Kitobni o'qish: «Как работает эмпатия. Чувствуй и побеждай»

Предисловие

Мы все понимаем друг друга – не только на рациональном уровне, но и чутьем. Но как устроено это наше понимание? Как действует наше «нутром чую»? Как работает чутье у разных людей и почему оно иногда не срабатывает вообще?

Эта книга для тех, кто хочет не только «чуять нутром» внезапно, иногда, вдруг, но и уметь пользоваться своей чуйкой-эмпатией, включать ее на нужную частоту, скорость и регистр.

Здесь вы найдете целый сад самых разных видов эмпатии: это и точечная, поверхностная эмпатия тусовщиков, которые заводят много быстрых и мелких контактов – какой-нибудь да заискрит; и редкая эмпатия «профессора», который весь углублен в свои размышления, но иногда все-таки выныривает на поверхность и внезапно обнаруживает, что влюблен; и острая эмпатия перфекциониста Джобса, который нередко мучает близких и себя, но при этом может создать продукт, идеально подходящий миллионам людей во всем мире; и невыносимая тотальная эмпатия доктора Чехова, который не мог «остановить» свою чуйку и мучился от этого сам; и злая эмпатия Синей Бороды из сказки, который хочет съесть человека и обсосать его косточки, и еще много-много других.

Вы узнаете ответы на такие вопросы, как: «Почему одним людям быстро становится скучно, а другим нет?», «Как не быть ”умным невпопад”?», «Нужны ли гению эмоции?», «А лидеру они зачем?», «Можно ли ”услышать”, что говорит человек, еще до того, как он открыл рот?», «Правда ли, что эмпатия – орудие слабых, а сильным она не нужна?»

Эмпатия – один из ключевых факторов, определяющих успех в бизнесе. Чтобы оставаться адекватным своей целевой аудитории, необходимо уметь тонко чувствовать ее, влезать людям в голову, смотреть на вещи их глазами. Чтобы координировать свои действия с действиями партнеров и подчиненных, предугадывать шаги конкурентов, нужно по-настоящему видеть и слышать их, понимать их мотивацию. Наконец, чтобы ставить свои собственные цели (а не навязанные модой, обществом, начальством) и достигать их своим собственным способом (а не ходить проторенными дорожками, которые могут и не подходить конкретно вам), – нужно знать и чувствовать собственные эмоции, слышать самого себя, получать от себя обратную связь.

Вот почему я считаю, что эмпатия действительно влияет на личный и деловой успех человека и на умение получать от этого успеха удовольствие, на персональное ощущение счастья и на лидерские качества.

Эмпатия очень многогранна – иногда она совсем не похожа на то, что под эмпатией понимают «в массах».

Эта книга о том, как добиться успеха при помощи эмпатии. Для этого не нужно ничего особенного, сверхъестественного. Не нужно ломать себя. Эмпатия свойственна всем характерам, но у всех она будет разной, – нужно лишь открыть в себе свой, индивидуальный способ эмпатировать. Я часто говорю, что эмпатия – это гаджет. Мне нравится этот образ, потому что, как и гаджет, эмпатию можно иметь, но не пользоваться ею; можно использовать только две-три функции, не зная об остальных; но если задействовать этот гаджет по полной программе, то вскоре мы уже не представляем себе жизнь без него – настолько он упрощает, облегчает и одновременно обогащает наши взаимодействия с людьми.

Моя книга – это «инструкция по эксплуатации» вашего личного гаджета эмпатии.

*

Начну с определений. Их много, и они очень разные, потому что под эмпатией в разных ситуациях и контекстах могут понимать самые разнообразные вещи.

Наблюдать и понимать. Эмпатия – это понимание эмоционального состояния другого человека и демонстрация этого понимания.

Эмоционально присоединяться. Эмпатия – это умение понять чувства другого человека и в какой-то мере присоединиться к ним, отождествиться с ними – от эмоционального отклика до полного погружения и растворения в другом.

Общаться «поверх слов». Эмпатия – это тонкое использование и считывание невербальных каналов общения (тон, мимика, жесты, позы, поступки, дистанция…).

Предсказывать поведение. Эмпатия – это когда человек заранее знает, как отреагирует другой на то или иное событие или фразу.

И это еще далеко не все. За минувший век об эмпатии написано очень много, но единого понимания, что же она такое, пока нет. Не ставя своей целью сделать исчерпывающий обзор источников, ограничусь краткой историей понятия – с тем, чтобы подвести читателя к цели этой книги.

Итак, термин «эмпатия» – калька с немецкого Einfühlung, введенного в 1885 году Теодором Липпсом при описании воздействия искусства на людей. Впервые подробно рассуждать о феномене эмпатии стал не кто иной, как Зигмунд Фрейд, и в очень интересном контексте.

В 1905 году в своей статье «Остроумие и его отношение к бессознательному» Фрейд использует слово «эмпатия» для обозначения понимания, возникающего у двух людей, обменивающихся шуткой. В другой, более поздней работе Фрейд пишет об эмпатии между терапевтом и клиентом: «Мы учитываем психическое состояние пациента, ставим себя в это состояние и стараемся понять его, сравнивая его со своим собственным». Здесь уже есть стадии процесса: переход от себя к другому и возвращение к себе – отметим этот факт как очень важный. Ученик Фрейда Шандор Ференци в своей статье «Гибкость психоаналитической техники» (1928) указывает на то, что именно эмпатия помогает терапевту замечать и даже предвидеть реакции пациента: «сознание терапевта колеблется между сочувствием, самонаблюдением и принятием решений». Пусть эти слова адресованы аналитику, это замечательное определение того, что происходит в каждом из нас, когда мы эмпатичны.

Центральную часть занимает эмпатия в гуманистической психологии Карла Роджерса. Для него эмпатия как способ общения – это временное и частичное «переселение» в другого, в его систему координат, что дает особую чувствительность к переживаниям собеседника. Приведем цитату: «Подозреваю, что каждый из нас знает, что такое понимание встречается крайне редко. Мы не часто чувствуем такое понимание и сами редко его выказываем. Обычно мы предлагаем вместо него совершенно другой, отличный тип понимания: “Я понимаю, что у тебя не все в порядке”, “Я понимаю, что заставляет тебя так поступать” или “У меня такие неприятности были, но я вел себя совершенно по-другому”. Это – типы понимания, которые мы обычно получаем или предлагаем другим, это – оценивающее понимание с внешней позиции. Но когда кто-то понимает, как чувствуется или видится мне, без желания анализировать или судить меня, тогда я могу ”расцветать” и ”расти” в этом климате». Здесь для нас важно, что хотя сама эмпатия и свойственна человеку, является для него нормой, так же нормально и ее временное отсутствие, прерывание, из-за которого мы «не часто чувствуем такое понимание и сами редко его выказываем».

Одним из самым известных психоаналитиков, исследовавших эмпатию, был Хайнц Кохут. Он считал эмпатию универсальной потребностью развития. Переживание младенцем эмпатического отзеркаливания заботящегося лица, по мнению Кохута, есть необходимая составляющая в развитии человеческого «я». Иными словами, без материнской эмпатии дитя может вырасти так или иначе невротичным. Позднее психология развития подтвердила некоторые предположения Кохута о роли эмпатии между матерью и младенцем.

Большой прорыв произошел в понимании эмпатии в начале 1990-х годов. Новости явились с неожиданной стороны: итальянский исследователь Джакомо Риццолатти открыл во фронтальной коре обезьян зеркальные нейроны и доказал, что принцип отзеркаливания, на котором отчасти построена эмпатия, является одним из базовых (на нейроуровне) для многих видов нашей деятельности. Тут же появилось множество эмпирических исследований эмпатии с использованием средств регистрации возбуждения зеркальных нейронных сетей, а также теоретических работ, ставящих эмпатию в центр человеческой деятельности и отношений вообще (например, книга К. Штубера «Вновь открывая эмпатию»).

Но понимания, что же такое эмпатия, не появилось и после прорыва в нейрофизиологии. Главным образом потому, что ученые никак не могут договориться о том, какие же виды реакций все-таки следует относить к эмпатии, а какие нет. Многие подчеркивают широкий спектр явлений, связанных с эмпатией: тут и аффективный опыт, и подсознательное отражение, и способность опережающих реакций, и возможность осмысления всего этого.

Разумеется, существуют и интегративные модели эмпатии, которые пытаются вместить все вышеназванное. Например, модель Марка Дэвиса, который предложил понимать под эмпатией «систему конструктов, относящуюся к ответам одного индивидуума на опыт, переживание (experience) другого». Иными словами, бесполезно спрашивать, «чувствуем» мы эмпатию, «понимаем» или «ощущаем»: это комплексный процесс, в котором одно неотделимо от другого. Поэтому – и это очень важно – эмпатию ни в коем случае нельзя сводить к своего рода технологии общения, она должна быть комплексной, все стороны должны иметься в наличии. Это очень просто, когда это есть в наличии, – и очень сложно, если пытаться это воспроизвести искусственно.

*

Мода на эмпатию в последние 20–30 лет удивительным образом сочетается с высоким уровнем нарушений эмпатии, в том числе нарушений серьезных, так сказать, грубых. В наши дни можно встретить высоко функционирующего, адаптированного к жизни человека, обладающего эмпатией близкой к нулю. Причем жизнь его идет как по маслу. Многие исследователи подчеркивают, что общество за последние десятилетия стало менее эмпатичным, чем раньше (например, об этом книга Ж. Твенджа «Эпидемия нарциссизма» и многие другие). То есть эмпатия (в каких-то нишах, сферах, областях жизни человека) перестала, видимо, быть необходимой для адаптации. Вместе с тем эмпатия действительно в человеческой природе; она (как ее проявление, так и получение) действительно необходима нам для счастья и действительно является основой нашей деятельности. Она влияет на качество жизни, на отношения, на бизнес, – и человек, понимая это, делает из эмпатии и эмоционального интеллекта некий главный приз, которого можно достичь, применяя правильную методологию. Но этот методологический бум не приводит к повсеместному распространению эмпатии. В практическом отношении воз и ныне там.

Получается парадокс: человек стремится сделать свою деятельность независимой от эмпатии, характера и прочих индивидуальных характеристик, стремится отвязать эмпатию от сущности дела во многих областях: мы можем «не пользоваться» эмпатией, пренебрегать ею – и в то же самое время страстно интересоваться ею, изучать, пытаться выращивать то, что перестало быть самоочевидным, естественным. Похоже, мы решили освободиться от эмпатии, взять ее под контроль, как многие другие природные силы, только на сей раз эти силы находятся внутри нас самих. «Эмпатия не храм, а мастерская», так сказать. Человек стремится разъять эмпатию, понять, как она работает, и в то же время демонстрирует свою отстраненность от нее.

Я убежден, что эмпатия – это не только норма, но и практическая вещь, которую можно изучать. Это феномен, который есть у каждого из нас и с которым каждый из нас может взаимодействовать более эффективно. Цель моей книги в том, чтобы показать, как работает наша эмпатия; как она устроена у разных характеров; что вызывает ее появление, продолжение и прерывание; показать, что эмпатия плавно и незаметно встроена в человеческую деятельность, что она является одной из основных составляющих нашего успеха и счастья. Эмпатия – та соль, которая делает вкусными многие «блюда» нашей жизни. Я показываю это на примере многочисленных кейсов. Эта книга – сборник эссе о частностях эмпатии, систематизированные наблюдения о связи эмпатии и характера, о механизмах, которые ведут успешных людей от эмпатии к успеху и счастью.

Поехали!

Глава 1. Ключик от головы

Мой годовасик – тугосеря…

С интернет-форума «Малыши»

Акакий

Был такой персонаж у Гоголя – Акакий Акакиевич. В переводе с греческого Акакий означает «незлобивый», а это значит, что у героя (кстати, у него были шансы стать Павсикахием и Вахтисием, но отец решил, что лучше уж тяжесть привычная и освоенная, чем новая, дополнительная) нет на душе никакого зла, нет внутреннего конфликта. Акакий любит свою работу, пишет аккуратнейшим почерком, а травят его сослуживцы, с которыми у него нет абсолютно никакого контакта. Акакий прячется в свои привычки, свои мечты, он ходит на работу всякий раз той же дорогой, может много лет просидеть в одной должности и за одним столом. Его можно было бы назвать святым, прекрасным человеком, ведь в нем нет ничего такого, что помешало бы святости, – действительно нет зла. Однако Акакий не контактирует ни с другими людьми, ни с самим собой, именно поэтому его душа так одинока, и именно в этом его пресловутая «драма маленького человека». Здесь школьный учебник литературы сбил нас с толку: Акакий может быть не таким уж и маленьким. Почти настоящим Акакием в жизни был, например, философ Иммануил Кант. Существенно другое: Акакий «потерян и не найден», его «почти что нет» не потому, что он мал, а потому, что он закрыт, а ключ – потерян.

Мы недаром начинаем нашу книгу об эмпатии с этого «литературного» кейса – с примера абсолютного, как кажется, одиночества, в котором никто не повинен. Зададимся вопросом: почему Акакий никогда не вылезает из своей шкуры-шинели? Конечно, лучше всего задать этот вопрос самому Акакию, точнее, знакомому, похожему на него. В реальной жизни его зовут не Акакий и даже не Вахтисий, а Юрий, и я задал ему вопрос, почему он никогда не путешествует.

Юрий: «Мне нравится засыпать в своей постели. Я даже плохо сплю, когда ночую где-то еще. Впрочем, такого со мной не было с восьми лет, с тех пор как умерла бабушка и меня перестали отсылать к ней на выходные».

Да, вылезать Акакию совершенно даже незачем. Что там, снаружи? Самое лучшее и безопасное состояние – это когда ты в материнской утробе или в гробу. Тебя уже «проглотили», ты уже «внутри», внутри покойной смерти или еще-не-жизни, и ты можешь не бояться, что тебя съест что-то другое, что не ты. От тебя нельзя уже будет откусывать кусочки, как это делали товарищи в школе или неучтивые сослуживцы.

Точно так же то, что внутри у Акакия, замкнуто в нем до такой степени, что он и сам старается этого не чуять и не знать, чтобы не выдать. «Деревянненький», «туповат», – говорят о нем люди. Акакий блокирует любого рода эмпатию, в том числе свою собственную эмпатию к себе, потому что любой выход вовне – это страшно, это чревато попаданием «куда-то еще». Если выйдешь, то уже непонятно будет, где ты, а где тот другой, которого ты почувствовал, – «другое» тебя съест, ты станешь этим, а сам исчезнешь. «Как только я почувствую что-то, я исчезну, я страшно рискую, если почувствую хоть что-то» – вот механизм блокировки любой эмпатии у Акакия.

Или, как сказали два моих знакомых реальных человека, близких к этому типу: «Эмоции? Я еще в молодости поняла, что от этого только хуже»; «Если бы я чувствовал все, что происходит, я бы уже давно умер».

Характерен как будто преувеличенный и смутный страх Акакия перед чувствами: ну что, в самом деле, такого будет-то? Не помрешь же, в самом деле, и не съедят. А многие из Акакиев предпочитают не осознавать и этого страха. От них идет ощущение гладкой, ровной, приятной дощечки, выверенного механизма, который каждый день делает одно и то же, или крохотного сада, где растет один-единственный простой и милый цветок.

Такой Акакий становится, конечно, идеальным офисным планктоном, который сидит весь день в своем cubicle, а вечером имеет возможность прийти домой и немного повыпиливать лобзиком. Потому что если у Акакия есть отдушина (то есть место, где живет его душа), то это обычно что-нибудь милое, желательно бесполезное. Цветы редкой породы. Котик. Каллиграфия. Вышивание гобеленов крестиком. Шлифование стекол. (Интересна тут полемика Толкиена: у замкнутого, ничтожного Голлума из «Властелина колец» была «его прелесть» – кольцо. Но Голлума не назовешь незлобивым, а кольцо на поверку оказалось вовсе не милой вещицей, а злым орудием всевластия. Нет, в Акакии есть бездна ужаса и зла, говорит Толкиен.)

Главным защитным механизмом Акакия, тем ключиком, на который он запирается, являются его привычки. Привычки к действиям, даже самым маленьким (одна и та же дорога на работу, один магазинчик, набор продуктов; ходить по плитам, не наступая на швы, как это делают дети; определенным образом поправлять шапку перед зеркалом; пить чай определенного сорта; потереть левую ладонь; неуютно себя чувствовать, если не вымыл руки сразу…). Привычка к определенным словам (Акакий общается, как правило, так, чтобы говорить только общие места; это может быть краткость, стертые речевые штампы или просто его собственный, привычный, неизменный круг выражений и понятий). Привычный круг мыслей-чувств, колея, из которой Акакий даже не выбирается (а если вдруг его что-то выбивает из нее, он немедленно снова туда соскальзывает). Броня привычки, футляр, шинель (плащ-палатка) Акакия настолько велики, что его самого действительно не знает никто, и даже он сам. Онанизм его привычки, непрерывное «сосание пальца» никогда не позволяет ему достичь оргазма даже с самим собой, и, конечно, он не может по-настоящему быть с другим.

Ему трудно дается одушевление окружающих людей, зато вещи он одушевляет как дитя. Он помещает свои чувства в мамину шкатулку, в затрепанного плюшевого мишку и таким образом общается с людьми – живыми или умершими. Кстати, в качестве плюшевого мишки может выступать и сама мать. Мужчина, который привязан к маме и живет с ней, на самом деле не общается с ней самой: они касаются друг друга своими тенями, не слишком трогая друг друга. Оба находятся в поле той же самой привычки: кофе черный, без сахара, творог с вареньем, в десять вечера всегда дома и так далее. Есть мамины шаги в коридоре, есть запах пирожков по воскресеньям, и это есть для Акакия все та же «мамина утроба», дающая спокойствие. Со всеми другими людьми контакт Акакия Акакиевича также происходит опосредованно, «по форме», через вещи или общие дела (в которых также важна скорее формальная и содержательная сторона, чем общие эмоции). Можно сказать, Акакий одушевляет сами эти формы. Никто так, как он, не может любить вверенный ему механизм, бухгалтерский баланс или пункт закона. Одушевление форм – безопасно, это проверенные объекты, в которые можно безоглядно поместить свои чувства, надежно, как в банк: никто их оттуда не достанет, и никаких (пугающих) ответных действий от них не стоит ждать.

Именно вещи и практическая деятельность и становятся той шкатулкой, в которую помещает свою эмпатию Акакий. Именно «маленький цветок» и делается той вещью, с помощью которой он все-таки в какой-то мере выходит в мир.

Акакий – таксист (садясь в машину в двадцатипятиградусный мороз). Ну что, поехали… Счас прогреемся понемножку и поедем… работать…

Беда Акакия называется алекситимией – буквально «отсутствие слов для чувств», «неумение назвать чувства» – свои и чужие. В его конкретном случае алекситимия настолько глубока, что он не может вообще никак сформулировать или задействовать чувства даже для самого себя. Алекситимики бывают очень разные, и вовсе необязательно они похожи на Акакия; ниже мы расскажем о том, как алекситимия преломляется в разных характерах.

Алекситимия различной степени и происхождения, по-разному сочетающаяся с другими характеристиками личности, – важный и распространенный баг на пути к эмпатии. Нераспознавание и блокирование эмоций приводит к тому, что настоящая связь с другим человеком делается для алекситимика крайне сложной, почти невозможной. Легче даются ему опосредованные, формальные контакты (по работе) или, в некоторых случаях, воображаемые связи – об этом речь пойдет ниже.

Это вовсе не значит, что чувств у алекситимика нет или что он человек простой и плоский, как доска. Они есть, и нередко тонкие и сложные, но их еще нужно обнаружить, найти – а именно на это у алекситимика часто нет мотивации, вернее, даже есть отрицательная мотивация – то есть мотивация этого не делать. Что за этим стоит?

Акакий – случай крайний. Менее тяжкие формы алекситимии не так заметны, но весьма характерны и даже поощряемы в различных культурах. Так, традиционно алекситимичны «безукоризненные английские джентльмены». Не откажу себе в удовольствии процитировать два анекдота о них.

Запыхавшийся, бледный дворецкий распахивает дверь и кричит:

– Сэр! Наводнение! Вода поднялась и скоро ворвется сюда!

Джентльмен (медленно, не вставая с кресла у камина):

– Выйди и доложи как положено.

Дворецкий выходит, затем торжественно растворяет дверь:

– Темза, сэр.

И второй:

Английский джентльмен холодным, промозглым осенним вечером сидит у камина. Ветер воет, дождь барабанит по окнам… По лестнице со второго этажа спускается другой английский джентльмен и, накидывая плащ и надевая перчатки, небрежно бросает:

– Ваша жена сегодня была холодна.

Первый джентльмен, меланхолично прихлебывая виски:

– Да, она и при жизни не отличалась темпераментом…

Алекситимична японская культура ритуалов, неписаных кодексов и церемоний, где эмоция сведена к знаку, схеме, набору действий. Алекситимична «американская улыбка». Все это говорит о том, что определенные дозы алекситимии – и определенный процент алекситимиков – необходимы человечеству и отдельным культурам на определенном этапе развития. Блокировка эмпатии «у самого корня», в самой своей основе, в самом сердце человека – мощный механизм защиты от переживаний, а значит, и основа эффективности. Вот это и есть «отрицательная мотивация» алекситимика. Он считает, и не без некоторых оснований, что чувства мешают работе и вообще жизни. Его ошибка в том, что данное утверждение верно лишь до какого-то предела и в каком-то смысле. Что такое «работа»? Что такое «жизнь»? Эмоции не только мешают, но и помогают, процесс взаимодействует с результатом сложно, не напрямую.

Приведем конкретный пример. Я проводил тренинг среди сотрудников, работающих с клиентами в банке. Люди затронули крайне волнующую их проблему: огромное количество энергии уходит на разбирательства с клиентами, настроенными на негатив. Существуют четкие процедуры общения с такими «трудными» клиентами, и эти процедуры вроде бы помогают с ними взаимодействовать, ставить перед собой щит формальности и общаться исключительно с рабочих позиций, но почему-то никак не спасают от выгорания самих сотрудников. В процессе тренинга выяснилось, что вовлеченное, неформальное поведение гораздо лучше помогает справиться со сложным клиентом, так как включается совсем другая стратегия. Вместо того чтобы сберечь энергию, не отдавая эмоций, мы включаем режим «получать удовольствие от решения сложной коммуникативной задачи» – и от этого чувствуем не нулевую (слава богу, ушел) или отрицательную (но сколько нервов я потратил!) отдачу – а положительную: я ко всем могу найти подход. Сотрудники описали свои неожиданные реакции: «…и тут оказалось, что он тоже человек, и я почувствовал к нему даже какое-то тепло!» Быть с человеком – более энергозатратно, но и получить можно больше, чем в режиме энергосбережения. А ведь речь идет о трудных клиентах, то есть о людях, с которыми априори общаться не хочется. Насколько же сильно повышается качество жизни, когда начинаешь общаться умело, чувствовать другого, находить к нему ключи.

Профессор

Вот другой типаж, в котором алекситимичность тоже есть, но акценты немного смещены. Главную роль в блокировании эмпатии здесь играет не «нечувствование чувств», а тот факт, что все эти чувства остаются внутри. Этот человек может и находить слова для эмоций, но это сугубо его собственные слова, это речь для себя.

Несколько лет назад прогремела история математика Григория Перельмана, доказавшего гипотезу Пуанкаре, но отказавшегося от солидной международной премии – аналога Нобелевки для математиков. Автор этой книги знаком с другим таким же «пустынножителем» – философом, живущим на пятьдесят рублей в день. Эти деньги собирают для него его бывшие студенты. Иногда они устраивают его лекции, на которые их бывший профессор не всегда приходит. Он не ездит на транспорте, в его квартире стоит единственная табуретка, но он занимается философией. Так, как хочет сам, без связи с академическим сообществом. Нет, он не страдает шизофренией, просто он такой. В менее выраженной степени это известный тип «рассеянного профессора», интеллектуала, живущего исключительно умственной деятельностью. В отличие от Акакия, он владеет и пользуется своими чувствами, он может даже влюбиться – но, зафиксировав это чувство, «не заметить» его и не откликнуться. Чувства как бы складываются во внутренний чуланчик и достаются оттуда вне связи с реальной ситуацией. В нашем профессоре одинаково живы чувства разных времен, в нем существует как будто библиотека чувств, и он по своему желанию может достать какое-то из них и проверить, на месте ли оно. Но по-настоящему развить чувство он себе не даст. Точно так же он фиксирует отношение к себе разных людей, но не дает себе живо, спонтанно на них откликнуться. Сначала он должен это чувство каталогизировать – поставить его на место во внутренней библиотеке, сравнить с другими – а там, глядишь, и охота реагировать пропадет.

Профессор обычно как-то странно встроен в социальный механизм. Это врач, которую оставили на работе «для консультаций», хотя ей уже девяносто лет, – живая достопримечательность больницы. Это преподаватель, имеющий множество учеников, – но без оплаты. Ньютон, читающий лекции перед пустой аудиторией. Шестеренки движутся, но плохо и редко сцепляются. Эмпатия не возникает потому, что колесики чувств нашего профессора крутятся хоть и исправно, но отдельно от колесиков других людей и от конкретной актуальной ситуации. Ему (или ей) сложно жениться (выйти замуж), вступить в отношения: это хлопотно, и на это всегда не хватает мотивации. Впрочем, если партнер удобен, то почему бы и нет. Что же касается жены или мужа такого человека, то у нее/него могут быть серьезные причины быть рядом. У меня есть знакомая пара, в которой муж – именно такой, как называли этот типаж в советской психиатрии, акцентуированный шизоид. Я долго гадал, почему они до сих пор вместе, что в нем находит его жена Аня. И однажды увидел тот редкий момент, ради которых она жила с ним.

Аня: «В какой-то момент я поняла, что должна иногда подходить к нему и просто включать, как торшер. Коснуться плеча, что-то спросить, что-то поменять в окружающей обстановке. Почаще включать его. Иногда он не отзывается, это тоже нормально. Но если я совпадаю, попадаю в резонанс, то он может включиться, и тогда мы вместе».

И это очень важно. Эмпатия в отношениях для Профессора редко начинается с его первого шага. Его волевые механизмы в подобных делах работают плохо. Но если «торшер включается», то этот редкий момент его нежности, когда он действительно «выглядывает наружу», дает ей свои чувства, когда шестеренки сцепляются, действительно вознаграждает ее за свою обычную холодность, равнодушие и поглощенность абстрактными штудиями. Тогда вдруг становится видно, что он действительно любит ее, причем любит все время – просто видно это редко. Некоторым терпеливым натурам этого достаточно.

На самом деле, если хорошо узнать такого человека, заметна его сильнейшая двойственность в отношениях. Если Акакий просто неспособен ни с кем «сцепиться» (он как гладкая дощечка), то Профессор и хочет быть ближе, и боится, что его съест другой. Он одновременно отталкивает партнера и хочет быть рядом, он холоден и равнодушен, но молчаливо притягивается (как будто внутри у него образовался невидимый магнит). Чувства тянут его к партнеру, но показать их и обнаружить чувства ответные – непривычно, неуютно, одновременно хлопотно и страшновато (что больше – зависит от того, насколько сильно выражены описываемые в этой главе качества).

Конечно, – и это не секрет и не порок – Профессора склонны слегка «усыновляться» и «удочеряться» кем-то, кто может максимально избавить их от хлопот по устройству жизни. Теперь у него будут не одни, а двое любимых штанов, и зубную щетку он будет менять не раз в десять лет, а раз в год как минимум. Профессору нужен человек, про которого ясно, что он не съест. Это вовсе не значит, что моя знакомая Аня стала мамочкой своему мужу. Нет, мужественности в Профессоре достаточно, это не инфантильный типаж, но в каких-то отношениях он действительно некомпетентен и нуждается в руководстве – что вполне осознает и по молчаливому согласию передоверяет эти сферы жизни другим, заботливым рукам.

Профессор, как и Акакий, любит выстраивать рациональные ритуалы своей жизни – но не потому, что это главная его защита, а потому, что он глубоко равнодушен к внешней жизни и хочет, чтобы она как можно меньше вторгалась в его жизнь настоящую, внутреннюю. Ему нравится строить в голове схемы, в мыслях тоже должен быть порядок и внутренняя стройность. Вообще, он главным образом наблюдатель и совершенно точно уверен, что никакая эмпатия, никакая вовлеченность в человеческое не стоят того, что есть в нем самом, внутри. Это внутреннее обладает для него высочайшей самоценностью. Именно эта мотивация не дает ему развивать эмпатию. Но именно этот «внутренний цветущий сад», богатство его абстрактных миров парадоксальным образом делает жизнь вокруг Профессора бесплодной пустыней. А часто без связи с внешним чахнет и внутреннее. На самом деле эмпатия нужна Профессору – и нужна именно такая, на которую он способен.

Если «дырочкой эмпатии» для Акакия может стать каллиграфия или маленький садик с единственным цветком, что-то вещественное, куда он может поместить, положить свои эмоции (и именно так показать их людям – тем, кто захочет увидеть), то для Профессора очень важно создать конкретные маршруты, на которых его репертуар будет расширяться. Это все, что может привить ему толику спонтанности: прогулки по непривычным природным ландшафтам, общение с детьми, животными. Наконец, если это настоящий профессор или учитель, такой дырочкой может быть и преподавание или общение в сообществе, в какой-то момент умозрительном (предшественники, коллеги, занимающиеся той же проблематикой), но в какой-то – и реальном. Прежде всего это проблема общего языка. Математики, например, говорят друг с другом с помощью доски, символов и многоэтажных образов, которые понятны только им, они убирают все лишнее, и – хотя со стороны может показаться, что это не так, – собеседник, со-язычник тут очень важен.

Часто, как и Акакий, Профессор может выходить к людям через специальные увлечения, только у него это обычно не ручной труд, а некая дополнительная – но «игривая», «необязательная» область знания. Форумы любителей готических соборов, удодов или стареньких компьютерных мышек, собрания дегустаторов красного вина, общество переводчиков баховских кантат – те места, где Профессор может почувствовать себя гибким, остроумным, вариативным; где он может «размяться».

А разминаться Профессору необходимо не только интеллектуально и эмоционально, но и физически. Многие из них интуитивно приходили к тому, что для большей эффективности им следует как можно больше гулять и даже заниматься спортом. Бобби Фишер (классический представитель типа) был неплохим теннисистом; математик Григорий Перельман часами ходит быстрым шагом по родному Купчину. Профессору полезно, что-то обсуждая, двигать руками и перемещаться по кафедре. Ноги двигают мысль, как механизм.

Еще один «профессорский» выход к эмпатии, к человеческому – это геометрия, переходная стадия между чистой абстракцией и чем-то «земным». Вообще, любая «промежуточная» образность, которая «в какой-то мере существует», очень многое дает и основной деятельности Профессора, и глубине его побочных ходов.

Без этих «выходов», без некоторого тормошения себя Профессор костенеет и может стать неэффективным даже в своей основной деятельности, впасть в оцепенение, «окуклиться», переохладиться, впасть в спячку и отгороженность. Ему надо обязательно найти то, в чем он оживает, что придает ему ту толику творчества, ту незаметную искру, которая привлекла жену моего знакомого и которая на самом деле составляет саму суть его эмпатии: мгновенная, озаряющая мир необычная улыбка (как у Льюиса Кэрролла или его Чеширского кота).

Романтик

Нет ни в чем вам благодати,

С счастием у вас разлад:

И прекрасны вы некстати,

И умны вы невпопад.

А. С. Пушкин

Пылкий фантазер, проживающий всю жизнь в воображении, – казалось бы, что общего с первыми двумя товарищами? Механизмы в нем работают те же, хотя внешне это абсолютная противоположность. Свою интенсивную внутреннюю жизнь Романтик может выплескивать вовне, но так как эта внутренняя жизнь и в самом деле необычная, а слышать и видеть собеседника Романтик почти не умеет (и учится с огромным трудом), то выглядит он странно, нелепо. Над Романтиком смеются, он чудак и не умеет этого скрыть, и что хуже – не тихий чудак, он не может, как первые двое, совсем замкнуться в себе, у него несколько выше потребность в общении. Тут уже речь не об алекситимии, баги Романтика и причины того, что эмпатия ему не дается, совсем другие.

Во-первых, его внутреннее устройство изначально слишком причудливо, так что ему трудно осваивать и простую, «первичную» эмпатию, когда чужую боль меряешь по себе.

Во-вторых, отчасти по этой же причине его не понимают другие: то, что его волнует, кажется другим чем-то абстрактным и неактуальным.

В-третьих, он склонен увлекаться и «придумывать» других, «додумывать», потому что на реальность ему смотреть гораздо менее интересно, чем на свои иллюзии, фантазии.

Романтик слишком громко ведет диалог внутри себя, и, как ни крути, он свой лучший собеседник. Он сам себя заводит, он живет воображением. Ему не обязательно заниматься сексом, если он может пережить роман в мечтах, садах воображения. Одна девушка подобного склада признавалась, что до сих пор остается девственницей, потому что ее любимое занятие – мечтать в одиночестве, и эти мечты так интенсивны, что она ходит по комнате, раскачивается, и так, не притрагиваясь к себе, получает оргазмы. Романтики часто бывают по-настоящему творческими и небанальными, но и некритичными к получившемуся продукту, – все потому, что сам процесс, творческий оргазм, им дороже, чем результат. В творчестве Романтика есть один подвох: сам он хорошо чувствует то, что хочет выразить, но передать это людям ему не удается. Данные сочетания слов, звуков или красок имеют особенную ценность только для него одного, он не может дать понять остальным, что это такое. Шестеренки опять не сцепляются. Эмоция есть – нет контакта. В каком-то смысле положение Романтика более трагично, чем положение Профессора или Акакия (которые могут без особых терзаний жить в своей ракушке). Романтику нужна эмпатия других, но пока он сам не научится ее проявлять, он будет чувствовать одиночество.

Вот признания моего клиента Саши: «В детстве я больше всего боялся потерять родителей. Мне казалось, что, кроме отца, меня никто никогда не поймет. Отец чем-то похож на меня, мы думаем одинаково, и он с детства понимал и разделял многие мои фантазии. Я мог с ним поделиться тем, что меня по-настоящему волновало. И когда отец болел или задерживался с работы, я приходил в ужас, я по-настоящему переживал полное сиротство и одиночество. Это, конечно, было очень эгоистическое переживание, я боялся не за отца, а за себя: как же это я останусь совершенно один в этом мире, и не будет отца, у которого есть “ключик от моей головы”. Я был совершенно уверен, что больше никому и никогда не будут интересны те “фильтры”, с помощью которых я смотрю на мир. Именно поэтому у меня не было друзей, мне было неинтересно обсуждать “простые и грубые” вещи, которые интересовали одноклассников. Не то чтобы я был намного умнее их, скорее я (как мне казалось, но я был не слишком далек от правды) единственный чувствовал какие-то тонкие вещи. Моя ошибка, если можно так сказать, заключалась в том, что я не хотел спускаться с этих тонких вещей к миру – и различать их в мире, а не только в себе. В университете я разозлился на себя, испугался, что навсегда останусь одиноким, и стал нарочно стараться мимикрировать под окружающих. В первое время это был ужас, потому что я понимал, что все равно люди мне совершенно чужие и я не испытываю к ним и десятой доли того интереса, как к своей внутренней жизни, которая им недоступна. Но я как-то понял, что мне нужно продолжать делать это, иначе я просто сойду с ума. И постепенно, не раньше чем годам к двадцати, я как-то постепенно научился и передавать часть своих эмоций окружающим, и различать тех людей, которые могут разделить со мной больше эмоций».

В сущности, бессознательный страх Романтика точно такой же, как и у Профессора: «Если я буду других чувствовать и понимать, то я сам растворюсь и меня не будет, исчезнет все то тонкое, чем я дорожу». Но, с другой стороны, у него есть то, чего у Профессора нет: Профессору хватает быть сложной книгой, стоящей на полке в библиотеке, а Романтик очень хочет, чтобы для него нашлись хотя бы немногие читатели. Он особенно склонен впадать в зависимость от тех немногих, кто включен в его референтную группу. Людей, с которыми он может общаться, действительно мало, «нечужих» немного, потому что он «странный» не только субъективно, но и объективно.

Обучение эмпатии у Романтика начинается, когда его «хочу, чтобы меня прочитали» дополняется желанием идти против течения, когда он решает – пусть через боль и неудобства – вылезти из колеи своих фантазийных оргазмов. Обычная мотивация здесь примерно такая, как у Саши: «я чувствую, что схожу с ума», «я слишком одинок и чересчур отдалился от людей». Романтик чувствует эту опасность лучше, чем Профессор и Акакий, он действительно мотивирован на сближение и готов преодолевать препятствия. И первым шагом становится влезание в шкуру других, пусть далеких и чуждых людей, их подробное рассмотрение, эксперимент. Сначала эмоции не задействованы, это чисто сознательное действие по самонастройке.

Саша: «Банальная вещь, но я в какой-то момент решил, что если я не умею знакомиться с девушками, то буду знакомиться со старушками. Они казались мне как-то безопаснее, у меня к ним не было особых эмоций, поэтому я стал просто разговаривать с вахтершей, с кондуктором в троллейбусе, переводить каких-то пожилых леди через дорогу, я ходил в дом для пожилых, который у нас тут был неподалеку. Действовал бессмысленно, но все равно ведь смысла нет. Потом вообще привык общаться везде, куда приду, стал понимать, когда можно начать общение, когда нельзя. У меня была такая фантазия в какой-то момент, что я как такой восточный шах, который вышел посмотреть, как живут люди, и впутывается в приключения. Своего рода эксперимент, приключение, как у принцессы в фильме “Римские каникулы”. То есть я свои фантазии вплетал в реальность, делал себе такой квест, невидимый окружающим. Это мне очень помогало, создавало такой задор и волшебство во всем этом, я делал материалом для своей игры всю округу, весь город, и таким образом я выходил к людям».

О сходной мотивации пишет в одной из своих книжек петербургский детский психолог Катерина Мурашова. Она предложила одному аутичному подростку ставить опыты в общении с одноклассниками и записывать результаты в специальную тетрадочку. «Химия, биология – сложные системы, но насколько сложнее человеческая психика, сколько всего здесь можно познать». Средством-медиатором может стать все что угодно, в том числе и творчество: рисование комиксов или коллекционирование типажей-карикатур, написание маленьких рассказов и эссе о своих знакомых. Мой учитель Милтон Эриксон описывал клиентку, которая получила возможность стать эмпатичной, выращивая особый вид фиалок и даря их людям на различные мероприятия. Через какое-то время дама стала весьма популярным членом общины.

Особая важная часть настройки эмпатии для Романтиков – это умение слушать другого. Именно этому важному умению в наши дни учат, как ни странно, хорошие педагоги в театральных вузах.

Мой клиент Женя: «Наш педагог уже на первом курсе отправлял нас “по вербатимы”. Мы должны были принести диктофонную запись и расшифровку. Он считал, что настоящие инсайты можно извлечь только из реальных диалогов с людьми, не важно, о чем ты ставишь пьесу, – о больных в травматологическом отделении или о районных чиновниках».

В обучении эмпатии для Романтика, особенно поначалу, всегда есть момент преодоления. Если у Акакия привычка охватывает все, она целый мир для него; если у Профессора привычка – защитный слой, то привычки Романтика наиболее сильны в сфере чувств. Романтику, получавшему оргазмы (во всех смыслах) от самоудовлетворения, трудно перестроиться на то, чтобы разделять свое удовольствие с другими. В какой-то момент ему приходится делать то, чего делать не хочется, потому что он внутренне не верит, что кто-то ему что-то сможет дать (как не верят и все представители данной главы). Это иммунизация неопределенностью, введение эмпатии по небольшому количеству признаков, обучение удержанию внимания на другом и чужом хотя бы небольшими долями, составление шпаргалок по контакту. Иными словами, обучение тому, что ты не один на свете.

Пупсик

Не все Романтики, однако, имеют достаточно энергии, чтобы выйти к людям. Самоудовлетворение фантазией слишком интенсивно, чтобы менять его на куда менее «готовый» внешний мир. Многие из Романтиков, менее энергетичные и сильные (неспособные «разозлиться на себя»), так и остаются несколько инфантильными. Назовем таких Романтиков Пупсиками. Куда бы ни попал такой человек, он окукливается, строит себе какое-то гнездо и продолжает жить фантазиями. Но, в отличие от Акакия, Пупсик, как и Романтик, лишен смирения, он все равно чувствует себя в чем-то лучше других.

Дадим слово Марине, одной из моих клиенток, которая рассказывает о своем бывшем муже:

«Когда мы познакомились, Вите было двадцать четыре, и он был ну такой пупсик… Сейчас ему тридцать пять, и он точно такой же пупсик, как десять лет назад. Иногда поразительно, как люди могут оставаться абсолютно незатронутыми, вообще ничему не учиться в этой жизни… Вот он как не чувствовал людей, так и не чувствует – при нем женщина с коляской пытается двери открыть, он стоит себе, стоит… Это вот что – нарциссизм, злая воля какая-то? Нет, просто какой-то инвалид эмпатии… А если Вите намекнуть, он обидится. Единственное яркое чувство у него – это обида. А по сути дела получается, что он как такая, ну, пиявочка. Ко мне немножко присосался, потом к Кате (его вторая жена)… Абсолютно про него это смешное высказывание, что у женщины всегда на одного ребенка больше… Его целуешь, он как ребенок – прильнет к тебе, такой безобидный, милый… За него замуж выйти – это как пуделя завести. Да-да, “я весь какой-то неземной”, а иногда кажется – что просто какой-то никакой… Бестолковое существо такое, и жалко его иногда, и понимаешь все, но вот жить с таким ужасно тяжело, честно говоря…»

Вот критический взгляд со стороны на пассивного, низкоэнергетичного Пупсика. Марина – не тот человек для Вити. Ему всегда нужно, чтобы его втащили, ввели, взяли за руку, дали конфетку, и часто Пупсики (как и конкретный Витя) становятся вполне социально устроенными, хотя большого успеха обычно не достигают.

Марина: «Звонит недавно нашему сыну и говорит: “Прикинь, что мне подарили на день рождения!! Квадрокоптер!! На пульте управления!!”«

Как и все, о ком мы говорим в этой главе, Пупсики могут демонстрировать эмпатию в узкой нише, и вообще эмпатия для них (как и для Профессора, Акакия, Романтика) начинается с конкретных маленьких вещей, «дырочек эмпатии». У Пупсика такой дырочкой могут стать, в широком смысле, игрушки. Некоторые Пупсики работают в сфере разработки мобильных приложений, компьютерных игр. Другие – любят внешние «статусные» вещи: часы, машины, оружие, спортивное снаряжение. Это тот человек, который начинает заниматься «крутым» спортом, чтобы пользоваться «крутой» снарягой (а не наоборот).

Редко, но случается так, что Пупсики становятся неплохими отцами – в том случае, когда они могут каким-то образом играть в своего ребенка.

Марина: «Когда мы познакомились, Витя сказал: “Я хочу, чтобы ты родила от меня трех сыновей-погодков. Они будут очень прикольно смотреться на моем мотоцикле вместе со мной. Прикинь, я их буду в школу отвозить, и мы едем такие одинаковые – пум, пум, пум, пум! Подстрижем их, как меня…”«

Другой Пупсик, мой клиент Миша, охотно и увлеченно играет в свою дочку – миленькую куколку-красавицу восьми лет, которая занимается балетом и шахматами. Мишин инстаграм ломится от дочкиных фотосессий, а когда дочь была мала, Миша охотно позировал в слинге. Мише повезло – дочь всегда была беспроблемным ребенком и не требовала особого напряжения, поэтому Миша действительно проводит с ней много времени, исподволь научаясь некоторым отцовским скиллам. Дочка стала его «дырочкой» в мир эмпатии. Не то чтобы он перестал быть Пупсиком, но выраженность типажа в значительной мере пошла на убыль. Миша – исключение в мире Пупсиков: обычно играть в детей им труднее, чем в вещи, но в целом идея развиваться через игрушки – это именно то, что им доступно и что может реально помочь.

Помните, мы говорили о том, что у всех типажей из этой главы особые отношения с материнской утробой и страхом быть «съеденным» другими? У Пупсика тоже есть своя фишка: он как бы недоношен. Многим Пупсикам по разным причинам не хватило тепла от их матерей (не то чтобы матери были виноваты в недоношенности вполне взрослых людей, но мы не рассматриваем здесь категорию вины, а просто констатируем факт). «Меня надо любить и донашивать» – вот что, по сути, транслирует Витя Марине, Кате, своему начальнику в проектном институте и всем остальным. У Пупсика вечно приоткрытый ротик, он готов сосать молоко – не вампирить, а именно питаться. К сожалению, в силу их низкой энергетики Пупсиков часто берут в оборот энергичные женщины, такие как Марина, и Пупсику кажется, что его «понянчили и бросили». Отсюда вечная обида, о которой говорит Марина.

Гении: Стив Джобс – Леонардо да Винчи

Может ли типаж Профессора, Пупсика, Акакия, Романтика стать успешным и использовать свои возможности к эмпатии на полную катушку?

Безусловно, да.

В конце каждой главы мы будем приводить пример гения, которому удалось повернуть свой типаж под таким углом, чтобы максимально воспользоваться своей эмпатией. Все баги типажа отлично видны и у гениев, но чудесным образом они не мешают гениям быть эффективными. Мы хотим подчеркнуть, что ни один из наших гениев не ломал себя, не выскакивал за пределы своего характера. Они «всего лишь» так хорошо поняли себя и свои возможности, что баги превратились в рычаги продвижения к успеху.

Итак, гении этой главы – Стив Джобс, изобретатель айфона, и Леонардо да Винчи, титан Возрождения. В них немало общего, и мы видим в них один – хоть и с вариациями – фрактал характера. Первое, что бросается в глаза, – оба они на расстоянии выглядят «гениями чистой красоты», титанами, а вблизи – ужасными уродами, даже чудовищами. И то и другое правда. Склонность многих представителей этой главы к механическим игрушкам порой кажется со стороны бездушной – но на деле это именно та дырочка, та ниша, через которую идеально проявляется эмпатия типажа. Ведь айфон страстно полюбили миллионы пользователей по всему миру; Джобс нашел способ «влезть им в голову», понять их, угодить им так, как мог только он, и в ответ – получил их любовь. Эмпатия через посредство гениальной игрушки, ставшей рычагом для всенародной любви, – это и есть формула успеха Джобса. Та же схема и с Леонардо. Те знаковые вещи, которые его прославили, несут в себе ту же неуловимую «всеобщность», «всеобщую эмоцию», заряженность на универсального человека, что и айфон Джобса. Вспомним хотя бы «Мону Лизу» и тот ажиотаж, который она вызывала и вызывает; даже не саму «Мону Лизу», а ту главную точную деталь – ее улыбку (единственная, но «та самая» кнопка).

Лаконизм Леонардо и Джобса происходит именно от их умения найти единственную нужную деталь. Обстановка в доме молодого Джобса – матрас и пара стульев, лаконичен и айфон. Но это и универсализм, стремление свести мир к единому всеохватывающему знаку. Разъять, разрыть, расчленить, сломать, а потом собрать заново и увидеть, как это устроено, – вот пафос гармонии Леонардо и Джобса. Сначала увидеть как рентгеном, а потом вцепиться когтями в каждую мелкую деталь, выхватить ее, как орел выхватывает невидимого обычному глазу зайца, – и снова взмыть вверх, «над». Парадоксально, но деталь для Джобса и Леонардо – именно то, что ведет к эмпатии, целостному пониманию. Это как бы скальпель, с помощью которого они проникают в человека.

Погоня за деталью может быть выматывающей и на посторонний взгляд абсурдной. Как-то Джобс каждый вечер за ужином в течение двух недель обсуждал, что лучше – приятная к телу одежда, которая прослужит долго (европейские стиральные машины потребляют меньше моющих средств и воды), или короткий цикл стирки? Так же он относился к обсуждению мельчайших деталей гаджетов. Иногда это выглядит как перфекционизм. Джобс перебрал массу цветовых решений при покраске стен на фабрике. Сменил 67 медсестер, ухаживавших за ним перед смертью. Иногда это больше похоже на капризы. В отеле цветы не те, он требовал каллы, пианино надо срочно передвинуть, орал на полицейских, если те слишком медленно выписывали штраф за превышение скорости.

После беспощадной погони за мелочами Джобс-Леонардо единым усилием сводит все воедино. Мы наслышаны об умении строить каналы, канавы, шлюзы, как это делают дети и как делал Леонардо, а также о майнд-картах, которые так любил рисовать Стив Джобс, и просто о картах, подробных чертежах и разветвленных сетях, которые любили оба.

К единственному, универсальному решению они «катапультируют» себя, работая с неистовой силой, презирая и не жалея ни своего тела, ни окружающих людей. Патологоанатомы, перфекционисты, минималисты, мазохисты, собственной телесностью они пренебрегают не меньше, чем чужой, они так же отчуждены от себя, как и от других, так же стоят над собой, над своим телом и так же могут сжечь и разъять самих себя – заразить чумой в естествоиспытательских целях, беспощадно морить себя голодом, как другой гений подобного же сорта – Антонио Гауди. Свое тело они стегают, как клячу.

Их отношение к контакту с миром амбивалентно. Леонардо, чистый и «чистоплюй», любил мальчиков, но редко плотски – ибо боялся заразиться. (Однако десятилетний Салаи, маленький воришка и хулиган, стал его любовником на двадцать восемь последующих лет.) Потехи ради надувал кишки животных, заполняя ими целую комнату. Видел сны об инцесте и ненавидел себя за них. Джобс мог неделями не менять одежду, считая, что, так как он не ест мяса, от него должно по определению приятно пахнуть. Оба всегда считали себя чистыми и правыми. Леонардо подозревал других художников в «воровстве», Джобс ругался на Гейтса и на «Гугл», что те сперли у Apple и начинку, и интерфейс. Если он не прав – это на самом деле другие не правы, а он один прав. Если он не чистый – это все остальные грязь и есть лишнее, а то, что у него, это называется настоящая чистота.

Оба считали себя выше и вне других, исключением из правил. Джобс каждые полгода менял машину, потому что до полугода можно ездить без номеров. Пытался лечить рак нетрадиционными средствами, из-за этого потерял время, а потом использовал такие медицинские средства, которые были доступны практически ему одному. Воспринимал свои отчетливые странности как то, что он другой и выше, поэтому свои странности и особость всячески педалировал. Отчасти причина в их внутренней изначальной чуждости окружающему миру. Джобс был приемным ребенком. Многие боятся быть «не такими», но наши герои не только не боялись, но всячески искали, в чем еще они «не такие». Для того чтобы это себе позволить, они и нуждались в высоких достижениях.

«Я не такой – я знаю лучше» – единственный путь человека, который не может быть как все. Предельная чистота порядка – лучший способ самовыражения для «грязного урода». Между этими дикими крайностями и рождается напряжение их мучительной эффективности. Да, эмпатия людей из первой главы в ее предельном, крайне выраженном варианте иногда не выглядит как привычная нам «тепленькая» эмпатия; но что же им делать, если другая для них – невозможна. Выбираясь из страха быть поглощенным миром, они собирают себя, как узкий, режуще-яркий луч, – и направляют всю его мощь в ту единственную точку, которую только они видят и которая только им может поддаться. Камень, закрывавший вход к человеческому, волшебным образом отваливается в сторону. Перед ними распахивается мир.

Глава 2: Самозвон

Почему я так мудр.

Почему я так умен.

Почему я пишу такие хорошие книги.

Почему я судьба.

Ницше. Ecce homo (Содержание)

Князь Игорь

В предыдущей главе мы поговорили о людях, эмпатия которых замкнута в саду их сложной внутренней жизни, но находит узенькие дырочки, дверки для выхода.

В этой главе речь пойдет о тех, кого в современном обиходе нередко называют «нарциссами» – подразумевая тем самым, что нарциссические паттерны для них весьма характерны. Однако не все так просто. Когда мы видим человека, чьи скрытые драйвы – стыд и зависть; человека, озабоченного внешним блеском и собственной репрезентацией; надутого и смотрящегося в других только как в зеркала; чувствующего втайне свою внутреннюю пустоту и «уродство»; неспособного к эмпатии по причине непрерывного желания кем-то казаться – то велико искушение просто сказать «он нарцисс», как будто это полностью его определяет. Хуже того, нередко даются советы держаться от нарциссов подальше, так как «они безнадежны». Я считаю, что в реальности все гораздо сложнее. Человек никогда не исчерпывается одной своей чертой, и практически всегда находятся другие черты, помогающие ему до какой-то степени адаптироваться. Так и люди, в которых есть много нарциссизма, развивают в себе иные, более адаптивные черты, благодаря которым эмпатия все же становится для них возможной. Мы не будем мыслить в категориях «хороших и плохих», но посмотрим на то, какие реальные механизмы позволяют людям компенсировать собственный нарциссизм и какая именно эмпатия развивается у людей с подобной внутренней организацией.

Мой клиент Игорь – именно такой человек, которого обычно представляют, когда говорят о нарциссах. Он деятелен, всюду суется, обожает новые увлечения, очаровывается людьми и проектами, а потом их обесценивает и говорит о них гадости. Он может захвалить человека, а через месяц навесить на него всех собак и уволить с треском. Игорь гордится собой, распускает крылья, думает: «Какой я классный». Гордый, высокий, вытянутый, принципиально неглубокий, хорошо считающий и хорошо делающий всякого рода презентации, Игорь добивается быстрых блестящих успехов на своем поприще и презирает тех, кто не может так же быстро ухватить суть и сделать выжимку смысла. С женой Игорь в разводе: «она не давала мне того, что мне нужно», «не успевала за мной в развитии». Фактически, главное для Игоря – не реальность, а образы, которыми он оперирует и жонглирует. Во многом он шарлатан и самозванец, но он ни на минуту не сомневается, что его способность водить людей за нос – это и есть гений (а что же такое гений, как не умение создать блестящую видимость? – иного гения Игорь не мыслит).

Оборотная сторона Игоря настолько неведома ему самому, что он ее практически не признает. Между тем она существует, хотя Игорь не знает о ней сам, и извлечь из него эту «оборотную сторону» абсолютно невозможно. «Уроды, которых никто не сможет полюбить», «неудачники, которые не умеют зарабатывать», «хлюпики и слабаки, которые мне завидуют», живущие внутри Игоря, вынесены им исключительно вовне. Именно поэтому таких, как Игорь, и считают безнадежными: он настолько успешно избегает ощущения внутренней пустоты и самозванства, настолько быстро, энергично заполняет жизнь внешним блеском и событиями, что у него не возникает «моментов упадка», когда он мог бы почувствовать, что этот стыдящийся урод – он сам и есть. Поэтому Игорь блистателен и беспощаден. Кажется, что эмпатия ему вообще не нужна: он имеет дело не с другими людьми, а со своими отражениями в них. Как только кто-то перестает его «отражать» (восхищаться и поддерживать), Игорь заводит себе новые «зеркала», а старые с презрением отбрасывает.

Так что же, он и впрямь безнадежен в смысле со-чувствования с другим человеком? Несмотря ни на что, я так не думаю. У Игоря есть эмпатия, только своеобразная, очень целевая, эмпатия хищника. Его успешность показывает, что он не всегда так полон собой, как это кажется. Эмпатия Игоря – это секундная проницательность на переговорах, когда его хищнические инстинкты вдруг позволяют ему увидеть реальную добычу. Это циничная, если можно так сказать, инстинктивная эмпатия, короткая вспышка. Эмпатировать дольше у Игоря просто нет мотивации: он уже увидел и съел. На более глубокие отношения Игорь неспособен именно потому, что абсолютно лишен эмпатии к своим собственным глубинам.

Эффективен ли Игорь? Да, по-своему эффективен. Мощность блокировки отрицательного позволяет ему проседать в жизненном плане довольно глубоко, не впадая в депрессию. Он всегда на виду, «в свете софитов», ему всегда есть перед кем «казаться», а на миру и смерть красна. Человечен ли Игорь и счастлив ли он? Это сложный вопрос, ответить на который нельзя без самого Игоря – а так как Игоря в каком-то смысле нет для себя самого, то и ответ надо признать временно невозможным. Отто Кернберг и Нэнси Мак-Вильямс, психоаналитики, много работавшие с нарциссизмом, весьма пессимистично оценивают перспективы их психодинамики и возможности встречи со своим «я» (self). Я также не считаю, что этот вопрос может быть сведен к каким-либо применяемым техникам. Но мне действительно приходилось видеть, как сама жизнь (иногда и в сочетании с терапией) выводила людей с доминирующим нарциссическим паттерном на другие дороги; это происходило иногда медленно, тяжко, а иногда драматично, неожиданно. Пока человек жив, он меняется. И хотя невозможен ответ в настоящем, возможны изменения в динамике, и мы реализацию подобных возможностей видели.

Отступление о нравственности

И здесь, прежде чем разбираться с «нарциссизмом» как багом эмпатии дальше, я не могу не сделать небольшое отступление о нравственности.

Выше я уже отмечал, что однозначное деление людей на плохих и хороших кажется мне непродуктивным. Что же делать, однако, если на свете действительно есть «добрые и злые», «приятные и неприятные» характеры и люди? Мы не можем бесстрастно разбирать и сравнивать механизмы компенсации эмпатии, не проникаясь личным отношением к конкретным представителям вида. Ведь эмпатия – это и есть во многом способность «быть вкусным» для себя и для других. В первой главе мы говорили о тех, кто боится быть вкусным («сладок будешь, проглотят»), в этой главе перешли к тем, кто боится внутренней горечи как залога отвержения («горек будешь, выплюнут»). Такие понятия, как «хороший человек», «добрый малый», безусловно, существуют, но если освободить их от оценочности, то они сводятся к одному важнейшему компоненту – нравственности.

Нравственность сама по себе не является необходимым компонентом всякой эмпатии. Но нравственность, безусловно, эмпатию потенциирует. Желание помочь другому не потому, что больно тебе, а потому, что больно другому, – это возникающая способность быть вместе с другим, не становясь им. Нравственность дает понимание того, что часто лучше отдать энергию, передать ее другому, и это лучшее ее применение, которое умножит твою энергию, а не только отнимет ее у тебя. Нравственность дает возможность делиться своими энергиями и не передерживать их, не давать им сгнить. Это проветривание, открывание форточки в мир, ощущение мира и себя как богатого и щедрого. Ты внутри, ты в среде общества, среди людей, даешь и берешь легко, и ты никогда не одинок.

Для многих нравственность становится и рычагом успешности (см. главу 3), но главная ее функция все же в другом: она позволяет людям становиться счастливее «друг от друга», передавать друг другу энергию. Именно поэтому и успешный человек, и сравнительно неуспешный (в жизненном плане) может стать счастливее через увеличение нравственности. Человек рождается и умирает одиноким; важные прорывы и открытия он тоже совершает в одиночестве, будучи сконцентрированным на чем-то своем и полагаясь на самого себя, в самоуглублении. Но есть и другая сторона: возможность быть с другими, играть с ними, дарить себя, помогать и быть принятым. Успешность и нравственность потенциируются друг другом. Поэтому, говоря о багах эмпатии, я буду смело отмечать и «нравственные» баги. Тип «деятельного злодея», «безнравственного хищника» не нравится нам не только потому, что он плох или опасен, но и потому, что он прежде всего по-человечески неэффективен, он не использует вполне тех возможностей, которые дает человеку эмпатия – ни в плане успешности, ни в плане счастья (лично своего и общего с другими – которое тоже важно, так как человек существует с другими в неразрывной связи).

Итак, не морализируя, я отмечаю, что нравственность – существенная часть эффективности, счастья, а зачастую и успешности человека, и если она развита плохо, то это, безусловно, баг эмпатии.

Уникальнее всех

Но вернемся к «нарциссическим паттернам», как их называют современные авторы. Поговорим теперь о тех представителях вида, которым не удается столь успешно и непрерывно блистать и у которых чувства зависти, стыда, ощущение собственного самозванства выходят в сознательный план.

И здесь я не могу не вспомнить мою знакомую (не ставшую моей клиенткой) Е. Дадим ей слово.

Е.: «Я точно знаю, что я самая лучшая, самая остроумная, веселая, обаятельная. Но вот только никогда не прямо сейчас. Никогда не прямо здесь».

Убийственно горькое самоопределение. Е. не может перестать чувствовать себя уникальной, лучше других. Вместе с тем она не может не видеть, что в каждый данный момент времени она недотягивает до идеала, а иногда и прямо противна сама себе тем, насколько от этого идеала далека. Ее идеальное самоощущение редко способно достичь той степени силы отрицания реальности, как это происходит у Игоря.

Е. постоянно ищет «самое уникальное» и отбрасывает: «Восхищаюсь и остываю, разочаровываюсь во всем, что беру, меняю религию, ценности, работу, мужчин… Как будто чего-то ищу, но это не то, что называют “духовным поиском”, – это была бы ложь…»

Игорь презирает тех, кто не удосужился нормально заработать, «этих хлюпиков». Е. определяет себя через свои духовные поиски, а презирает людей «простых» (причем еще и понимает, насколько ее презрение на самом деле беспочвенно и что она скорее завидует им). «Даже если передо мной вульгарно накрашенная неопрятная хабалка, я вижу, что у нее в основе что-то настоящее и мне, при всем моем уме и привлекательности, недоступное»; «Как будто у всех есть что-то, а у меня нет. Ощущение сильнейшей скуки, одиночества, обмана». В Е. очень много злости на «всех вас, простых хороших людей», «не уродов, как я». «Все хорошие, все простые, честные и добрые, я живу среди хороших людей, хочу быть такой же, только я – не такая!!» – вот она, эта стеклянная стена между Е. и эмпатией! Е. чувствует свою глубокую чуждость людям, отверженность, стыд за эту «каплю яда» в себе. Нарциссизм Е. – это змея, которая постоянно кусает свой хвост.

«Духовные поиски» Е. приводят ее то на тренинги, то в эзотерику, то в самые разные практики, такие как БДСМ. Е. вспоминает, как ее впервые ввели в подобие транса, отхлестав плетью с крючками. Ей хорошо знакомо состояние глубочайшей зависимости от человека, который, как ей показалось, что-то в ней понял. После такой связи Е. впадает в сильнейший аффект, не может спать и есть, регрессирует.

В профессиональной сфере Е., как и Игорь, востребованный и успешный специалист, правда, у нее нет своего бизнеса, но она высокопоставленный чиновник (!) одного из республиканских правительств. «Я увлекаюсь быстро, вовлекаю людей в созданные мною или прочитанные идеи, проекты, но потом мне быстро надоедает этим заниматься, все становится лишенным смысла, тусклым и скучным. Я ухожу, а они все, как мыши, суетятся и копошатся позади, счастливые обретенным смыслом жизни. Или же с тупым упорством ввинчиваются в тему, которая давно потеряла актуальность, и пытаются меня вдохновить ею».

В диалоге с Е., да и в ее приведенных репликах, действительно заметны баги ее эмпатии: постоянный и неуловимый оттенок пренебрежения, презрения, превосходства, которые она сама не улавливает. То, что Е. сама отчасти понимает свои баги, никак не помогает ей их убрать. Ее эмпатию как будто нужно вышибать из нее тяжелейшими обстоятельствами: зависимостью, садистическими практиками, непрерывным направленным вниманием, которым она не может «наесться». При этом Е. хочет сама выбирать, когда начинать и прерывать контакт и что предъявлять другому. Люди для Е. – объекты мастурбации, и именно на этом замешано ее страдание.

Как ни странно, в случае с Е. именно расшатывание, «расколбас» ее психики, эти «сильные воздействия» помогают ей увидеть другого. Эмпатия возможна для нее, как и для Игоря, ненадолго, и потом Е. приходится снова и снова разочаровываться. Можно выразиться так: эмпатия для Е. – это только надежда на эмпатию, возможность эмпатии, почти-эмпатия – а потом случается падение обратно в стыд и одиночество. Качели влюбленности-разочарования, во время которых она «придумывает» человека, но отчасти и видит какие-то реальные его черты, – это аналог тех точечных озарений Игоря, когда он «ухватывает жертву». И так же, как и Игорь, потом Е. жестоко мстит тому, кого смогла хотя бы ненадолго увидеть. Это не вина Е., а ее беда. И то, что Е., в отличие от Игоря, способна не отрицать свою беду, никак ей не помогает, потому что она и в этом не может не обманывать себя большую часть времени.

Подвинуть Е. в сторону более счастливого и естественного бытия и взаимодействия с другими могло бы увеличение ее толерантности к стыду. Попытка хотя бы пять секунд «постоять в стыде», побыть с собой уродливой, собой отверженной и понять, что в эти секунды она не проваливается сквозь землю и другой человек может в этом оставаться с ней, – благотворна. Тут речь идет, скорее всего, о психотерапевтических практиках, но что бы это ни было, суть – в «десенсибилизации», снижении аллергии на собственное несовершенство. С моими клиентами, страдающими так, как Е., я, в числе прочей работы, чередую уколы (переносимость боли) и поглаживания. Напротив, «вышибание эмпатии» с помощью экстрима не кажется мне перспективным методом, так как он только закрепляет крайние переживания и приучает человека к тому, что с другим человеком можно быть только в ситуации предельных эмоций, в трансе, «в безумии». А ведь в жизни гораздо важнее умение возвращаться из своих иллюзий, из придумывания человека – к нему самому. Скромная, но и спасительная цель для «самого уникального» – увеличить время концентрации на реальности, повысить долю правды и чуть снизить накал иллюзии.

Блистательная Д.

Эта очень высокофункциональная и адаптированная девушка встретилась мне на одном из моих коротких тренингов. Она выросла в маленьком шахтерском городке, и ее родители не слишком заботились о теплоте отношений в семье, но все-таки обращали внимание на способности дочери, можно сказать, гордились ею. Д. росла «лучшей в районе», побеждала на олимпиадах и в итоге поступила в один из лучших московских вузов. Сейчас она прекрасный специалист, более того – она, без преувеличения, хороша и умела в общении. Д. может, например, по собственному желанию замедлить речь и отрегулировать тон своего голоса, следить за тем, как она видит собеседника, может постараться не ощущать презрения к нерасторопной коллеге. Д. хорошо осознает свой нарциссический паттерн и регулирует его так, чтобы он не мешал ее «рабочей эмпатии».

Д. настолько гибкий и высокоразвитый типаж, что может быть с людьми, делиться своей яркостью, а потом уходить в тень. Она все время природным образом играет на контрастах. Но у нее есть как будто «два заклятия», которые являются ее ограничителями: чувство пустоты (ничего не хочется, ее как будто нет) и ощущение зависимости от чужих мнений и ранимости. Создание алгоритма – сильнейшая сторона Д., которая и позволяет ей адаптироваться. Но в личной жизни Д. этого сделать все-таки до конца не может. Она делает из жизни пианино: легко играет на разных клавишах, легко берет разные увлечения и на разных уровнях совершенствуется, а потом теряет интерес; поэтому долгосрочные проекты ей – о заклятие! – недоступны. Д. избегает порога боли, и, как только ее отношения перестают приводить в восторг, а становятся до какой-то степени обыденностью, она внутренне не «перезаключает контракт».

Вот две истории, которые кажутся особенно характерными для Д.: они высвечивают и ее адаптивность, вызывая огромное сочувствие к ней, и ее «заклятие».

Первая история. «Я не люблю готовить, – говорит Д., – но я придумала одно фирменное блюдо, это гороховый суп с бараниной, сложносочиненный, – все мужчины падают, когда я его готовлю. Обычно я это делаю на четвертый вечер». Д. точно рассчитывает время, и ей важно не накормить, а произвести впечатление, получить восторги, – это стандартный механизм, который не нуждается в дальнейшем развитии.

Вторая история. «Я помогаю женщинам, которых муж облапошил во время развода. Точнее, я помогла пока только одной, но вот сейчас ввязалась во вторую историю. Это я делаю, конечно, совершенно бесплатно, хотя там бывают очень сложные перипетии юридические и финансовые. Но мы с Машей вышли победителями, и я уверена, что с Валентиной будет тоже все хорошо». Эта помощь бескорыстная, и Д. можно только уважать за нее – при том, что нельзя не отметить, что и она является своего рода фирменным блюдом для Д. Сила «заклятия» такова, что все обаяние, адаптивность, рациональность и энергия Д. все-таки не могут полностью его пересилить.

Престарелый хипстер

Спектр типажей, о которых мы ведем речь в этой главе, очень широк. И так называемый нарциссизм – не единственная характерная для них черта. Не менее интересным и актуальным багом эмпатии является некое «неумение взрослеть». Это не такой всепоглощающий, «перинатальный» (внутриутробный) инфантилизм, как у Пупсика из предыдущей главы. Здесь мы видим вполне успешного и даже ответственного персонажа. Но он как будто противится получению опыта, противится взрослению как «порче идеала» – а в итоге получается то самое уродство, которого приходится стыдиться.

Мой клиент Гриша называет себя «престарелым хипстером». Он втайне озабочен своими внешностью и возрастом и охотно подтрунивает над этой своей чертой.

Гриша: «Мы с женой – парочка мудаков. Нашли друг друга в пятнадцать лет. Поженились в двадцать один. Мы друг у друга первые и единственные. Потому что мы, кроме друг друга, никому не нужны».

Чужие несчастья пугают Гришу, он стремится избегать разговоров с людьми, у которых проблемы, к своим же собственным несчастьям он относится с трепетным вниманием. Услышать о том, что кто-то из знакомых умер или заболел раком, – для Гриши серьезное испытание. Именно поэтому Гриша так нестоек, когда речь идет об убеждениях; охотно соглашается работать на крайне неприятных представителей власти, обслуживая их интересы. Ведь оказаться «ненормальным», оказаться на обочине – это несчастье, а несчастье прежде всего не грустно, а стыдно. Даже сломав ногу, Гриша стремится выглядеть красиво и вместо гипса заказывает себе (обычный на момент написания книги для Европы, но пока не для России) пластиковый фиксатор. С завистью к более талантливым собратьям (Гриша – представитель творческой профессии) он также обходится своеобразно: он уверен, что гений и патология, безумие всегда ходят рука об руку. Поэтому Гриша не стесняется сказать о ком-то, чье творчество ему нравится, – «алкоголик, шизофреник и гений». Он может походя, небрежно выказать себя высокомерным снобом, дискриминировав какое-либо социальное или национальное меньшинство, потому что искренне не понимает, а что он такого сказал, – он просто не может поставить себя на место другого человека, на это у него не хватает врожденного такта и чуткости.

Надо сказать, что с годами Гриша значительно смягчился и продрейфовал в сторону подлинной эмпатии. Ирония, свойственная Грише смолоду, помогает ему в этом процессе, а количество седых волос и болячек нарастает достаточно постепенно, чтоб Гриша смог с ними освоиться. Но все же эмпатия для него – это каждый раз вопрос душевного труда и сознательного шага. Справиться со своим страхом (смерти, ненормальности или, наоборот, банальности и потери себя), с завистью, с тем же стыдом – все это Грише каждый раз приходится проделывать снова и снова. Иногда у Гриши не находится на это душевных сил, и тогда он говорит кошмарнейшие, бестактные вещи или ведет себя как мудак. Иногда силы находятся, и тогда Гриша виден совсем с другой стороны: ответственный, старательный, усердный и творческий человек, часто оказывающийся в нелепых ситуациях («без штанов»), застенчивый и смешной, извиняющийся и чувствительный.

В сущности, Гриша – «обыкновенный обыватель», в которым есть что-то и от обывателя-фашиста, в глубине души ужасающегося всему, что не норма; и от обывателя-потребителя (Гриша невероятный модник и гаджетоман); и от гоголевского «старосветского помещика» (идиллия с женой – эгоизм на двоих, эмпатия, замкнутая друг на друга, и Гриша это прекрасно осознает). Как любой обыватель, он чувствует в себе и возможность смерти, и потенции к творчеству-безумию; как умный обыватель – стыдится своего страха, своей банальности и вообще самого себя. В отличие от первых двух типажей, Гришу можно стыдить с нравственных позиций и высмеивать с дружеских, не опасаясь, что он немедленно провалится сквозь землю. Привычка к чужим несчастьям (и в умеренных дозах – опыт собственных), к помощи другим, постоянное упражнение в размыкании самого себя и своей идиллической пары вовне – то, что может заставить Гришу двигаться дальше в сторону эмпатии.

Другой мой знакомый, похожий на Гришу, сильно изменился именно тогда, когда получил несильный инсульт и стал заниматься социальной журналистикой. Он стал значительно самоироничнее и беспощаднее к себе. Трогательно и отрадно видеть, как этот человек обращает свою всегдашнюю трепетную чувствительность (которую прежде применял прежде всего к себе) на других; как он бережно реконструирует в своих статьях переживания своих героев, как искренне занимается ими (не забывая и о собственных чувствах и душевных движениях). Именно как новичок эмпатии, как человек, не привыкший заниматься другими, он крайне осторожен и серьезен на этой территории, избегает сильных воздействий на читателя, выдавливания слез и кликушества. Это – один из возможных путей «престарелого хипстера» в сторону эмпатии: масштабировать себя, понять, насколько точно ты большой и насколько маленький. Масштабирование случается благодаря иронии, жизненному опыту с чужими и отчасти своими страданиями.

Орел наш дон Рэба

Говоря о нарциссическом спектре, мы не должны забывать, что нарциссизм – это не обязательно явное самолюбование, павлинья яркость и расправленный хвост. Нарциссизм бывает и совсем другим…

…Как вам представить этого человека? Назовем его, как у Стругацких: орел наш дон Рэба. Некоторые еще сравнивают его с тем незаметным маленьким мотыльком, что порхает по квартире, поедая шерстяную одежду: бледная моль. Думаю, дальнейшие намеки будут уже излишними…

Итак, это совсем не павлин, не петух и даже не соловей. Это серенький, безголосый и бездарный человек, но находящийся, по его представлениям, «в особых отношениях с истиной». В настолько особых, что ему и яркого оперения не надо. Все эти яркие и могущественные – у него на посылках, даже Бог у него на посылках: надо – используем, не надо – не используем. Это ощущение себя как маленького и исчезающего, вывернутое в величие. Я, которого считали таким маленьким и слабым, что я сам перестал верить в себя, – оказался самым-самым. Люди сами вообразили меня и подняли на пьедестал.

Так он оказался специалистом по ничтожеству и пустоте, который может хорошо их воспринимать и дозировать. Поговорив с ним, многие уходили с ощущением его гениальной проницательности, невероятно тонкого «настоящего понимания». «Он понял меня как никто!» – такую иллюзию о себе он умеет создавать. Причем создавать без особых выразительных средств, без треска и блеска; косноязычно обвораживая, в полной внутренней уверенности, что и в других ничего, кроме пустоты и «никаковости», нет. Я никакой, но и вы все – никакие, именно поэтому я так хорошо вас чувствую. Это опять-таки типичный вариант эмпатии для скомпенсированного нарциссичного человека: быстрые взгляды то в зеркало, то на сам реальный предмет. Долго смотреть наш Рэба, впрочем, не может – люди его безумно раздражают.

Конечно, он дико неуверен в себе и слаб. Он даже пускает слезу в момент неудачи. И своего лица у него нет, только «съемные протезы». Хорошо сказал об этом Шварц в «Драконе», когда главный герой, незаметно повернувшись, показывал вдруг другое свое обличье, такое же иллюзорное, как и прежнее. И из-за своей слабости он мстителен. Сам он знает, что он мал и исчезающ, но другим чрезмерной проницательности и пренебрежения к себе не прощает. Внутри у него раздражение, ощущение бессмысленности, тщеты и всеобщей показухи (ему удобно играть в доверие к своим и ничего не менять). Это та смесь неуверенности и наглости, которая отличает мелкого шулера: радость, что можно напасть, и, пока «прет», он может делать это безнаказанно. Неожиданные появления и исчезновения – это тоже радость от контроля над ситуацией, от своего хозяйствования в ней. Более крупных хищников на горизонте нет, и наша моль может резвиться, казаться крупной, любоваться собой (в каком-то особом ракурсе).

Он существует в таком формате, что и разоблачения (что именно по факту он сделал), и нравственность, и оппозиции правды/лжи, красоты/уродства перестают играть какую-либо роль. Это «для детей», «несерьезно» – серьезны только оттенки серого, «на нашем уровне можно быть только одновременно и подлецом, и принципиальным человеком» – эдакое прикладное ницшеанство. Вообще, он не любит ничего, но иногда всматривается в детали, пытаясь пробудить в себе хоть какое-то чувство (главным образом легкую сентиментальность). Циничен он уже потому, что ему все время приходится «линять», и завтра он не может исполнять то, что было вчера. Ведь умные люди должны понимать, что все – только ветер! Часть времени он проводит, закрыв глаза, говоря в тональности тихой змеи, – но вдруг может открыть глаза и перейти на истерический крик.

Живется ему неуютно. Мир сероват, грязноват, ему все время трет и жмет, всегда наготове раздражение, усталость от различения оттенков серого; никакого удовольствия – только иногда облегчение, возможность прикрыть глаза. Его умение быть никаким, но создать у собеседника ощущение, что его слушают и понимают, – это искусство хорошего дознавателя-провокатора, который сидит и поддакивает, чтобы ты высказал всю подноготную. Сам же он остается глубоко безразличным, пустым, невыразительным, обезличенным; любые особые приметы он стирает специально и выходит каждый раз как tabula rasa. Идеальный никакой. Шпион. Человек-привидение.

Узнали?

Игра и красота

Мы уже описали несколько возможных выходов в эмпатию для нарциссических типажей. Поговорим сейчас еще об одном, наиболее характерном способе компенсации: речь пойдет об эстетике как частичной замене этики. Этот способ может реализовываться очень по-разному в зависимости от состава характера, но он всегда узнаваем и часто весьма плодотворен.

Вот, например, моя хорошая знакомая О. М. – художественный критик, находящаяся «при красоте», разрабатывающая свою узкую нишу, область, в которой она разбирается много лучше других. Это «музейный человек», который становится, заодно с экспонатами, объектом любования (и самолюбования). Тихая и камерная, низкоэнергетичная, О. М., однако, располагает множеством изощренных инструментов «хищной эмпатии» – и этим до странности напоминает Игоря. (Надо ли говорить, что «чужие», «другие», объекты презрения для О. М. – это «бескультурные» люди; тогда как Игорь будет называть их «неудачниками», а Е. – «обыкновенными». Последний же наш герой презирает вообще всех.) На постоянное красование у О. М. не хватило бы сил, она не хочет и не может быть на свету все время и готова часть времени проводить «в запасниках», с тем чтобы изредка «выставляться». Это своеобразное сезонное красование – в точности как у нарцисса-цветка – куда более продуманное и управляемое, чем у раздерганной Е., которая «никогда не равна себе идеальной». О. М. как раз очень хорошо умеет готовиться и выходить в ослепительном блеске себя идеальной, и в каком-то смысле эта О. М. и есть «она настоящая». Это осознанное понимание себя как объекта вызывает во мне противоречивые чувства – и трепет уважения, и дрожь омерзения (как та старуха с картины Гойи «До самой смерти», стойкая в своем упорном желании творить красоту полураспада). Графиня собирается на бал…

При этом О. М. нельзя назвать полностью свободной от зависти и негатива: она много ворчит о том, что другие занимают ее место, часто давит на жалость, слывет умной, но очень скромной, но при этом причастной к святая святых культуры. Ее проекты никому не нужны и тем самым вызывают почтение. По сути, О. М. занимается имитацией культурной деятельности, но в этом она нашла себя и свою частичную возможность эмпатии.

Красота помогает. Ходасевич, Бунин, Олеша, Набоков и многие другие писатели, как мне кажется, по-своему сочетали нарциссизм с другими разнообразными и «разноцветными» чертами, но эта «капля яда», этот паттерн компенсации уродства красотой у них общий. И зависть, и жгучий стыд, и эстетика вместо этики характерна для самой сути их гения. Как видим, в малых дозах яд может быть животворящим!

Компенсация нарциссизма происходит и в актерстве, игре. И здесь мы хотим сделать большое отступление о Станиславском – человеке, который создал собственную систему «выхода из себя» и «прихода к эмпатии» именно через полное вживание в другого и погружение в его незамечаемые, частные состояния – в противовес «надеванию личины» или примерке внешнего образа. Вместо фальши актерства, тенденции сделать красивый жест и на минутку застыть. Станиславский принимает аскезу поклона другому и умаления себя. Да, во имя демонстрации этого другого. Противоречие, но лишь кажущееся.

Сейчас нам, наверное, трудно будет понять, чем был театр для людей XIX и начала XX века. Театр был центром, местом, где многое происходило и многое решалось. На гастролях МХАТа в Петербурге тысячная толпа дожидалась ночью, при свете костров, открытия кассы. Билеты распределялись иногда даже путем лотереи. Триумфы актера и режиссера Станиславского могли бы удовлетворить самого славолюбивого человека, но Станиславский к триумфам относился подозрительно, осторожно – ему проще было бодро собраться после провала, чем придумать, как не упасть после успеха. Он продумывал свою систему тщательно и долго, постепенно переходя от теории к практике, преодолевая сопротивление актеров, особенно пожилых, которым было не очень понятно – зачем все эти абстрактные упражнения, если они столько лет на сцене и прекрасно знают, как работать с жестом. Между тем Станиславский хотел правды. Его не столь уж дальние предки были старообрядцами, для этих людей актерство – невозможно. Был ли тут конфликт на сознательном уровне? Вряд ли так прямо, но на возможность такого конфликта указывает само по себе стремление избавиться от лжи театра, лжи актерства, разорвать цепочку «театральный жест = фальшивый жест». Актер у Станиславского вживается в роль через мелкие движения и психофизику своего героя, немножко становится им – это путь сердца, а не эффекта. Идея в том, чтобы воплощенную эмпатию, этот магнетизм передавать уже во внешний образ. Ощущение образности, подлинности и страсти достигается за счет переживания внутренних состояний героев, а не за счет их внешней пластики. Изобретенная в начале XX века (время усовершенствований, утопий), система Станиславского стала интереснейшим синтезом интеллигентности и гедонизма, бескомпромиссности и массовости.

Уравновешенный краснобай, артикулирующий каждый жест красиво, умеющий уходить вовремя и ценящий тень, Станиславский как никто чувствовал соотношение света и тени, умел их совмещать и играть с контрастом. Прежде чем «показаться» королем Лиром, он эмпатирует со своим героем шаг за шагом. «Не всякая правда – красота, но всякая красота – правда» – это высказывание Станиславского абсолютно описывает тот способ входа в эмпатию, который становится компенсацией бага нарциссизма. Именно с этой стороны выходит в эмпатию нарциссичный человек. Последовательное отыгрывание внутренней пустоты, вхождение в чужую «пустую шкуру» – уравновешивание внешнего с внутренним. И вот это высказывание также важно: «Когда будешь играть доброго, ищи, где он злой. А когда злого – ищи, где он добрый». Это – о стыде и о его преодолении.

Ради правдивости иллюзии стоит пускаться во многие реальные труды и тяготы. О Станиславском говорили, что он красив, что излучает обаяние, – по портретам этого закономерно не видно, потому что в портрете нет движения. Симпатично живой в молодости и осанистый, барственный в возрасте, он парил по жизни, как дирижабль. Втягивая людей в свою орбиту, он не использовал их, но делал нужными, раскрывал. Собственно, это и есть один из вариантов идеального режиссера: человек, который по-нарциссичному объектно подходит к людям (расставляет фигуры), но при этом умеет проницательно увидеть материал, нужный для конкретной иллюзии. Система Станиславского предполагает именно эмпатирование с материалом и с образом, их скрещивание. Его целью было – избежать грубой театральности, истеричности и эффектности старого театра. Игра для него – никогда не фальшь, все жесты и интонации должны быть настоящими, не бутафорскими. Его «напоказ» превращается в подлинность, страсть.

Об игре как компенсации нарциссизма отлично написал Сомерсет Моэм в романе «Театр». Героиня повести прекрасная актриса Джулия Лэмберт может на сцене все. И, хотя взрослый сын в минуту откровения говорит ей, что ему кажется, будто ее на самом деле нет, а когда все роли сыграны, «ее комната пуста», – иметь внешнюю эмпатию, развить ее до совершенства – лучше, чем не иметь эмпатии вовсе. И такая выученная эмпатия делает людей с той предрасположенностью, о которой я пишу в этой главе, действительно счастливее, человечнее, лучше и – да-да – успешнее.

Теневой стороной того механизма эмпатии, о котором мы говорим у Станиславского, становится скука, и это сближает его с менее адаптированными представителями данной главы. Их меланхолия таится где-то под спудом и с годами выходит наружу чаще. На долгие периоды она овладевает ими полностью; в такие времена все большое хозяйство ведется на вид как и прежде, но сухо, неохотно, как бы издалека, со стороны, если можно так выразиться: нет тяги, вовлечения, вожделения. Все же «внешний» характер их эмпатии дает о себе знать. Сухость и цинизм, налет разочарования, неожиданное «обмеление» страстей и желаний у них неизбежны. Яркость для них вообще всегда важнее страсти, которая сначала изображается, конструируется, а уж потом на самом деле находится и начинает ощущаться в деталях; но вопрос «А смысл?» способен обессилить их и превратить всю любовно созданную сокровищницу в ворох пустяков.

«На дне» своем эти люди капризны, раздражительны, сухи, иногда даже мелочны и язвительны. Толстой писал своего Стиву Облонского отчасти с молодого себя. Он выдавливал из себя нарциссизм по капле, гипертрофируя и высмеивая эти свои черты. Здесь как раз видно, как карикатура и комикс в художественной форме позволяют избыть мешающие черты в собственной личности. (Клану Толстых вообще свойственна именно такая динамика: вспомним «барина» Алексея Николаевича и далее – Татьяну Толстую и ее сына Тему). Сам же Лев Толстой, начав истреблять свой нарциссизм, уже не мог остановиться. Он начал испытывать к нему такую ненависть, что «валял себя по ногам» до конца, доходя в этом до крайности, со стороны и величественной, и абсурдной – до примитивной прозы своих рассказов для детей, до бегства из дома. И здесь я хочу плавно перейти к тому, как же на самом деле одному блестящему нарциссу удалось вывернуть свой нарциссизм в его прямую противоположность.