армии Митридата Младшего надежного охранения. Полководец римлян «около рассвета, когда шел дождь, неожиданно переправился через поток и напал на врагов, объятых сном в палатках» (Memn. XXXIV. 3).