Kitobni o'qish: «Михаил Суслов»

Name: Михаил Суслов
Author: Леонид Млечин
ISBN: 9785235048232

Shrift:

Часть первая
Комбед и комсомол

Выстрелы в Кремле и таблетка с отравой

Выстрелы в Кремле раздались, наверное, впервые со времен Гражданской войны. 22 января 1969 года в Москве торжественно встречали космонавтов, совершивших полеты на кораблях «Союз-4» и «Союз-5». Когда кавалькада машин с космонавтами и Генеральным секретарем ЦК КПСС Леонидом Ильичем Брежневым направлялась в Кремль, из толпы прозвучали выстрелы.

Прямая трансляция по радио и телевидению церемонии встречи космонавтов прервалась. Ни о чем не подозревавшие зрители терялись в догадках: что же произошло?

Огонь открыл стоявший у Боровицких ворот младший лейтенант Советской армии Виктор Иванович Ильин. Он родился в 1947 году, окончил Ленинградский топографический техникум. Весной 1968 года его призвали на военную службу – в 61-й геодезический отряд Ленинградского военного округа. Он приехал в Москву накануне, украл у своего родственника милицейскую форму, переоделся в нее и на него никто не обратил внимания. Ильин был вооружен двумя пистолетами Макарова (ПМ), похищенными из сейфа, где хранилось табельное оружие офицеров штаба войсковой части, в которой он служил.

Он знал, что в этот день в Кремль привезут космонавтов, только что закончивших полет, и туда обязательно приедет Генеральный секретарь Брежнев. Когда кортеж стал въезжать через Боровицкие ворота, Ильин пропустил первую «чайку», решив, что в ней находятся космонавты, и открыл огонь сразу из двух пистолетов по второй машине, где должен был ехать Брежнев. Он выпустил все шестнадцать пуль (в магазине «макарова» – восемь патронов). Пуленепробиваемое стекло не выдержало, но никто из пассажиров «чайки» не пострадал. Более того, в машине, которую Ильин выбрал мишенью, Брежнева не было – там сидели космонавты.

Покушавшийся смертельно ранил водителя, старшего сержанта Илью Ефимовича Жаркова, который скончался на следующий день. Жарков был водителем советского представительства при ООН. Он возил Хрущева, когда Никита Сергеевич приезжал в Нью-Йорк в 1960 году на сессию Генеральной Ассамблеи ООН. Водитель понравился советскому лидеру, и начальник 9-го управления (охрана высшего руководства страны) КГБ генерал Николай Степанович Захаров забрал Жаркова в гараж особого назначения.

Сотрудники госбезопасности схватили Ильина, когда он уже отстрелялся.

В московской милиции уже знали, что по городу бродит сбежавший из воинской части офицер с двумя пистолетами. Но то, что этот офицер задумал террористический акт против Генерального секретаря, никому просто не приходило в голову. Поэтому и не предупредили Брежнева, что ему следует держаться подальше от головы колонны.

Когда младший лейтенант Ильин стал стрелять, разгневанный Леонид Ильич бросил начальнику своей охраны:

– Что за безобразие! Устроили в Кремле стрельбу!

А его охранники еще просто не поняли, что произошло…

Когда Ильина арестовали, его первый допрос провел сам председатель комитета государственной безопасности при Совете министров СССР Юрий Владимирович Андропов. Ильин объяснил, что Брежнев довел страну до бедственного положения, и он надеялся, что вместо Брежнева государство возглавит член Политбюро и секретарь ЦК КПСС Михаил Андреевич Суслов…

Аудиозапись допроса сохранилась.

Младший лейтенант Ильин сказал председателю КГБ:

– Убить Генерального секретаря – это значит, на его место должен стать новый человек.

– Кто же, по вашему мнению, должен был стать? – поинтересовался Андропов.

– Самый такой человек порядочный, я считаю, – Суслов…

– Почему вы, однако, отдаете предпочтение Суслову? – уточнил председатель КГБ.

– Потому что Суслова, – ответил Ильин, – люди считают наиболее выдающейся личностью в партии.

Заметим: другой руководитель на месте Леонида Ильича был бы, наверное, неприятно удивлен, затаил бы обиду и при удобном случае избавился от Суслова.

Председатель КГБ отправил в Ленинград комиссию выяснять, как могло получиться, что офицер свободно раздобыл оружие и отправился в столицу убивать Генерального секретаря ЦК КПСС. Комиссию возглавлял начальник седьмого управления (наружное наблюдение) КГБ СССР генерал Виктор Иванович Алидин. Каждый день он докладывал в Москву о ходе расследования. Отвечать должен был в первую очередь начальник особого отдела Ленинградского военного округа генерал Даниил Павлович Носырев. Непорядок в войсках округа – его забота. Но Носырева опекал всесильный генерал Георгий Карпович Цинев, близкий к Брежневу человек, который вскоре станет заместителем председателя КГБ.

Командиров части, где служил Ильин, сняли с должности. Оперативный работник особого отдела, отвечавший за эту часть, пострадал меньше всех – ему дали выговор по партийной линии. По уголовному делу к ответственности привлекли двоих офицеров, сослуживцев Ильина. Обвинили их в том, что они были «свидетелями неоднократных террористических высказываний Ильина, но не придали им никакого значения и не сообщили ни командованию, ни в органы госбезопасности».

Самого Ильина не посадили. Почему? Исходили из того, что все в стране должны знать: только сумасшедший может покушаться на вождя партии! Врачи диагностировали у него хроническое душевное заболевание в форме шизофрении, хотя непонятно, как шизофреник мог пройти строгую медицинскую комиссию и стать в армии офицером.

А Михаил Андреевич Суслов, ради которого лейтенант Ильин устроил перестрелку в Кремле, просидел в кресле секретаря ЦК КПСС – то есть находился на вершине власти – три с половиной десятилетия, поставив абсолютный рекорд.

Суслова всегда окружала масса слухов, версий, мифов и легенд. Человеком он действительно был сложным и очень скрытным.

Писатели-детективщики в начале восьмидесятых написали политический боевик, который впоследствии превратили в телевизионный сериал, где закрутили вокруг Суслова целую интригу. Сюжет таков: по указанию Михаила Андреевича первый заместитель министра внутренних дел СССР, в прошлом партийный работник, создает внутри МВД таинственный Отдел внутренней разведки, который вступает в борьбу с комитетом государственной безопасности.

Руководство КГБ отказывается брать под контроль Афганистан. Тогда Суслов – ключевая фигура в стране – поручает это задание Министерству внутренних дел. Его человек предлагает сбросить десант на президентский дворец в Кабуле, взять афганского лидера живым и заставить подписать просьбу о вводе в страну советских войск. Первый заместитель министра самолично возглавил десант в Кабуле. Но упрямый афганский президент живым не сдался, и кто-то из десантников прошил его автоматной очередью. Задание государственной важности провалено! За это Суслов, уверенно писали авторы романа, сослал бы первого замминистра на урановые рудники. Тот понимает, что его ждет, и прямо в самолете, на пути из Афганистана домой пускает себе пулю в лоб…

Существовала реальная история, которая явно вдохновила авторов детектива. Первый заместитель министра внутренних дел СССР генерал-лейтенант внутренней службы Виктор Семенович Папутин покончил с собой 28 декабря 1979 года. Несколько дней на Старой площади, в ЦК партии, где все уже настроились на отдых, думали, как быть: сообщать или не сообщать о реальных обстоятельствах смерти? И по какому разряду хоронить самоубийцу? А тут еще новогодние праздники… Решили не портить настроение советскому народу. Да и газеты в праздничные дни не выходят. Поэтому некролог опубликовали только через неделю, уже в новом году.

Сообщение о внезапной смерти первого заместителя министра внутренних дел, нестарого еще человека – ему было всего 53 года, – обратило на себя внимание. О причине смерти ничего не сообщалось, однако слухи о том, что Папутин совершил самоубийство, мгновенно распространились по Москве. Но что послужило причиной? Таинственная смерть первого заместителя министра внутренних дел породила самые фантастические предположения.

Первый заместитель министра внутренних дел Виктор Папутин перед самой смертью действительно летал в Афганистан, но не эта поездка сыграла роковую роль. Об этом мне рассказывали те, кто был знаком с Папутиным по Афганистану: Валерий Иннокентьевич Харазов, руководитель первой группы партийных советников в Афганистане, и генерал Василий Петрович Заплатин, который был советником начальника главного политического управления афганской армии.

Папутин был не профессиональным милиционером, а партийным работником. В Министерство внутренних дел он попал случайно и вовсе не был рад этому назначению. Для профессионала эта должность – предел мечтаний, а для него – неприятный сюрприз.

В 1967 году Папутина сделали вторым секретарем Московского обкома партии. Его избрали депутатом Верховного Совета СССР, хотя по табели о рангах ему полагался депутатский значок республиканского парламента. На ХХIV съезде КПСС избрали кандидатом в члены ЦК – это было тоже признаком доверия и предвещало большую карьеру. Вероятно, именно это и насторожило его непосредственного начальника – первого секретаря Московского обкома Василия Ивановича Конотопа. Он был старше Папутина на десять лет, опытнее, хитрее, знал, как опасно держать под боком молодого и растущего партийного работника. Органы внутренних дел время от времени укрепляли партийными кадрами, и в подходящий момент Конотоп посоветовал цековским кадровикам усилить руководство МВД перспективным секретарем обкома.

Фактически перевод в МВД ставил крест на карьере Папутина. С поста второго секретаря столичного обкома его могли «двинуть» в руководители любой области или края. С должности же первого заместителя министра внутренних дел особенно повышать было некуда. А в самом МВД перескочить с поста первого зама в кресло министра было практически невозможно. Во-первых, министр Николай Анисимович Щелоков, личный друг Генерального секретаря, уходить на пенсию не собирался, во-вторых, стремительную карьеру в министерстве делал зять Брежнева Юрий Михайлович Чурбанов. Ему, наверное, и быть следующим министром. А пока что он ждал должности первого зама…

Друзья Виктора Папутина рассказывали мне, что в последние недели он сильно пил. У него началось нечто вроде депрессии. Он чувствовал, что может лишиться должности, и тяжело переживал. Судя по всему, нуждался в серьезной медицинской помощи, но это никому не приходило в голову.

В тот день у них с женой вышел скандал. Он прошел в комнату, выпил и выстрелил себе в голову из пистолета, подаренного ему президентом Афганистана Хафизуллой Амином. К этому времени сам Амин был уже мертв…

Но кто тогда всё это знал?

А романная история повлияла на мнение публики, которая уверилась, что реальный высокопоставленный руководитель ушел из жизни, запутавшись в хитроумных политических интригах полукриминального характера. И полагали, что всем этим заправляет Михаил Суслов.

За глаза его почтительно именовали «серым кардиналом» или «тайным генсеком». Есть литераторы, которые уверяли, будто перед смертью Сталин хотел именно его провозгласить своим наследником, да не успел. Историки часто задаются вопросом, отчего Суслов, который много лет руководил повседневной жизнью партийно-государственного аппарата, так и не стал главой партии и государства. Кто-то уверен: этому хотели помешать. Не потому ли в январе 1982 года он ушел в мир иной столь внезапно?

Зять Михаила Андреевича член-корреспондент Академии наук СССР Леонид Николаевич Сумароков написал в воспоминаниях, что семья не верит официальному заключению о причинах смерти Суслова.

Он вспоминает:

«21 января 1982 года вечером во время просмотра телевизионной передачи о Ленине (в годовщину его смерти) Суслов вдруг почувствовал себя плохо и потерял сознание. Больше оно к нему не возвращалось. Случилось это в Кунцевской больнице.

Дочь практически все время находилась при отце, внимательно следила за процедурами и лечением. Все произошло у нее на глазах.

Суслов ложиться в больницу не собирался и как мог этому противился (не лег бы, вернее всего, тогда остался бы жив), но Чазов настоял, сказав, что это абсолютно необходимо, чтобы провести плановое обследование».

Евгений Иванович Чазов – академик и начальник 4-го главного управления при министерстве здравоохранения СССР, кремлевской медицины. Известен работами в области диагностики и лечения инфарктов миокарда.

Леонид Сумароков:

«Днем 21 января Суслову лечащий врач Кумачев дает таблетку с каким-то новым лекарством. Таблетка оказалась для него роковой. Через считанные часы он теряет сознание. Питание мозга кровью прекращается, вскоре бесполезный прибор жизнеобеспечения отключают, и он погибает. Неужели все было сделано без ведома Чазова?

Вскоре при загадочных обстоятельствах погиб доктор Лев Кумачев, лечащий врач Суслова, давший ему за несколько часов до фактической смерти роковую непонятную сильнодействующую таблетку. Убей меня бог, если поверю, что сам проявил такую личную инициативу».

Но кто мог быть заинтересован в уходе Суслова?

Леонид Сумароков:

«К власти неудержимо рвался Юрий Владимирович Андропов. И для него Суслов был непреодолимым барьером. Смерть Михаила Андреевича открыла ему дорогу. В конце года Андропов возглавил страну…»

Суслов, конечно же, является фигурой, роль и значение которой надо правильно понимать и точно оценивать. Но удивительным образом он фактически обойден вниманием исследователей. Его реальная роль в истории страны до сих пор не осознана и не проанализирована.

Именно Суслов за те десятилетия, что он работал в ЦК, сформировал систему управления страной. Осмысление этого явления позволяет точнее разобраться в тайнах и загадках советской истории.

Юные годы

Начальные годы Михаила Андреевича Суслова, когда складывались его представления о жизни, – это Первая мировая, революция, Гражданская война; одна беда за другой обрушивались на Россию.

Михаил Суслов родился 8 (21 по новому стилю) ноября 1902 года в селе Шаховском Хвалынского уезда Саратовской губернии (ныне Павловский район Ульяновской области).

В тех же краях, в Симбирске (ныне Ульяновске), появились на свет обе ключевые фигуры политических баталий 1917 года: будущий второй глава Временного правительства Александр Федорович Керенский и будущий первый председатель Совета народных комиссаров Владимир Ильич Ульянов-Ленин. Они, правда, происходили из дворянских семей, в юности существовали вполне комфортно и получили завидное образование, а Суслов – из крестьян, семья его жила трудно и бедно.

От родного села до уездного центра, города Хвалынска, было неблизко. Суслов рос на правобережье Волги, и как волжанин «окал». Рано начал читать, и запомнили его как «мальчика с книжкой», далекого от обычных мальчишеских забав. В детстве болел туберкулезом и всю жизнь боялся возвращения опасной болезни. Даже в оттепель кутался в пальто и носил калоши, что очень веселило товарищей по Политбюро.

Единственный в брежневском окружении Суслов не ездил на охоту, чтобы не простудиться. Да и не интересовали его эти забавы. Некоторым другим членам Политбюро, скажем, Черненко, который в 1983 году – ненадолго – станет хозяином страны, с его больными легкими охота тоже была противопоказана. Но Константин Устинович не смел уклониться от поездок в военно-охотничье хозяйство в подмосковном Завидово, поскольку хотел быть рядом с Леонидом Ильичом. Михаил Андреевич был куда более самостоятельным и уверенным в себе человеком.

«Отец и мать мои были крестьянами-бедняками», – писал в автобиографиях Суслов: даже лошади у семьи не было, только корова и овцы.

Отец его, Андрей Андреевич, родился в многодетной семье, с детства начал работать. В 1904 году отправился на заработки в Баку, который до революции стремительно развивался благодаря нефтедобыче. Проработал там меньше года, заболел и вернулся домой. В 1913-м в селе создали общество мелкого кредита, где Андрей Суслов стал казначеем – хлебное дело… В 1916-м вместе с артелью плотников Суслов-старший двинулся на заработки в Архангельск – строить железную дорогу. Потом трудился в Вольске на маслобойном заводе.

Андрей Андреевич Суслов поддержал приход большевиков к власти. Его избрали председателем комитета бедноты в родном Шаховском. В 1919-м он вступил в РКП(б). За пьянку его исключили, потом восстановили.

Революция – время выбора. Юный Михаил Суслов выбрал большевиков. Поверил в их идеи? Почувствовал, что они возьмут верх?

Красная армия на три четверти состояла из крестьян. И в Белой армии крестьяне составляли те же три четверти. В Гражданскую войну крестьяне иногда по нескольку раз перебегали из одного войска в другое. Они долго и мучительно пытались понять, с кем им лучше, чьи лозунги привлекательнее.

Видимо, ввиду слабости здоровья Михаил Суслов избежал мобилизации в армию. Но почему будущий член Политбюро ЦК КПСС добровольно не взял в руки винтовку в годы Гражданской войны? Что тому причиной? Плохое зрение? Отсутствие политического темперамента? Природная осторожность?

Мой дедушка, Владимир Михайлович Млечин, всего на год старше Суслова, но осенью семнадцатого года (то есть в шестнадцать лет) вступил в Красную гвардию в Екатеринославе (позднее Днепропетровске), где учился на технических курсах.

Владимир Млечин вспоминал:

«Когда украинских националистов выбили из здания почтамта, непосредственно в здании Совета сформировался сравнительно небольшой отряд. Мы охраняли здание Совета, бывший губернаторский дворец, вели борьбу с анархистами и налетчиками. У меня было множество случаев завершить тогда свой короткий земной путь. По ночам наши патрули обстреливали. Дважды я чудом избежал пули от анархистов, озверевших после разоружения одного их логова».

Несоответствие требованиям медицинской комиссии службе не мешало.

В восемнадцать лет (в 1919 году) Владимир Млечин вступил в Красную армию: «Вдруг я был вызван для медицинского освидетельствования в связи с призывом моих ровесников – молодых людей 1901 года рождения. Комиссия признала меня по “сердечной” статье к военной статье непригодным. Я тут же вернулся к исполнению своих обязанностей».

В 1920 году под командованием Михаила Васильевича Фрунзе он брал Крым, тогда же вступил в партию большевиков. Почему поддержал именно их? Владимир Млечин – из рабочей семьи, его отец, мой прадед, был неграмотным плотником. У моей мамы до сих пор стоит сделанный им большой книжный шкаф во всю стену.

Гражданская война – бедствие, которое не с чем сравнить. Распад нормальной жизни. В отличие от других войн, когда существовали фронт и тыл, Гражданская охватила всю страну, в ней волей или неволей участвовали все. Гражданская война – хаос неуправляемых страстей. В родных местах Михаила Андреевича тоже шла ожесточенная борьба, власть переходила из рук в руки. Большевики утвердились отнюдь не сразу.

Неподалеку от родного села Михаила Суслова власть в 1918 году взял Комитет членов Учредительного собрания, который вошел в историю как Самарский Комуч. Собравшиеся в Самаре депутаты поставили перед собой три задачи: во-первых, возобновить работу Учредительного собрания, единственного законно избранного органа власти; во-вторых, отменить заключенный большевиками сепаратный мир с немцами; в-третьих, провести демократические выборы местных органов самоуправления. И конечно же, восстановить нормальную жизнь, накормить людей.

Что касается Советской власти, то она сразу приступила к строительству коммунизма, начав с разрушения всех устоев прежней жизни. Отменили частную собственность, национализировали промышленность, запретили торговлю и ввели пайки. В городах начался голод.

Детский писатель Корней Иванович Чуковский записал в дневнике частушку того времени:

Нету хлеба – нет муки,
Не дают большевики.
Нету хлеба – нету масла,
Электричество погасло.

Но удивительное дело – стоило избавиться от большевиков, как еда возвращалась. Комитет членов Учредительного собрания в Самаре отменил все декреты Советской власти, и результат не заставил себя ждать.

Беженцы из других городов поражались: «Горы белого хлеба, свободно продававшегося в ларях и на телегах, изобилие мяса, битой птицы, овощей, масла, сала и всяких иных продовольственных прелестей. После Москвы самарский рынок казался сказкой из “Тысячи и одной ночи”».

Даже несколько частей Красной армии присоединились к самарцам. Командовавший 2-й армией Восточного фронта Федор Евдокимович Махин, бывший полковник царской армии, перешел на сторону Комуча. Его войска заняли часть Саратовской губернии, родные места Михаила Андреевича Суслова. 14 июля 1918 года взяли и Хвалынск. Махин принял под командование части Народной армии Хвалынского района, численность которой достигла 3500 человек. Летом власть самарского правительства распространялась на обширную территорию от Волги до Урала, на Самарскую, часть Саратовской и Пензенской, Симбирскую, Казанскую, Оренбургскую и Уфимскую губернии. Но Комитет членов Учредительного собрания просуществовал всего четыре месяца – Красная армия постепенно брала верх.

Как уже говорилось, Суслов-старший вступил в Российскую коммунистическую партию (большевиков). Его настроения передались сыну.

11 июня 1918 года большевики приняли декрет о создании комитетов бедноты, которым передавалась власть в деревне. Перед ними были поставлены следующие задачи:

«1. Распределение хлеба, предметов первой необходимости и сельскохозяйственных орудий.

2. Оказание содействия местным продовольственным органам в изъятии хлебных излишков из рук кулаков и богатеев».

С 15 лет Миша Суслов работал в уездном комитете бедноты, председателем которого был его отец. Комитет занимался реквизицией продовольствия. Что это означало? Право отбирать все у зажиточных, то есть трудолюбивых и умелых соседей. Новая власть давила самых успешных хозяев, называя их «кулаками» и «подкулачниками».

Россия была крестьянской страной. В 1920 году ее население составляло 131,5 миллиона человек, из них 110,8 миллиона жили в деревне. До Первой мировой аграрный сектор давал половину национального дохода страны. Но Советская власть рассматривала деревню прежде всего как огромное зернохранилище. Покупка хлеба у крестьян не предполагалась – только изъятие.

Почему же семья Сусловых присоединилась к большевикам?

В 1938 году во время предвыборной кампании – избирались депутаты Верховного Совета РСФСР – молодой партийный работник Суслов, выступая в Ростове-на-Дону, говорил:

– А вспомните, товарищи, прошлое, когда миллионы трудящихся были бесправными, забитыми, угнетенными. Я вспоминаю свои молодые годы. Тяжелое было мое детство, как и детство многих тогда бедных крестьянских ребят. У моего отца никогда не было лошади. Душили нищета и голод. Душили помещики и купцы. Восемьсот крестьянских дворов нашего села имели меньше земли, чем имели два соседских помещика.

Родное село Суслова, как и все остальные, делилось на тех, кто тяжко работал и преуспевал, и на тех, кто не желал каторжно вкалывать. Эти бедняки, нежелавшие работать или просто неудачливые, и стали опорой Советской власти в деревне. Они ненавидели тех, кто разбогател, называли кулаками и мироедам, грабили и поджигали их дома. Тем самым уничтожалось самое эффективное в стране зерновое производство – помещичьи имения и хозяйства тех, кто поднялся в результате столыпинских реформ.

«Против наших окон стоит босяк с винтовкой на веревке через плечо – “красный милиционер”, – записал в дневнике прозаик и поэт Иван Алексеевич Бунин, будущий лауреат Нобелевской премии по литературе. – И вся улица трепещет так, как не трепетала бы прежде при виде тысячи самых свирепых городовых».

Александр Самойлович Изгоев, член ЦК кадетской партии, записал услышанные им в революционном году слова какого-то крестьянина о большевиках:

– Народу только такое правительство и нужно. Другое с ним не справится. Вы думаете, народ вас, кадетов, уважает? Нет, он над вами смеется, а большевиков уважает. Большевик каждую минуту застрелить может.

Для крестьянина «мир своих» заканчивался за деревенской околицей. Другой мир был неважен, незнаком – «чужие». «Инаковость» игнорировалась, не принималась. При большевиках враждебно-агрессивное отношение к «чужому» и «чужим» было закреплено сознательно, сверху. Чужие – это «враги».

Народ желал отомстить тем, кто им управлял, кто всем командовал. И началось уничтожение «эксплуататорских классов». Во враги зачислялись целые социальные классы и группы: буржуи, офицеры, помещики, кулаки, священнослужители… Гражданская война – ликвидация чуждых для народа элементов: в погонах, в рясах, в сюртуках, в очках… И сколько же нашлось желающих поучаствовать в ликвидации старой жизни!

Член-корреспондент Академии наук, директор Института российской истории Андрей Николаевич Сахаров, в молодости инструктор отдела пропаганды ЦК КПСС, пишет:

«Когда малокультурные, обездоленные люди поняли, что они могут не только встать вровень с имущими, с вчерашним “барином”, но и подняться выше него в социальной иерархии, завладеть безнаказанно его домом, имуществом, средствами производства, – когда до них дошел этот сокровенный смысл революции, она стала многомиллионным социальным взрывом, который и оказался самым важным, реальным результатом Октябрьского переворота….

Требование социального равенства перерождалось в ощущение собственной социальной исключительности (“рабочее”, “бедняцкое” происхождение) как заслуги, дающей основание для привилегий. Бедные, простые, полуграмотные. Именно эти характеристики в революционную эпоху стали “знаком качества”…

Не классовая борьба, а цивилизационное противостояние – реальный источник социальных коллизий и катаклизмов в России. Культ силы и власти, социального реванша маленького полуграмотного человека пропитал все поры общества».

В феврале 1920 года Михаил Суслов вступил в Российский коммунистический союз молодежи, который был создан 29 октября 1918 года в Москве. Поначалу в комсомол вступали немногие – прочность новой власти вызывала сомнения. Попытка большевиков построить коммунизм разрушила экономику. Заводы закрывались, в городах царила безработица. Молодежь устремилась из города в деревню. А деревня полыхала – то в одном районе, то в другом крестьяне поднимали мятеж против Советской власти. Почти два года Красная армия не могла подавить восстание в Тамбовской губернии. Стреляли и в родных местах Суслова.

17 марта 1921 года повстанческая армия Федора Попова заняла Хвалынск. Попов служил в Первой конной армии, дезертировал и из местных казаков сформировал свой отряд. В городе быстро установился порядок, грабежи прекратились.

Новый хозяин города подписал «приказ № 1 по гарнизону г. Хвалынска Саратовской губернии командующего восставшими Ф. Попова»:

«Я с восставшими против комиссаров и коммунистов войсками сего числа вступил в г. Хвалынск. Обращаюсь к гражданам г. Хвалынска, что я иду только против насилия комиссаров-коммунистов и даю освобождение русскому народу. Пошел я и вверенные мне войска против диктатуры начальников, и всякое насилие, как со стороны красноармейцев моего отряда, а также и несознательных граждан буду пресекать самым беспощадным образом, до расстрела включительно».

Далее Попов пытался (не очень грамотно) объяснить свою программу:

«Мы от имени восставшего народа заявляем, что диктатура пролетариата, три года разорявшая Россию, отменяется и вся полнота власти передается самому народу без всяких подразделений на классы и партии. Признавая за коммунизмом великое будущее и идеи его священны, новая революционная власть ни в коем случае не имеет в виду силу штыка противопоставить этой идее и борется с насильниками-комиссарами, спекулировавшими на коммунизме, а также не признает и борется с принудительной государственной коммуной, считая, что увлечение всякого рода идеями – право всякого человека и меньшинство не имеет права навязывать большинству народа свою волю».

Федор Попов хотел присоединиться к масштабному крестьянскому восстанию на Тамбовщине, но его отряд быстро распался. Сам он, судя по всему, был убит.

Вопрос о хлебе – вопрос о власти. У кого хлеб, у того и власть. Политика Ленина: распределять продовольствие по классовому признаку. Иначе говоря, кормить только своих. Против власти? Голодай.

С такими представлениями о жизни взрослел Михаил Андреевич Суслов. Его мать Лидия Григорьевна умерла очень рано – в 1920 году. Отец женился вновь. После этого 17-летний Михаил не захотел оставаться в деревне и отправился в столицу. Первые годы он наведывался в родные места, а потом надолго исчез. Вернется он лишь через много лет – уже в роли одного из руководителей партии. Не без ностальгии член Политбюро ЦК КПСС приезжал в Шаховское в 1966, 1971, 1975, 1980 годах. В 1976-м здесь установили его бронзовый бюст, положенный дважды Герою Социалистического Труда.

Михаил Андреевич позаботился о том, чтобы в селе построили новую библиотеку, где со временем открылся посвященный ему музей. Его имя присвоили сельской школе. В одном из классов стояла парта, за которую он присел во время последнего приезда – в 1980 году. Право занимать эту парту предоставлялось лучшим ученикам…

В 1920 году он добрался до Сызрани, оттуда отправился в Москву. Как отнесся к его отъезду отец, дал ли ему денег на дорогу или Михаил скопил их самостоятельно, мы не знаем – об этом периоде своей жизни (как, впрочем, и обо всех остальных) он воспоминаний не оставил.

Много позже член Политбюро Виталий Иванович Воротников рассказывал, как Суслова по разнарядке ЦК выдвинули кандидатом в депутаты Верховного Совета РСФСР от Тольяттинского избирательного округа. Михаил Андреевич приехал на встречу с избирателями.

«Мне казалось, – вспоминал Воротников, – что Суслов – невозмутимый, уверенный в себе человек. Сухой, сдержанный, малоконтактный. Бесстрастно расспрашивал нас о делах, на наши вопросы отвечал односложно. Но, побыв с ним рядом, особенно перед его выступлением на собрании, когда он нервно перебирал листки, уточнял с помощником некоторые факты, оценки, выводы по тексту, я увидел, что это не совсем так. Первые сбивчивые фразы выступления, неуверенный фальцет – я понял: волнуется и этот, представлявшийся мне железным, человек».

В Сызрани Михаил Андреевич попросил показать ему вокзал. Поехали туда, и он внезапно направился в ресторан. Сопровождающие почувствовали себя неуютно – вокзальный ресторан известно как выглядит. К визиту высокого гостя там не готовились.

«Михаил Андреевич, – рассказывал Воротников, – постоял, сощурившись, посмотрел в зал, улыбнулся и, не проходя далеко, вышел. По его просьбе немного прошли от вокзала по Советской улице (бывшей Большой Дворянской). Вернувшись к вагону, он объяснил нам причину своего интереса. В 1920 году юный Миша Суслов пришел пешком в Сызрань. Потолкался на вокзале и в городе несколько дней и уехал в Москву учиться. Ему импонировало, что сохранилось здание вокзала, на том же месте ресторан, да и главная улица мало изменилась. Мы ожидали разноса за вокзальное бескультурье, а ему, наоборот, всё понравилось, напомнило юные годы».

Часть вторая
При Сталине

А мог бы стать профессором…

В 1978 году Михаил Андреевич Суслов, без преувеличения второй человек в стране, приехал в Академию общественных наук при ЦК КПСС, которая включила в свой состав и Высшую партийную школу, то есть превратилась в главное учебное заведение, готовящее партийные кадры. В кабинете ректора, расчувствовавшись, рассказал, как его, командированного комсомолом на учебу, по молодости лет не приняли в Коммунистический университет имени Я. М. Свердлова – предшественника будущей ВПШ.

Ректор Академии общественных наук Вадим Андреевич Медведев (со временем он станет членом-корреспондентом Академии наук и войдет в Политбюро) тут же сказал, что готов исправить ошибку его предшественников и немедленно зачислить Михаила Андреевича, но уже в качестве профессора…

А тогда приехавшего в Москву молодого Суслова приняли на Пречистенский рабочий факультет, который возник на базе существовавших еще до революции бесплатных вечерних общеобразовательных курсов для рабочих. Ведал ими отдел рабфаков Наркомата просвещения РСФСР. Незадолго до поступления Суслова курсы преобразовали в Вечерний рабочий факультет имени Николая Ивановича Бухарина – в ту пору одного из большевистских вождей, а позже «врага народа».

Когда Суслов добрался до Москвы, то не мог никуда устроиться. С трудом нашел работу в Наркомате почт и телеграфов, где его приняли кандидатом в члены партии. А на рабфаке вместе с ним училась Полина Семеновна Жемчужина, будущая жена члена Политбюро Вячеслава Михайловича Молотова; со временем она станет союзным наркомом и тоже побывает – несмотря на высокопоставленного мужа – в роли «врага народа».

Большевики разрешили поступать в высшие учебные заведения решительно всем – без сдачи экзаменов и без среднего образования. На рабочем факультете Суслов вместе с другими слушателями получил школьные знания, необходимые для продолжения учебы в высшем учебном заведении.

Система образования тогда находилась в тяжелейшем положении. Летом 1922 года нарком просвещения Анатолий Васильевич Луначарский обратился в Политбюро с мольбой о помощи – четыре месяца учителям и воспитателям не платят зарплату: «Обнищавшее учительство доведено до крайности, было несколько стачек уездного и городского масштаба… Несколько губернских отделов народного образования полностью закрыли все школы и распустили всех учителей».

Когда Михаил Андреевич приступил к учебе, началась новая экономическая политика – нэп. Полыхавшие по всей стране народные восстания заставили большевиков отступить от своих принципов хотя бы в хозяйственных делах. 17 мая 1921 года приостановили национализацию мелкой и средней промышленности. 7 июля позволили создавать частные предприятия (при условии работы там не более двадцати человек). Разрешили восстановить частную торговлю, держать кафе и рестораны. Это было избавлением от голода. Открылись магазины, можно было что-то купить. Люди возвращались к нормальной жизни.

Новая экономическая политика быстро дала результаты: промышленное и сельскохозяйственное производство достигло довоенного уровня. Россия не только полностью обеспечивала свои потребности, но и вновь экспортировала зерно. Но успехи экономики вовсе не радовали советских руководителей. Они видели: Россия нэповская прекрасно развивается и без них. Не только обычные граждане, но и члены партии задумались: зачем строить коммунизм, если все необходимое для жизни дает рыночная экономика, основанная на частной собственности? Жесткий политический режим только мешал ей. Когда Суслов учился, из коммунистической партии вышли три четверти вступивших в нее крестьян. Партийный аппарат в деревне почти перестал существовать.

Партийные секретари – лишние… Так что, им уходить? Ну уж нет! Поэтому изо всех сил в стране подогревали ненависть к нэпу и нэпманам.

Вот характерная частушка тех лет:

Я любому богачу
Нос и рыло сворочу.
Сворочу и нос, и рыло,
И скажу, что так и было.

Взяв власть, 22 ноября 1917 года глава советского правительства Ленин подписал декрет № 1, которым отменил все (!) старые законы и разогнал старый суд. Заодно ликвидировали институт судебных следователей, прокурорского надзора и адвокатуру. Декрет учреждал «рабочие и крестьянские революционные трибуналы».

Страна вступила в эпоху беззакония – в прямом и переносном смысле. Ленинцы исходили из того, что политическая целесообразность важнее норм права. Власть не правосудие осуществляет, а устраняет политических врагов. Соответственно в стране закрыли все юридические факультеты. Ликвидировали «за ненадобностью» и историко-филологические факультеты. Заодно отменили все ученые степени и звания – свидетельство высокой квалификации ученого. Произошло резкое падение уровня преподавания.

Но Михаил Андреевич, отдать ему должное, искренне хотел учиться. Окончив рабфак в 1924 году, он попросил руководство рекомендовать его для поступления в Московский институт народного хозяйства, который носил имя Карла Маркса – в том же году институту присвоили имя знаменитого русского марксиста Георгия Плеханова. Ректором был Ивар Тенисович Смилга, кандидат в члены ЦК и видный большевик, заметная фигура в Гражданскую войну – член Реввоенсовета республики. Но он поддерживал Льва Троцкого, поэтому быстро лишился должности, потом свободы, а под конец и жизни.

В институте Суслова избрали секретарем академической партгруппы. В характеристике записали: «Партийно выдержанный, идеологически устойчив. Имеет склонность к научно-исследовательской работе». И он действительно писал объемистые работы на экономические темы, надеясь поступить в аспирантуру.

Михаил Андреевич рассказывал родным, как сдавал однажды экзамен:

«Профессор был известен своей строгостью и знаниями, а тут вдруг чувствует, студент на все вопросы отвечает и при этом как-то особенно уверенно и грамотно. Профессора это даже вдруг почему-то задело. Не может студент знать все, как экзаменатор, а то и, не приведи господь, лучше! Возникло своего рода состязание: профессор задает все новые и новые вопросы, а Суслов как бы и сам включился в эту игру и мало отвечает, а еще и подзадоривает: всё равно не срежете! Уже вмешался напарник профессора. Спор прекратился, но так и не срезал».

Учась в институте, Михаил Андреевич и сам преподавал – во Всесоюзной промышленной академии имени И. В. Сталина, которая готовила руководящие кадры для отечественной промышленности. В те годы в академии учился, а главным образом руководил партийной организацией будущий руководитель страны Никита Сергеевич Хрущев.

Что преподавал Михаил Андреевич? Политэкономию. В стране складывалась когорта специалистов в области политэкономии социализма – науки, которой, собственно, никогда не существовало. Годы преподавания научили Суслова четкой и правильной речи, что впоследствии заметно отличало его от косноязычных коллег.

Советская власть не приняла модернизации, испугалась нарастающей сложности мира. И упростила всю жизнь: диктатура – самая простая форма управления. Михаил Андреевич идеально соответствовал этой системе. Он еще в юные годы обзавелся ленинскими цитатами, которые годились на все случаи жизни. Предлагал эти цитаты вместо ответов на реальные и волнующие людей вопросы. Эта сусловская методика стала системой повсеместно, но вряд ли благодаря ему – квазирелигиозная готовность отвечать на все вопросы цитатами из классиков была характерна для идеологических чиновников.

В позднесоветское время я работал во внешнеполитическом еженедельнике «Новое время», где собралось много знающих и умелых журналистов-международников. Даже на партийных собраниях в редакции звучали вполне разумные идеи и предложения. Раз в год на отчетно-выборное собрание к нам приезжал инструктор сектора журналов отдела пропаганды ЦК КПСС. Он внимательно всех слушал, потому что ему полагалось подвести итог.

Он вставал и говорил:

– Дорогие товарищи, состоялся очень интересный разговор. Звучало много предложений и вопросов. Вы ждете ответов на эти вопросы. И я скажу вам, где их найти…

Инструктор ЦК делал паузу:

– Читайте классиков! В трудах Маркса, Энгельса и Ленина вы найдете ответы на все волнующие вас вопросы.

Молодые годы Суслова пришлись на время безжалостной схватки за власть, что выдавалось за борьбу против разного рода оппозиций и фракций. Вчерашние вожди революции и герои Гражданской войны внезапно превращались во врагов, подлежащих уничтожению, и надо было успевать за этими переменами. Малейшие сомнения исключались, ценилась безоговорочная преданность руководящей линии. Это было необходимым условием продвижения по службе и устройства личной жизни. Прежде всего нужно было получить паек – иначе чем кормить семью? Позаботиться о дровишках, чтобы «буржуйка» – единственное средство отопления тех суровых лет – согревала бренное существование. Обзавестись комнатой в коммуналке – об отдельной квартире даже партработник среднего звена мог тогда только мечтать…

Суслов ни разу не допустил ошибки. Никаких колебаний, никаких сантиментов. Безоговорочная вера в правоту вождя. Готовность отстаивать позиции, которые на данный момент признаны верными, и немедленно отказаться от них, как только линия партии изменится.

Михаил Андреевич ощущал себя вполне уютно за университетской кафедрой. Со временем стал бы профессором и даже академиком. Некоторые его подчиненные были избраны в Академию наук – секретари ЦК партии Леонид Федорович Ильичев, Петр Николаевич Федосеев, Дмитрий Трофимович Шепилов…

Но очень правильного – и в своих взглядах, и в поведении – партийца приметили кадровики. В апреле 1931 года Суслова пригласили в ЦК партии и взяли старшим инспектором в систему партийно-государственного контроля. На этом поприще он быстро преуспел. Стремление контролировать, проверять и призывать других к ответу проявилось в Суслове с юности.

Вообще говоря, существовали два ведомства: Центральная контрольная комиссия при ЦК (партийная инквизиция) и Наркомат рабоче-крестьянской инспекции, который когда-то подчинялся самому Сталину, пока его не избрали Генеральным секретарем. После смерти Ленина в 1924 году в Москве решили, что нужно постепенно объединить оба ведомства. ЦКК и РКИ возглавил член Политбюро Ян Эрнестович Рудзутак, ключевая фигура партийного аппарата того времени – одно время его даже прочили в Генеральные секретари вместо Сталина. В 1934-м Рудзутака сменил Лазарь Моисеевич Каганович, один из ближайших к Сталину людей. Сейчас его помнят, наверное, только те, кто интересуется историей. А в тридцатые годы его имя гремело. Каганович был человеком малограмотным, писал с ошибками. Но сразу поверил в звезду Сталина и всю жизнь преданно ему служил, не зная сомнений и колебаний. Каганович никогда не возражал вождю, никогда не отстаивал своего мнения, а подхватывал любую сталинскую мысль. И Сталин доверял Лазарю Моисеевичу, потому что более преданного человека у него не было.

После снятия Рудзутака (в 1938-м его расстреляли) единое ведомство контроля было разделено. Партийные дела оставили в ЦКК, а Наркомат рабоче-крестьянского контроля 11 февраля 1934 года преобразовали в Комиссию советского контроля при Совнаркоме. Здесь Суслов и продолжил свою службу.

Комиссию, членов которой избрал ХVII съезд партии, возглавил член Политбюро и первый заместитель председателя Совнаркома Валериан Владимирович Куйбышев, тоже один из самых верных соратников Сталина, но в январе 1935 года он скоропостижно скончался. Причиной ранней смерти Куйбышева, как считается, стало пристрастие к горячительным напиткам. Кресло главы комиссии занял его заместитель Николай Иванович Антипов, тоже видный чиновник, заместитель главы правительства, в 1937-м его арестовали, в 1938-м расстреляли.

Поворотным годом в истории страны стал тридцать четвертый. После XVII съезда, закрепившего контроль над партией Сталина и его приближенных, 1 декабря в Смольном был убит член Политбюро, секретарь ЦК, первый секретарь Ленинградского обкома и горкома партии, первый секретарь Северо-Западного бюро ЦК Сергей Миронович Киров – еще один давний и верный сталинский соратник.

В последние годы убийство Кирова превратили в скабрезно-авантюрный сюжет, украшенный пикантными подробностями. Обезумевший от ревности муж-неудачник Леонид Васильевич Николаев, потерявший хлебную должность партийный функционер, застает жену в момент супружеской измены и стреляет в счастливого соперника, хозяина города и всего края…

Что тут особенного? Особенное состоит в том, что выстрел, прозвучавший в Смольном, стал трагедией всей страны.

До убийства Кирова в СССР сохранялась относительная стабильность. Да, несогласные с курсом лишились своих постов и замолкли. Политической жизни больше нет. Но сидишь тихо – тебя не трогают. Люди уходили в работу, в частную жизнь. Но после громкого убийства всё переменилось. Дети известного писателя Алексея Николаевича Толстого, который все годы демонстрировал любовь к Советской власти, запомнили этот момент:

«Вернувшись с похорон Кирова, Толстой был не в себе: лицо его было бледно серого цвета. Мы все кинулись к нему: “Ну как? Расскажи! Кто же убийца?” Помню, отец оглядел нас всех и около минуты простоял молча. Мы затаили дыхание. “Что вам сказать?.. Дураки вы все. Ничего не понимаете и никогда не поймете!” – резко, но не повышая голоса произнес он и поднялся к себе в кабинет».

Он понял, что именно случилось и что за этим последует. После убийства Кирова над страной пронесся кровавый вихрь, люди затаились в страхе.

О ходе расследования этого громкого преступления мне рассказывал профессор, доктор исторических наук Владимир Павлович Наумов. Он много лет проработал в аппарате ЦК КПСС, досконально знал этот мир, а в перестроечные годы стал ответственным секретарем комиссии Политбюро ЦК по дополнительному изучению материалов, связанных со сталинскими репрессиями.

Он говорил:

– Сталин видел, что его решения вовсе не воспринимаются в стране так уж безоговорочно. Ему нужно было вселить во всех страх. Без страха система не работала. Как только приоткроешь дверь, сразу начинается разрушение режима.

Вокруг Сталина появились молодые работники, которые воспринимали его как полубога. Он осуществил смену поколений, причем по всей стране, до последнего сельского райкома. Так и Суслов, и его сотрудники фанатично исполняли указание ЦК – чистить кадры. Михаил Андреевич мгновенно улавливал бесконечные повороты руководящей линии.

Под лозунгом борьбы с оппозицией фактически из партии вымывался образованный слой. Высокие должности занимали некомпетентные и необразованные люди. Насаждалась бездумная дисциплина: подчиняйся и не задавай лишних вопросов.

Старый большевик Давид Борисович Рязанов, академик и первый директор Института Маркса и Энгельса, говорил на партийном форуме:

– Все товарищи, которым приходится выступать с критикой (я, боже сохрани, далек от оппозиции), критиковать политику ЦК, попадают в затруднительное положение. Наш ЦК – совершенно особое учреждение. Говорят, что английский парламент все может; он не может только превратить мужчину в женщину. Наш ЦК куда сильнее: он уже не одного очень революционного мужчину превратил в бабу, и число таких баб невероятно размножается…

Едкого и умного академика отправили в ссылку, а в 1938-м расстреляли. Зато другим открывали дорогу наверх. Рождался новый политический истеблишмент. Сталин заботливо относился к аппарату, создавал все условия для приличной по тем временам жизни. Жизнь советских чиновников с каждым днем всё больше отличалась от жизни народа – пайки, распределители, дачи. Но внешне они пытались стать незаметнее, раствориться в толпе. Торжествовали небрежность и неряшливость в одежде. Вот откуда у Суслова нарочитое пренебрежение к одежде – это «большой стиль» эпохи.

28 апреля 1933 года появилось совместное постановление ЦК и ЦКК о чистке партии – такие чистки регулярно проводились для поиска скрытых врагов и «примазавшихся» к партийной кормушке жуликов и карьеристов. Суслова включили в комиссию по чистке Уральской области, которую возглавил старый большевик Борис Анисимович Ройзенман. Он служил членом президиума Центральной контрольной комиссии и членом коллегии наркомата рабоче-крестьянского контроля, занимался загранкадрами и проверкой работы загранучреждений. В 1934-м его утвердили заместителем председателя Комиссии советского контроля.

Суслов учился у Ройзенмана умению следовать линии партии.

Надежда Константиновна Крупская посмела открыто вступиться за старых друзей – недавних членов Политбюро Григория Евсеевича Зиновьева и Льва Борисовича Каменева.

Ройзенман пригрозил ленинской вдове суровыми карами:

– Надежда Константиновна своим выступлением больше всего меня возмутила. Когда она призывает к пресловутой объективности, меня особенно это удивляет, чтобы не сказать больше. Мы должны сказать и Надежде Константиновне, и Зиновьеву, и Каменеву, вам всем, дорогие товарищи-ленинградцы, что и с вами будем поступать по всем требованиям партдисциплины и, несмотря на лица, на положения, на должности, не будем в дальнейшем прощать те ошибки, о которых здесь идет речь.

Суслов старательно включился в процесс массовой чистки. Хуже всего пришлось деревне. Коллективизация и раскулачивание – полный разрыв с тем курсом, которым с начала ХХ столетия шла Россия, отказ от рекомендаций экономической науки. Целью коллективизации было не только забрать у крестьян зерно, ничего за него не заплатив, но и обеспечить партии полный контроль над деревней. Насильственное объединение крестьян в колхозы, хлебозаготовки, аресты кулаков и всех недовольных привели к массовым восстаниям. Крестьяне резали скот, меньше сеяли, да и убирать урожай часто было некому – кулаков вместе с семьями массово высылали на Север.

Для моего дедушки это стало переломным моментом, именно раскулачивание он воспринял как катастрофу.

Владимир Млечин:

«Изрядно досталось моему поколению. Я жил в полную меру сил, дышал, что называется, во всю глубину легких, ввязывался в любую драку – кулачную или, позже, идейную, если считал дело справедливым. Нравы были суровые, и это закаляло. С младенческих лет эмпирически постиг истину: полез в драку – не жалей хохла.

Мы жили бесстрашно, верили в грядущий день. Что значили невзгоды в атмосфере энтузиазма и непреклонной силы веры? Вот-вот начнется царство социализма на земле. Мы верили, как первые христиане. Пока небо не раскололось над головой.

Когда-то Достоевский больше всего потряс меня изображением детских страданий. Может быть, потому что рос я в условиях отнюдь не легких. Помню мать в слезах, когда не было хлеба для ребят. Помню ее маленькую, слабую с мешком муки – пудик, полтора – за спиной, кошелкой картофеля в одной руке, а в другой ручка маленькой, едва ли двухлетней сестры, шлепающей по грязи Суражского тракта, помню окружающую нищету, неизмеримо более горькую, чем у нас. Словом, страдания детей – мой пунктик.

И по сию пору не могу забыть крестьянских ребятишек, которых в 1929 году вместе с жалким скарбом грузили в подводы и вывозили из насиженных мест, порой в дождь, в слякоть, в холод. Я этого видеть не мог…»

Коллега Суслова по Политбюро министр иностранных дел Андрей Андреевич Громыко в юные годы тоже преподавал политэкономию, ездил с лекциями по совхозам и колхозам и видел, что деревня голодает.

Он вспоминал:

«На сельском сходе выступал докладчик, задачей которого было не только пропагандировать политику новой власти, но и дать людям хотя бы общее представление о том, что такое теория Маркса – Ленина, на которой строится эта политика.

Докладчик старался объяснить в доходчивой форме:

– Маркс, разрабатывая свое учение на основе передовой мысли, критически использовал достижения других ученых, в частности Гегеля. У последнего Маркс взял все хорошее, то есть взял у него рациональное зерно, и ничего другого, неподходящего, не брал.

Один крестьянин сказал:

– Вот вы говорите, что Маркс у Гегеля взял только рациональное зерно, а больше ничего не брал. У нас же на днях забрали решительно все зерно, почти не оставили на посев».

Дочь Громыко на всю жизнь запомнила рассказ отца о том, как его отправили в командировку на Украину:

«Идет он по дороге из одного села в другое, а навстречу – вереница телег, запряженных лошадьми. На телегах домашний скарб, дети, старухи. Мужик с женой шагают рядом с лошадью.

– Куда путь держите? – спрашивает папа мужика.

– А куда глаза глядят, – отвечает крестьянин.

Деревня разорялась».

Михаил Андреевич Суслов был свободен от таких переживаний.

Люди чувствительные в ту пору политической карьеры не делали; требовались натуры холодные и равнодушные к чужим страданиям.

Кого Суслов вместе с московской бригадой вычищал из партии?

«Классово чуждые, враждебные элементы, обманным путем пробравшиеся в партию, двурушников, перерожденцев, сросшихся с буржуазными элементами…»

А в городе тогда покончили с нэпом. Ликвидировать частника, а с ним свободную торговлю и остатки рыночной экономики оказалось делом несложным. Последствия не заставили себя ждать – магазины опустели. 14 февраля 1929 года решением Политбюро в стране ввели продуктовые карточки.

Кандидат в члены Политбюро нарком внутренней и внешней торговли Анастас Иванович Микоян констатировал: «Отвернули голову частнику. Частник с рынка свертывается и уходит в подполье, а государственные органы не готовы его заменить».

Потом Суслова отправили в Черниговскую область, где выявляли националистов: «В момент разгрома главных сил украинского национализма эти люди ограничились лицемерным признанием своих ошибок, а на деле сохранили свои националистические взгляды».

Сталин, возлагавший большие надежды на ведомство контроля, говорил на заседании Политбюро:

– У нас был госконтроль, но мы его раздолбали. Сделали попытку провести весь рабочий класс через школу государственного управления – рабоче-крестьянскую инспекцию. Эти попытки не увенчались успехом. Это дело оказалось непосильной задачей. У нас оба контроля – и партийный, и советский – захирели. Надо просто хорошо учитывать, хорошо считать то, что у нас есть. Контролеры должны учитывать материальные и финансовые ценности, контролировать расходы. Скрытое надо выявлять. Контролерам нужно дать большие права.

В какой-то момент Суслов не выдержал этого инквизиторства или просто устал – и попросился на преподавательскую работу. Поначалу его не отпустили, но в сентябре 1936 года разрешили поступить на второй курс Экономического института красной профессуры; это высшее учебное заведение готовило идеологические кадры, в том числе преподавателей новых общественных наук. Институтом ведал отдел пропаганды и агитации ЦК.

Но проучился Михаил Андреевич всего год. Осенью 1937 года его неожиданно вызвали в ЦК и сообщили о переводе из Москвы в Ростов-на-Дону. Поставили в обкоме заведовать отделом руководящих партийных органов. Новое назначение могло показаться понижением – из столицы на периферию. Но это было не так: столичных партийцев тогда постоянно командировали подальше от Москвы.

«ЦК играет человеком» – написал некогда поэт Александр Безыменский. Мой дедушка, чью судьбу я невольно сравниваю с судьбой героя книги, поскольку они практически ровесники, прошел такой же путь.

Владимир Млечин:

«Меня вызвали в ЦК партии, сообщили, что есть решение мобилизовать двести коммунистов для укрепления промышленных районов страны. Мне предложили на выбор: Харьков, Брянск и, кажется, Баку. Я выбрал Брянск.

Ответственный секретарь губкома партии Александр Николаевич Рябов (впоследствии он работал секретарем Замоскворецкого райкома в Москве, затем его перевели в профсоюзы, а в 1938 году расстреляли) закончил беседу коротко:

– Будешь в губкоме заведовать отделом печати. И заодно редактировать губернскую комсомольскую газету. Завтра бюро – утвердим.

И я начал мотаться по огромной Брянской губернии, – одиннадцать уездов! – налаживать уездную печать. Потом утвердили редактором уже партийной газеты “Брянский рабочий”. Пока не пришло решение оргбюро ЦК об откомандировании тов. Млечина в Москву в распоряжение ЦК».

Так что тогда это была обычная практика в партийном аппарате. Сталин постоянно тасовал кадры, чтобы чиновники не засиживались, не теряли хватки. Выжить в начальственной среде и продвинуться по карьерной лестнице было очень непросто. Требовалась особая предрасположенность к существованию в аппаратном мирке: дисциплина и послушание. Ценилось умение угадать, чего желает непосредственный начальник. Ценой ошибки были не понижение или опала, как в более поздние времена, а в буквальном смысле жизнь.

К вершинам власти неостановимо шли очень осторожные, цепкие и хитрые, те, кто никогда не совершал ошибок и не ссорился с начальством. Какой опыт приобретал чиновник, добираясь до самого верха? Аппаратных интриг, умения лавировать, уходить от опасных решений.

Хозяин огромного края

В принципе на руководящие должности в аппарат брали только с выборной партийной работы. Суслов не избирался даже секретарем райкома, но начальство высоко оценило его работу в контрольных органах. Собственно, ему предстояло и дальше заниматься большой чисткой. Массовые репрессии, создававшие множество вакансий, многим открывали дорогу наверх. Главное при этом было выжить самому.

С каким поручением Суслов прибыл в Ростов?

23 февраля 1937 года в Москве открылся Пленум ЦК ВКП(б), на котором Сталин выступил с докладом «О недостатках партийной работы и мерах по ликвидации троцкистских и иных двурушников».

Он подвел идеологическую базу под необходимостью репрессий:

«Чем больше мы будем продвигаться вперед, чем больше будем иметь успехов, тем больше будут озлобляться остатки разбитых эксплуататорских классов, тем скорее они будут идти на острые формы борьбы, тем больше они будут пакостить советскому государству, тем больше они будут хвататься за самые отчаянные средства борьбы, как последнее средство обреченных».

Суслов был одним из тех, кто исполнял поручение вождя. Только за шпионаж в 1937 году осудили 93 тысячи человек. Сколько же шпионов обнаружили в стране – больше, чем во всем остальном мире за всю историю человечества! Если кто-то еще верит в эти цифры, получается позорная картина: почему-то именно в «самой счастливой» Советской стране граждане с необыкновенной легкостью, немало при этом рискуя, шли на службу врагу…

Когда начались аресты высшего командного состава Красной армии, Сталин, выступая на расширенном заседании военного совета при наркоме обороны, потряс слушателей неожиданным открытием:

– Дзержинский голосовал за Троцкого, не только голосовал, а открыто Троцкого поддерживал при Ленине против Ленина. Вы это знаете? Он не был человеком, который мог оставаться пассивным в чем-либо. Это был очень активный троцкист и весь ГПУ он хотел поднять на защиту Троцкого. Это ему не удалось.

Зал с изумлением слушал вождя. Если бы Феликс Эдмундович Дзержинский дожил до этих времен, что бы ждало создателя ведомства госбезопасности? Надо полагать, Михаил Андреевич правильно понял Сталина: неприкасаемых нет и быть не может. Суслов, отвечавший за областные кадры, сменил десятки секретарей райкомов и горкомов. Многие из них вскоре были арестованы, о чем он не мог не знать.

В Ростов-на-Дону перевели тогда из Москвы не одного только Суслова. Областью руководил человек, чье имя еще недавно гремело, – чекист со стажем Ефим Георгиевич Евдокимов. Он отличился в конце Гражданской войны на посту начальника особого отдела Южного фронта. Когда боевые действия уже завершились и Белая армия генерала Петра Врангеля эвакуировалась из Крыма, Евдокимов организовал массовые расстрелы оставшихся на полуострове бывших белых офицеров, хотя им обещали амнистию. В центральном аппарате ГПУ он руководил секретно-оперативным управлением, затем возглавил госбезопасность на Северном Кавказе. В городе Шахты Ростовской области Евдокимов в 1927–1928 годах вскрыл «вредительскую организацию буржуазных специалистов». О «шахтинском деле» велено было рассказать всей стране, и публичный процесс вошел в историю.

В 1934 году Ефима Евдокимова утвердили первым секретарем Северо-Кавказского крайкома партии, избрали членом ЦК и депутатом Верховного Совета СССР, а в сентябре 1937-го перевели в Ростов. Но он быстро утратил сталинское расположение. В мае 1938 года его вернули в Москву заместителем наркома водного транспорта и почти сразу арестовали, а в 1940-м расстреляли. Ему на смену Сталин прислал своего многолетнего помощника Бориса Александровича Двинского. Сначала сделал его вторым секретарем, потом поставил во главе области. Двинский оценил Суслова и, согласовав вопрос с ЦК, утвердил его секретарем обкома. Вторым секретарем стал тоже присланный из Москвы Григорий Петрович Громов, но его быстро забрали назад и назначили вторым секретарем ЦК комсомола.

На областной партийной конференции 8 июня 1938 года Суслов говорил:

– Областная парторганизация и обком партии провели большую работу по реализации решений январского Пленума ЦК ВКП(б) по ликвидации последствий вражеской деятельности в партийной работе. С каждым днем обновленное руководство обкома партии постепенно нащупывает, где у нас политически неблагополучно с руководством районов. Была проведена большая очистительная работа. Но это не значит, что кое-где еще не удалось притаиться вражеским элементам. Я думаю, что кое-где им удалось сохраниться, но житья мы им не дадим, выкорчуем до конца и наверняка.

Параллельно с Сусловым в Ростов-на-Дону начальником областного управления НКВД прислали из Москвы еще одного человека, который войдет в историю, – Виктора Семеновича Абакумова, будущего генерал-полковника и министра государственной безопасности. Абакумов поработал в области с размахом и произвел на высокое начальство самое выгодное впечатление. Он получил знак «Почетный работник ВЧК-ОГПУ» в 1938 году, орден Красного знамени в 1940-м и вернулся в Москву с повышением. Словом, они с Сусловым сделали большую карьеру. Но Абакумова в 1954 году расстреляют как государственного преступника (он до сих пор не реабилитирован), а Михаила Андреевича с почестями похоронят у Кремлевской стены.

Когда в декабре 1938 года Абакумов приехал начальником управления в Ростов, Большой террор, устроенный наркомом внутренних дел СССР Николаем Ивановичем Ежовым, уже завершался. Самого Ежова вскоре арестовали и расстреляли. При его сменщике Лаврентии Павловиче Берии работа органов госбезопасности приобрела более методичный характер. Начальники управлений перестали меняться каждые несколько месяцев, а партийный аппарат сумел вернуть себе контроль над силовиками.

Суслов в Ростове получил подписанную Сталиным директиву:

«Обкомы, крайкомы, ЦК нацкомпартий обязаны:

а) взять на учет всех ответственных работников местных органов НКВД и завести на каждого из них личное дело;

б) провести тщательную проверку всех взятых на учет работников НКВД путем внимательного изучения всех документов о работниках (личные дела, материалы спецпроверки и т. п.) и личного ознакомления с ними.

в) рассмотреть на бюро предложения начальников областных, краевых управлений НКВД и наркомов НКВД союзных и автономных республик о кандидатурах работников. С каждым из утверждаемых работников НКВД обязан лично ознакомиться заведующий отделом руководящих партийных органов и один из секретарей обкома, крайкома, ЦК нацкомпартий.

Переброска работников местных органов НКВД из одной области, края, республики в другую производится заместителем наркома НКВД СССР (по кадрам) по получении разрешения отдела руководящих парторганов ЦК ВКП(б). Переброска работников местных органов НКВД в пределах одной и той же области, края, республики производится распоряжением начальника Управления НКВД и по получении по этому вопросу разрешения обкома, крайкома, ЦК нацкомпартии».

Иначе говоря, начальник управления НКВД Абакумов никого из своих подчиненных не мог повысить или, наоборот, снять без санкции Суслова, отвечавшего за областные кадры.

Сталин высоко ценил значение секретариата и оргбюро ЦК, которые ведали кадрами, а «кадры решают все». Судьба и карьера любого чиновника все больше зависела от партаппарата. Любое назначение в области осуществлялось только с санкции Суслова.

Оргбюро ЦК установило порядок учета, назначения и смещения руководящих работников. Так создавалась номенклатура должностей, назначение на которые принимали в обкоме. В номенклатуру входили и высшие комсомольские кадры. Работа в комсомоле становилась профессией. Секретарям комитетов комсомола разрешили оставаться на руководящей работе, когда они выходили из комсомольского возраста.

Романтика революционной эпохи быстро улетучилась. Формировалась жесткая система управления. Появился правящий класс, каста профессиональных чиновников. И Суслов идеально подошел для этой системы.

Партийная карьера гарантировала то, что оставалось недоступным для остальных.

Вот стихи из сатирического журнала той эпохи (тогда такие шутки еще допускались):

Партбилетик, партбилет,
Оставайся с нами.
Ты добудешь нам конфет,
Чая с сухарями.
Словно раки на мели
Без тебя мы будем.
Без билета мы нули,
А с билетом люди.

Сталин создавал аппарату все условия для приличной по тем временам жизни, наделял привилегиями. Молодые карьеристы жаждали власти и комфортной жизни и славили вождя.

Но существовали и ограничения. Скажем, до убийства Кирова партийные руководители могли свободно встречаться, ездить по стране. После убийства был установлен новый порядок: первый секретарь обкома выезжает в Москву на Пленум ЦК или в командировку, лишь получив разрешение Сталина. Всякое общение партийных секретарей между собой – встречи, разговоры – тоже только с санкции вождя. Первый секретарь отправлял шифровку с просьбой разрешить ему побывать в Москве или в другом городе – с объяснением цели поездки. Кому и куда ехать в отпуск, тоже решало Политбюро.

Конечно, Суслов и другие секретари обкома головой отвечали за экономические успехи области. Проблема состояла в том, что план первой пятилетки (1928–1933) выполнили меньше чем на 60 процентов. План на вторую пятилетку составили куда менее амбициозный, однако и он был выполнен меньше чем на три четверти. Но об этом не говорилось ни слова – ни в печати, ни на собраниях.

В своем хозяйстве Суслов должен был находить виновных в неудачах, проявляя немалую находчивость и изобретательность.

Михаил Андреевич говорил:

– Первоочередной задачей большевиков Ростовской области является полное истребление всех до одного презренных фашистских агентов – троцкистов, бухаринцев и прочей мрази.

Как это выглядело на практике?

Например, Суслов распорядился «утвердить решение об исключении из членов партии Шесновец А. А. за неоказание помощи в разоблачении своего мужа, оказавшегося врагом народа, и как потерявшую бдительность…»

В эпоху большого террора брали и тех, кто работал вместе с Михаилом Андреевичем, тех, кого он выдвигал. Как он это воспринимал? Для некоторых людей это становилось невыносимым испытанием.

Вновь сошлюсь на Владимира Млечина, пережившего ту же эпоху:

«Один день в ноябре 1937 года переломил всю мою жизнь. Вечером вместе с женой приехал к близкому товарищу, заведовавшему отделом в “важнеющем” учреждении. А буквально через пять минут пришел гость в петличках вместе с дворником, начался обыск – до утра. Хозяина увезли вместе со стенограммами съездов партии, а нас отпустили домой.

Сколько их было таких “разоблаченных врагов народа” среди товарищей моих, знакомых и даже подчиненных! Но ничего не потрясло меня так, как та ноябрьская ночь… И я понял не только то, что сам хожу у края пропасти – я стал постигать, что идеей великой революционной целесообразности прикрываются дела невыносимые, преступные, ужасные.

В тридцатых годах был у меня знакомый, ну, скажем, приятель, старый чекист в больших чинах. И вот его взяли. Ну что ж, думал я тогда, значит, провинился. Скоро узнаю: забрали его жену и трехлетнего ребенка. И ехали они зимой в товарных вагонах через стылую Сибирь вместе с другими женами и детьми. И матери телами своими обогревали детей.

Этого я не мог ни понять, ни, тем более, одобрить. Это было за пределами человеческого понимания вообще. А вскоре стало ясно, что это не единичный факт, а чудовищная система… А после той ноябрьской ночи я никак не мог вести себя с той непринужденностью, с тем чувством внутренней свободы, с каким вел себя в предшествующие годы, “с младых ногтей своих”, как говаривал Горький. Что-то оборвалось во мне».

Михаил Андреевич Суслов и после смерти Сталина своим близким таких историй не рассказывал. Массовые репрессии он осудил только в хрущевскую эпоху – так, словно только что об этом узнал.

В 1937 году передовая статья «Правды» объясняла:

«Ни одна неполадка, ни одна авария не должны пройти для нас незамеченными. Мы знаем, что агрегаты сами не ломаются, котлы сами не взрываются. За каждым таким актом спрятана чья-то рука. Не рука ли это врага – вот первый вопрос, который должен возникнуть у каждого из нас».

Повсюду искали вредителей. Аварии и выпуск некачественной продукции становились поводом для возбуждения уголовных дел. Арестованные безоговорочно признавали свою вину. Они рисовали грандиозную картину разрушения «вредителями» экономики страны, создавая Сталину роскошное алиби, которого хватило на десятилетия.

Александр Трифонович Твардовский писал:

Да, он умел без оговорок,
Внезапно – как уж припечет —
Любой своих просчетов ворох
Перенести на чей-то счет;
На чье-то вражье искаженье
Того, что возвещал завет,
На чье-то головокруженье
От им предсказанных побед.

Неэффективность социалистической экономики била по трудящимся. Магазины опустели, за любыми товарами выстраивались длинные очереди – до конца советского строя они стали его постоянной приметой. Исчезали стимулы для труда. Тогда создали закрытые распределители продовольствия для рабочих наиболее важных предприятий. Ввели пайки – поощрять ударников. Заманчивой стала работа там, где есть хороший распределитель, для других закрытый. Но главным было туда устроиться, а вовсе не трудиться с полной отдачей.

Секретарю обкома полагался красный депутатский значок, но не союзный, а республиканский. Летом 1938 года Суслова сделали депутатом Верховного Совета РСФСР по Мечетинскому (сельскому) избирательному округу.

На встрече с избирателями Михаил Андреевич обещал:

– Вместе с вами я буду еще беспощаднее громить шпионов, диверсантов и вредителей, чтобы наш народ спокойно жил, свободно трудился и весело отдыхал. А трудимся мы действительно свободно, отдыхаем действительно весело, живем, как никто…

Его кандидатуру поддержали: «М. А. Суслов известен своей непримиримостью к врагам Советской власти».

Вот вопрос, который напрашивается: а сам он не боялся? Верил в виновность тех, кого брали, знал, что сам-то он решительно ни в чем не виновен и потому чувствовал себя уверенно?

Заместитель министра иностранных дел Владимир Семенович Семенов оставил в мемуарах рассказ своего министра Андрея Януарьевича Вышинского, который прежде был генеральным прокурором СССР:

«Как генеральный прокурор Вышинский присутствовал при всех расстрелах в Москве и удостоверял смерть осужденного. Вспоминал, как в подвале Лубянки собралась изрядная группа оппозиции и ввели молодого партработника.

Тот озорно и с недоумением воскликнул:

– Мать твою! Куда я попал?

Потом повели всех, и он получил через глазок в стене положенную ему пулю».

Сошлюсь опять же на своего дедушку, который не мог забыть тридцать седьмой.

Владимир Млечин:

«Человек боится неведомого. Это и есть страх. Людей, не знающих страха, не существует вовсе. Меня всегда считали смелым человеком. Это не совсем так. В детстве легко быть смелым, в зрелые годы – тяжелее. Но я делал так, чтобы страх не определял мои мысли и поступки. Своего рода умственная гимнастика.

В неведении о своем завтрашнем дне прожил я по крайней мере года полтора, когда на рассвете исчезали мои товарищи. И каждый стук в дверь отдавался судорогой в сердце.

Тогда, в 1937-м, я приходил домой только под утро, предпочитая оставаться на людях. А под утро я подходил к Печатникову переулку, где жил тогда, смотрел: не ждут ли, и только потом шел домой. И хотя гроза как будто пронеслась мимо меня, все же сам я стал иным».

Суслов о своих переживаниях не рассказывал. Возможно, и не переживал вовсе.

Вырабатывались определенные черты мировоззрения, взгляды на жизнь, привычки, традиции. Человек сидит на партсобрании, слушает радио, читает газеты – и что он видит и слышит вокруг? Лицемерие. И что он делает? Он начинает приспосабливаться. Появляются привычка к двоемыслию, равнодушие ко всему, что тебя лично не касается.

Писатель Михаил Михайлович Пришвин записал в дневнике 1 ноября 1937 года: «Больше всего ненавижу газету “Правда” как олицетворение самой наглой лжи, какая когда-либо была на земле».

В стране тогда шла Всесоюзная перепись населения.

Суслов объяснил ростовчанам в областной газете:

«Советская статистика – единственная в мире правдивая, точная статистика. Напротив, буржуазная статистика – о ней говорилось, что она что дышло: куда повернешь, туда и вышло… Последыши классовых врагов будут стараться и у нас, на том или ином участке, сорвать перепись населения, извратить действительные результаты переписи, дискредитировать перепись всякими нелепыми провокационными слухами и выдумками… Мы должны извлечь все уроки из переписи населения СССР в 1937 году, когда враги народа сорвали ее, злостно извратив правительственные инструкции».

А что же тогда произошло?

В 1926 году провели первую Всесоюзную перепись, которая показала, что население СССР – 147 миллионов человек. А на ХVII съезде партии в 1934 году Сталин с гордостью заявил, что население достигло уже 168 миллионов и каждый год увеличивается на три с лишним миллиона.

В таком случае в 1937 году советских людей было бы 180 миллионов. А перепись в январе 1937 года дала другую цифру, куда меньшую, – всего 162 миллиона. Выходит, за три года население не только не увеличилось, а, напротив, уменьшилось. Коллективизация с раскулачиванием, тяжелые условия на промышленных объектах, стройках и лесоповалах, массовые репрессии… Результаты переписи были признаны «вредительскими», проводившие ее работники арестованы, а данные засекречены.

Старания Михаила Андреевича не пропали втуне – 3 января 1939 года он был утвержден вторым секретарем обкома. Но в этой должности он проработал недолго. Уже в феврале получил большое повышение – его перевели первым секретарем в Орджоникидзевский крайком. Таково было решение Политбюро, которое признало «работу крайкома ВКП/б/ неудовлетворительной и предложило крайкому исправить допущенные ошибки».

Михаил Андреевич стал хозяином большого края, который теперь называется Ставропольским, а его главный город – Ставрополем. В двадцатые годы это был Северо-Кавказский край, а 13 марта 1937 года, желая увековечить память члена Политбюро Серго (Григория Константиновича) Орджоникидзе, край переименовали в Орджоникидзевский.

Жизнь ветерана революции Орджоникидзе закончилась трагически – он застрелился 18 февраля 1937 года. По слухам, покончил с собой в результате острого конфликта со Сталиным. Как нарком тяжелой промышленности он до последнего пытался уберечь от репрессий свою отрасль, сохранить квалифицированные инженерные кадры. После смерти Серго его старшего брата Папулию арестовали и в ноябре 1937 года расстреляли. Двух других братьев и вдову посадили…

Один из самых близких к Берии людей Амаяк Захарович Кобулов, назначенный во время войны наркомом внутренних дел Узбекистана, ехал в Москву вместе с начальником своего хозяйственного управления. Поезд остановился на какой-то станции. Встречный состав вел паровоз серии «СО», названной в честь Серго Орджоникидзе.

Кобулов и его подчиненный стояли в вагоне у окна.

Начальник хозяйственного управления Наркомата внутренних дел почтительно произнес:

– Как много сделал Серго. Оставил о себе хорошую память.

– Что он сделал или не сделал, это неважно, – пренебрежительно бросил Амаяк Кобулов. – Но если бы он не умер, его бы арестовали. На него была кипа материалов…

Может быть, поэтому сам город Ставрополь переименовали не в Орджоникидзе, а в Ворошиловск – маршал Климент Ефремович Ворошилов был тогда наркомом обороны.

В крайкоме Суслов сменил Дмитрия Георгиевича Гончарова, которого перевели в партийный аппарат с чекистской работы. Он служил в ленинградском управлении НКВД. В январе 1937 года лейтенанта госбезопасности Гончарова сделали секретарем парткома управления, а летом забрали из управления и в Ленинграде же назначили первым секретарем Дзержинского райкома партии. Потом перевели в Ставрополь на смену Константину Максимовичу Сергееву, профессиональному партработнику. Тот занимал немалые должности в аппарате ЦК. В 1937-м возглавил край, но всего через год, в мае 1938-го, был арестован и расстрелян. Надежды на его сменщика тоже, видимо, не оправдались. Гончаров руководил краем всего несколько месяцев. 21 февраля 1939 года на пленуме крайкома осудили работу прежнего первого секретаря и избрали руководителем края Суслова.

Он обещал:

– Я солдат партии. И готов, не жалея времени и сил, работать на том участке борьбы, который мне доверил ЦК ВКП(б)…

Его предшественника Дмитрия Гончарова из края отозвали в распоряжение ЦК и вернули в чекистский аппарат – в особый отдел Балтийского флота; в Великую Отечественную он служил в военной контрразведке Смерш, получил полковничьи погоны.

А Михаил Андреевич Суслов в сравнительно молодом возрасте занял высокий пост. Это было важное повышение. Он возглавил богатый и щедрый край с чудесным климатом. В состав края входили две автономные области – Карачаевская и Черкесская, один округ, 39 районов и восемь городов краевого подчинения. Население края составляло почти два миллиона человек.

Нового первого секретаря избрали делегатом ХVIII съезда партии, который собрался в марте 1939 года – до начала Второй мировой войны оставалось полгода. С докладом выступил Сталин, сообщивший делегатам, что социализм в стране в целом построен.

На съезде Суслова включили в состав Центральной ревизионной комиссии. Создавали ее для проверки исполнения партийного бюджета, финансовой отчетности партийных комитетов, школ и издательств. Избрание в высшие партийные органы было признанием аппаратного веса. Высший уровень – член ЦК, чуть ниже – кандидат в члены ЦК и, наконец, член ЦРК. Члены Центральной ревизионной комиссии участвовали в работе пленумов ЦК. Сталин теперь уже редко проводил пленумы ЦК, но отныне Суслов будет на них присутствовать.

Новый хозяин края с комфортом разместился в особняке на улице Октябрьской революции, дом 34. Бывший костел (рядом старое кладбище, на котором похоронили поляков, в войне 1812 года воевавших на стороне Наполеона) перестроили в жилой дом для краевого начальства. Жизнь Суслова изменилась. Теперь у главного большевика края появилась прислуга, люди, которые будут заботиться о его быте – и, разумеется, обо всей семье.

Михаил Сергеевич Горбачев, уроженец тех мест, вспоминал своего тезку:

«Михаила Андреевича я знал давно, со Ставропольем у него были крепкие связи. В 1939 году он был направлен к нам из Ростова первым секретарем крайкома. На Ставрополье связывают с его деятельностью выход из периода жестоких сталинских репрессий 30-х годов.

В беседе со мной он вспоминал, что обстановка была крайне тяжелой, а его первые шаги по исправлению ошибок встречали сопротивление части кадров. Конференция Кагановичского района города Ставрополя приняла решение, объявлявшее “врагами народа” все бюро крайкома во главе с Сусловым».

Вероятно, с годами Михаил Андреевич и в самом деле стал так думать. На самом деле новый первый секретарь требовал от «своих» чекистов еще большего рвения. Одновременно с его приходом сменили и начальника краевого управления НКВД. Старший майор госбезопасности Ефим Фомич Кривец, отмеченный высшими орденами, прослужил здесь меньше года. Его освободили от должности, арестовали и расстреляли. Новым начальником краевого управления прислали не чекиста, а партработника. Василия Михайловича Панкова взяли в органы с должности начальника политотдела 3-го отряда Московского управления гражданского воздушного флота и присвоили ему звание капитана госбезопасности. Суслов требовал от него зримых успехов в поиске «врагов».

Комиссия Политбюро ЦК КПСС, созданная в 1987 году для изучения материалов, связанных с массовыми репрессиям, отметила:

«Суслов – участник массовых репрессий в бытность его секретарем Ростовского обкома. Став первым секретарем Орджоникидзевского крайкома партии, он не только резко возражал против освобождения ряда невинно осужденных лиц, но и настаивал на новых арестах. Комиссия НКВД СССР в июле 1939 г. докладывала Берии, что Суслов недоволен работой краевого управления НКВД, так как оно проявляет благодушие и беспечность. Суслов прямо называл лиц, арест которых необходим. В результате в 1939 и 1940 гг. в крае усилились репрессии».

Суслов всегда точно понимал, как в данный момент делаются карьеры. В роли руководителя края он отвечал за всё, что происходило на вверенной ему территории. Старался проявить себя толковым и надежным администратором, способным выполнить задание любой ценой. А Сталин считал главным неукоснительное исполнение его приказов. Люди, которые не справлялись с делом по неумению или потому, что считали немыслимым платить слишком высокую цену – иногда в человеческих жизнях, на заметной должности не задерживались.

Суслов был наделен всей полнотой власти в крае, но без санкции Москвы ничего важного делать ему не позволялось.

Он внимательно следил за тем, чтобы в его хозяйстве царил порядок, дабы никакие дурные новости не портили хозяину настроение. И сам Суслов, и его подчиненные поднаторели в придумывании лозунгов и призывов. Кипучая деятельность непревзойденных мастеров массовых мероприятий и пропагандистского обеспечения поручений начальства часто всё превращала в показуху.

Вот что Михаил Андреевич считал главным:

«Всякое потворство нарушителям партийной и государственной дисциплины есть попустительство мелкобуржуазной распущенности, которая зачастую граничит с саботажем. Разгильдяй, организационно распущенный элемент зачастую является объективно проводником вредительской деятельности врагов народа, которые используют каждую щелочку нарушения дисциплины в своих вражеских целях».

В феврале 1941 года на ХVIII конференции ВКП(б) в Москве Суслова ввели в состав ЦК, что укрепило его аппаратные позиции, сделало более уверенным в отношениях с различными ведомствами. На этой конференции Суслов впервые заглянул за кулисы большой политики. Жена Вячеслава Михайловича Молотова, казавшегося вторым человеком в стране, Полина Семеновна Жемчужина, которая еще недавно была союзным наркомом рыбной промышленности, лишилась высокого партийного звания кандидата в члены ЦК – «как не обеспечившая выполнения обязанностей кандидатов в члены ЦК».

Генеральный секретарь исполкома Коминтерна Георгий Димитров, болгарский коммунист, нашедший убежище в Советском Союзе, записал в дневнике:

«Вывели из состава членов и кандидатов ЦК и ревизионной комиссии ряд людей. Особое впечатление произвел случай с Жемчужиной. Она выступала неплохо: “Партия меня награждала, поощряла за хорошую работу. Но я увлеклась, мой заместитель (как наркома рыбной промышленности) оказался шпионом, моя приятельница – шпионка. Не проявила элементарной бдительности. Извлекла уроки из всего этого. Заявляю, что буду работать до последних своих дней честно, по-большевистски”».

На фронте и в тылу

Когда нацистская Германия напала на Советский Союз и началась Великая Отечественная, в Орджоникидзевском крае приступили к мобилизации военнообязанных, готовили боевые резервы для Красной армии. Здесь развертывались эвакогоспитали, сюда доставляли раненых бойцов и командиров Красной армии. Собирали теплые вещи для фронтовиков.

Леонида Ильича Брежнева, секретаря Днепропетровского обкома по оборонной промышленности, призвали в Красную армию уже в конце июня сорок первого, и он прошел всю войну. Суслов на фронт не попал – нужен был в тылу.

Самым тяжелым для края стал второй год войны. Профессиональные разведчики предвидели, что летом сорок второго немцы предпримут наступление именно на юге, надеясь лишить Советский Союз кавказской нефти. Они видели, что именно туда, а не под Москву, поступали свежие части вермахта, техника и боеприпасы.

Будущий маршал, а тогда генерал-лейтенант Иван Христофорович Баграмян, начальник оперативной группы штаба Юго-Западного направления, в марте 1942 года прилетел в Москву и пришел в разведывательное управление генштаба, где в информационном управлении служил его однокашник по академии генерал-майор Александр Георгиевич Самохин. Он и сказал Баграмяну, что, по его мнению, вермахт нанесет удар на южном фланге. Цель – овладеть нефтяными районами Кавказа и перерезать Волгу, главную водную артерию страны, в районе Сталинграда. Багрямян доложил мнение разведуправления своему начальству – маршалу Семену Константиновичу Тимошенко. Маршал не поверил. В результате передовые части вермахта прорвались к Волге и Главному Кавказскому хребту.

Командующим Северо-Кавказским фронтом, которому предстояло остановить вермахт, Сталин назначил маршала Семена Михайловича Буденного. А Закавказскому фронту было поручено оборонять такие важные центры, как Баку и Грозный. Фронтом командовал генерал армии Иван Владимирович Тюленев, тоже выходец из Первой конной армии. Рассчитывали, что Буденный легко прикроет перевалы Главного Кавказского хребта. Исходили из того, что высокогорные перевалы непроходимы, но хорошо подготовленные немецкие горные стрелки продолжали наступать.

27 июля 1942 года началась эвакуация края, за что персонально отвечал первый секретарь крайкома Суслов. Вывозили людей, а также скот, зерно, тракторы, комбайны, промышленное оборудование. Свою семью первый секретарь крайкома еще раньше отправил в Казахстан.

Оборону держала 37-я армия, входившая в Северную группу Закавказского фронта. Член Государственного комитета обороны и нарком внутренних дел Лаврентий Павлович Берия настоял на том, чтобы командующим Северной группой войск, которая прикрывала важнейшее направление – от Орджоникидзе и Нальчика до Каспийского моря, – назначили его заместителя по внутренним войскам генерал-лейтенанта Ивана Ивановича Масленникова. Членом военного совета Северной группы утвердили первого секретаря крайкома Михаила Андреевича Суслова.

Командовал 37-й армией генерал-майор Петр Михайлович Козлов. На следующий год генерал станет Героем Советского Союза, но скоро уйдет из жизни после тяжелого ранения. В те горькие дни его армия отступала.

Секретарь краевого комитета Суслов доложил в Москву:

«Ставрополь обороняли 800 военнослужащих и бойцов истребительного батальона. Вооружены они были только винтовками. Минометы, выпущенные на оборонном заводе Ставрополя, не имели снарядов».

На заседании бюро секретарь Орджоникидзевского крайкома Суслов изложил план организации партизанского движения в крае. Предполагалось создать партизанский отряд в каждом районе. Костяк партийного подполья должны были сформировать секретари райкомов и председатели райисполкомов – люди, хорошо известные в городе и области; их могли узнать и выдать. Но Суслов знал позицию Сталина: подпольщиков и партизан должны непременно возглавлять местные партийные руководители.

Сталин подписал постановление «Об организации борьбы в тылу германских войск», в котором требовал, чтобы партийные секретари сами руководили подпольем и партизанскими отрядами, и угрожал карами тем, кто эвакуировался:

«Все еще нередки случаи, когда руководители партийных и советских организаций в районах, подвергшихся угрозе захвата, позорно бросают свои боевые посты, отходят в глубокий тыл, на спокойные места, превращаются на деле в дезертиров и жалких трусов».

Постановлением Государственного комитета обороны 30 мая 1942 года был создан Центральный штаб партизанского движения при Ставке Верховного Главного Командования. Штаб возглавил Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко, в 36 лет назначенный первым секретарем ЦК компартии Белоруссии. Сталин всегда отличал и ценил его.

По указанию Суслова партийные и комсомольские комитеты набирали добровольцев для партизанских отрядов и организации диверсий в тылу врага. Отряды формировались на основе истребительных батальонов, в которые зачисляли членов партии и комсомольцев, не подлежавших призыву в Красную армию, но физически способных владеть оружием. Иначе говоря, истребительные батальоны состояли из гражданских людей, не получивших военной подготовки. Теперь им предстояло сражаться с противником партизанскими методами. Командирами батальонов назначались чекисты и сотрудники милиции. На райотделы НКВД возлагалась задача обучения бойцов. Закладывали тайники с продовольствием и оружием.

Спецгруппы в тыл противника засылал Наркомат внутренних дел. Диверсионные группы отправляло Разведывательное управление Красной армии. Но многие люди – хорошо понимая, что рискуют жизнью, – сами уходили в партизанские отряды, чтобы продолжить борьбу с врагом.

Я хорошо знал покойного генерала Эдуарда Болеславовича Нордмана, который всю жизнь прослужил в ведомстве госбезопасности. Он руководил управлением КГБ в Ставрополе, когда хозяином края уже был растущий партийный работник Михаил Сергеевич Горбачев. Потом возглавил комитет госбезопасности Узбекистана, но рассорился с единоличным властителем республики Шарафом Рашидовым. Родившийся в Белоруссии генерал Нордман был симпатичен мне тем, что в июне сорок первого, не колеблясь ни минуты, девятнадцатилетним юношей ушел в лес партизанить.

Он рассказывал:

– Поздно вечером 22 июня работники райвоенкомата привезли винтовки, патроны, гранаты. Я получил винтовку, девяносто патронов, гранату. А 28 июня мы уже приняли бой с немцами. Наш партизанский отряд был первым на территории Белоруссии.

Нордман сражался против оккупантов до возвращения Красной армии, до полного освобождения Белоруссии.

Я спрашивал его, как долго он был готов воевать в партизанском отряде.

– Пока не убьют, – ответил он.

Но в Орджоникидзевском крае условий для партизанских действий не было – в степи не укроешься. Всё было крайне сложно и опасно. Впоследствии боевыми орденами и медалями «Партизану Отечественной войны» наградят более тысячи партизан-ставропольцев.

2 августа 1942 года части вермахта вошли на территорию края и к концу месяца практически полностью его оккупировали. При этом только 7 августа в крае ввели военное положение и начали массовую эвакуацию населения. Опоздание стоило жизни многим жителям края, но Суслова, члена военного совета Северной группы Закавказского фронта, не наказали, хотя обычно командование фронта несло ответственность за крупные неудачи. После падения Ворошиловска Суслов и другие партийные руководители отправились в Пятигорск, откуда перебрались в Кизляр.

Берия предложил Сталину объединить фронты. 1 сентября Ставка преобразовала Северо-Кавказский фронт в Черноморскую группу войск. Маршала Буденного отозвали в Москву. Группу войск возглавил генерал-полковник Яков Тимофеевич Черевиченко, еще один выходец из Первой конной армии. Кстати, заместителем начальника политуправления группы войск назначили молодого партийного работника с Украины, бригадного комиссара Леонида Брежнева.

В начале октября Суслова вызвали в Кремль. Исход беседы с вождем мог быть всяким, но Сталин разговаривал с ним крайне доброжелательно:

– Почему такой худой?

Сталина прежде всего интересовали подполье, партизаны, а также мнение Михаила Андреевича о действиях Красной армии, о военачальниках, с которыми он имел дело…

Суслов писал в ЦК о месяцах оккупации: «Зверски замучены мирные жители, в том числе старики, женщины и дети, почти полностью истреблено еврейское население. По неполным данным в городе Ставрополе было уничтожено свыше 5000 человек».

Уже в наше время, в январе 2023 года, Ставропольский краевой суд признал геноцидом массовые убийства немцами советских граждан на территории региона в годы Великой Отечественной войны.

Действия немецких оккупационных властей признаны военными преступлениями:

«Суд решил заявление прокурора Ставропольского края удовлетворить, признать установленные и вновь выявленные преступления, совершенные во время Великой Отечественной войны на территории Ставропольского края нацистскими оккупационными властями и их пособниками, военными преступлениями и преступлениями против человечности, а также геноцидом национальных, этнических и расовых групп».

Прокуратура Ставрополья установила:

«Только в Ставрополе во время оккупации замучены, расстреляны и отравлены газом около 5,5 тысячи человек, а в Минеральных Водах расстреляны и отравлены удушающим газом 6,3 тысячи мирных жителей. Только перечисление фамилий жертв оккупантов заняло бы не одни сутки – свыше 28 тысяч мирных жителей».

3 января 1943 года Северная группа войск перешла в наступление на ставропольском направлении, и край быстро очистили от немцев.

Суслов телеграфировал в Государственный комитет обороны:

«347-я стрелковая дивизия 44-й армии под командованием полковника Селиверстова 20 января в 23 часа 50 минут ворвалась в город Ставрополь и к 8.00 21 января полностью очистила его от войск противника. В боях за город принимали активное участие партизаны. Население восторженно встретило части Красной Армии и партизан. В городе восстанавливаются местные органы власти».

Тогда же краю вернули прежнее название – Ставропольский. Город Ворошиловск вновь стал Ставрополем, поскольку маршал Ворошилов сильно разочаровал вождя.

13 февраля 1943 года Суслов сообщал в ЦК:

«В Ставрополе сожжены два театра, здания зоотехнического и педагогического институтов вместе с оборудованием и лабораториями. Взорваны и выведены из строя основные промышленные предприятия: «Красный металлист», кожевенный и мясоконсервный комбинаты. Со всех предприятий, как правило, вывезены станки, оборудование и сырье. Большая работа проводится по восстановлению городов.

В Ставрополе восстановлены: радиоузел, телефонная станция, телеграф, типография. Восстановлены и действуют обувная фабрика, гормолзавод, артели промысловой кооперации, выпускающие товары широкого потребления (мыло, свечи, ведра, лопаты, колесная мазь и пр.). Повсюду, где введена карточная система, открыты магазины по торговле хлебом. В Ставрополе открыты 22 магазина».

В мае 1943 года взорвали семидесятиметровую колокольню Казанского кафедрального собора. Собор разобрали до основания еще в тридцатые годы, но колокольня устояла. Говорят, Суслов решил, что она может быть ориентиром для немецких бомбардировщиков, хотя к тому времени город уже не бомбили.

При Михаиле Андреевиче в крае прошла депортация карачаевского народа, который несправедливо пострадал вместе с балкарцами, калмыками, чеченцами и ингушами. Еще в июне Суслов благодарил первого секретаря Карачаевского обкома партии и председателя облисполкома:

«Краевой комитет ВКП(б) и исполком краевого Совета депутатов трудящихся приветствует Вас с успешным завершением весеннего сева и блестящим проведением подписки на Государственный заем… Фашистские подлецы нанесли огромный урон сельскому хозяйству Карачая и создали величайшие трудности в проведении весеннего сева: они разрушили МТС, порезали скот и разворовали семенное зерно. Но трудящиеся Карачая не пали духом. Охваченные могучим патриотическим порывом, вдохновленные первомайским обращением Сталина, колхозники Карачая с удвоенной энергией принялись за работу и добились серьезных успехов».

В конце июня Суслов приехал в Микоян-Шахар (город назвали в честь Анастаса Микояна, ныне это Карачаевск) и выступил перед областным активом: «Оказываемая трудящимися помощь фронту стала более ощутимой, подписка на 2-й Государственный военный заем прошла с небывалым успехом, но главное, что нужно подчеркнуть, – мы после освобождения края от немецко-фашистских оккупантов дали Красной армии много тысяч бойцов-добровольцев, которые доблестно сражаются против фашистских захватчиков».

А в октябре Карачаевская автономная область была ликвидирована. Причина: «Многие карачаевцы вели себя предательски… вступали в организованные немцами отряды для борьбы с советской властью… противодействуют проводимым советской властью мероприятиям, скрывают от органов власти бандитов и заброшенных немцами агентов, оказывая им активную помощь».

В начале ноября карачаевцев депортировали в восточные районы страны. Многие при этом погибли. Только летом 1956 года для них отменили режим спецпоселения. В январе 1957 восстановили автономию в новом виде – указом Президиума Верховного Совета образовали Карачаево-Черкесскую автономную область в составе Ставропольского края.

А Суслова, который пять лет провел на Ставрополье, в 1944 году неожиданно перевели в Литву, откуда только что выбили немцев. Но Михаил Андреевич сохранил особое отношение к краю, где провел военные годы, что, в частности, со временем определило и его интерес к карьере перспективного партийного работника Михаила Сергеевича Горбачева, коренного ставропольца.

«Лесные братья» за дверью

Суслов возглавил Бюро ЦК партии по Литве. Москве было ясно, что взять под контроль жизнь в республике будет непросто. 30 октября 1944 года появилось постановление ЦК ВКП(б) «О недостатках в работе партийной организации Литовской ССР и задачах в области политической работы». А через месяц, 29 ноября, Сталин создал не предусмотренное уставом партии Бюро ЦК по Литве – «в целях оказания помощи» республиканскому ЦК «в деле укрепления руководства партийными, советскими и хозяйственными организациями».

В республике существовали свои ЦК партии и правительство, но все нити управления Литвой сосредоточил в своих руках Михаил Андреевич Суслов. Ему было 42 года, и он постепенно набирал влияние.

Заместителем ему прислали Федора Гавриловича Ковалева, который прежде трудился заместителем народного комиссара торговли СССР и заместителем председателя Совнаркома Узбекистана. Видимо, на Михаила Андреевича он впечатления не произвел – после возвращения в Москву высоких должностей Ковалев больше не занимал. А еще в Бюро включили уполномоченного НКВД и НКГБ СССР по Литве генерал-лейтенанта Ивана Максимовича Ткаченко, первого секретаря ЦК КП(б) Литвы Антанаса Снечкуса и председателя Совнаркома республики Мечисловаса Гедвиласа.

Перед Сусловым Москва поставила четыре задачи:

«а) укрепление руководящих кадров партийных и государственных органов;

б) очищение республики от враждебных элементов, разгром буржуазно-националистического подполья и буржуазно-националистических банд;

в) восстановление экономики Литвы;

г) организация идеологической работы и большевистское воспитание партийных и советских кадров».

В Вильнюсе гостям не обрадовались, о чем Михаил Андреевич незамедлительно информировал Москву: встретили «болезненно и опасливо».

Кабинет Суслова находился напротив кабинета Антанаса Снечкуса.

Первый секретарь ЦК КП(б) Литвы прямо спросил Суслова:

– Не означает ли ваш приезд, что теперь руководящую роль будут играть русские товарищи?

Самого Снечкуса от любой критики спасала биография, которой не мог похвастаться ни один другой руководитель республики. Будущий первый секретарь стал коммунистом в подполье. В предвоенной самостоятельной Литве его дважды судили, приговорив один раз к пятнадцати годам тюремного заключения, другой – к восьми. В годы войны он возглавил штаб партизанского движения Литвы, а потом стал партийным лидером республики, хотя реальная власть находилась в руках Суслова и его помощников, которые в сжатые сроки должны были очистить республику от врагов.

Вильнюс и другие города, разрушенные войной, оказались в бедственном положении. Ни электричества, ни воды, не хватало хлеба… Михаилу Андреевичу досталась трудная республика, понять ситуацию в которой можно было, лишь углубившись в недавнюю историю. Литва вошла в состав Советского Союза 3 августа 1940 года. Когда нацистская Германия напала на нашу страну, многие в Литве были откровенно рады. Командиры Красной армии докладывали: «После первого нажима немцев литовские части перестреляли своих командиров и разбежались».

Надо учитывать традиции, сформированные историей. В балтийских странах торжествовал принцип – занимать сторону сильного. Похоже, одни и те же люди в сороковом году радостно встречали Красную армию, а в сорок первом приветствовали немецкую. Это дело принципа: всегда быть на стороне сильного, приспосабливаться к хозяину.

27 июня 1941 года полковник вермахта проезжал по литовскому городу Каунасу, уже оставленному Красной армией. Он увидел огромную толпу. Люди хлопали и восторженно кричали «браво». Матери поднимали детей повыше, чтобы они все видели. Немецкий полковник подошел поближе. Даже он был поражен и подробно описал, что именно увидел тогда в Каунасе:

«На асфальте стоял молодой светловолосый парень лет двадцати пяти. Он отдыхал, опираясь на деревянную дубину. У его ног на асфальте лежали полтора или два десятка мертвых или умирающих людей. По земле сочилась кровь. Рядом – под охраной – стояли будущие жертвы. Одного за другим этих людей убивали дубиной, и каждый удар толпа встречала радостными возгласами. Когда расправа закончилась, главный убийца сменил дубину на аккордеон. Толпа затянула литовский национальный гимн».

С 1941 по 1944 годы здесь уничтожили 220 тысяч евреев – 94 процента всего еврейского населения республики. Литовские полицейские не только исполняли указания немцев, но и по собственной инициативе выискивали евреев и коммунистов. В сорока с лишним городах и деревнях Литвы устроили еврейские погромы еще до прихода немцев. И повсюду обнаружилось невероятное количество литовцев-добровольцев! Во многих городках они сделали всё сами: немцы присутствовали только в роли фотографирующих. Литовцы издевались над евреями-соседями, мучили их, грабили, выгоняли из домов, а потом добивали. Тех, кого не уничтожили сразу, уже при немцах согнали в гетто и убили организованно.

Обращала на себя внимание невероятная жестокость добровольцев. Детей убивали, разбивая им голову о камень или о дерево. Или сбрасывали живыми в массовые могилы и закапывали.

– Маленькие не стоят пули, – объясняли рачительные и бережливые литовцы.

Очевидцы вспоминали, какие празднества устраивались по случаю уничтожения евреев, какие счастливые лица были у убийц. В еврейских погромах участвовали все слои населения Литвы, хотя после войны это постарались представить делом рук «хулиганов». Убивали священники, врачи, учителя… Иногда священнослужители возглавляли погромы в своих приходах. Штандартенфюрер СС Карл Ягер, руководитель службы безопасности в Каунасе, доложил в главное управление имперской безопасности в Берлин: «Еврейский вопрос здесь почти решен. Практически евреев в Литве не осталось». Выжили только те, которые ушли в партизанские отряды.

Известный дипломат Владимир Семенов вспоминал, как в 1942 году в Куйбышеве (ныне Самара), куда эвакуировали наркомат иностранных дел, разговаривал со вторым секретарем ЦК компартии Литвы Адомасом, широко образованным и отважным человеком: «Он пришел попрощаться, объяснил, что летит в Литву с группой партийных работников для организации партизанского движения».

Семенов заметил:

– Тебе это будет трудно, дорогой Адомас, ведь евреев в Литве уничтожают без околичностей.

– Ничего, – рассмеялся Адомас, – отпущу бороду под крестьянина и никто не узнает…

Адомас – партийный псевдоним. Второго секретаря ЦК звали Шмуэлис-Ицикас Мескупас; он рано примкнул к коммунистам, сидел в тюрьме в буржуазной Литве и ничего не боялся. В марте 1942 года Мескупас был переброшен на самолете на территорию оккупированной республики во главе организационно-оперативной группы для организации центра партизанского движения. Но группа была окружена отрядом литовской полиции и в ходе боя уничтожена.

Одним из партизанских отрядов командовал Генрикас Зиманас, журналист, писавший на идиш. Он же руководил одним из двух подпольных обкомов партии, созданных на территории оккупированной немцами Литвы. После войны на партийную работу Зиманаса не взяли, но сделали главным редактором республиканской газеты «Тиеса».

А когда Красная армия выбила немецкие войска с территории республики, литовцы, служившие немцам, продолжили войну против Советской власти. Поначалу там действовали крупные партизанские отряды, которые вели настоящие бои с частями Красной армии. За вторую половину 1944 года были убиты почти две тысячи литовских партизан, пять с лишним тысяч арестованы.

В Москве осознали серьезность литовского подполья. Берия образовал в аппарате союзного Наркомата внутренних дел главное управление по борьбе с бандитизмом. С Северного Кавказа в Литву перебросили 4-ю стрелковую дивизию НКВД. Самые крупные отряды были разгромлены. «Лесные братья» растворились в лесах и перешли к диверсионной тактике – пытались взрывать мосты и железные дороги и уничтожали тех, кто поддерживал Советскую власть, часто вместе с семьями. С лета 1944 по конец 1951 года «лесные братья» убили три тысячи человек, в большинстве литовцев. Несмотря на это, ныне их чествуют как национальных героев – ведь они сражались за независимость…

Один из моих первых начальников Борис Яковлевич Пищик после войны воссоздавал органы госбезопасности в Литве. В сорок пятом его, молодого капитана госбезопасности, назначили в Вильнюсе начальником секретариата НКГБ республики и заодно секретарем парткома. Он много и охотно вспоминал прошлое – ему было чем поделиться, – но никогда и ничего не рассказывал о службе в Литве. Теперь понимаю почему, – надо понимать, тяжкие были воспоминания.

24 мая 1945 года Суслов провел заседание Бюро ЦК по Литве с повесткой дня – «Об активизации буржуазно-националистических банд и мерах усиления борьбы с ними».

Бюро постановило:

«Считать важнейшей и первоочередной задачей партийных, комсомольских и советских организаций, органов НКВД и НКГБ дальнейшее усиление борьбы с литовскими и польскими буржуазными националистами, быстрейшее разоблачение и ликвидацию буржуазно-националистического подполья и полный разгром кулацко-националистических банд».

Суслов недовольно отметил, что карательные органы недостаточно активны: «Врагу не была показана наша реальная сила».

В решении Бюро записали:

«Органы НКВД и НКГБ должным образом не перестроили своей работы в соответствии с новой тактикой врага».

Суслов обратился к наркому внутренних дел Берии с просьбой направить в республику дополнительное количество оперативных сотрудников, перебросить свежие части НКВД, депортировать из каждого уезда Литвы «пятьдесят – шестьдесят семей главарей банд и наиболее злостных бандитов», провести открытые процессы над пойманными «лесными братьями».

24 июля Бюро ЦК приняло специальное решение об организации открытых судебных процессов на литовском языке.

Берия перебросил в Литву девять полков НКВД для проведения чекистско-войсковой операции. В республику прибыл первый заместитель наркома государственной безопасности генерал-полковник Богдан Захарович Кобулов, которого Берия привез с собой из Тбилиси. Он был, пожалуй, самым близким к Лаврентию Павловичу человеком. Кобулов ходил по коридорам Лубянки в одной рубашке с засученными рукавами, его огромный живот колыхался. Все, кто шел навстречу, испуганно жались к стене.

Но Берия спешил разделить ответственность с местным партаппаратом, жалуясь: «Партийно-советские органы не ведут необходимой политической работы среди населения». Секретарь ЦК Георгий Максимилианович Маленков отправил в Литву инспекторов. Они доложили, что партийное руководство республики действительно не проявляет должного рвения. 15 августа 1945 года в Москве Оргбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление «О недостатках и ошибках ЦК КП(б) Литвы в руководстве партийно-политической работой». Руководству республики поставили в вину «нерешительность и отсутствие должной оперативности в борьбе против литовско-немецкого националистического подполья и его вооруженных банд». Потребовали «ликвидировать подполье в кратчайшие сроки».

Суслов стоял на своем, доказывал, что органы работают недостаточно активно, жаловался в Москву. В 1945 году военный трибунал войск НКВД Литвы осудил по 58-й (политической) статье восемь с половиной тысяч человек, из них почти полтысячи приговорил к расстрелу. А Суслов считал, что трибунальцы либеральничают.

Возмущенный Михаил Андреевич обратился к Маленкову:

«Учитывая обостренную политическую обстановку в республике, эту карательную политику военного трибунала войск НКВД отнюдь нельзя считать жесткой. Скорее наоборот».

Лаврентий Павлович в долгу не остался.

19 июля 1945 года Берия переслал Сталину составленное генералом Ткаченко спецсообщение о нарушениях в работе партийно-советского аппарата в Литовской ССР:

«Постановление ЦК ВКП(б) от 30 декабря 1944 года “О неотложных задачах партийных организаций Литвы в борьбе с литовско-немецкими буржуазными националистами” и многочисленные решения пленумов и бюро ЦК КП(б) Литвы не выполняются, а в отдельных наркоматах пробравшимися туда антисоветскими и сомнительными элементами саботируются. Это не вызывает должного беспокойства у партийных и советских руководителей Литвы.

Партийные и советские руководители республики, на наш взгляд, работают мало. На местах не бывают, агитационно-пропагандистской работы в должной мере не ведут, рабочие и крестьяне их не видят и не слышат.

Секретарь ЦК КП(б) Литвы тов. СНЕЧКУС иногда вечерами бывает на работе, остальные же – председатель Совнаркома тов. ГЕДВИЛАС, его заместители, наркомы, а также работники аппаратов ЦК, Совнаркома и наркоматов вечерами, как правило, не работают. Весной этот вопрос обсуждался на бюро ЦК КП(б) Литвы, где больших трудов стоило доказать необходимость работать аппарату хотя бы 8 часов в сутки.

Председатель Президиума Верховного Совета тов. ПАЛЕЦКИС на этом заседании бюро со вздохом заявил: “То ли было в доброе старое время (при Сметоне) – отработал себе шесть часов, и никому и ничем не обязан, и никто тебя не беспокоит”».

Упомянутый генералом Ткаченко Антанас Сметона был первым президентом независимой Литвы, считался злейшим врагом коммунистов. В 1940 году он перебрался в нацистскую Германию.

Ткаченко отправил в Москву целый список заметных литовских чиновников, либо служивших немецкой оккупационной власти, либо тайно помогавших антисоветскому подполью. Напротив многих фамилий – пометка: «арест оформляется». Нацелился генерал и на третьего человека в руководстве республики – Юстаса Палецкиса, председателя Президиума Верховного Совета Литвы:

«Тов. ПАЛЕЦКИС о совершенно секретных государственных делах делится с членами своей семьи, от которых эти сведения быстро проникают к враждебным нам лицам. В последнее время нами получены агентурные материалы о прямых антисоветских проявлениях со стороны ПАЛЕЦКИСА.

Наш проверенный агент имел беседу с сотрудником редакции газеты “Тарибу Лиетува” (Советская Литва), который пересказал слова Юстаса ПАЛЕЦКИСА:

“Отвратительные директивы дает Москва, а нам приходится их выполнять. Мы хорошо знаем, чего хочет наша страна и народ, но мы бессильны. Во всем действуют темные силы Кремля, которые могут и несомненно приведут литовский народ к вырождению и исчезновению”».

Но Юстас Палецкис пережил всех, кто на него жаловался. В конце шестидесятых его сделали в Москве председателем Совета Национальностей Верховного Совета СССР – пост безвластный, но почетный. Он занимал высокие должности до выхода на пенсию в семьдесят с лишним лет.

И генерал Ткаченко напрасно подозревал его в антисоветских настроениях. Я помню сына Палецкиса Юстаса. В давние времена мои родители отдыхали в Паланге, курортном местечке на Балтике, и взяли меня, тогда студента, с собой. В доме отдыха для республиканского начальства чужими были только мы, и нас вежливо обходили стороной. Но Палецкиса-младшего мой отец знал. После окончания в Москве Высшей дипломатической школы (ныне Дипломатическая академия МИД России) Юстас Палецкис трудился в советском посольстве в ГДР и в аппарате союзного Министерства иностранных дел. Потом вернулся в Вильнюс, где со временем вырос до секретаря ЦК компартии Литвы. Он продолжил дипломатическую службу уже в независимой Литве, его отправили послом в Португалию, затем в Ирландию. Избрали депутатом Европейского парламента.

Его внук Альгирдас тоже начал с дипломатической карьеры – руководил отделом в министерстве иностранных дел Литвы, потом его избирали депутатом сейма, вице-мэром Вильнюса. И… предъявили обвинение по новой статье уголовного кодекса, предусматривающей уголовную ответственность за «отрицание оккупации». В 2018 году Альгирдас Палецкис был арестован, а потом и осужден по обвинению в шпионаже в пользу России. Так что насчет семьи Палецкиса посланец Берии сильно ошибался.

А тогда генерал Ткаченко бил тревогу:

«Мы Вам уже докладывали о ликвидации в Вильнюсе центра военно-повстанческой организации “Союз литовских партизан”. Основная операция по разгрому этого центра проведена нами 23 и 24 июня, когда партийное и советское руководство Литвы было в Москве на сессии. В эти дни нами было арестовано более тридцати человек участников организации, работавших на руководящей работе в Совнаркоме и наркоматах республики.

26 июня прилетели из Москвы т.т. СНЕЧКУС, ГЕДВИЛАС, ПАЛЕЦКИС и другие члены правительства Литвы.

Тов. СНЕЧКУС сразу же позвонил мне:

“Что произошло в городе за наше отсутствие, почему такая паника в городе, кого и за что арестовали?”

Вечером я поехал в ЦК и по существу проинформировал т.т. СНЕЧКУС и ГЕДВИЛАС.

Оба они были смущены, ничего не спросили, только тов. СНЕЧКУС заявил:

“Вот те раз, в Москве мы докладывали, что у нас все в порядке, а тут такая неприятность. Вы знаете, ведь 10 июля у нас республиканский съезд интеллигенции, как им объясним эти аресты?”

После моего отъезда из ЦК в кабинет тов. СНЕЧКУС были вызваны тов. ПАЛЕЦКИС, секретарь по кадрам тов. КУЧИНСКАС, секретарь по пропаганде тов. ПРЕЙКШАС, заместители председателя Совнаркома – НЮНКА, ШУМАУСКАС и зам. секретаря БЕЛЯВИЧУС. Тов. СНЕЧКУС и ГЕДВИЛАС с указанными лицами при закрытых дверях о чем-то совещались с 11 часов вечера до 4 часов утра.

Никто из русских товарищей – секретарей ЦК и других членов бюро на это совещание приглашены не были».

Генерал Ткаченко позволил себе раскритиковать и самого Суслова:

«Нам представляется, что при создавшейся обстановке нужна действенная критика работы партийных и советских руководителей и решительное искоренение безобразий.

Между тем выступления тов. Суслова на пленумах ЦК и различных совещаниях носят больше наставительный характер. К этим наставлениям и речам местные руководители так уже привыкли, что не обращают внимания и выводов для себя не делают. Никто из них никогда не возражает против предлагаемых тов. Сусловым решений, однако никто их и не выполняет, так как должного контроля за их выполнением с его стороны нет.

Лично тов. Суслов работает мало. Со времени организации бюро ЦК около половины времени он провел в Москве, в несколько уездов выезжал два раза по 1–2 дня, днем в рабочее время можно часто застать его за чтением художественной литературы, вечером (за исключением редких случаев, когда нет съездов или совещаний) на службе бывает редко».

В ту пору Берия, заместитель Сталина в Государственном комитете обороны, мог позволить себе критически оценивать даже высокопоставленных партийных чиновников. Во-первых, Лаврентий Павлович чувствовал себя более чем уверенно, во-вторых, точно знал, что вождь любит, когда ему доносят о личных недостатках тех или иных работников. А Суслов запомнил эту историю. Он не хотел, чтобы чекисты имели право присматривать за ним и жаловаться на него. Это проявится в 1953 году, когда Берия будет арестован…

Вооруженное сопротивление в Литве было в конце концов подавлено, подлинные и мнимые враги арестованы и депортированы. Чиновники на лету ловили слова Суслова, призывавшего к бдительности.

– В последнее время у нас выявлено еще немало людей, которых надо изолировать, – докладывал на пленуме республиканского ЦК заведующий потребкооперацией Литвы. – Об этих людях я сообщил в органы. Прошло полтора месяца, однако никаких мер не принято с целью изоляции тех людей, которым место не на свободе, а в тюрьме.

Суслов поднимал одного секретаря за другим и, сверяясь со списком, интересовался:

– Какие меры вы приняли по чистке аппарата? Вот взять председателя Гелгаудишской волости…

– Его расстреляли, – ответил первый секретарь.

– Кто это сделал? – насторожился Суслов.

– Органы.

– Значит, он был тем, кем не должны быть наши советские работники, – сразу же нашелся Суслов. – Его арестовали правильно…

В ходе ускоренной коллективизации в Литве кулаков – а точнее, всех зажиточных крестьян – высылали, их имущество экспроприировали. Сельское хозяйство лишилось людей, которые хотели и умели работать. И литовцы быстро забыли, что нацисты собирались изгнать их всех из родных мест и освободить земли для немецких колонистов.

В компартии Литвы литовцы в ту пору составляли меньшинство. Начальниками в республику присылали людей со стороны. В Москве заведующий отделом партийных, профсоюзных и комсомольских органов ЦК КПСС Евгений Иванович Громов информировал свое начальство: почти все вторые секретари (а они отвечали за кадровую работу) партийных комитетов – русские. Приезжие исходили из того, что Литва – такая же часть Советского Союза, как и любая другая область, поэтому нет смысла учить местный язык и вникать в местные обычаи.

Суслов писал в Москву:

«У некоторой части русских товарищей, прибывших в Литву, в партийной и государственной работе проявлялись в известной мере реакция на ошибки националистического порядка, допускавшиеся местными парторганизациями, недооценка, а иногда и игнорирование национальных особенностей. Так, например, секретарь Клайпедского горкома партии т. Шилин, ныне освобожденный от обязанностей, на пленуме ЦК КП(б)Л заявлял примерно так: “нам нечего беспокоиться об учете национальных особенностей, наша задача – проводить революционную линию”».

Все это вырвалось на поверхность после смерти Сталина. Лаврентий Берия сделал ставку на национальные республики. Он жаждал власти, примеривался к креслу первого человека в стране и хотел найти опору в лице секретарей республиканских ЦК. Поэтому требовал предоставить им больше прав – прежде всего в продвижении местных кадров.

Доклад тогдашнего министра внутренних дел Литвы генерал-майора Петра Павловича Кондакова о националистическом подполье Берию не устроил. Он спросил министра, почему он именует подпольщиков «бандитами»?

– Они вооружены, грабят и убивают советских людей, – ответил Кондаков.

– Вы сами вынуждаете их к таким действиям, – возразил Берия.

Он распорядился пересмотреть карательную политику в Литве:

«За послевоенный период подвергнуто разным видам репрессий более 270 тысяч человек, то есть около десяти процентов населения. Но буржуазно-националистическое подполье не только не ликвидировано, но и сумело пустить глубокие корни и даже создать себе некоторую опору в недрах самого населения. Основной ошибкой следует признать то, что партийное и советское руководство Литвы фактически перепоручило важное дело ликвидации буржуазно-националистического подполья органам государственной безопасности, а те, в свою очередь, свели это дело к массовым репрессиям и чекистско-войсковым операциям».

На работу в органы госбезопасности республики литовцев не брали – у многих были родственники за рубежом.

Антанас Снечкус робко поставил этот вопрос на секретариате ЦК в Москве:

– Неужели бабушки и дедушки играют решающую роль, а не сам человек?

Глава правительства Георгий Маленков его поддержал:

– Бандиты у себя друг другу больше доверяют, нежели наши работники.

Берия приказал продвигать местные кадры. В Литве за несколько дней сменили всех руководящих работников в системе МВД. Расстались с приезжими, с теми, кто не знал литовский язык. Все документы писали только на литовском языке, на совещаниях выступали исключительно по-литовски. Составляли списки нелитовцев в партийном и советском аппарате, интересовались: куда вы после освобождения от должности намерены вернуться?

По республике пошли разговоры, что все русские уедут.

На пленуме ЦК компартии Литвы председатель Совета министров республики Мечисловас Гедвилас сочувственно обратился к литовцам, не знавшим родного языка:

– Русских отзовут, а куда поедете вы, забывшие язык своих отцов?

Секретарь Варенского райкома партии Кашинскас порадовал коллег:

– Раньше политика в отношении литовцев была неправильной и проводилась так же, как при немецкой оккупации. Сейчас вопрос решается правильно. Нечего русским делать в Литве, пусть убираются отсюда.

Секретарь Пагегского райкома партии Генявичюс в ресторане провозгласил тост:

– Я пью за единую и независимую Литву!

Жена руководителя одного из районов рассказывала что «скоро подадут эшелоны и будут вывозить русских так, как они вывозили литовцев».

После ареста Берии эти разговоры прекратились, но республика осталась на особом положении. В том числе и потому, что в Москве сознавали особую сложность литовской истории и помнили, как отчаянно сражались «лесные братья». Литве позволяли, пожалуй, больше, чем другим республикам.

Летом 1959 года первый секретарь ЦК Никита Сергеевич Хрущев возмущался национальной политикой в Прибалтике:

– В Литве у руководства только литовцы. Русских никуда не выдвигают, только милиционерами. В милицию выдвигают русских, когда арестовывать, надо русских тянуть, мол, видите, что русские делают. Я это говорю для большей активности, что у товарища Снечкуса не лучше дело, чем у латышей. И в Эстонии не лучше дело, чем у латышей. Надо правду сказать и поднять людей на борьбу против этого.

В Риге тогда высоких постов лишилась большая группа «латышских националистов», но Литву не тронули.

Антонас Снечкус правдами и неправдами не позволял Москве строить в Литве промышленные гиганты, для работы на которых людей свозили бы со всей России. Хитрый Снечкус своим простецким подходом обезоруживал москвичей, которые знали, что он искренне верит в коммунистические идеалы. Он был уважаемым в республике человеком. Его жена, старая подпольщица, ездила в поликлинику на общественном транспорте, не брала у мужа машину – это было исключено. И он не давал в обиду свою интеллигенцию. В Москве интеллигенция иначе относилась к власти, да и у власти были люди иного сорта. А в Литве они не были чужими друг другу, они были свои.

Суслов действительно по-своему опекал Литву.

Я был хорошо знаком с профессиональным партийным работником Валерием Иннокентьевичем Харазовым. Он больше десяти лет трудился вторым секретарем ЦК компартии Литвы, то есть наместником Москвы – деликатная должность.

Когда в 1974 году умер многолетний руководитель Литвы Антанас Снечкус, Харазов составил список примерно из ста пятидесяти человек, которых стал опрашивать: кто достоин возглавить республику? Приглашал к себе партийных, советских и комсомольских работников, ученых, деятелей культуры… Когда Харазов поехал в Москву, у него с собой была тетрадь с итогами разговоров.

Иван Васильевич Капитонов, секретарь ЦК по кадрам, сказал:

– С тобой будет говорить Суслов.

Таинственным коридором, о котором Харазов и не подозревал, хотя сам прежде работал здесь же, на Старой площади, в отделе организационно-партийной работы ЦК, прошли к Суслову. В приемной Капитонова попросили подождать, что изумило Харазова. Что ж, Суслов – второй человек в партии…

Когда вошли в кабинет, Михаил Андреевич спросил:

– Кого будем назначать первым секретарем? Председателя Совета министров республики?

Харазов возразил:

– Нет. Во-первых, он сам против, вполне доволен своей нынешней должностью. Во-вторых, два влиятельных члена литовского бюро ЦК сказали, что, если будет предложена его кандидатура, они выступят против.

– Тогда кого?

Харазов рассказал, как и с кем он беседовал, раскрыл тетрадь и показал, кто набрал больше всех голосов. Это был Пятрас Гришкявичюс, первый секретарь Вильнюсского горкома.

Суслов выслушал Харазова и кивнул:

– Аккуратно скажите Гришкявичюсу, что он должен приехать в Москву на заседание Политбюро.

Вернувшись в Вильнюс, Харазов после какого-то мероприятия предложил Гришкявичюсу поехать вместе. В безлюдном месте попросил водителя остановиться. Они вышли из машины, пошли вдвоем, и тогда Харазов сказал:

– Ваша кандидатура будет выдвинута на пост первого секретаря ЦК компартии республики. Вам надо поехать в Москву, не привлекая внимания…

Так Гришкявичюс стал руководителем Литвы.

Иначе говоря, Суслов согласился с выбором самой республики.

Литва выделялась не только баскетболистами, но и особым интеллектуальным климатом. Такой писательской плеяды, пожалуй, не знала ни одна другая республика – кроме России, разумеется. Литовская литература советского периода от Юстинаса Марцинкявичюса до Витаутаса Бубниса – свидетельство интенсивной духовной жизни республики. Никому не дано знать, почему вдруг на той или иной земле рождается целое поколение настоящих писателей. Но уж коли они появились, в Литве им создали благоприятный климат – как и для кинематографистов, и для художников.

В Литве сопротивление Советской власти было самым интенсивным – это показано в некогда очень популярном фильме Витаутаса Жалакавичуса «Никто не хотел умирать», где блистательно играл молодой еще Донатас Банионис, будущий народный артист СССР. В советские времена Баниониса сделали членом ЦК компартии Литвы и депутатом Верховного Совета республики. Но был ли он советским человеком? Он начал играть в театре еще в независимой Литве. Летом 1940 года пришла Красная армия, через год Литву оккупировал вермахт, а в 1944-м Советская власть вернулась. На склоне лет Банионис застал возвращение независимости. Когда он писал воспоминания, то не мог скрыть, что спокойнее всего ему работалось при немцах – те не лезли в театральные дела…

Мы с литовцами много десятилетий жили в одной стране, но плохо представляли себе, что там происходило. Духовная жизнь республики питалась из такого мощного источника, как стремление противостоять Москве и сохранять национальную культуру. Ныне в республике коллаборационизм времен войны, сотрудничество с гитлеровской Германией грехом не считается. Немцы, побывавшие в современной Литве, говорили потом с удивлением, что им казалось, будто они попали в альтернативную реальность, где нацисты – просто хорошие парни…

Весной сорок шестого Сталин вернул молодого и растущего партийного работника Суслова в Москву. Его сменил в Вильнюсе заведующий отделом партийных кадров управления кадров ЦК ВКП(б) Владимир Васильевич Щербаков. Познакомившись с делами, он спешил сигнализировать в центр о проступках Суслова – прислал письмо секретарю ЦК Алексею Александровичу Кузнецову.

Этот документ нашел и поместил в своей книге «Неразгаданный Суслов» историк литературы Вячеслав Вячеславович Огрызко:

«Мне стали известны факты недостойного поведения Суслова М. А.

Пользуясь бесконтрольностью, жена т. Суслова набирала в лимитном продуктовом магазине непомерно большое количество нормированных продуктов, обменивала их на рынке на вещи и мебель.

Только в одном магазине в апреле-мае т. Суслова взяла 131 кг сахару, 55 кг конфет и шоколаду, 60 кг мыла, 156 кг мясных и колбасных изделий и т. д. всего на сумму 8000 руб. при лимите 1500 руб. в месяц».

С какой же радостью жаловался на Суслова его сменщик!

В Комиссии партийного контроля при ЦК провели следствие и доложили члену Политбюро и секретарю ЦК Андрею Александровичу Жданову, что именно сообщили опрошенные по этому делу:

«Известно о нескольких случаях задержания органами милиции на рынке у частных лавочек Сусловой с шофером… Жена Суслова всегда носила продукты на базар лично сама, никому не доверяла… При выезде из Вильнюса жена т. Суслова увезла на 22 тыс. рублей мебели, которая числилась за Бюро ЦК ВКП/б/ по Литве».

Объяснительные записки по этому поводу представили и жена Михаила Андреевича, и он сам.

Елизавета Александровна Суслова писала:

«Это гнусная клевета, ложь… Что касается цифр, то я считаю, что здесь, видимо, вкралась ошибка… На базарах в г. Вильнюсе я вообще бывала очень редко и никогда органами милиции не задерживалась… В апреле 1946 г. в связи с отзывом т. Суслова а Москву на работу я выехала вместе с ним и была в Москве с 12 по 28 апреля. В мое отсутствие семью обслуживала жившая у меня домашняя работница…»

Елизавета Суслова пояснила: «В Вильнюсе мы были прикреплены к продуктовому магазину № 1, где я могла получать продукты на 2400 руб.».

Много это или мало?

По статистике, средняя заплата в 1946 году составляла около пятисот рублей.

А что насчет казенной мебели?

Суслова не сомневалась в своей правоте:

«За нами в г. Вильнюс был прислан работник управления делами ЦК. Он обратился к председателю Бюро ЦК по Литве тов. Щербакову с тем, чтобы часть мебели, находящейся во временном пользовании Суслова, передать на баланс управления делами ЦК. Тов. Щербаков дал согласие. Мебель в количестве 26 предметов на сумму 20050 руб. находится на временном пользовании у нас в кв. № 23 по Старо-Конюшенному пер., д. № 19, но числится на балансе управления делами ЦК ВКП/б/».

Этот документ демонстрирует не только огромный разрыв в уровне жизни между обычными гражданами и высокими чиновниками, призывающими других строить коммунизм, но и полнейшую уверенность истеблишмента в своем праве на привилегии.

Опытный Суслов писал Жданову совсем в иной тональности:

«Я не в состоянии проверить правдоподобность приводимых фактов, поскольку эти факты имели место, когда я работал уже в Москве…

Во всяком случае часть этой мебели привезена женой напрасно, хотя с соблюдением законности. И, конечно, если бы переезд семьи происходил при мне, этого бы не случилось. Жену я крепко отругал тогда же, но поправить ее уже было поздно… Со своей стороны могу сказать лишь одно, что никогда не замечал за женой – членом ВКП/б/ – что-либо похожего на эти грязные и позорные дела, о которых сообщается…

Должен заявить Вам, Андрей Александрович, что пишу это объяснение с большой болью: за 25 лет своего пребывания в партии мне никогда еще не приходилось объясняться за свою личную жизнь. Всегда и всюду я проявлял партийную щепетильность в отношении материальных благ жизни и очень мало интересуюсь ими. И глубоко уверен в том, что никто не бросит в меня грязь в этом отношении».

Сталин на такие истории не обращал внимания, так что вопрос был закрыт. Но сам Суслов лишний раз уверился в правоте своего раз и навсегда установленного правила: строго следовать букве ведомственных инструкций, которые определяли жизнь страны.

На Старой площади

В ЦК партии на Старой площади, где Суслов будет трудиться до конца жизни, он оказался в центре бесконечных интриг. Аппарат раздирали внутриведомственные баталии, борьба за влияние и ресурсы.

«Приходилось тщательно изучать статус приближенных вождя, – вспоминал один из подчиненных Суслова в аппарате ЦК. – Кто и насколько близок был к вождю из его соратников. А приближение к вождю было разное».

И нельзя было промахнуться. Заманчиво добиться расположения одного из сильных мира сего. Но поставишь не на ту лошадку – пропадешь при очередной смене высокого начальства. Суслов изначально выбрал точную позицию: отношения со всеми исключительно служебные. Разговоры только по делу. Никакого панибратства.

«За годы работы в аппарате, – рассказывал Георгий Валентинович Шумейко, много лет проработавший в ЦК, – я привык к дисциплине, делающей служебной нормой уклонение товарищей от того, чтобы углублять разговор на “нежелательную тему” или вообще обрывать его без видимой причины. “Признано нецелесообразным” – на том ставилась точка!»

Формировался определенный тип партийного работника, который в идеологической сфере ни себе, ни другим не позволял отклоняться от генеральной линии. Это обеспечивало комфортное существование.

Чиновный люд на Старой площади передвигался бесшумно, своим поведением и обличьем показывая: чту начальство и готов беззаветно следовать указаниям. Один бывший сотрудник ЦК подметил любопытную деталь: люди высокие, статные сутулились, словно стеснялись своего роста. Не столько от природной застенчивости, сколько от того, что в партийных кругах было принято демонстрировать скромность.

В редакции, где я начинал трудовую деятельность, самый процветавший член редколлегии ходил по коридорам с таким выражением лица, словно его только что уволили. Особенно тоскливым становилось его лицо перед заграничной командировкой. Почему? Не дай бог, кто-то подумает, будто он радуется предстоящей поездке в капстрану. Наш многолетний собственный корреспондент в Соединенных Штатах, каждое лето приезжая в отпуск, по обязанности заходил в редакцию – в одном и том же костюме, который, видимо, купил в студенческие годы, отправляясь на картошку, и с сеткой, в которой лежали пачка самых дешевых сигарет без фильтра и коробок спичек. Всем своим обликом он демонстрировал невероятную трудность бытия за рубежами нашей родины…

«Суслов был чрезвычайно высок, – вспоминал часто приезжавший в Москву американский бизнесмен Арманд Хаммер. – Худое лицо с высокими скулами и проницательные серо-голубые глаза за толстыми линзами очков… Он произвел на меня впечатление скромного, чрезвычайно застенчивого человека».

Суслов был худым и очень высоким – сто девяносто сантиметров, это его сильно выделяло, начальство в ту пору было в основном невысоким и пузатым. Не поэтому ли он стал инстинктивно горбиться?

Алексей Иванович Аджубей, зять Хрущева и главный редактор сначала «Комсомольской правды», а затем «Известий», так описал Суслова:

«Высокий, худой, с впалыми, часто небритыми щеками, он ходил или стоял чуть пригнувшись, так как Сталин, да и другие партийные вожди были низкорослыми. Некое небрежение в одежде, особенно в будни, серый цвет лица, редкая улыбка и отсутствие благодушия во взгляде делали его похожим на семинариста, как их рисовали классики русской литературы, – не хватало только хлебных крошек и пепла на лацканах пиджака.

Даже в пору абсолютной моды на френч и гимнастерку Суслов носил цивильный костюм. Михаил Андреевич считался партийным интеллектуалом и не хотел связывать свой облик с военными чертами. (Исключение составили тогда годы войны.) Он умело пользовался эвфемизмами и даже врагов и отступников громил стертыми штампованными фразами, уберегая себя от волнений, ибо из-за слабого здоровья ценил жизнь превыше всего».

Для начала Михаила Андреевича утвердили инспектором ЦК; эта была особая должность в центральном аппарате, через которую пропускали перспективных партийных работников перед назначением на крупную самостоятельную работу.

18 марта 1946 года на Пленуме ЦК Суслова избрали членом Оргбюро ЦК. С 1919 года параллельно с Политбюро существовало еще и Организационное бюро, занимавшееся подбором и расстановкой кадров, центральных и местных, и вообще всеми текущими партийными делами.

На Пленуме ЦК Сталин, оглашая список новых начальников, упомянул и Михаила Андреевича:

– Суслов – бывший секретарь Ставропольской области, теперь он в Прибалтике подвизается. Мы его думаем тоже в Москву перевести… Есть ли какие-либо предложения? Нет. Замечания? Нет. Принято. Хороший пленум, не возражает… Заседание закрыто.

Председательствовать на заседаниях Оргбюро и руководить работой Секретариата ЦК было поручено отозванному из Ленинграда Андрею Александровичу Жданову, что делало его вторым в партийной иерархии. Оргбюро заседало каждую среду в восемь вечера.

Так Суслов оказался почти что на вершине власти. Отныне он был избавлен от всех бытовых и хозяйственных хлопот. Он получил хорошую квартиру, персональный автомобиль с водителем, ему не надо было думать ни о хлебе насущном, ни о пополнении гардероба. Высшему чиновничеству еще и выдавали вторую зарплату в конвертах, с которой не платились не только налоги, но и партийные взносы. Черный нал – раздачу денег в конвертах тайком – придумал Сталин.

На улице Грановского (ныне Романов переулок) существовала так называемая «столовая лечебного питания». Ее посещали крупные кремлевские чиновники и старые большевики. Они не столько обедали там, сколько запасались продуктами. В будние дни вечером улица Грановского заполнялась черными авто. Посетители заходили в так называемую столовую с озабоченным видом, а выходили с большими свертками, упакованными в плотную желтую бумагу и перевязанными бечевкой.

Высшее партийное руководство в магазине не показывалось. Достаточно было продиктовать обслуживающему персоналу, что именно нужно, и все доставят на дом. За это отвечало главное управление охраны Министерства госбезопасности.

Обычно охрана бережет жизни. В советской системе сложилось иначе. Одежда и еда, здоровье и досуг, щекотливые поручения и тайные встречи – всем ведала личная охрана. Без охранника небожители не могли ступить и шага.

Имевшим право пользоваться больницей и поликлиникой Лечебно-санитарного управления Кремля вручали номерную медицинскую карточку (в сороковых годах это были четырехзначные номера – то есть медициной для начальства пользовались несколько тысяч человек) с фотографией и за подписью начальника Лечсанупра. В карточке значился номер истории болезни, указывались имя, фамилия, дата рождения, место работы, должность и дата вступления в партию. На отдельной странице перечислялись члены семьи с указанием степени родства и возраста.

У высших чиновников все было свое: и медицина, и связь. Аппараты правительственной автоматической связи назывались «вертушками». Ведали спецсвязью чекисты. Они подключали «вертушку» тем, кто входил в список избранных, и отключали у тех, кто лишался такого права. Выпускали телефонный справочник для служебного пользования. В нем значились фамилия, имя, отчество и номер. Должность в справочнике не указывали, абоненты знали друг друга. Если встречались однофамильцы – писали место работы. Когда число абонентов увеличилось, создали ведомственную справочную, дежурный помогал выяснить телефонный номер нужного чиновника.

У Суслова, как и у некоторых других руководителей, «вертушка» стояла и дома. Аппарат спецсвязи – важнейшая привилегия и свидетельство высокого статуса – позволял дозвониться до любого начальника. По обычному телефону помощники соединяли только тех, кого считали достойными.

Высшим чиновникам устанавливали и аппараты ВЧ-связи. Высокочастотная связь использовалась в междугородней системе спецсвязи: можно было позвонить руководителям областей, краев, национальных республик. Считалось, что ВЧ-связь гарантирует конфиденциальность телефонных переговоров.

Привилегии того времени сегодня не производят впечатления. Но в те времена лишиться высокой должности, а с ней и права пользоваться «столовой лечебного питания», лечиться в Лечебно-санитарном управлении Кремля было немалым горем для чиновника и его семьи.

К новенькому присматривались. Как воспринимали Суслова в аппарате ЦК?

Георгий Шумейко, заведующий сектором международных организаций отдела ЦК КПСС по связям с коммунистическими партиями, рассказывал:

«В шутку иногда говорили: “Суслов – что святой. Но и святые бывают вредными”… Ни тебе мягкого расплывшегося широкой улыбкой лица, ни ленностного мужского расслабления. Сухой по характеру и своему астеническому сложению, постоянно покашливающий, не пьющий, не курящий и не выносящий табачного дыма, сгорбленный… Суслов умел, однако, смеяться: каким-то заливным смехом, он, кажется, рисковал захлебнуться, смех его сопровождался скрипящим тонким голоском.

Люди, приближавшиеся к нему хотя бы несколько раз, могли счесть его за больного туберкулезом. Когда он злился, выходил из себя – лицо его краснело, становилось неприятным».

Большая карьера Суслова началась с того, что ему решением Политбюро от 13 апреля 1946 года поручили руководить отделом внешней политики ЦК.

За несколько месяцев до этого, 29 декабря 1945 года, на заседании Политбюро постановили: «Организовать в аппарате ЦК ВКП(б) Отдел внешней политики. Основной задачей Отдела внешней политики считать подготовку и проверку кадров по внешним сношениям, отношение с компартиями за границей и другими рабочими организациями».

Иначе говоря, название отдела не соответствовало его реальным задачам. Дипломатией занималось Министерство иностранных дел. Ключевые решения Сталин принимал сам, а для обсуждения важных внешнеполитических вопросов создавались комиссии Политбюро.

Во время беседы с одним из иностранных дипломатов в мае 1933 года нарком иностранных дел Максим Максимович Литвинов уверенно сказал:

– Наша Коммунистическая партия не имеет внешнеполитических отделов, и наш комиссариат осуществляет внешнюю политику как государства, так и господствующей партии.

Но попытки сформировать в партаппарате внешнеполитическое подразделение предпринимались и не раз. Еще в апреле 1932 года при ЦК образовали Бюро международной информации. Его возглавил бывший член ЦК и Исполкома Коминтерна Карл Бернгардович Радек. Это была одна из самых ярких фигур в большевистском руководстве, человек острого и язвительного ума, образованный и циничный. Новая роль Радека стала известной в мире, его приглашали за границу, с ним старались вести тайные переговоры, считая, что он и есть тот человек, который формирует стратегию внешней политики Москвы.

Но уже в мае 1934 года новое постановление Политбюро свело задачи бюро Радека до простого информирования аппарата ЦК по международным делам. Его помощники, сотрудничая с военной разведкой, готовили и рассылали узкому кругу партийных руководителей «Доклады Бюро международной информации», «Сообщения БМИ» и «Бюллетень иностранной прессы БМИ». Самого Радека ждала печальная судьба – в 1936 году его исключили из партии и арестовали. Суд вынес самый мягкий по тем временам приговор – десять лет, но его убили в заключении…

В июне 1943 года, после расформирования Коммунистического Интернационала, в аппарате ЦК создали отдел международной политики, в декабре 1945-го переименованный в отдел внешней политики; его возглавил недавний руководитель Исполкома Коминтерна болгарский коммунист Георгий Димитров. Помощником у него начинал будущий секретарь ЦК Борис Николаевич Пономарев. Теперь он стал первым заместителем Суслова.

Помимо контроля за кадрами, которым поручены заграничные дела, Суслову поручили и отношения с иностранными компартиями.

Дипломат Андрей Михайлович Александров-Агентов, будущий помощник Брежнева, вспоминал:

«Я появился в его кабинете как переводчик, сопровождавший делегацию шведской компартии, Суслову было поручено сообщить шведам ответ руководства ВКП(б) (то есть Сталина) на какой-то интересовавший их вопрос. Мне хорошо запомнились и внешняя обстановка, и характер состоявшейся беседы. Нас встретил высокий, моложавый и худощавый человек почти аскетического вида, больше всего напоминавший бедного студента или строгого школьного учителя. Довольно сухо поздоровавшись, он сразу же зачитал по бумажке весьма лаконичный ответ и больше ничего не добавил.

Все попытки гостей завязать беседу, обсудить ту или иную деталь нашей позиции оказались бесплодными: Суслов, как автомат, буквально повторял в той или иной последовательности фразу из зачитанного документа. Конечно, это было сталинское время, когда “самодеятельность” в такого рода делах могла оказаться опасной, но всё же я почувствовал, что передо мной отнюдь не творческая личность. Таким Суслов и был».

Суслов прежде всего озаботился доступом к мидовским документам, чтобы знать, что происходит. Но министр иностранных дел Молотов не спешил делиться с ним секретами внешней политики.

МИД присматривал и за прессой, за тем, что писалось на международные темы. Исключения – только с санкции высшего руководства.

Вот решение Политбюро, принятое в 1947 году:

«В связи с тем, что реорганизация “Литературной газеты” предусматривает неофициальный характер освещения в газете вопросов международной жизни, разрешить редакции “Литературной газеты” публиковать материалы на международные темы без представления на визу в отдел печати Министерства иностранных дел».

Михаил Андреевич обратился к Жданову:

«Прошу предоставить Отделу внешней политики возможность получать материалы министерства иностранных дел, как-то: отчеты, доклады, письма и шифрограммы послов, посланников и консулов, а также другие материалы о политическом положении стран и внешней политике их правительств. Прошу также предоставить возможность руководству Отдела знакомиться с решениями ЦК ВКП(б) по внешней политике СССР по отдельным странам и отдельным международным проблемам».

Немало времени ушло на подбор работников для отдела. Бюрократический механизм работал медленно, а Суслов желал контролировать и средства массовой информации, связанные с международными делами: ТАСС, Радиокомитет, Совинформбюро. Тут он сталкивался с интересами других отделов ЦК, которые ничего не хотели уступать.

В 1947 году Суслов впервые побывал на Западе – во главе делегации депутатов Верховного Совета СССР, приглашенных в Англию. Но даже для него поездки за границу были большой редкостью. Попытки заглянуть за железный занавес – без особого на то разрешения – не позволялись даже видным чиновникам.

22 мая 1947 года заведующий отделом внешней политики ЦК Суслов доложил начальству:

«В Министерстве угольной промышленности СССР фильмы, получаемые из английского посольства, просматривались в помещении Министерства и на квартире у министра т. Засядько. Эти просмотры организовывал заместитель управляющего делами Министерства член ВКП(б) Я. Шрагер, который лично поддерживал связь с английским посольством через сотрудника редакции “Британского Союзника” советского гражданина Ю. Л. Шер.

Отдел внешней политики ЦК ВКП(б) в начале апреля с. г. сообщил о связях Министерства угольной промышленности с английским посольством в МГБ СССР (т. Питовранову). Спустя несколько дней т. Питовранов сообщил, что вышеизложенные факты подтвердились и Ю. Л. Шер арестован и в настоящее время находится под следствием».

«Британский союзник» – еженедельник, который британское министерство информации со времен войны издавало для русского читателя. Юрий Львович Шер знал несколько языков, он был профессиональным переводчиком. Его осудили, сидел он в Экибастузе, в лагере, в который привезли и осужденного офицера-артиллериста Александра Исаевича Солженицына, будущего лауреата Нобелевской премии по литературе.

Контакты с иностранным посольством и просмотр иностранных художественных фильмов… А кто разрешил? Советские чиновники предупреждение поняли и от иностранцев шарахались как черт от ладана. Даже советские дипломаты избегали встреч с иностранными корреспондентами, на приемы в посольство ходили только по приказу начальства.

Политбюро приняло специальное постановление: «В связи с тем, что работники Министерства иностранных дел по роду своей службы поддерживают связь с иностранцами, считать необходимым возложить на МГБ чекистское обслуживание аппарата МИД».

Суслов, демонстрируя свою бдительность, доложил руководству страны о «возмутительном случае», происшедшем во Всесоюзном обществе культурной связи с заграницей. Там отмечали столетие со дня рождения знаменитого американского изобретателя Томаса Эдисона, почетного члена Академии наук СССР. Академик Михаил Викторович Кирпичев, известный физик и лауреат Сталинской премии, назвал Эдисона «тем идеалом, к которому все стараются стремиться», а американцев «замечательной нацией».

Суслов был возмущен словами академика. Он докладывал Сталину о том, что во многих учреждениях культуры и науки «укоренились низкопоклонство и угодничество перед заграницей и иностранцами, потеряны бдительность и чувство советского патриотизма».

В 1946 году, когда Суслов обосновался на Старой площади, аппарат ЦК был радикально реформирован. Многие отделы ликвидировали, остальные вошли в два крупных управления – пропаганды и агитации и кадров. Управлением кадров руководил только что избранный секретарем ЦК и членом оргбюро ЦК Алексей Александрович Кузнецов. Сталин перевел его из Ленинграда – Кузнецов отличился во время обороны города. Ему прочили большую карьеру, никто и представить себе не мог, как закончится его жизнь…

Управление пропаганды и агитации ведало партийной учебой, печатью – газетами и журналами, радиовещанием, книжными издательствами, художественной литературой, а также искусством: театром и кинематографом. Начальником управления еще до войны стал Георгий Федорович Александров, который долго работал в Исполкоме Коминтерна и в аппарате ЦК. Курировал управление пропаганды член Политбюро Андрей Жданов. С его именем связаны громкие идеологические постановления, которые во многом определили духовную атмосферу в стране после войны. Самые знаменитые из них появились в 1946 году – о журналах «Звезда» и «Ленинград» (от 14 августа) и о кинофильме «Большая жизнь» (от 4 сентября). Эти постановления перечеркивали надежды интеллигенции на то, что после войны настанут более свободные времена. Замечательная поэтесса Анна Ахматова и знаменитый прозаик Михаил Зощенко были исключены из Союза советских писателей. Вторая серия фильма «Большая жизнь» была запрещена за «идейно-политическую порочность, фальшивое, искаженное изображение советских людей».

Осенью 1946 года Жданов приехал в Ленинград – выступать по поводу Зощенко и Ахматовой. Сильва Соломоновна Гитович, которая работала в ленинградском отделении Союза писателей, вспоминала:

«На трибуне Андрей Александрович Жданов – представительный, полнеющий, с залысинами на висках, с холеными пухлыми руками. Он говорит гладко, не по бумажке, стихи цитирует наизусть. Все, что он говорит, ужасно. С каждой его фразой напряжение все более и более возрастает. В зале тревожная, щемящая тишина. Все боятся посмотреть друг на друга».

На ужинах, которые устраивал Сталин, он сажал рядом с собой Жданова и назначал его тамадой. Правда, всякий раз подсказывал Андрею Александровичу, когда и за кого пить, а иногда и буквально диктовал текст тоста. Другие члены Политбюро недолюбливали Жданова, которому, как им казалось, слишком легко далось возвышение по партийной лестнице. Завидовали – как без этого!

Но Андрей Александрович довольно скоро впал в немилость. Сталин потерял к Жданову интерес. Почему? Он постоянно менял кадры, выдвигал новых людей. И для Жданова настало время уйти. Личных претензий к нему не было – он просто оказался лишним.

Подкоп под Жданова начался с атаки на его главного подчиненного – начальника управления пропаганды Александрова. 22 апреля 1947 года Политбюро приняло решение провести вторую дискуссию по книге Александрова «История западноевропейской философии». Как будто появление книги партийного чиновника Александрова было таким крупным событием, что заслуживало внимания высшего органа власти!

Книга уже получила Сталинскую премию и была рекомендована в качестве учебника для вузов. Дискуссию организовали вторично, потому что первая, проведенная Институтом философии Академии наук, не понравилась Сталину недостаточной критичностью. Вождь хотел, чтобы Александрова обвинили в идеологических ошибках, а заодно еще и в плагиате.

Николай Семенович Патоличев, тогда секретарь ЦК, вспоминал, как после совещания в кабинете Сталина все встали и пошли к выходу.

Вождь сказал:

– Патоличев, задержитесь.

Все вышли. Николай Семенович стоит у двери, ждет, что скажет вождь. А тот что-то на столе перебирает. Время идет. Патоличев думал: не забыл ли?

Наконец Сталин оторвался от письменного стола, сделал несколько шагов и спросил:

– Скажите, Александров сам пишет?

Патоличев твердо ответил:

– Александров пишет сам.

Сталин внимательно посмотрел на Патоличева, помолчал:

– Ладно, можете идти.

Вообще-то творческая манера Александрова, которого в 1946 году сделали академиком, была известна в Москве.

Рассказывали, как он вызывал к себе талантливого молодого ученого и говорил ему примерно следующее:

– Тут звонили из госбезопасности, справлялись о вас… Плохи ваши дела. Единственное для вас спасение – срочно написать такую-то книгу.

Тот в панике пишет, Александров запугивает его вновь и вновь и в конце концов получает рукопись, на которой смело ставит свое имя и отдает в издательство.

В июне 1947 года прошла новая дискуссия по книге Александрова «История западноевропейской философии». Книга Александрова была компилятивная, она создавалась с помощью ножниц и клея. Но раскритиковали ее, разумеется, не по этой причине, а потому что таково было мнение начальства. Александрова и его заместителя Петра Николаевича Федосеева, будущего академика, отстранили от руководства управлением. Александрова отправили руководить Институтом философии Академии наук. После смерти Сталина его сделали министром культуры. Но весной 1955 года в подмосковной Валентиновке открылось «гнездо разврата», где весело развлекался с женщинами легкого поведения главный идеолог и партийный философ Александров, а с ним еще несколько чиновников от культуры.

Писатель Корней Чуковский записал в дневнике:

«Я этого Александрова наблюдал в санатории в Узком. Каждый вечер он был пьян, пробирался в номер к NN и (как говорила прислуга) выходил оттуда на заре. Но разве в этом дело. Дело в том, что он бездарен, невежественен, хамоват, вульгарно-мелочен. Нужно было только поглядеть на него пять минут, чтобы увидеть, что это чинуша-карьерист, не имеющий никакого отношения к культуре.

В городе ходит много анекдотов об Александрове. Говорят, что ему позвонили 8 марта и поздравили с женским днем.

– Почему вы поздравляете меня?

– Потому что вы главная наша проститутка.

Александрова отправили работать в Минск, где он и умер в 53 года…

А вот работа Суслова вождю нравилась. Сталин распорядился произвести Михаила Андреевича в секретари ЦК. Собирать пленум ему не хотелось, поэтому 22 мая 1947 года Суслова назначили секретарем ЦК на Политбюро, а 24 мая утвердили путем опроса членов Центрального комитета.

Одновременно Суслова утвердили еще и начальником управления по проверке партийных органов, что сделало его одним из самых влиятельных аппаратчиков. Работа ему знакомая, с этого он, собственно, и начинал. Только теперь он стал главным всесоюзным проверяющим и должен был контролировать деятельность партийного аппарата по всей стране.

Его предшественника Патоличева вождь отправил в Киев – секретарем украинского ЦК по сельскому хозяйству. Суслов видел, что Сталин проникался к кому-то симпатией, но быстро разочаровывался. Так что Михаил Андреевич понимал: за свое кресло нужно сражаться повседневно, вчерашние успехи не ценятся.

Ему предстояло следить за тем, чтобы обкомы и крайкомы вовремя отчитывались перед Москвой и не пытались ничего скрыть. Он должен был знать всех номенклатурных чиновников, выяснить их слабости и обо всех промахах, ошибках и неудачах вовремя докладывать вождю, который считал главным «подбор кадров и проверку исполнения».

Теперь Суслову спешили сообщить о грехах местных руководителей:

«Первый секретарь Курганского обкома т. Шарапов – морально разложившийся работник. Он систематически пьет, не выходя на работу по два-три дня подряд. В период подготовки к севу в феврале – апреле у него было несколько продолжительных запоев».

И что же решили в Москве? Профессиональный партработник Василий Андреевич Шарапов 15 июня 1947 года лишился высокой должности «как необеспечивший руководство и скомпрометировавший себя недостойным поведением в быту». Его отправили в Алма-Ату директором треста коневодческих заводов.

Суслов председательствовал на собрании аппарата ЦК, где обсуждалась судьба уже бывшего заместителя начальника одного из отделов управления пропаганды и агитации Бориса Леонтьевича Сучкова. Назначенный директором нового Государственного издательства иностранной литературы Сучков создал уникальный коллектив, где редакции возглавлялись академиками.

«Сучков – человек широкой эрудиции, огромного личного обаяния, блестящий организатор, – вспоминал Александр Александрович Гусев, заместитель председателя научно-редакционного совета издательства «Российская энциклопедия», – меньше чем за год сделал колоссально много».

Но Борис Леонтьевич пал жертвой ведомственных интриг и скрытого противостояния двух могущественных фигур – Берии и Жданова. Сучков был обвинен Министерством госбезопасности в передаче американцам секретной информации о голоде в Молдавии и о разработке советского атомного оружия. Ходили безумные слухи, будто во время войны он попал в плен и был завербован гестапо, а после войны американцы нашли его подписку о сотрудничестве и заставили работать на ЦРУ…

Сучкова судили и приговорили к двадцати пяти годам лагерей. Он отсидел семь лет, после смерти Сталина его выпустили.

Главный редактор издательства «Художественная литература» Александр Иванович Пузиков вспоминал:

«Я смотрел на Бориса Леонтьевича как на выходца с того света. Внешне он мало изменился, но похудел, держался непривычно тихо, с настороженностью, не зная, как теперь к нему отнесутся былые товарищи.

В лагерях он прошел все круги ада.

– Главное, – говорил Сучков, – заключалось в том, чтобы не потерять в себе человека. Я изобрел много поводов. Бежал в примитивный туалет, и мыл руки, ноги, лицо, особенно ноги. С чистыми ногами я вновь чувствовал себя человеком, способным терпеть, сопротивляться, ждать».

Умница и порядочный человек, он начал жизнь заново, со временем возглавил академический Институт мировой литературы имени А. М. Горького, был избран членом-корреспондентом Академии наук.

Хорошо его помню: уверенный в себе, спокойный, очень любезный, по-мужски красивый. Мы жили в одном доме на Ломоносовском проспекте, где в конце пятидесятых получили квартиры многие писатели. Потом моя мама Ирина Владимировна Млечина, литературовед-германист, защитив диссертацию, стала работать в ИМЛИ.

Она искренне восхищалась своим начальником. Однажды зашла к Борису Леонтьевичу домой и вернулась пораженная. Конечно, в ту пору все жили скромно и даже скудно. Но квартира директора академического института поразила ее аскетизмом.

Заметив ее реакцию, Сучков пояснил:

– Лагерь учит безразличию к вещам.

Но арест, суд и лагерь не прошли бесследно – Борис Леонтьевич умер очень рано: сердце разорвалось.

Александр Пузиков:

«Незадолго до смерти он жаловался, что идеологическое начальство не очень-то жалует его, осаживает при выступлениях, старается “поставить на место”. Так же накануне ареста с ним грубо разговаривал Берия, теперь другие. Травма осталась, и я думаю, что преждевременная смерть Сучкова от инфаркта была следствием прошлых и этих последних переживаний».

Уже после смерти ему присудили Государственную премию СССР…

Людям ярким трудно было удержаться на высоком посту.

26 января 1948 года Политбюро постановило:

«1. Освободить т. Храпченко М.Б. от обязанностей председателя Комитета по делам искусств при Совете Министров СССР как не обеспечившего правильного руководства Комитетом по делам искусств.

2. Утвердить т. Лебедева П.И. председателем Комитета по делам искусств при Совете Министров СССР. Обязать т. Лебедева представить на утверждение ЦК ВКП(б) новый состав Комитета по делам искусств при Совете Министров СССР.

3. Обязать т. Храпченко М.Б. в 7-дневный срок сдать, а т. Лебедева П.И. принять дела Комитета по делам искусств при участии комиссии в составе: т.т. Суслова М.А. (председатель), Ворошилова К.Е., Лебедева П.И., Емельянова С.Г., Кафтанова С.В., Посконова А.А».

Ворошилов был членом Политбюро, а Суслов всего лишь секретарем ЦК. Но Климент Ефремович попал в опалу, а перед Михаилом Андреевичем открывалась большая дорога, поэтому он и руководил сменой руководства Комитета по делам искусств.

Михаил Борисович Храпченко разбирался в литературе и искусстве и стал впоследствии членом Президиума Академии наук и академиком-секретарем Отделения литературы и языка. А сменивший его Поликарп Иванович Лебедев, начинавший токарем в Баку, много лет шел по комсомольско-партийной линии, в войну работал в аппарате ЦК, где руководил отделом искусств. Через три года его уберут из комитета.

Сухой и сдержанный, Суслов казался сделанным из металла. Это, конечно, было не так. Он редко покидал Старую площадь, но если ехал куда-то выступать и сталкивался с народом, то сильно волновался. Он давно оторвался от реальной жизни обычных людей, и среди них ему было не по себе.

В роли секретаря ЦК Михаил Андреевич должен был держать речи перед партийцами. Говорил на редкость скучно и тоскливо, ни одного живого слова. Зато недоброжелателям даже при желании не за что было зацепиться, каждое слово продумано, всё, как в партийных документах:

– Наша партия выросла в величественную сплоченную армию. Она обрела всенародную любовь, безграничное доверие и поддержку трудящихся. Этим она обязана своему основателю – Ленину и его соратнику, продолжателю дела Ленина – товарищу Сталину. Да здравствует наше боевое, непобедимое знамя ленинизма. Да здравствует наша большевистская партия. Да здравствует великий советский народ!

После войны роль аппарата ЦК партии уменьшилась, потому что Сталин в последние годы жизни перенес центр власти в аппарат правительства.

Помощник вождя Александр Николаевич Поскребышев позднее рассказывал:

«По его инициативе была введена такая практика, когда в решениях Совета Министров записывались пункты, обязывающие партийные организации выполнять те или иные поручения Совета Министров».

Став секретарем ЦК, Суслов смог увидеть Сталина вблизи.

Кабинет вождя в Кремле находился на втором этаже, а квартира – на первом. Для входа в коридор, где в Кремле сидел Сталин, требовался специальный пропуск, но никого не проверяли и не обыскивали. Затем шла анфилада комнат – секретариат, комната Поскребышева, от которого, по словам чувствительных к спиртному офицеров госбезопасности, исходил запах коньяка, и комната охраны, где всегда находилось несколько человек. Начальник охраны вождя генерал-лейтенант Николай Сидорович Власик дремал в кресле у двери.

Суслов следил за каждым словом и жестом вождя.

Сталин умел внушать любовь, благоговение и страх. За каждым словом, движением, поступком – холодный расчет умелого актера и режиссера в одном лице: пусть видят его не таким, каков он есть, а каким он должен быть. Он принимал ограниченный круг людей, почти не ездил по стране, редко выступал.

Таинственная краткость и сдержанность, царственная величавость, неспешность движений, скупость жестов и недосказанность не просто повышают авторитет власти. Сталин исходил из того, что вождь должен быть загадочен.

В стране, где отменили религию, вождь обрел черты богочеловека, на нем сосредоточились нереализованные религиозные чувства народа, лишенного и веры, и церкви. Возможно, именно поэтому в марте 1953 года многие рыдали: земной бог умер…

Конечно же, Михаил Андреевич не размышлял в таких категориях. Но в дальнейшем явно исходил из этого опыта. Поэтому ему глубоко не нравился простецкий стиль Никиты Сергеевича Хрущева, который не внушал страха и почтения. И Суслов приложит немалые усилия для возвеличивания Брежнева не только ради того, чтобы сделать приятное генсеку, но и во имя укрепления самой системы власти.

Он быстро освоил правила новой жизни: держаться следует максимально осторожно; самая высокая должность ни от чего не гарантирует. Секретарей ЦК было всего несколько. Из них Алексея Александровича Кузнецова расстреляют по «ленинградскому делу», Георгия Михайловича Попова лишат должности из-за «московского дела». Георгий Максимилианович Маленков попадет в опалу и будет выведен из секретариата (потом Сталин передумает и вновь сделает его секретарем ЦК).

Вождь поручил Старой площади сосредоточиться на идеологической работе. На совещании в ЦК Андрей Александрович Жданов рассказал об указании вождя заняться «лечением недостатков на идеологическом фронте» и бороться против вредного тезиса о том, что «людям после войны надо дать отдохнуть».

Сталин читал сводки Министерства госбезопасности и знал, что с окончанием войны люди связывали огромные надежды; они жаждали сытной жизни и спокойствия. Крестьяне надеялись, что распустят колхозы. Но ожидания не сбывались, и возникало разочарование.

Только что избранный депутатом Верховного Совета СССР писатель Федор Иванович Панферов, главный редактор журнала «Октябрь», слепо преданный вождю, в конце февраля 1946 года писал Сталину:

«Я только что вернулся из Омутнинского избирательного округа (Кировской области). Пробыл там около месяца, и, с кем бы я ни встречался, все просили меня передать Вам:

– Большой русский поклон.

Вот этот поклон я Вам и передаю.

Кроме того, я обязался перед избирателями рассказать Вам о них.

Видимо, торгующие, снабжающие организации еще и до войны мало обращали внимания на такие окраины, – вот почему люди оборваны, разуты, носят домотканщину, лапти, деревянные колодки. Особенно плохо одеты ребята. В отдаленных районах нет ни керосина (даже в школах), ни электричества (жгут лучину). Взрослые забыли, что такое сахар, а ребята и понятия о сахаре не имеют. Негде купить даже гребешка, пуговицы, иголки, мыла. Я потерял расческу. Обошел все магазины в Кирове. В одном сказали: “Есть расчески, но неважные”. И я купил…

Помните, говорили: этот гребешок для мертвецов. Так вот и расческа эта для мертвецов. Ею никак чесаться нельзя: она дерет как грабли».

Федор Панферов приписал: «Я ее Вам посылаю». Потом зачеркнул эти слова.

17 сентября 1947 года Суслова сделали начальником управления пропаганды и агитации ЦК, освободив от должности начальника управления по проверке партийных органов. Передвинули по горизонтали – это означало, что он по-прежнему в фаворе у вождя. Его первым заместителем сделали Дмитрия Трофимовича Шепилова, который со временем станет секретарем ЦК и министром иностранных дел.

Суслов подчинялся Жданову, но недолго.

Молотову Сталин испортил репутацию, последовательно обвиняя его жену в различных антипартийных, а затем и антигосударственных поступках. В случае с Ждановым ударили по его сыну – Юрию Андреевичу, который тоже работал в аппарате ЦК. Отдел науки ЦК предложил на всесоюзном семинаре лекторов обсудить вопрос о положении в биологии. Шепилов дал согласие, естественно, поставив в известность начальника управления пропаганды и агитации Суслова.

С докладом выступил заведующий отделом науки ЦК Юрий Андреевич Жданов. Молодой Жданов (ему не было и тридцати), химик по образованию, критиковал «народного академика» и гениального мистификатора Трофима Денисовича Лысенко. Видные ученые-биологи давно доказывали, что деятельность Трофима Лысенко идет во вред сельскому хозяйству. Ни один из обещанных им чудо-сортов пшеницы так и не появился. Зато он успешно мешал другим биологам внедрять сорта, выведенные в результате долгой селекционной работы.

Но слова Юрия Жданова противоречили интересам влиятельного члена Политбюро Георгия Маленкова, который после краткого периода опалы вновь вошел в силу. Сталин поручил Маленкову курировать сельскохозяйственный отдел ЦК и назначил председателем Бюро Совета министров по сельскому хозяйству. Отказаться Георгий Максимилианович не посмел, хотя как городской человек, всю жизнь проработавший в партийной канцелярии, в сельском хозяйстве совершенно не разбирался.

Маленков не нашел иного способа изменить ситуацию в аграрном секторе, кроме как вновь положиться на фантастические обещания Трофима Лысенко. И Маленков доложил Сталину о выступлении младшего Жданова – со своими комментариями.

Вождь собрал членов Политбюро:

– Надо обсудить неслыханный факт. Агитпроп без ведома ЦК созвал всесоюзный семинар, и на этом семинаре разделали под орех академика Лысенко. А на нем держится все наше сельское хозяйство. Нельзя забывать, что Лысенко – это сегодня Мичурин в агротехнике. Лысенко имеет свои недостатки и ошибки. Но ставить своей целью уничтожить Лысенко как ученого – по какому праву? Кто разрешил?

Сталин повернулся к Суслову.

Михаил Андреевич заявил:

– Я не разрешал, товарищ Сталин.

Сталин зловеще произнес:

– Так этого оставлять нельзя. Надо примерно наказать виновных. Надо поддержать Лысенко и развенчать наших доморощенных морганистов.

10 июля старший Жданов ушел в отпуск, из которого уже не вернулся.

А Юрию Жданову пришлось написать покаянное письмо Сталину. Оно появилось в «Правде» 7 августа – в последний день сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук, которая стала триумфом Лысенко. Доклад Лысенко Сталин правил лично.

Юрий Жданов писал: «Ошибка моя состоит в том, что я не подверг беспощадной критике коренные методологические пороки менделевско-моргановской генетики…»

Сталин не случайно заставил молодого Жданова каяться публично. Это был удар по репутации Жданова-старшего.

Андрей Александрович страдал тяжелой стенокардией. Плохо себя чувствовал, на совещания приходил с трудом, в буквальном смысле падал в обморок. И лицо – как у покойника. Его отправили отдыхать и лечиться на Валдай. Там Андрей Александрович узнал, что все кадровые дела уходят от него к Маленкову. Это был сталинский сигнал, означавший отстранение Жданова. 31 августа он скончался от инфаркта.

А 10 июля 1948 года Сталин произвел очередную реорганизацию аппарата. Отдел агитации и пропаганды вождь поручил своему новому фавориту – Шепилову. Суслов отныне руководил только отделом внешних сношений. Заместителем у него остался Борис Пономарев, который параллельно руководил Совинформбюро – Советским информационным бюро при Совете министров. В войну Совинформбюро сообщало о положении на фронтах, а после войны сконцентрировалось на внешнеполитической пропаганде.

В проекте решения Политбюро фамилия Суслова отсутствовала: товарищи по секретариату ЦК хотели от него избавиться. Но Сталин своей рукой внес правку: Суслов остается заведующим отделом внешних сношений. Зримый жест, свидетельствовавший о симпатии вождя. Задачи сусловского отдела были прежние: проверка кадров Министерства иностранных дел и Министерства внешней торговли, а также всех организаций, связанных с заграничными делами, и, конечно же, связи с зарубежными коммунистическими партиями.

Ровно через год, 20 июля 1949 года, Сталин вновь сменил руководителя отдела пропаганды и агитации и вернул на этот пост Суслова. А Шепилову предоставили полуторамесячный отпуск для лечения – в соответствии с заключением Лечебно-санитарного управления Кремля. Буквально через десять дней, 30 июля, Сталин назначил Суслова еще и главным редактором главной партийной газеты «Правда». Михаил Андреевич сменил Петра Николаевича Поспелова, который много лет руководил газетой.

Поспелов был догматиком и начетчиком, но как минимум однажды проявил редакторское предвидение – в январском номере 1942 года «Правды» поместил стихотворение Константина Михайловича Симонова «Жди меня», которое прочитала, наверное, вся страна. Это было больше чем стихотворение – это был символ веры. Это была молитва, заменившая отвергнутые социалистическим обществом молитвы. Обращение к высшей силе, которая только и может спасти любимого человека.

Из «Правды» Поспелова перевели директором Института Маркса – Энгельса – Ленина при ЦК КПСС. После смерти Сталина он станет секретарем ЦК и одновременно академиком, а потом вернется в ИМЭЛ.

Решением Политбюро Суслову поручалось сформировать новую редакционную коллегию «Правды». Но газеты того времени – суконные и тоскливые. Пресса оживет лишь в хрущевские годы. Собственно, Михаил Андреевич, став главным редактором, не журналистикой занимался, а пропагандой и агитацией.

Еще через год хозяйство Суслова сильно сократили. В ЦК появились новые самостоятельные отделы: отдел науки и высших учебных заведений (его вскоре поделят на три – отдел естественных и технических наук, отдел философских и правовых наук, отдел экономических и исторических наук), отдел художественной литературы и искусства и отдел школ. Но Михаил Андреевич сохранил свой пост руководителя агитпропа.

А «Правду» он редактировал недолго. В январе 1951 года Политбюро освободило Суслова от обязанностей главного редактора главной газеты страны с неприятной формулировкой: «улучшить свою работу по отделу агитации и пропаганды ЦК ВКП(б)».

Bepul matn qismi tugad.