Kitobni o'qish: «Письма из Владимирской тюрьмы»

Серия «Мемуары под грифом секретно»

© Козлова Т. В., автор-составитель, 2018

© ООО «ТД Алгоритм», 2018

* * *

Средоточием нравственности является долг.

Сухомлинский В. А., русский и советский педагог

Предисловие
«Отдать на благо Отечеству…»

Он родился в XIX веке, всего за несколько дней до прихода в Россию нового столетия. И если во время событий революционного 1905 года он был слишком мал, то мировую войну Наум Эйтингон воспринял сознательным юношей. В последующие годы, казалось, его ожидала карьера коммерсанта, если бы не новая революция. Правда, в февральские дни 1917 года будущего чекиста-нелегала увлекла эсеровская идеология.

Пришел Октябрь 1917 года. Он член местных Советов в Могилеве и губпродкома, живет в условиях германской оккупации. В 1919 году активного юношу заметили и направили на московские курсы работников кооперации, затем возвратили в Белоруссию. Здесь, в Гомеле, Эйтингон вступает в ряды РКП(б). Он остается верен делу большевизма до последних своих дней, даже побывав в тюремных застенках.

Именно эта преданность делу всей его жизни – Отечеству, партии, госбезопасности искренне звучит в его послании из тюрьмы, где он оказался, будучи арестованным по «делу о сионистском заговоре в МГБ» в пятидесятые годы. В нем Наум Исаакович благодарит судьбу «за ту хорошую, честную, полную интереса и смысла жизнь», которую он прожил, и за оказанное доверие, которое он всегда старался оправдать.

Преданность делу подтверждалось тремя десятилетиями работы в органах госбезопасности на тайном фронте с 1920 года, большая часть которых прошла в условиях антитеррористической борьбы с нелегальных позиций.

Человеческая судьба этого паренька из небольшого белорусского городка удивительна, а профессиональная – уникальна. Путь Наума Исааковича от рядового до генерала органов госбезопасности тесно связан с трагическими событиями первой половины XX столетия – Гражданской и Финской войнами, Великой Отечественной войной и борьбой с германским и испанским фашизмом.

В 1920-е годы молодой оперуполномоченный сумел проявить себя в борьбе с антисоветскими заговорщиками и бандитскими отрядами в Белоруссии и Башкирии. Был ранен. Перспективного сотрудника направили учиться на Восточный факультет Военной академии РККА. Затем последовали длительные и краткосрочные командировки в Скандинавию, страны Западной Европы, Ближнего и Дальнего Востока, в Америку.

В Маньчжурии Эйтингон провел ряд операций против провокаций китайских националистов, в защиту сотрудников Генконсульств и военных советников в зарождающемся Красном Китае. Когда началась Гражданская война в Испании, мир стал свидетелем нарастания экспансии фашизма и втягивания в новую мировую войну. Эйтингон в числе 12 сотрудников советской разведки с боевым опытом был направлен в Мадрид. Здесь он стал одним из руководителей операции по развертыванию боевых действий трехтысячной бригады разведывательно-диверсионного движения в тылу войск мятежного генерала Франко.

Будучи патриотом, Эйтингон вполне искренне считал злейшим врагом Советской России Льва Троцкого, создателя Четвертого интернационала. Эта международная организация ориентировалась не столько на мировую революцию, сколько на борьбу со страной Советов и всеми теми, кто ее поддерживал. Ликвидация Троцкого упредила появление коллаборационистского движения в канун нападения Германии на СССР и в ходе временной оккупации германскими войсками территории Союза.

Огромная заслуга Наума Эйтингона – в стремительной организации действенного сопротивления в тылу войскам вермахта. Неудачи первого периода начала войны на советско-германском фронте потребовали новых форм борьбы, таких как широкая сеть подполья, спецпартизанские отряды и масштабная активность разведывательно-диверсионных групп.

Как отмечал начальник 4-го управления (разведывательно-диверсионного) НКВД Павел Судоплатов, его заместитель Эйтингон был одним из результативных создателей и руководителей знаменитой Отдельной мотострелковой бригады особого назначения (ОМСБОН). А это два полка в 10 тыс. бойцов-добровольцев. Они провели в тылу врага более 2 тыс. операций. Из рядов бригады вышли более 20 Героев Советского Союза. А ее организаторы – Судоплатов и Эйтингон – еще в годы войны были удостоены награждения полководческим орденом Суворова.

Статистику боевых действий бригады (подпольщиков, партизан, разведчиков-диверсантов) приводит в своих воспоминаниях генерал Судоплатов: «уничтожили 157 тыс. немецких солдат и офицеров, ликвидировали 87 высокопоставленных немецких чиновников, разоблачили и обезвредили более 2000 агентурных групп противника…»

Активные действия широкого фронта партизанского движения и специфическая работа ОМСБОН предопределили полный срыв экономической политики Третьего рейха на временно оккупированной территории Союза.

Близко знавшие генерала Эйтингона отмечали его простые «человеческие черты»: «он буквально очаровывал людей», «его главным оружием были ирония и юмор», «он нисколько не был похож на высокопоставленного бюрократа», отличался «полным отсутствием интереса к деньгам и комфорта в быту…». И ко всему этому имел высокую многостороннюю эрудицию и знал шесть иностранных языков.

Именно о человеческих чертах и совсем немного о профессиональной деятельности генерала Эйтингона рассказывается в предлагаемой читателям книге. Автор – Татьяна Васильевна Козлова, лингвист и переводчик, любимая внучка Эйтингона.

С самого рождения Татьяну Васильевну окружали необычные люди. В жизни с раннего детства она опиралась на плечи трех дедушек и трех бабушек. Причем трое из них были разведчиками-нелегалами с яркими профессиональными и человеческими судьбами. Это – сам любимый дедушка Лёня (Эйтингон) и дедушка с бабушкой – легендарные нелегалы Василий Михайлович и Елизавета Юльевна Зарубины. А мама? Зоя Васильевна Зарубина? В двадцать лет ее забрасывали в глубокий тыл врага в ныне широко известный спецпартизанский отряд будущих Героев Советского Союза – Дмитрия Медведева и Николая Кузнецова.

Автор избрал не совсем обычную форму изложения в публикации. Начинается книга с краткого введения в атмосферу «вокруг дедушки» с упоминанием десятков имен ярких исторических личностей. Эти строки полны тревожности, навеянной письмами любимого дедушки из тюрьмы. Во введении просматриваются настроения, лучше всего выраженные в афоризме «ликуя и скорбя».

В основной части книги приведены письма-исповеди бывалого человека. Они идут из-за тюремной решетки. И автор оставляет их содержание на суд читателей, минимально комментируя полные философского звучания строки.

Но необычность формы изложения не изменяет государственной и патриотической направленности писем и не снижает их роль в осмыслении истории. Именно о таких исторических заметках говорил славный русский историк государства Российского Николай Михайлович Карамзин: «История… есть священная книга народов: главная, необходимая; …скрижаль откровений и правил; завет предков к потомству; дополнение, изъяснение настоящего и пример будущего…».

Как представляется, главная ценность книги – в ее достоверности. В письмах-рассуждениях об особенностях жизни в Советском государстве и письмах об органах госбезопасности ищущий правду читатель найдет немало открытий.

О генерале Эйтингоне следует говорить, как об одном из значимых для Отечества разведчиков. Ответственное отношение Эйтингона, который имел твердое убеждение: все, что могу, отдам во благо Отечества, показывает яркий пример служения Родине.

Генерал Эйтингон до конца исполнил свой гражданский и профессиональный долг. Его подвижническая жизнь отмечена высшими наградами страны: двумя орденами Ленина, двумя орденами Красного Знамени, орденом Красной Звезды и другими (см. приложение).

Из жизни генерал ушел в 1981 году. Только в 1992 году он был реабилитирован, и семье возвратили на вечное хранение его боевые награды, среди которых – полководческий орден Суворова.

Сегодня, когда терроризм подошел к порогу нашего Отечества, требуются бойцы антитеррора. И это не цинизм, этого требует обстановка в ситуации навязывания условий извне. Речь идет об устранении только тех террористов, руки которых по локоть в крови невинных людей. А этих убийц готовят сильные мира сего по обе стороны Атлантики.

Вот почему о таких профессионалах, как генерал Эйтингон, говорят: стране Советов всегда везло на преданных Отечеству людей.

Анатолий Максимов,

ветеран внешней разведки,

почетный сотрудник госбезопасности

Моему внуку Егору Павлову

Часть первая
Мой дедушка Лёня

Я счастливый человек, мне в детстве повезло. В отличие от большинства семей, у меня было три бабушки и три дедушки, что в некотором роде компенсировало отсутствие отца. Все они любили и баловали меня. Родители: папа – курсант военного училища и мама – студентка ИФЛИ (институт философии, литературы и истории) – поженились летом 1940 года, будучи совсем молодыми. Это был так называемый студенческий брак, который, к сожалению, продлился недолго.

Мой рассказ сегодня об одном из дедушек. О том, в чьем доме я росла, под влиянием кого сформировалась как личность, от кого многому научилась и кого люблю и помню до сих пор, хотя со времени его смерти минуло более 35 лет. Это отчим моей мамы – дедушка Лёня, Наум Исаакович Эйтингон (по другим документам Наумов Леонид Александрович).

Я долго колебалась, стоит ли предавать огласке сугубо личные письма дедушки Лёни из Владимирской тюрьмы. Но… в последние годы было столько написано и сказано о нем, его заслугах перед Родиной и его личной жизни, появилось столько вымыслов и фантастического, что – как писал наш великий классик, правда, совсем по другому поводу – не могу молчать.

Из всех ныне здравствующих я единственная, кто прожил рядом с этим незаурядным, замечательным человеком много лет. Обидно, что практически ни один из авторов «воспоминаний» ни разу не обратился ко мне за справочным материалом. Вдвойне обидны многие ошибки и даже нелепости, которые приходится слышать, видеть и читать. Особенно потому, что они касаются близких мне людей. И потому для сомневающихся в подлинности моих воспоминаний в конце книги приложены копии некоторых документов.

Ничего, кроме саркастической усмешки, не вызывает, например, попытка взять интервью у моего сына, которому на момент смерти деда было всего семь лет. Жили мы к тому времени отдельно, и Алексей с ним виделся от силы 2–3 раза. Кстати, до сих пор по страницам многих изданий гуляет упоминание о нем как о внуке прославленного генерала. Мой сын Алексей Александрович Козлов – отнюдь не внук, а правнук Эйтингона.

Что уж говорить о близкой родственнице, «запомнившей» и рассказывающей о том, как мы жили во время заключения деда, когда ей на момент выхода Леонида из тюрьмы в 1964 году исполнилось всего три годика.

Те немногие близкие Леониду люди, которые часто бывали в доме и поддерживали с ним неформальные отношения до и после ареста, – так же, как и он, репрессированные генералы Михаил Ильич Белкин, Леонид Федорович Райхман и Рамон Меркадер (о нем чуть позже), наверное, многое могли бы рассказать. Но, к сожалению, ни разу не написали и публично не сказали ни слова. И неудивительно: такие были времена, и такова была специфика их работы.

Я родилась в Москве за двадцать дней до начала войны. Первые детские воспоминания связаны с трехкомнатной квартирой на 2-й Троицкой улице, где, кроме нас с мамой, жили бабушка Оля, дедушка Лёня и их дочь, моя тетя Света, тогда студентка медицинского вуза.

Много фантастического связано с фамилией и происхождением моей бабушки Оли. Даже П. А. Судоплатов в первом, американском издании своих мемуаров (Special Tasks) не избежал здесь ошибки. Поэтому разъясняю: моя бабушка (в девичестве Васильева) Ольга Георгиевна родилась 5 июля 1899 года в Москве, в семье ремесленника. Кроме нее, в семье были старший брат Федор и две младшие сестры – Валентина и Александра. Дедушка Леонид неоднократно вспоминает о них в своих письмах и благодарит за помощь его семье. В 1919 году бабушка Оля вышла замуж за Зарубина Василия Михайловича. В 1920 году (5 апреля) у них родилась дочь – моя мама Зоя.

Под своей девичьей фамилией бабушка с дедом и дочерью позже уехала в командировку в Китай. И только в 1929 году перед отъездом в Турцию уже со своим вторым мужем – дедушкой Лёней – получила документы на фамилию деда, данную ему по легенде, – Наумова. Ее же в это время носила и моя мама. Под именем Зоя Наумофф она обучалась в Стамбуле в английской школе. По возвращении в Союз документы никто не исправлял. Так и прожила моя бабушка всю свою жизнь и даже была похоронена под фамилией, которая к ней не имела прямого отношения.

На родной мне Троицкой улице я закончила 1-й класс. И вот в один прекрасный день дедушка, придя с работы, пригласил меня поехать и посмотреть нашу новую квартиру. Она была на улице Чкалова (сейчас Земляной Вал), в знаменитом доме 46/48, и находилась на 8-м этаже с окнами за три стороны. Оттуда открывалась потрясающая панорама города, видны были даже Кремлевские звезды. Когда мы переехали, дом еще не был полностью сдан, и отделочные работы выполняли пленные немцы. В поисках питания они иногда заглядывали в окна и предлагали нехитрые поделки. Мне они запомнились молодыми и веселыми, что никак не вязалось с образами гитлеровцев на экранах.

Наш дом на Троицкой и особенно на Чкаловской был очень радушным и гостеприимным и всегда полон гостей. За ужином за стол садилось не меньше 10 человек. Бабушка, не забывая о язве деда, очень хорошо готовила, умела и любила красиво сервировать стол. С тех еще пор я усвоила, где должна стоять тарелка для хлеба, и ряд других так называемых «премудростей». Выпивали тогда совсем немного. Но какие были интересные разговоры! Они, как правило, касались тех стран, в которых побывали мои родные. Было много шуток, розыгрышей. А так как в доме имелось пианино, то кто-то из друзей частенько музицировал. В те вечера, когда мы оставались одни в кругу своей семьи, предпочитали карточную игру «в кинга»¹. Понятно, выигрывала та пара, в которой был дед.

Дедушка Лёня в полной мере заменил мне отца. С ним мы часто вдвоем ходили в кафе-мороженое, а в магазинах выбирали мне пальто и форму. На замечание продавщицы «Какой у тебя, девочка, заботливый папа» я с гордостью возражала: «Это мой дед». Ему было тогда 48–49 лет, и выглядел он моложаво.

Дедушка меня любил, и я отвечала ему взаимностью. Ему хотелось, чтобы я обучалась музыке, а я с неохотой садилась за инструмент. Но использовала свои детские хитрости – караулила на балконе, когда подъедет его машина, и начинала играть.

В деревне, куда мы с бабушкой выехали по совету врачей для поправки моего здоровья, я на отдельной грядке к его приезду выращивала зеленый салат, который он любил.

Все мое счастливое детство прошло с дедушкой Лёней и бабушкой Олей. Мама представлялась мне какой-то недосягаемой кинозвездой – молодая, красивая, в лаковых туфлях на высоченных каблуках и с яркой помадой на губах. Ее я видела не столь часто, хотя жили мы все вместе. Помимо работы в органах госбезопасности, мама обучалась на вечернем отделении института иностранных языков. Диплом с отличием она получила в 1951 году, закончив пятилетний курс за три года. Благо, иностранным языком владела с детства и имела к тому времени немалый переводческий опыт. Несмотря на молодость, ей доверили работу на знаменитых конференциях глав трех великих держав – СССР, США и Великобритании – в Тегеране, Ялте и Потсдаме. За участие в конференции в Тегеране она была награждена Орденом Красной Звезды.

Одно из наиболее ярких детских воспоминаний – поход вместе с дедом на парад на Красной площади. Будучи непоседливым и чрезмерно активным ребенком, я скакала по трибуне для почетных гостей, что не поощрялось. Зато увидела, как из маленькой дверки в Кремлевской стене, позади Мавзолея, выходил сам Сталин.

Позднее, будучи зрелым, солидным человеком, я выступала перед иностранцами, рассказывая о нашей прошлой советской жизни, и пыталась, в частности, объяснить, как мы относились к «вождю народов». Отлично помню, что тогда было принято обращаться к генералиссимусу с клятвами и обещаниями. И я решила не отставать – написала письмо тов. Сталину, обещая закончить первый класс только на «хорошо» и «отлично». Могу себе представить, что чувствовала мама и другие родственники, когда я сама пыталась отправить это письмо. Прекрасно помню, как горько рыдала, когда в конце года получила одну тройку: я же обещала самому товарищу Сталину.

Спасибо близким, что не пытались меня переубедить, – серьезное осознание и переосмысление происходившего в нашей стране пришло гораздо позднее – во время «взросления», удачно совпавшего с «оттепелью».

…Детство оборвалось в один миг, когда деда Лёню арестовали в первый раз в 1951 году. Взрослым стало не до меня. А меня притягивала улица и дворовые друзья-приятели. Начались прогулы в школе (до сих пор помню, что круг метро по кольцевой – около получаса), шатания по проходным дворам и крышам старых заброшенных зданий. Все это было.

Спасло увлечение спортом – легкой атлетикой. Я всегда быстро бегала, быстрее всех мальчишек в классе, за что во дворе получила прозвище «ЗИС-110» (если кто не знает, это лучший советский престижный автомобиль того времени).

В первый раз, выступая на первенстве района и не зная никого из своих соперников, победила известную чемпионку. И меня пригласили в детскую юношескую спортивную школу для регулярных тренировок. Думаю, это помогло не пойти по кривой дорожке.

Деда арестовали… Обстановка в доме резко изменилась, «друзья» и многочисленные гости словно испарились. Мне было странно наблюдать за резким изменением поведения многих жильцов дома. Раньше, сталкиваясь со мной в лифте, они с приторными улыбками просили передать привет деду (в доме жили сотрудники КГБ), а сейчас при встрече уже не удостаивали вниманием и отворачивались.

Надо сказать, что в начале 1950-х в нашем доме часто проходили аресты, были и случаи самоубийств. Это серьезно изменило саму атмосферу проживания – все взрослые подозревали всех, боялись проявить дружеское участие к семьям внезапно арестованных. Правда, были и исключения. Помню, что сначала арестовали генерала Белкина, и дед приглашал его сыновей – моего ровесника Илью и его старшего брата Игоря – к нам домой. О чем они говорили, не знаю. Но такая поддержка в то время многого стоила.

Они (Белкины-старшие, Михаил Ильич и Ольга Ивановна) отплатили мне сторицей. В те годы, когда дедушка Лёня сам оказался во Владимирской тюрьме, двери их дома в любой час для меня были открыты. Я до сих пор благодарна им за то, что они помогли мне преодолеть сложный подростковый период «разброда и шатаний». Кстати, жили они тогда (репрессированные и освободившиеся, но не реабилитированные) после традиционного уплотнения в одной из комнат своей бывшей квартиры, ставшей коммунальной. Причем вместе с семьей своего сына Ильи.

Сейчас, вспоминая свое детство и окружающую обстановку, могу сказать, что ничего особенного и шикарного в нашем доме не было: разве что, возможно, тоже приехавший из дальних стран буфет-горка с резными ножками, стеклянными дверцами и тяжелой мраморной доской сверху, тогда это была большая редкость; огромный шкаф, в котором частично размещалась посуда и в основном книги; комод в спальне у деда и бабушки; кушетки с валиками под голову, видимо, из Китая. Словом, никаких гарнитуров из карельской березы. Высокое общественное положение деда, в то время он был генерал-майором МГБ, никак не отражалось на нашем интерьере.

Зато помню, было очень много книг в паре больших книжных шкафов. Пока семья после ареста деда не смогла адаптироваться к новой реальности, некоторое время мы жили их продажей. Книги складывали стопками у стены в столовой. Я выбирала что-то для чтения, но через несколько дней они куда-то исчезали, их место занимала новая стопка.

Мама Зоя в это время заканчивала вечернее отделение иняза. Войну она встретила студенткой второго курса ИФЛИ с новорожденной дочкой на руках. Хорошее владение языком, жизненный опыт и, главное, характер помогли ей закончить пятилетний курс за три года. Разбирая недавно ее документы, я была несказанно удивлена – мама, а она была хорошо известным и высоко ценимым педагогом, в своем красном дипломе с отличием имела «четыре» по педагогике. Знали бы ее преподаватели, что вся последующая жизнь Зои Васильевны будет неразрывно связана с педагогикой, что отмечено и высокой правительственной наградой – орденом «Знак почета», и, что гораздо важнее, доброй памятью сотен воспитанных и выпущенных ею во взрослую жизнь первоклассных специалистов.

В семье, теперь из четырех человек, работающей была только мама. Светлана еще училась в институте. Бабушка много часов выстаивала в очередях в Бутырку с передачами для дедушки Лёни и очень экономно вела домашнее хозяйство.

Мама, в годы войны боец ОМСБОН и до ареста деда сотрудник госбезопасности, была вынуждена уволиться из органов. К счастью, ее взяли на работу на вечернее отделение факультета английского языка, которое она незадолго до этого окончила. С самого начала она объяснила декану факультета Виктору Шмидту, что из семьи репрессированных. Но его это не смутило, он ответил: «здесь многие в таком же положении». Так началась ее блестящая в дальнейшем карьера педагога и продолжилась – синхронного переводчика.

Никто маму в иняз не устраивал, никто за нее не просил директора Варвару Алексеевну Пивоварову, как упоминается в некоторых мемуарах. Своими знаниями, умом, деловыми качествами она завоевала уважение коллег и директора и была выдвинута сначала на должность секретаря парткома, а потом и декана факультета английского языка.

Маме неоднократно неофициально советовали: «зачем ты в анкете пишешь про репрессированного отчима, у тебя есть отец, заслуженный человек, и сразу все твои проблемы решатся сами собой». Но для нее такое было неприемлемо. Она рассматривала это как предательство близкого, горячо любимого человека. (Отец мамы – Василий Михайлович Зарубин – генерал-майор, ветеран внешней разведки, награжденный многими орденами и медалями, включая два ордена Ленина.)

Зоя Васильевна, или, как мы любовно называли ее, З.В., искала любую возможность дополнительного заработка. К счастью, желающих получать уроки живого разговорного языка было немало.

…В марте 1953 года я, стоя в подъезде у лифта, увидела в начале лестницы деда, в накинутой на плечи генеральской шинели. Чуть позади ординарец нес узелок с вещами. Когда мы оказались перед дверью квартиры, я, звоня, радостно кричала: «Бабушка, ты только не волнуйся, я с дедом». Мое предупреждение не сработало: как только открылась дверь и она его увидела, тотчас же упала в обморок. А он пытался ее поддержать.

Кстати, в некоторых мемуарах указывают, что он за время своего первого ареста похудел на 40 килограммов, что просто невозможно. При росте 176–178 см он до ареста был «упитанным мужчиной приятной наружности». Видимо, речь шла о 40 фунтах, а это приблизительно 18 килограммов – что больше похоже на правду.

Там же, в Лубянской тюрьме, у него обострилась болезнь желудка, «наследие» Гражданской войны, а на левой прооперированной в те же тревожные годы ноге образовались язвы. Раненая нога… Видимо, она его беспокоила постоянно, что, однако, не сказывалось ни на его настроении, ни на его поведении, ни на походке. Но в одной публикации о деде я с удивлением прочла, что после серьезной операции он хромал – это нелегал-то, с такой яркой и характерной приметой?!

С возвращением дедушки Лёни из тюрьмы в доме вновь закипела бурная жизнь: радостные лица, масса знакомых и малознакомых людей. Но…

Веселье и радость обретения близкого человека были недолгими. Всего через полтора года… его опять арестовали, на сей раз как «приспешника» Берии. Я хорошо помню тот день, он был солнечным, и дед был спокоен. На прощанье я отдала ему свои карманные деньги, наивно полагая, что он сможет ими воспользоваться. А потом…

Очень долго, более полусуток, шел обыск. Помню, как глубокой ночью меня переводили спать в другую комнату. Понятые – жильцы нашего дома были несказанно удивлены «убогой», на их взгляд, обстановкой: ни картин, ни ковров, ни полированной мебели.

Как и в первый арест, все вернулось на круги своя. Думаю, нет необходимости описывать быт и будни семьи репрессированного «врага народа». Это уже прекрасно сделано и Л. Чуковской, и Е. Гинзбург, и многими другими.

А жизнь постепенно брала свое. В доме появились новые друзья – в основном коллеги мамы, пара бабушкиных подруг из китайского периода и… родители маминых учеников.

Вначале их отношения строились по принципу «работодатель – учитель». Но постепенно, оценив незаурядность и обаяние мамы, они становились друзьями. Многие главы этих семей (Пузановых, Ивановых, Сосниных, Лобановых, Графовых, Гуськовых, да простят меня те, кого не упомянула, которые желали не просто сочувствовать, а помочь) играли не последнюю роль в нашем государстве.

Именно с их помощью передавались прямо в ЦК (без канцелярской волокиты) прошения о помиловании деда и другие официальные заявления. Эти ранее незнакомые и чужие нам люди делали все, чтобы облегчить наше существование и расцветить серые будни. Со многими из них мы сохраняем добрые отношения до сих пор. А с некоторыми дружит уже наше третье поколение – внуки.

Так еще в ранней юности я получила отличный пример щедрости и отзывчивости человеческой души. Ведь все эти люди занимали ответственные посты и могли пострадать за то, что помогали нам. Но впервые на примере своей семьи я убедилась, что зачастую официальная позиция государства значительно расходится с отношением к происходящему отдельных личностей, и надо уметь это различать.

Отдельного рассказа заслуживают наши поездки во Владимир на свидания с дедом. Во Владимирскую тюрьму деда перевели после трех с лишним лет пребывания в следственном изоляторе. Позднее из наших и иностранных публикаций я, к своему глубокому удовлетворению, узнала, что во время следствия дед не подписал ни одного признания и не дал ни одного показания против других людей. Согласитесь, что в те времена это было большой редкостью.

Условия содержания там отличались от нынешних. С изумлением прочла, что находящийся под следствием бывший губернатор Кировской области Никита Белых, молодой еще человек, недоволен объемом ежемесячных посылок – всего 30 кг, ему этого недостаточно. А как насчет 5 кг и изнурительного, унизительного торга бабушки с непреклонной приемщицей за каждую лишнюю котлетку для больного, немолодого уже человека?! И посылки, и передачи были отнюдь не ежемесячными.

В те времена добираться до Владимира было непросто. Бабушке, которая в конце 1950-х перенесла первый тяжелейший инфаркт, дорога давалась вдвойне нелегко. Пару раз ездили туда на автобусе, дорога в один конец занимала 4–5 часов в зависимости от погоды. Но потом мама смогла оплачивать аренду большой вместительной легковой машины ЗИМ на целый день.

Ездили на ежемесячные свидания – бабушка, мама, одна из сестер деда, Светлана, иногда брали меня. Свидания – один час: проходили в маленькой, тесной, полутемной комнатке, в углу на стуле – часовой. Объятия и поцелуи запрещались. Многое о содержании этих свиданий расскажут письма Леонида.

Но об одной детали, которая там не упоминается, хотелось бы вспомнить. Дед с особым нетерпением ожидал новостей от мамы – как продвигаются его дела. При этом приходилось говорить полунамеками – ну, например, мама: «Петр Петрович считает, что надо…» Дед: «Попроси Ивана Ивановича…» Упоминались только им двоим известные люди и обстоятельства. Но даже такой невинный на первый взгляд разговор прерывался охранником: мол, не говорите загадками.

Часть вторая
Письма дедушки Лёни

Этот раздел содержит подлинники писем Наума Исааковича Эйтингона из Владимирской тюрьмы с июля 1959 по март 1964 года.

Причем это лишь часть того, что им было написано в адрес жены Ольги. Однако множество имен, упомянутых в письмах, требуют некоторого пояснения. Это необходимо, как говорил наш историк Михаил Карамзин»: «Дабы физиономия каждого видна была…»

Итак, 49 писем – слабая ниточка общения с родными и близкими в письмах по два в месяц. Это разграничение в общении с внешним миром весьма четко прослеживается по датам от письма к письму, особенно за 60-й и 63-й годы.

В письмах просматриваются не только условия жизни в заключении дедушки, но и чаще всего забота о тех, кто остался на воле и у кого, конечно, имеются свои проблемы. Это общение из года в год, из месяца в месяц, из дня в день помогало моему дедушке жить и выжить.

Я предлагаю воспринимать это наследие из-за решетки в рамках каждого из шести лет, охваченных в письмах. (Всего в заключении дедушка провел более 12 лет.) Как мне представляется, это облегчит понимание условий, в которых находился дедушка волею судьбы. В этих письмах сквозит огромное желание хотя бы советами быть полезным близким ему людям.

Письма-погодки предстают перед читателями под заголовками. Сами заголовки взяты из писем и являются лейтмотивом данного периода.

Я рискнула вмешаться в форму изложения писем. Они написаны в условиях экономии бумаги и потому идут сплошным текстом, без абзацев. Чтобы облегчить восприятие читателем посланий из заключения, позволила себе вмешаться в структуру писем и разбить их на абзацы.

«…Очень давно оторван от жизни…»
02.07.59–16.11.59

Здравствуй, моя дорогая и любимая Оленька!

Светочка и Соничка² мне сообщили, что ты уже вернулась в город. Я очень рад, что тебе удалось немножко отдохнуть, но в настоящее время очень огорчен тем, что в такую жару тебе приходится находиться в городе. Очень прошу тебя, моя любимая, береги себя, старайся в эти жаркие дни меньше возиться и больше отдыхать. Подумай, может быть, тебе удастся вырваться хотя бы еще на неделю или несколько дней за город, было бы очень хорошо.

Напиши мне, пожалуйста, как ты себя чувствуешь. Не нужно, моя Оленька, грустить. Это совершенно ни к чему и бесполезно, только себя изведешь. Старайся по возможности отвлекаться. В одном из писем Светочка спрашивает мое мнение по поводу перехода на другую работу. Я несколько раз прочел ее письмо и должен заметить, что сказать что-либо определенное мне трудно.

Во-первых, потому что уже очень давно оторван от жизни, живу в искусственной и ненормальной обстановке, и мне трудно дать какой-либо совет. Я ей рекомендую посоветоваться по этому вопросу с тобой, Зоинькой и Соничкой, они ей подскажут что-либо полезное. Я, как ты знаешь, всю свою жизнь проработал на одном месте, и, по-видимому, в этом отношении консерватор, откровенно говоря, не люблю, когда люди без особой нужды меняют места работы. Да нужно ли ей это делать? На старом месте ее все знают, хорошо к ней относятся, помогают совершенствовать свои знания и идут ей в этом отношении навстречу, встретит ли она на новом месте такое отношение – большой вопрос. На старом месте она вращается в здоровом рабочем коллективе, в новом она попадет в среду служащих, чиновников, нужно ли это делать? Это отразится, по-видимому, и материально, что имеет для вас значение, поскольку я лежу на всех вас таким тяжким грузом.

Материально, безусловно, будет хуже, так как дополнительной работы, как здесь, она иметь не будет, а на старом месте ее вряд ли будут держать. Да и то, что на новом месте ее согласились ждать до сентября, говорит за то, что там работа тоже не мед. Не верю я также и в то, что работа будет интереснее. Будет мотаться по визитам, больше уставать и менее удобно, чем на старом месте, а насчет науки, там ее тоже нет. Если бы вопрос шел о клинике, тут следовало бы подумать. Вот мое мнение, которое я даю с большим резервом. Могу дать и совет Светочке, больше выдержки, моя родная, больше спокойствия.

Получил приписочку Зоиньки, поблагодари ее за все. Как идут дела у Танюши, с нетерпением жду об этом ваших писем. Очень прошу Зоиньку окружить ее нужным вниманием и заботой, крепко обнимаю и целую «рыжуленьку». Как мне хочется, чтобы у нее все обстояло хорошо, надеюсь, так и будет. Прими, моя родная Оленька, мои поздравления по поводу дня твоего рождения и лучшие пожелания, самое главное – здоровья и много сил, чтобы переносить все эти неприятности.

Светочка мне сообщила, что была у Лёнички, и он опять успел поболеть. Меня это очень огорчает, по-видимому, он действительно очень плохо переносит жизнь в детском саду, и это очень жаль. Сообщите, пожалуйста, как он себя сейчас чувствует, его, по-моему, нужно будет показать какому-нибудь из известных педиатров и посоветоваться. Думаю, ничего плохого нет, но посоветоваться рекомендую и прошу Светочку не огорчаться, крепко ее обнимаю и целую.

Вы мне так и не сообщили, как доехал Юра, и я, как всегда, беспокоился, пока вчера не получил письмо от Сонички. Правда, она мне ничего о нем не сообщила, но и ничего плохого тоже, так что это меня немного успокоило. Как Юра справляется с экзаменами, обязательно напишите и передайте ему мой горячий привет и благодарность. Передай мой большой привет и благодарность Соничке за ее письма и за все вместе. Прошу поздравить от моего имени Соничку с днем рождения и пожелать ей крепкого здоровья и много радостей.

Привет Зоре и детям ее, газеты я получаю регулярно, спасибо. А вот книжки Эренбурга пока нет, по-видимому, она куда-то уплыла, а жаль. Кстати, о книгах, большое спасибо за испанскую книгу и особенно за Ключевского, давно хотел его перечитать. Прошу вас с первой оказией выслать мне новый учебник по истории партии, правда, ряд глав из него я прочел в журналах, но хотел бы перечитать и прочесть то, что не было опубликовано. В военном издательстве вышла книга в 1958 году «Роковые решения», перевод с английского. Эта книжка написана немецкими генералами, если достанете, пришлите.

Прошу, Оленька, передай мои поздравления и лучшие пожелания Хи³ в связи с днем его рождения. Желаю ему хорошего здоровья и больших творческих успехов. Большой привет Эмме, как она себя чувствует. Передай привет Симочке и большое спасибо за письма, рад за нее, что чувствует она себя лучше. Очень сочувствую, что ей предстоит в связи с ремонтом комнаты масса неудобств, пусть только не переутомляет себя. Привет ее детям. Передайте мой горячий привет маме и попросите беречь себя и не волноваться и не беспокоиться обо мне, крепко ее целую.

Ты спрашиваешь, Оленька, зачем я вернул зимние вещи. А для того, чтобы их почистили и привели в порядок, а когда они мне нужны будут, вы их привезете по мере необходимости. Светочка мне писала, что вы собираетесь ко мне в середине месяца, если твое здоровье позволит. Приезжай, Оленька, обязательно, очень хочу тебя повидать, но при известном условии, если транспорт будет подходящий.

Да, совершенно забыл рапортовать о своем здоровье, чувствую себя неплохо, во всяком случае, не хуже, чем по время последнего свидания, так что никаких оснований для беспокойства у вас не должно быть. Большое спасибо за передачу, все было вкусно и в меру, за исключением конфет, уж очень много их у меня сейчас, прошу это учесть.

Прошу привезти мне следующее: камфорный спирт; один широкий бинт; 2 пачки сушеной черники; одну общую тетрадь в клетку; один блокнот большой и 2–3 больших конверта для заявлений (мою бумагу, которую берегу для этой цели, вам передали по ошибке вместе с вещами), один платочек марли на шею. Вот пока, кажется, все, если что-нибудь забыл, передам при встрече. Как идут дела у Володи⁴, сдал ли он свою дипломную работу и как подвигаются экзамены. Если вам что-либо известно, черкните. Ну вот на этом пока все, крепко тебя целую и обнимаю, моя родненькая, поцелуй за меня детей и внуков. Как поживает Федор⁵ и как живут Шура и Валя, передай им мой привет и обязательно сообщи мне. Еще раз крепко тебя целую. Твой Л.

2.7.59 г.

P. S. Дополнительно прошу привезти одну пачку чая, а вместо фарша лучше несколько котлет. Еще раз обнимаю, Л.

Здравствуй, моя дорогая и любимая Оленька!

Вот уже несколько дней прошло с того времени, когда я вас видел, а еще все время нахожусь под впечатлением встречи. Понятно, как всегда, вспомнил, что много из того, что хотел вам сказать, не успел, да и толком не осведомился о вашем здоровье.

Вы уж извините меня, мои любимые, что я так много времени уделил беседе с Зоинькой, а так мало другим вопросам, да и в саму беседу внес больше страстности, чем следовало. Я думаю, вы сами понимаете, насколько это все меня задевает, так что на сей раз простите, а в будущем больше этих тем касаться не будем. Больше всего я приношу свои извинения Симочке⁶, с которой я не успел даже мельком поговорить о ее делах. В общем, немножко странно все это происходит в моей жизни, один час в два месяца, самый мне дорогой, проходит мимолетно, в то самое время как остальные часы – это сплошная скука, тоска, безделье, и тянутся эти минуты такими темпами, что кажется, никогда не кончатся.

Беседа с Зоинькой была для меня очень полезной и приятной, большое ей спасибо за все. Только я, признаться, толком не понял насчет фельетона, старая ли это история или вот-вот произошла, было ли опровержение или еще нет? Вообще, все это мне мало нравится, я думаю, это опять проделки того типа, о которых вы мне говорили в 57 году. Очень прошу Зоиньку быть как всегда умненькой, осмотрительной и внимательной, а так как меня это беспокоит, прошу держать в курсе.

Так как я еще не получил от вас весточки, как вы доехали, это, как всегда, меня тревожит. Я, по-видимому, мало изменился и, как обычно, спокоен только тогда, когда знаю, что вы дома, да и дети наши тоже очень любили, чтобы мама была дома.

Общий вид твой, Оленька, лучше, чем в прошлом году в это время, и я очень надеюсь, что ты еще лучше будешь выглядеть и чувствовать себя после поездки на юг. Только уж прошу тебя, береги себя и уделяй себе больше внимания, я знаю, что ты не любишь за собой ухаживать, но, очень прошу, сделай это для меня. Светочку расцелуй и попроси ее подробно мне сообщить, когда она с Юрой уезжает, на какое время и прочие подробности, а также больше о Лёничке. Татьяну Васильевну⁷ крепко целую и благодарю за ту радость, которую она мне доставила своими успехами в учебе и спорте. Молодец, «рыжуленька»! Где она и когда будет отдыхать? Сообщите.

Зоиньку поцелуй и попроси держать свое «честное пионерское». Я опять надоедаю с диссертацией, мне бы очень хотелось, чтобы она с ней покончила. Соничке передай мой привет, пусть не огорчается, что нам не удалось повидаться, и мою благодарность ей и Зоре за все. Привет передай Симочке. Когда она и Соничка собираются в отпуск? Привет Хи и Эмме. Пусть поцелуют за меня маму. Блокноты я получил, большое спасибо. Писать засяду через 2–3 дня, когда закончу, вам сообщу. Думаю, это займет не менее недели, ну, в общем, посмотрим. Я во время свидания был так увлечен, что, только придя в свой апартамент, заметил, что подписал весь список механически. Уж очень много вы мне всего привезли, умоляю вас, посылайте в будущем поменьше. Крепко обнимаю и целую тебя, моя Оленька. Поцелуй детей и внуков. Твой Л.

19.7.59 г.

Здравствуй, моя дорогая и любимая Оленька!

Получил я в начале этого месяца ваше коллективное письмо и был очень рад, что ты на свежем воздухе и собираешься пробыть еще некоторое время, а сейчас в последнем письме сообщила, что уже перебралась в город. Очень сожалею, что ты оставила «чистый воздух», по-видимому, ты это сделала в связи с передачей мне, и совершенно, моя любимая, напрасно. Я бы с успехом мог обойтись и без этой передачи. Но поскольку ты ее все же направила, сообщаю тебе, что все очень вкусно, и шлю тебе мою благодарность.

Светочка, по-видимому, уже уехала, я очень рад за нее, в одном из своих последних писем она мне писала, что никак не дождется отпуска. По-видимому, бедняжка очень устала. Когда будешь ей писать, напиши, что я шлю свои лучшие приветы, желаю ей получить много всяких удовольствий и набраться сил и здоровья, пусть будет осторожна в дороге, вообще бережет себя. (Тебе, как я вспомнил, не нравится выражение «беречь себя», замени его, моя родная, каким-либо другим, я сейчас попробую подобрать, например следить за собой, что ли?) Напиши также мой привет Юрию и поблагодари его от меня за передачу.

Когда же поедет в отпуск Зоинька? Ты ей об этом почаще напоминай, иначе она, наша хлопотунья дорогая, так распределит время, что останется на бобах. Большой воз она тащит, бедняжка, крепко ее, Оленька, поцелуй и попроси от моего имени отдохнуть возможно больше и лучше. Как наша «рыжулька», как ее успехи? Светочка мне писала, что Киев ей понравился, поездкой своей она довольна, но вместе с тем скучает по дому. Когда она возвратится, крепко ее поцелуй за меня и попроси написать мне, как ей жилось в Киеве и ее впечатления. Я уверен, что опишет она мне все очень живо и интересно.

Напомни Зоиньке о том, чтобы она подумала и посоветовалась с кем-либо, как лучше развить у Танюши ее литературные дарования, а также пусть не забудет поговорить с Леной и попросить ее от моего имени позаниматься с Танюшей по-испански. Лена, это я думаю, сделает с удовольствием. Светочка мне писала о том, что была у Лёнички и что он себя чувствует хорошо, я очень доволен, что он здоров, это очень важно, так как он, по-видимому, подвержен всяким простудам. Напиши, пожалуйста, как она его нашла во время своей последней поездки к нему. Она собиралась ехать 12-го.

С большим нетерпением жду от тебя, Оленька моя, письма о том, как ты себя чувствуешь, удалось ли тебе хотя бы немножечко, совсем немножечко отдохнуть и окрепнуть или нет? Или все силы и энергию ты опять израсходовала на всякие мелочи, напиши, дорогая, очень прошу.

Совершенно неожиданно несколько дней назад я получил денежный перевод на 200 рублей, по-видимому по почте, я так и не знаю, кто его послал. Если кто-нибудь из вас, это напрасно, денег у меня достаточно. Если не вы, значит, Володя, напишите тогда ему, чтобы больше этого не делал. В свое время я ему говорил и просил ничего мне не посылать, за исключением книг, если он найдет что-либо интересное. Он, по-видимому, считает, что к моим просьбам можно относиться пренебрежительно. Напрасно он так думает.

Большущее спасибо Зоиньке за «Историю КПСС», постараюсь ее долго не задержать. Вчера начал использовать «счастливую» ручку, пока двигается очень туго, но надеюсь, дальше пойдет легче. По-видимому, немножко разучился и толково думать, и писать. Во всяком случае, надеюсь, к концу месяца закончить. Когда закончу, доставлю себе еще одно удовольствие, начну рвать корни и буду вставлять зубы. А то уже совсем стало нечем жевать, видно, «старость – не радость».

Передай, Оленька, моя дорогая, большое спасибо Соничке и Симочке за письма, я очень рад, что они сейчас в отпуске и хотя бы немного отдохнут. То, что здоровье мамы не ухудшилось, я очень рад, передайте ей мой горячий привет и поцелуй. Сейчас жара немного спала, и она, наверно, себя чувствует лучше. Симочка мне писала, что Хи в отпуске и выглядит хорошо, я очень рад этому обстоятельству. Передайте ему и Эмме мои лучшие приветы и пожелания, а также мою большую благодарность. Соничке передай также, пусть хорошо отдыхает. То, что послала меньше газет, хорошо. В настоящее время это очень кстати, так как нет времени для них. Привет Зоре и детям. Симочка, бедняжка, совсем замучилась от всяких дел, пусть старается во время отпуска разгрузить себя и больше отдыхать, передай ей и детям ее большой привет. Крепко их всех целую.

Забыл, Оленька, отрапортовать тебе о своем здоровье, прошу извинить. Чувствую я себя не хуже, чем когда мы виделись. Так что никаких, абсолютно никаких оснований у вас нет беспокоиться. Как язва, так и экзема ведут себя очень пристойно, если это продлится возможно дольше, будет очень хорошо.

Теперь, моя любимая Оленька, перехожу ко всякого рода просьбам, чего везти и чего не везти, что мне пока не нужно. Начну с последнего, в очередную передачу мне не нужны следующие продукты, которых у меня вполне достаточно: сахар; конфеты; папиросы, сигарет можно привезти не больше 10 пачек, «Новость». «Автозаводские» возить не нужно, они мне не нравятся. Оленька, скопилось много варенья, почти все банки, которые мне посылала Светочка, целы. Также много консервов. Кстати, сардин мне больше не посылайте, мне не нравится, как они приготовлены (способ готовки португальский, а я такие не люблю), уж лучше шпрот. Что мне нужно привезти: порошки папаверина; камфорный спирт; кодеин (побольше, в связи с наступающей осенью); несколько пачек черники; обязательно чаю; если есть, оливковое масло; туалетной бумаги. Ну, это пока все. Крепко тебя обнимаю и целую, моя Оленька. Поцелуй за меня крепенько детей и внуков. Твой Л.

16.8.59

Здравствуй, моя дорогая и любимая Оленька!

Очень тебе благодарен за письма, получил со времени отправки тебе своего письма два и очень доволен, что у вас все более или менее все в порядке. От Светочки тоже получил два письма и очень рад, что она хорошо устроилась и довольна своим отдыхом. Поцелуй за это Зоиньку, действительно, ты права, она у нас столп. Светочка сожалеет, что не взяла с собой Лёничку, напиши ей, что она напрасно сожалеет. Взяв его, ни она, ни он хорошо бы не отдохнули. Очень рад, что внуки наши вернулись из всяких странствий, очень я люблю, когда вы все вместе. За Зоинькой смотри в оба, пусть сейчас меньше работает, и гони ее поскорей отдыхать, а то, видно, совсем замучилась бедняжка, крепенько ее поцелуй. Ее ручкой достаточно потрудился, все уже готово. Но пока эту писанину у меня возьмут и отправят, я думаю, пройдет еще некоторое время.

Ты пишешь, Оленька, что не любишь, когда я сержусь, да я не сержусь, моя радость. Но мне очень тяжело, что вы очень много на меня тратите и делаете гораздо больше, чем в ваших возможностях, и поэтому, вполне естественно, я стараюсь всеми мерами остановить поток продуктов. Одно дело было, когда я плохо себя чувствовал, другое сейчас, когда мое состояние значительно улучшилось, и я могу без многого обойтись, а все, что очень нужно, я всегда прошу и в каждом письме пишу пространный список.

Учти, Оленька, еще одну вещь, что когда находишься в тюрьме, нужно стараться соблюдать диету и немного есть, если не хочешь серьезно заболеть или подохнуть. Это я знаю из собственного опыта, а также могу сослаться на неоспоримый авторитет Ленина, прочти его письма к родным.

Получил я чудесное письмо Танюши и был на седьмом небе, какое письмо! Как легко и хорошо написано, сколько свежести и сколько тонкого, хорошего юмора! Молодец, Танюшенька, рыжулик ты наш, очень тебе за него благодарен и с большим нетерпением жду последующих писем. Насчет Шолохова, ты очень хорошо подметила, поэтому, моя девочка, рекомендую тебе всегда, когда к тому есть возможность, читать все в подлиннике, избегая комментаторов и критиков.

Ты права, моя родненькая, что родилась «под счастливой звездой», и не под простой, моя девочка, а под красной. Это самое важное, и будем надеяться, что эта звезда будет сиять над всеми вечно и люди всегда, с каждым годом будут все более и более счастливы. Для этого нужно любить больше всего нашу хорошую родину и стараться делать для нее максимум, что в силах каждого. Ты доживешь, моя голубка, до очень счастливого времени, до полного коммунизма, и тогда полностью оценишь, чему посвятили себя твои деды. Но мне хотелось, чтобы ты всегда и во всем была достойна той эпохи, в которой ты живешь, поэтому учись сейчас особенно настойчиво и хорошо, не для зачета или экзамена, а для того, чтобы максимально использовать время и приобрести возможно больше знаний.

Нужно, чтобы ты подумала, как распределить свое время, – это очень важно, посоветуйся по этому поводу с мамой, и вообще прислушивайся к советам и выполняй, что тебе говорят мама и бабушка. Знай всегда, что к их советам нужно прислушиваться главным образом потому, что в них не будет никогда того консерватизма и брюзжания, которыми отличались советы родителей в прошлом, не понимавших и не желавших и не могущих понять своих детей.

Ты, моя родненькая, живешь в другое время, твои мама и бабушка так же активны и прогрессивны и так молоды душой, что скорее походят на твоих подруг – комсомолок. Ну расписался, не сердись за советы, жду писем и крепенько тебя целую.

Очень рад, Оленька, что Лёничку ты нашла поправившимся и что он хорошо выглядит, поцелуй его крепенько за меня и скажи, что он – молодец, и я надеюсь, что он будет послушным и хорошим мальчиком.

Здоровье мое, Оленька, не хуже, чем когда мы виделись, так что никаких оснований для беспокойств нет. Как будет, когда станет холодно, трудно сказать, поэтому захватите для меня кое-какие медикаменты, которые перечислю в конце письма, про запас.

Наконец, Соничке удалось десяток дней отдохнуть, впрочем, это мои домыслы, действительно ли она отдохнула, я все-таки сомневаюсь, да она, по-видимому, уже забыла, как это делают. Передай мою благодарность ей и Зоре и скажи, что историю КПСС для меня покупать и посылать не нужно, она у меня есть, спасибо Зоиньке. Насчет военной литературы список напишу в следующем письме.

Поцелуйте за меня маму, счастлив, что она себя чувствует не хуже, чем была, большое мое спасибо Симочке и Соничке за это и передай мой наказ «Так держать!». Привет Хи и Эмме и, как всегда, благодарность, рад за них, что им удалось отдохнуть, привет маленькому Саше, и большому Саше, и Ирочке, и Ниночке, и Лене с Андрейкой. Симочку поздравляю с началом ремонта и желаю скорейшего окончания. Молодец, что она занялась гимнастикой.

Соничка, когда приедет ко мне, пусть захватит трубку, я хочу, чтобы она, если удастся, послушала мое сердце на предмет того, стоит или нет пользоваться адреналином, когда мне будут дергать корни. Это удовольствие решил отложить до свидания с тобой, моя любимая Оленька.

Тебе, Оленька, рекомендую уже потихоньку начинать готовиться к поездке. Мне очень хочется, чтоб ты тоже поскорее поехала на море, а затем вернулась хорошо отдохнувшей и подлечившись домой и чтобы вы все уже опять были дома.

Перехожу к тому, что мне нужно привезти. Из лекарств: порошки папаверина; Светочка знает; камфорный спирт; 2 бинта; что-нибудь новое, на случай простуды; немного таблеток синтомицина; черники сухой, несколько пачек; пирамидону. Из вещей Зоинька все записала. Не забудь, Оленька, к тужурке теплой пришить вешалку, иначе очень неудобно. Из продуктов: чай; кулич, Оленька, делай попостней. Ну, вот и все, крепко тебя обнимаю и целую, моя любимая. Привет Федору, Шуре, Вале. Если позвонит Володя, передай мой привет. Еще раз крепко тебя обнимаю, Л.

P. S. Не забудьте туалетную бумагу и оливковое масло, одну пачку лезвий и один тюбик крема для бритья.

2.9.59

Здравствуй, моя дорогая и любимая Оленька!

Раньше всего разрешите мне вас всех поздравить с большущими достижениями советской науки и техники и с ракетой, и с ледоколом, все это очень важно, нужно, и очень хорошо и приятно, что мы опередили всех и первыми послали свою ракету. Какая прекрасная и хорошая жизнь наступила, прямо изумительная, а через несколько лет будет и того краше. Все эти дни нахожусь под этими впечатлениями и, несмотря на все, чувствую себя хорошо и счастливо.

Получил вчера письмо от Светочки и очень рад, что она хорошо отдохнула и, главное, хорошо добралась домой и уже приступила к работе и скоро собирается ко мне. Приписочка Зоиньки мне менее понравилась, чувствуется, что она очень устала и, по-видимому, что-то не ладится. Обязательно, Оленька, как только получишь мое письмо, напиши ей, чтобы она отдыхала и меньше всего думала о работе, и попроси ее от моего имени восстановить свои силы и меньше всего думать о всяких делах, и особенно тех, что связаны со мною, это терпит и не является ни срочным, ни серьезным.

Как всегда, очень обрадовался твоему письму, моя Оленька, и очень жду твоего приезда (только не автобусом), ко мне, хочу тебя повидать до того, как ты поедешь отдыхать. Судя по тому, что мне написала Светочка, это будет сразу же после свидания со мной. Очень прошу тебя, не затягивай своего отъезда и будь осторожна в связи с похолоданием. Передай мою большую благодарность Танюше за ее милое письмо, которое, как всегда, мне очень понравилось.

Танюшенька, моя дорогая, мне очень радостно, что Киев так хорошо выглядит и что он тебе понравился, но все-таки, видно, не совсем хорошо у вас организовывают эти поездки. У меня создалось впечатление, что вас не связывают ни с местными организациями рабочей молодежи, не показали вам ни интересного завода, ни хорошего колхоза или совхоза. Поэтому у тебя и сложилось не совсем лестное впечатление о киевлянах, а там есть что повидать, помимо музея и Лавры.

Ты пишешь, что страшно рвалась домой, по-видимому, и быт ваш также не смогли наладить, как следует. Ты не пишешь, как ты выступила, обязательно напиши, как прошло соревнование. Что нового ты там нашла и в чем обнаружила слабости. Одним словом, что хорошего привезла и чем сейчас думаешь заниматься. Также обязательно напиши подробней, приступила ли ты уже к учебе и как она у тебя проходит.

Обязательно, Танюшенька, заведи тетрадочку и несколько раз в неделю записывай туда свои впечатления от учебы, лекций о товарищах по учебе, о своей спортивной работе и обо всем, что интересно. Я тебе уже об этом писал или говорил, лет через 20 ты сама увидишь, что это очень интересно почитать и полезно для твоей будущей литературной работы. Мне бы очень хотелось, чтобы ты серьезно занималась литературой, и из этого будет, по-моему, большой толк, да и у тебя, как мне кажется, имеется тяга к этому.

Понятно, ты должна организовать так свои литературные занятия, чтобы это никоим образом не отражалось и не мешало твоей учебе в институте. Не забывай, моя девочка, что ближайшие годы ты все свое внимание должна уделять учебе и учиться не за страх, а за совесть, чтобы успеть и использовать это время для приобретения максимума знаний и в будущем быть полезным работником и нужным стране человеком. Вот тогда, моя девочка, ты будешь человеком с большой буквы и лучшие мечты твои осуществятся. С нетерпением жду продолжения твоего письма. Крепко тебя обнимаю и целую, моя девочка.

Светочка пишет, что Лёничка поразил ее своей любознательностью, это очень хорошо, что ему нравятся машины, это очень современно и нужно, надо это поощрять. Что же касается шахмат, лучше тормозить такую страсть. Не забывайте, что в будущем году ему нужно пойти в школу, и это может ему мешать в учебе. Особенно важно следить за его здоровьем, кто будет за ним смотреть, когда ты уедешь? Может быть, следовало его опять направить в детский сад?

Ты, Оленька, перестала мне сообщать, как ты себя чувствуешь, это нехорошо. Очень прошу тебя в каждом письме подробно писать, как твое здоровье. Мое здоровье по-прежнему, пока никаких ухудшений, так что никаких оснований у вас для беспокойства нет. Да ты меня скоро увидишь и сама убедишься, что я тебе говорю правду, пожалуйста, не сомневайся.

Светочка мне сообщила, что была у бабушки и забыла сообщить, как она себя чувствует. Будь любезна, напомни ей, пусть мне обязательно напишет, как себя чувствует мама. Соничка и Симочка что-то стали мне редко писать и очень кратко сообщают о маме, по-видимому, здоровье ее ухудшилось, пусть обязательно мне напишут, как поживает старушка. Передай им мой привет. Также передай мой привет Хи и Эмме.