Kitobni o'qish: «Мальчик на деревянном ящике. Самый младший из списка Шиндлера»

Shrift:

В коллаже на обложке использованы фотографии: frescomovie, Shabtay, noor sidiq, maxsattana / Shutterstock / FOTODOM. Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM.

Leon Leyson

THE BOY ON THE WOODEN BOX: HOW THE IMPOSSIBLE BECAME POSSIBLE. . . ON SCHINDLER’S LIST

Text copyright © 2013 by the Estate of Leon Leyson

Map copyright © 2013 by Drew Willis

© Перфильев О., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Посвящается моим братьям Цалигу и Хершелю, а также всем сыновьям и дочерям, сестрам и братьям, отцам и матерям, дедушкам и бабушкам, погибшим в Холокосте. И Оскару Шиндлеру, чьи благородные дела действительно спасли «целый мир».

Леон Лейсон

Пролог


Должен признаться: пока я стоял в очереди, внешне сохраняя спокойствие, ладони у меня потели, а под ложечкой сосало. И вот настал мой черед пожать руку человеку, много раз спасавшему мне жизнь… много лет назад. В тот день, осенью 1965 года, по дороге в аэропорт Лос-Анджелеса, я говорил себе, что тот, с кем мне предстояло встретиться, возможно, и не вспомнит меня. В последний раз мы виделись два десятка лет назад, на другом континенте и при совершенно других обстоятельствах. Я был тощим голодным мальчишкой лет пятнадцати, ростом не выше десятилетнего ребенка. А теперь я тридцатипятилетний взрослый и женатый мужчина, гражданин США, ветеран, учитель. Пока другие выходили вперед, чтобы поприветствовать гостя, я держался позади. В конце концов, я был самым младшим из собравшихся, и казалось само собой разумеющимся, что передо мной выходят люди постарше. Честно говоря, я даже намеренно затягивал собственный выход, чтобы не разочаровываться, если вдруг человек, которому я стольким обязан, меня не вспомнит.

Однако вместо разочарования меня ждали восторг, теплая улыбка и слова, произнесенные с блеском в глазах: «А, я тебя знаю! Ты малыш Лейсон».

Нет, Оскар Шиндлер просто не мог меня разочаровать!

В день нашей встречи большой мир еще не знал ни об Оскаре Шиндлере, ни о его подвиге во время Второй мировой войны. Но знали мы, собравшиеся в аэропорту. Мы и более тысячи других людей, обязанных ему жизнью. Мы пережили Холокост благодаря огромному риску, на который шел этот человек, благодаря взяткам и разным закулисным сделкам, чтобы уберечь нас, его еврейских рабочих, от газовых камер Аушвица (Освенцима). Он спасал нас благодаря своему проницательному уму, горячему сердцу, невероятной смекалке и своему состоянию. Ему удавалось перехитрить нацистов, убеждая их, что наш труд необходим для военной машины, даже несмотря на то, что многие, в том числе и я, не обладали никакими полезными навыками. Лично мне удавалось дотягиваться до пульта управления станком, который мне поручили обслуживать, лишь стоя на деревянном ящике. Благодаря ему я выглядел полезным, и потому остался в живых.

Вряд ли мне самому по себе удалось бы пережить Холокост. Против было столько всяких факторов, а в пользу – почти ни одного. Я был обычным мальчишкой, без связей и полезных талантов. Однако один фактор перевешивал остальные: Оскар Шиндлер верил, что моя жизнь имеет ценность. Он считал, что меня стоит спасать, пусть даже с риском для собственной жизни. Теперь мой черед сделать для него все, что в моих силах, и рассказать о нем, каким я его знал. Надеюсь, Оскар Шиндлер навсегда останется в вашей памяти, как я остался в его. Заодно это и моя история, которая пересеклась с его историей. Я также познакомлю вас с моими родными, – рисковавшими своими жизнями, чтобы спасти мою. Даже в самые тяжелые времена они давали мне понять, что любят меня и моя жизнь имеет значение. В моих глазах они тоже герои.

1


Я бегу босиком по лугу к реке. Едва добежав до деревьев на берегу, сбрасываю одежду, хватаюсь за любимую нижнюю ветку, пролетаю над водой и отпускаю руки.

Идеальный прыжок!

Уже в воде слышу один всплеск, за ним другой – ко мне присоединяются двое друзей. Тут же вылезаем на берег и мчимся обратно к веткам, чтобы повторить трюк. Иногда дровосеки пускают срубленные стволы вверх по течению реки к мельнице, словно грозя испортить нам удовольствие. Тогда мы лежим каждый на своем бревне и разглядываем пробивающийся сквозь полог дубов, елей и сосен солнечный свет.

Такие развлечения нам никогда не надоедали. Иногда в жаркие дни, особенно если подозревали, что где-то рядом могут находиться взрослые, мы надевали трусы. Но в основном плескались голышом.

Особое удовольствие добавляло то, что мама запрещала мне ходить на реку.

В конце концов, я не умел плавать.

Не менее весело было там и зимой. Старший брат Цалиг помогал мне мастерить коньки из самых разных подручных материалов – доставшихся от деда-кузнеца остатков металла и деревяшек из поленницы, – проявляя при этом чудеса изобретательности. Пусть выходившие из наших рук коньки были маленькими и грубыми, на них все же можно было кататься! Я обожал бегать наперегонки с мальчишками по неровному льду. Однажды Давид, другой мой брат, провалился в ледяную воду – к счастью, на мелководье. Я помог ему выбраться, и мы побежали домой, чтобы переодеться и согреться у очага. Высохнув, снова помчались к реке навстречу новым приключениям.

Жизнь казалась бесконечным и беззаботным путешествием.

Однако даже самые страшные сказки не могли подготовить меня к встрече с теми чудовищами, с которыми пришлось столкнуться несколько лет спустя, как не могли и предсказать, что меня спасет герой в облике чудовища. Те детские годы вообще не предвещали ничего подобного.

Мое настоящее имя – Лейб Лейзон, хотя сейчас меня зовут Леон Лейсон. Я родился в Наревке, деревне на северо-востоке Польши, под Белостоком, недалеко от границы с Беларусью. К тому времени – фактически более двухсот лет – там жили несколько поколений моих предков.

Родители были порядочными и трудолюбивыми людьми, привыкшими полагаться только на собственные силы. Моя мама Хана была младшей из пяти детей – двух дочерей и трех сыновей. Ее старшую сестру звали Шайна, что на идише означает «красивая». И тетя, в отличие от мамы, действительно была красивой, что сказывалось на отношении к ней родителей и всех остальных. Конечно, родители любили всех детей, но Шайну считали слишком красивой для физического труда, а мою маму – нет. Помню, как она рассказывала, что в жару носила тяжелые ведра с водой для работников в поле. Это обернулось удачей как для нее, так и для меня – именно на тех полях мама впервые обратила внимание на будущего мужа.

Несмотря на то что инициативу проявил мой отец, их брак должны были устроить родители – по крайней мере, сделать вид, что устроили. Таков был обычай в Восточной Европе того времени. К счастью, родители с обеих сторон остались довольны выбором детей. Вскоре, когда маме исполнилось шестнадцать, а отцу, Моше, восемнадцать, они поженились.

Для мамы жизнь в браке почти ничем не отличалась от той, что была в родительском доме. Она продолжила заниматься домашними делами, готовить и убирать – просто теперь вместо родителей и братьев с сестрами заботилась о муже и о родившихся детях.

Как младшему из пяти детей, мать не так уж часто уделяла мне внимание, поэтому больше всего я любил время, когда братья с сестрами уходили в школу, а к нам приходили различные родственницы. Эти женщины рассаживались у очага и вязали или набивали подушки гусиными перьями. Я сидел рядом и наблюдал, как они собирают перья и распихивают их по наволочкам, время от времени встряхивая, чтобы перья распределились равномерно. При этом некоторые пушинки неизбежно разлетались, и моя задача заключалась в том, чтобы вылавливать маленькие перышки, порхавшие в воздухе, как снежинки. Я изо всех сил пытался поймать их, хотя чаще всего они ускользали из рук. Время от времени мне везло, и собравшиеся женщины вознаграждали мои усилия смехом и аплодисментами. Ощипывать гусей – работа не из легких, так что каждое перышко, можно сказать, считалось драгоценным.

Я с нетерпением ждал, когда мама начнет рассказывать подругам разные истории или местные деревенские сплетни. В такие моменты она казалась более спокойной и уверенной, чем обычно.

Несмотря на кучу дел, у нее всегда находилось время проявить любовь к нам, своим детям. Мама пела с нами и, конечно же, следила, чтобы мы выполняли домашние задания. Однажды я сидел за столом, занимаясь арифметикой, и услышал за спиной какой-то шорох. Я настолько погрузился в вычисления, что не заметил, как в комнату вошла мама и начала готовить, что было странно, так как до обеда было далеко. Потом она протянула мне тарелку со специально приготовленной для меня яичницей и сказала: «Ты такой хороший мальчик, что заслуживаешь особенного угощения». До сих пор вспоминаю охватившее меня чувство: надо же – я заставил маму гордиться мной!

Касательно отца: он всегда стремился обеспечить нам хорошую жизнь и считал, что лучшее будущее ожидает нас на заводе, а не в кузнице, где трудились его предки. Вскоре после свадьбы он устроился работать подмастерьем специалиста по станкам на небольшой фабрике, производившей выдувные стеклянные бутылки разных размеров. Там научился делать формы для бутылок, и благодаря трудолюбию, врожденным способностям и целеустремленности его не раз повышали в должности. Однажды владелец фабрики отправил отца на курсы по конструированию инструментов в соседний город Белосток. Судя по тому, что специально для этого случая отец купил новый пиджак, для него это было очень важное событие. В нашей семье вообще нечасто покупали новую одежду.

Дела на стекольной фабрике шли неплохо, и владелец решил расширить дело, переведя его в Краков – процветающий город в четырехстах с лишним километрах к юго-западу от Наревки. В нашей деревне известие об этом вызвало эффект грома посреди ясного неба. В те времена не только молодежь, но и вообще все редко покидали родные края. Мой отец стал одним из немногих работников, переехавших вместе с фабрикой. Планировалось, что он отправится в Краков первым, а когда накопит достаточно денег, перевезет всю семью. Для того чтобы накопить денег и найти подходящее место, ему потребовалось несколько лет, а до тех пор он приезжал к нам каждые полгода или около того.

Когда он уехал из Наревки в первый раз, я был слишком маленьким и не помню этого, зато помню, как он вернулся, чтобы провести с нами несколько дней. Весть о его приезде сразу же разнеслась по всей деревне. Отец был высоким, красивым мужчиной и всегда гордился своей внешностью. Ему понравилась распространенная в Кракове более официальная мужская мода, и он постепенно приобрел несколько элегантных нарядов. Каждый раз, приезжая в гости, облачался в красивый костюм, рубашку и галстук. Его внешний вид производил настоящую сенсацию среди жителей деревни, привыкших к свободной и простой крестьянской одежде. Конечно же, тогда я и не догадывался, что в предстоящие страшные годы эти костюмы помогут сохранить нам жизнь.

Приезд отца всегда был праздником. В эти дни все дома менялось. Для нас, пятерых детей, мать по большей части готовила обычные блюда, зато для него на стол ставилась праздничная посуда, и все усаживались есть вместе. На завтрак всегда подавалось больше яиц, а на ужин – чуть больше мяса. Мы, разинув рот, слушали его рассказы о таких вещах, как водопровод и трамвай, которых раньше не могли и вообразить. И все четверо братьев – Хершель, Цалиг, Давид и я – старались вести себя как можно лучше.

Все мы соперничали за внимание отца, хотя понимали: его любимицей всегда была наша сестра Пеша, что, наверное, неудивительно в семье, где большинство – беспокойные мальчишки. Помню, мы часто ссорились, но Пеша никогда не оказывалась виноватой в этих ссорах, даже если некоторые случались из-за нее. Когда мы начинали дразнить ее сверх меры, отец всякий раз нас одергивал. У Пеши были длинные светлые волосы, которые мама заплетала в толстые косы. Она была тихая и послушная девочка, и я понимаю, почему отец так любил ее.

Из большого города он часто привозил разные подарки. Помню большие коробки конфет с фотографиями величественных исторических зданий и усаженных деревьями бульваров Кракова. Я подолгу рассматривал их, пытаясь представить, каково это – жить в таком шикарном месте.

Поскольку я был младшим, мне всегда доставались поношенные вещи, будь то рубашки, обувь, брюки или игрушки. В один из визитов отец привез нам маленькие детские портфели. Увидев, как братья разбирают свои, я подумал, что мне снова придется ждать, пока кто-то из них передаст мне свой. Всегда казалось, что это несправедливо. Однако в тот раз меня ожидал сюрприз: в одном из портфелей лежал портфель поменьше, специально для меня. Я был счастлив.

Несмотря на то что отец приезжал всего на несколько дней, он всегда выделял время и для меня. Ничто не радовало так, как прогулка с ним до дома его родителей, во время которой нас то и дело приветствовали его знакомые. Он всегда сжимал мою руку в своей и перебирал мои пальцы. Это походило на тайные сигналы – о том, как сильно он любит меня, своего младшего ребенка.

Самым старшим из нас был Хершель, за ним Бецалель, которого все называли Цалигом, сестра Пеша, Давид и я. Крупного, сильного и смелого Хершеля я часто представлял библейским Самсоном. Родители же говорили, что он та еще заноза. Подростком он часто бунтовал, отказывался ходить в школу и хотел заниматься чем-то более «полезным». Когда отец уже работал в Кракове, родители решили, что и Хершелю лучше переехать. По этому поводу я испытывал смешанные чувства. С одной стороны, было жаль, что старший брат уезжает, а с другой, я понимал, что он доставлял немало беспокойств маме и ему лучше быть с отцом. Хершелю городская жизнь понравилась, и он, в отличие от отца, редко приезжал в деревню.

Что касается Цалига, он во многом был противоположностью жесткому и напористому Хершелю – мягкий и добрый ребенок. Будучи на шесть лет старше меня, он вполне мог настаивать на своем, но предпочитал не делать этого. Не помню, чтобы он хоть раз упрекнул меня в назойливости, хотя я умел быть надоедливым и приставучим младшим братом. Он даже разрешал мне гулять с ним вдвоем по улицам. Цалиг хорошо разбирался в технике, и потому казался мне кем-то вроде супергероя. Однажды он соорудил радио на кристаллах вместо электричества, ловившее передачи из Варшавы, Белостока и даже Кракова. И сделал весь аппарат целиком, в том числе корпус и принимавшую сигналы длинную проволочную антенну. Когда я надел наушники, которые торжественно вручил мне Цалиг, и услышал, как за сотни километров от нас раздается знаменитый краковский полуденный сигнал трубача, эти звуки показались настоящим волшебством.

Однако самым частым моим товарищем по играм был Давид, с которым нас разделяло чуть больше года. Помню, он рассказывал, как качал мою колыбель, когда я плакал, будучи младенцем. Мы почти все время держались вместе. Но и дразнил он меня нередко – похоже, это было одним из его любимых занятий. Когда я попадался на одну из его многочисленных уловок и на моих глазах выступали слезы досады, брат ликующе ухмылялся. Однажды, когда мы ели лапшу, он сказал, что это на самом деле червяки. И рассуждал так долго и серьезно, что в конце концов убедил меня. Я подавился, и меня едва не вырвало, а Давид залился смехом. Впрочем, прошло совсем немного времени, и мы снова стали лучшими друзьями… пока Давид не придумал, как еще посмеяться надо мной.

В те годы в Наревке проживало около тысячи евреев. Я с нетерпением ждал службы в синагоге, которую посещал с особенно близкими мне бабушкой и дедушкой по материнской линии. Мне нравилось слышать, как по всему зданию разносятся молитвы. Раввин начинал службу сильным, энергичным голосом, который вскоре сливался с голосами прихожан. Каждые несколько минут его голос снова повышался, когда он выкрикивал строчку или две, на которые нужно было ориентироваться в молитвеннике. В другие времена казалось, что каждый член общины предоставлен сам себе. Создавалось ощущение, будто мы едины и при этом каждый общается с Богом наедине. Наверное, постороннему человеку это могло показаться странным, а нам представлялось совершенно естественным и правильным. Иногда поляки-христиане, описывая какое-нибудь хаотичное событие, говорили: «Это похоже на еврейское собрание». Причем не обидно и без ноток враждебности. Просто в те мирные времена так подчеркивалось различие с людьми, чьи религиозные обычаи сильно отличались от обычаев тех, кто говорил.

Христиане и евреи в Наревке жили бок о бок, в гармонии, хотя я довольно рано понял: гуляя в своей обычной беззаботной манере по улицам во время Страстной недели (перед Пасхой), я уж слишком искушаю судьбу. Это единственный период, когда соседи-христиане начинали относиться к нам иначе – будто мы, евреи, вдруг стали врагами. Меня в те дни могли порой обидеть даже обычные товарищи по играм.

Они швырялись камнями и обзывали разными жестокими словами вроде «христоубийцы». Я не видел в этом никакого смысла, потому что знал: Иисус Христос жил много веков назад, зато сейчас понимаю, что моя личная жизнь отступала для них на задний план и я становился прежде всего воплощением еврейства. Любой еврей в их понимании – это прежде всего еврей, и, следовательно, ответственен за смерть Иисуса. К счастью, вражда длилась всего несколько дней в году, а в остальном мы в Наревке жили мирно. Конечно, были исключения. Помню, жившая через дорогу от нас женщина всегда бросала камни в меня и в моих еврейских приятелей только за то, что мы ходили по тротуару перед ее домом. Наверное, считала, что даже простое соседство с евреем уже навлекает несчастье. Я научился всякий раз, приближаясь к ее дому, переходить на другую сторону дороги. Остальные соседи были гораздо добрее. Так, например, одна семья каждый год приглашала нас посмотреть, как они украсили рождественскую елку.

В целом Наревка в 1930-е годы казалась вполне неплохим и даже идиллическим местом, подходящим, чтобы в нем расти. С заката пятницы до заката субботы евреи соблюдали шаббат. Мне нравилась тишина, наступавшая после закрытия магазинов и предприятий, желанная передышка от будничной рутины. После службы в синагоге люди сидели на крыльце, болтали и грызли тыквенные семечки. Когда я проходил мимо, меня часто просили спеть, потому что я знал много мелодий и обладал хорошим детским голосом, который потерял в подростковом возрасте.

С сентября по май по утрам я посещал государственную школу, а после обеда ходил в хедер, еврейскую школу, где мы изучали иврит и Библию. Перед одноклассниками по хедеру у меня было преимущество – я уже слышал, как заданные там уроки повторяли мои братья, а я за ними, даже не зная сути того, что они говорят. Родители записали меня в хедер в пятилетнем возрасте.

Господствующей религией в Польше был католицизм, он играл важную роль и в посещаемой мной государственной школе. Когда одноклассники-католики читали молитвы, мы, евреи, должны были стоять и молчать. Легче сказать, чем сделать: нас часто отчитывали за то, что мы перешептывались или в шутку толкали друг друга, тогда как, по идее, должны были стоять словно статуи. Получить даже небольшое замечание было довольно рискованным делом, поскольку учительница охотно рассказывала обо всех наших прегрешениях родителям. Иногда мама знала, что я напроказничал, еще до моего возвращения домой к обеду. Она никогда не шлепала меня, однако у нее были свои способы выразить недовольство. Мне не нравилось, когда она сердилась, поэтому я старался в основном вести себя хорошо.

Однажды мой двоюродный брат Йоссель спросил учителя, можно ли ему поменять имя на Юзеф в честь Юзефа Пилсудского, польского национального героя. Учитель сказал, что еврею не разрешается иметь польское имя. Я не понимал, зачем кузену менять имя, которое на идише означает «Иосиф», на то же, только в польском варианте, да и ответ учителя меня не удивил. Просто такова была жизнь.

Вторым домом для меня стал дом нашего соседа, портного Лансмана. Особенно нравилось наблюдать, как он умело прыскает изо рта водой на одежду, которую гладит. Причем все члены семьи были искусными портными – и он сам, и его жена, и их четверо сыновей. За работой они пели, а по вечерам играли вместе на музыкальных инструментах. Их семья казалась мне настолько идеальной, что меня удивило решение их младшего сына, сиониста, покинуть дом и отправиться в далекую Палестину. Зачем уезжать так далеко от семьи и отказываться от совместной работы и музыки? Теперь я понимаю: это спасло ему жизнь. Остальные – и мать, и отец, и братья – погибли во время Холокоста.

Тогда в Наревке не было почти ничего из того, что мы сегодня считаем предметами первой необходимости или удобствами. Улицы были мощенными булыжником или вовсе без покрытия, большинство зданий – одноэтажными и деревянными, люди ходили пешком или ездили верхом на лошадях и в повозках. До сих пор помню, как в 1935 году, когда мне исполнилось шесть лет, пришло такое чудо, как электричество. Каждый дом должен был определиться, пользоваться им или нет. После долгих обсуждений родители приняли смелое решение подключиться к сети. Одинокий провод вел к розетке, установленной прямо посреди потолка. Казалось невероятным, что вместо керосиновых ламп у нас теперь стеклянная лампочка, при свете которой можно читать по ночам. Чтобы включить и выключить ее, нужно было лишь потянуть за шнур. Когда я думал, что родители не смотрят, я забирался на стул и дергал за шнур, чтобы лишний раз подивиться тому, как словно по волшебству появляется и исчезает свет. Поразительное зрелище.

В остальном, несмотря на чудеса электричества, жизнь в Наревке оставалась такой же, какой была на протяжении нескольких предыдущих веков. Водопровода в доме не было, в суровые зимы я научился как можно дольше откладывать поход в уборную. Одна большая комната в доме служила одновременно и кухней, и столовой, и гостиной, и даже спальней. Уединение в том смысле, в каком мы воспринимаем его сегодня, нам было совершенно чуждо. Мы все делили одну большую кровать – моя мать, братья, сестра и я.

Воду набирали из колодца во дворе: опускали ведро до всплеска, а затем крутили ворот. Особая задача состояла в том, чтобы не расплескать много воды по дороге домой. Для того чтобы удовлетворить все потребности, приходилось ходить до колодца и обратно несколько раз в день. Также я собирал яйца, складывал в поленницу нарубленные Цалигом дрова, сушил вымытую Пешей посуду и выполнял поручения матери. Чаще всего именно я ходил в сарай деда, чтобы принести кувшин молока от его коровы.

В нашей деревне на краю Беловежской пущи жили фермеры и кузнецы, мясники и портные, учителя и лавочники – все они простодушные и трудолюбивые люди, как евреи, так и христиане, жизнь которых вращалась вокруг семьи, религиозных праздников и сезонов сева и жатвы.

Евреи дома говорили на идише, в общественных местах на польском, а в религиозной школе или в синагоге – на иврите. От родителей я немного выучился и немецкому, хотя тогда мы представить не могли, что это знание нам очень пригодится.

Так как польские законы, как было на протяжении многих веков в Европе, запрещали евреям владеть землей, мой дед по материнской линии Якоб Мейер арендовал поля у Восточной православной церкви и долгое время кормил семью, занимаясь физическим трудом – сажал и выкапывал картофель, косил сено. Сидя в его телеге, заваленной тюками, я ощущал себя настоящим землевладельцем. После отъезда отца в Краков мама все больше полагалась на помощь родителей. Дед часто приходил к нам домой с картофелем, свеклой и другими продуктами со своего огорода, чтобы мы, его дочь и внуки, не голодали. Но и тогда матери приходилось много работать, ведь ей, по сути, нужно было одной содержать всех. Кормить, одевать, следить за чистотой и за тем, чтобы у нас были необходимые для школы принадлежности, – это само по себе было огромной работой. И у нее никогда не оставалось времени на себя.

В Наревке все друг друга знали, как и знали, чем зарабатывают на жизнь соседи. Мужчин часто называли по роду занятий, а не по фамилиям. Так, например, моего деда по отцовской линии звали Якобом-кузнецом, а нашего соседа – Лансманом-портным. К женщине часто обращались по имени мужа – например, жена Якоба; детей иногда называли по имени родителей, бабушек или дедушек. Люди не воспринимали меня как Лейба Лейзона. Они даже не думали обо мне как о сыне Моше и Ханы, а называли эйниклом, то есть внуком, Якоба Мейера. Этот простой факт многое говорит о мире, в котором я рос. Это патриархальное общество, где уважали и даже почитали возраст, особенно если за возрастом, как в случае деда, стояли годы упорного труда, заботы о семье и преданности вере. У меня всегда распрямлялись плечи, и весь я становился немного выше, когда меня называли эйниклом Якова Мейера.

Каждый раз во время шаббата, в пятницу вечером и субботу утром, стоя на службе в синагоге рядом с дедом, я склонял голову вслед за ним и следовал всем его указаниям во время молитвы. До сих пор помню, как смотрел на него снизу и думал, какой же он сильный и высокий и как похож на прикрывающее меня гигантское дерево. Песах мы всегда отмечали в доме родителей моей матери. Так как я был младшим внуком, мне всегда выпадала особая и волнующая честь задавать четыре традиционных вопроса праздничной службы. Произнося вопросы на иврите, я изо всех сил старался не ошибиться, ощущая на себе оценивающий взгляд дедушки, а потом с облегчением вздыхал, зная, что оправдал его ожидания. Мне повезло быть его внуком, и я всегда хотел заслужить одобрение, доказать, что достоин его внимания. Особенно мне нравилось проводить ночи только с бабушкой и дедушкой. Я спал в их кровати и радовался, что не нужно делить кровать с братьями и сестрой, как дома. Как же я обожал быть в центре их внимания!

Находясь под защитой любящей семьи и близких, я почти ничего не знал о гонениях, которым на протяжении веков подвергались евреи в Наревке и в других поселках и городах от рук то одного, то другого правителя. В начале 1900-х годов мои родители были свидетелями погромов, после которых многие евреи Наревки уехали в Америку, в том числе братья матери, Моррис и Карл. Даже не зная языка, они верили: в Соединенных Штатах их ждет лучшее будущее. Через несколько лет навстречу новой жизни туда же уехала их красавица сестра Шайна.

Мои родители не понаслышке знали и о Великой войне 1914–1918 годов, которую до 1939 года не называли Первой мировой, ведь никто и представить не мог, что всего через двадцать лет после этой кровавой бойни мир погрязнет в еще более ужасном конфликте. Во время Великой войны оккупировавшие Польшу немецкие солдаты относились ко всем полякам примерно одинаково, независимо от веры. Тогда мужчин из Наревки и многих других деревень призвали на принудительные работы. Мой отец работал у немцев на узкоколейной железной дороге, по которой перевозили пиломатериалы и другие грузы из нашего района в Германию. В 1918 году она потерпела поражение, и оккупационные войска вернулись на родину.

Сейчас, оглядываясь назад, можно утверждать: мои родители и многие другие жители совершили ужасную ошибку, полагая, будто немцы будут относиться к ним так же, как и во время Первой мировой войны. Они думали, что это окажутся такие же люди – мужчины, выполняющие воинскую обязанность и в первую очередь мечтающие вернуться к женам и детям. Люди, у кого хоть что-то просыпается внутри в ответ на доброту и гостеприимство. Подобно тому, как люди думали обо мне в связи с моим дедом и возлагали на меня определенные надежды, оценивая в первую очередь по деду, мы думали и о немцах, вошедших в Польшу в 1939 году, – ориентируясь на тех, кто приходил до них. А как иначе думать с точки зрения логики? В конце концов, чему можно доверять, как не собственному опыту?

Когда я вспоминаю место, где вырос, ту деревню, подарившую столько сокровенных воспоминаний, на ум приходят слова песни на идише, которую я пел вместе с Лансманом и его сыновьями. Она называется «Ойфн припетчик», что в переводе означает «У очага». В ней под довольно грустную мелодию рассказывается, как раввин учит юных учеников еврейскому алфавиту, подобно тому, как меня обучали этим буквам в хедере. Песня завершается зловещими словами, когда раввин предупреждает:

 
Вот вы вырастете, дети,
Вот тогда вы все поймете,
Сколько скорби в этих буквах,
Сколько слез в них и печали.
 

По вечерам, когда я пел ее с Лансманами, эти слова казались древней историей. Мне и в голову не приходило, что они предсказывают неизбежное и страшное будущее.

2


Трудно представить мир без самолетов или автомобилей, мир, в котором люди всю жизнь проводят в одном и том же регионе и редко уезжают дальше, чем на несколько километров от родной деревни, мир без интернета или хотя бы без телефона. Но, должен признать, я с особой теплотой лелею воспоминания о маленьком мирке, где провел первые годы детства. Это было место, наполненное любовью и семейным теплом. Предсказуемость и рутина делали редкие удивительные моменты особенно запоминающимися. Вспоминая тот образ жизни, теперь уже такой далекий, я испытываю чувство тоски, особенно по бабушкам и дедушкам, тетям и дядям, двоюродным братьям и сестрам.

Из рассказов отца у меня в голове сложился сказочный образ города Кракова, расположенного в пятистах шестидесяти километрах (и нескольких световых годах) от той жизни, которую я знал в Наревке. Наверное, отцу было тяжело осознавать, какое бремя он взвалил на мать, оставив нас на столь долгое время. Однако мама понимала: он работает ради нашего лучшего будущего, и мы терпеливо ждали, пока отец накопит достаточно денег для переезда. Наконец, после пяти лет упорного труда, весной 1938 года он прислал за нами. Я был в восторге. Будучи восьмилетним ребенком, я обожал приключения. Я знал, что в большом городе их будет предостаточно, да сама возможность жить рядом с отцом казалась самой замечательной на свете. Ведь я так редко видел его начиная с трех лет! Поэтому с волнением и без всяких опасений помахал на прощание бабушкам, дедушкам, тетям, дядям, двоюродным братьям и сестрам, готовый погрузиться в новую жизнь. Я представлял, как буду приезжать в гости к родственникам. И так, не оглядываясь, отправился в свою первую поездку на поезде вместе с матерью, братьями и сестрой.

До этого я никогда не выезжал за пределы родной деревни, тем более на поезде. Все в этой поездке казалось захватывающим: звуки, скорость, проносящиеся перед глазами пейзажи. Я был готов – или думал, что готов, – ко всему, что будет дальше.

Не помню точно, сколько длилась поездка, помню лишь, что довольно долго – по крайней мере несколько часов. Помню, что каждый момент был для меня преисполнен очарования. Мир казался таким огромным, а мы всего-то проехали несколько сотен километров. Когда стемнело, я испугался, что что-то пропущу, если не буду вглядываться в окно. Было далеко за одиннадцать вечера, когда поезд прибыл на вокзал Кракова. Отец уже ждал нас на перроне, и мы бросились к нему в объятия. Потом погрузили багаж на поджидавшую нас тележку и столпились возле извозчика. Меня поразило, что в столь поздний час, когда мне уже давно пора спать, повсюду ездили трамваи и ходили пешеходы. «Почти приехали», – заверил отец, когда мы пересекали реку Вислу, протекавшую через весь город. Пока лошадь стучала копытами по мощеным улочкам невероятного города, я наконец-то сдался перед желанием поспать. Я впитал все, что мог впитать за один день.

Через несколько минут мы добрались до места назначения. Наше новое жилище располагалось в многоквартирном здании на улице Пшемыслова, дом 13, к югу от реки. В доме проживали сотрудники стекольного завода, где работал отец. Квартира наша находилась на первом этаже. Как и в доме в Наревке, в ней было всего две комнаты – спальня и гостиная, – но жилая площадь гораздо больше. Больше всего меня поразил водопровод. Пока мы не рухнули в постель, отец провел нас в коридор, чтобы показать ванную комнату, которую нам предстояло делить с тремя другими семьями. Он потянул за цепочку, а я с широко распахнутыми глазами взирал на то, как унитаз наполняется водой. До этого я считал величайшим изобретением электрическую лампочку, а теперь, когда понял, что больше не придется ходить темной ночью на улицу по нужде, решил, что лампочка и электричество все же уступают унитазу и водопроводу. Дергая за цепочку и наблюдая, как плещется в унитазе вода, я думал, что это самое необычное изобретение, какое только может быть. Тот день был полон чудес.


На следующее утро мы с Давидом отправились исследовать новые окрестности. Постепенно мы отходили все дальше от дома, сначала по улице, потом через квартал и наконец дошли до моста Силезских повстанцев, соединявшего наш район с главными краковскими достопримечательностями: традиционным еврейским кварталом Казимеж, историческим районом старого города и Вавельским замком – дворцом королей и королев, правивших в те времена, когда Краков был столицей средневековой Польши. Очень скоро я осмелел настолько, что стал исследовать город самостоятельно. Все те виды, которыми я любовался на коробках с конфетами, в реальности оказались еще более впечатляющими. Особенно привлекали грандиозные парки и исторические здания Кракова, такие как старая синагога пятнадцатого века и Мариацкий костел – величественный готический собор тринадцатого века, возвышающийся над главной площадью. Именно там каждый полдень играл трубач, которого я слышал по сооруженному Цалигом радио.

Каждый день сулил новые приключения, и мне не терпелось увидеть, что скрывается за очередным поворотом. Время от времени я прикладывал руку к какому-нибудь зданию, чтобы убедиться, что мне это не снится. Из-за царящей на улицах суеты казалось, будто у всех имеются какие-то важные дела. Иногда я пытался поспевать за широкими шагами прохожих, чтобы просто понять, куда они идут. Было забавно рассматривать разные модели обуви, а потом поднимать голову и видеть лица тех, кто их носит. Порой я останавливался, чтобы рассмотреть витрину универмага, заполненную роскошными товарами, от одежды и украшений до бытовых приборов. Я никогда не видел ничего подобного. Это походило на съемочную площадку или парк развлечений, хотя в то время я не подозревал о существовании подобных мест.

Наша квартира находилась в промышленном районе рабочего класса в нескольких кварталах от завода отца на улице Липова. Там обитало много мальчишек моего возраста. Иногда они подшучивали надо мной за то, что я с открытым ртом удивлялся достопримечательностям, которые они считали само собой разумеющимися. Им нравилось выставлять себя искушенными городскими детьми, объяснявшими наивному деревенскому простаку, как все устроено. Но иногда и сами останавливались вместе со мной, чтобы рассмотреть какую-нибудь привлекшую мою внимание диковинку.

Вскоре у меня появилось несколько особенных друзей, и мы обожали придумывать всякие игры. Одним из любимых развлечений было кататься на курсировавших по городу трамваях. Так как денег не было, мы придумали, как нам казалось, необычайно хитрый способ ездить бесплатно: запрыгивали в вагон в конце, противоположном тому, где стоял кондуктор. Пока он двигался к нам, собирая деньги за проезд и пробивая билеты, мы следили за ним и спрыгивали с трамвая как раз перед тем, как кондуктор нас настигал. Потом мчались в другой конец вагона, чтобы продлить приключение по крайней мере на несколько остановок, пока кондуктор не раскусит наш план. Мне эта игра никогда не надоедала.

То, что я был евреем, для новых приятелей не имело никакого значения. Важно было лишь то, что я разделял их чувство озорства и смелости.

Краков был не просто историческим городом, но и ярким космополитичным культурным центром, полным театров, кафе и ночных клубов, там даже был оперный театр. Скромный доход отца не позволял нам посещать подобные места. Ближе всего я познакомился с ночной жизнью Кракова, когда передавал любовные записки между мужчиной из кабаре и женщиной, жившей в соседней с нашей квартире. Соседка давала мне деньги на проезд в трамвае, но вместо того, чтобы ехать, я проходил это расстояние пешком. Дойдя до кабаре, я передавал записку швейцару. В ожидании ответа заглядывал внутрь, желая понять, что же привлекает туда людей каждую ночь. Мне так и не удалось ничего увидеть, хотя я слышал бодрую польскую музыку. Потом шел домой и отдавал деньги матери, потому что и до войны денег нам всегда недоставало.

Отец был рад, что мы наконец-то переехали. Он с гордостью показывал нам свой стекольный завод и никогда не возражал, когда мы с Давидом приходили к нему на работу. Если он был занят делом, то поручал нам какое-нибудь трудоемкое задание – например, распилить толстое бревно пополам. Смысла в этом не было, зато отец щедро хвалил нас, когда половинки падали на пол. Он был опытным мастером по изготовлению инструментов и штампов и занимался тем, что делал формы для производимых компанией стеклянных бутылок. К нему, как к умелому оператору механизмов, обращались многие владельцы фабрик в округе. Его гордость за свою работу ощущалась и дома, где он казался своего рода королем замка, пусть и представлявшего собой скромную квартиру. Мать старалась удовлетворять все его потребности, мы были на втором месте.

За годы проживания отдельно мой старший брат Хершель, находившийся под опекой отца, заметно повзрослел: остепенился, нашел работу и начал откладывать деньги. Бунтарство осталось позади, он стал внимательным и ответственным. У него появилась девушка, и потому, несмотря на наше воссоединение, виделись мы редко.

Постепенно мы начали привыкать к жизни в Кракове и сосредоточились на том, чтобы освоиться, обустроить дом и наслаждаться совместной жизнью. Слухи о беспорядках и насилии в Германии вызывали некоторую тревогу, и все же больше всего нас занимали повседневные дела и заботы. В сентябре 1938 года мы отпраздновали Рош ха-Шана, еврейский Новый год, а после отметили День искупления, Йом-кипур, в прекрасной реформистской синагоге – одной из более чем сотни разбросанных по всему городу. В Кракове проживало около 60 000 евреев, что составляло примерно четверть населения города. Тогда казалось, что мы неотъемлемая часть жизни Кракова, но сейчас, вспоминая те дни, я понимаю: некоторые признаки указывали, что впереди нас ждут нелегкие времена.

Однажды в новой начальной школе, где учились сотни детей из моего района, учитель четвертого класса особо выделил меня из толпы, назвав Мошеком – уменьшительным от имени Моше. Сначала я был поражен – подумал, что он знаком с моим отцом Моше, и понял, что я его сын. Я даже немного возгордился тем, что отец настолько известен. И только позже догадался, что он не знал моего отца, а назвал меня просто Моисейчиком, как любого еврейского ребенка, независимо от имени его отца. Я даже рассердился на себя за такую глупую доверчивость.

Тем не менее в моей жизни главное место занимали школа, игры и разные домашние поручения – сбегать в булочную за буханкой хлеба или к сапожнику за починенными ботинками. Однако игнорировать приходящие из Германии зловещие сообщения становилось все труднее.

Октябрь 1938 года начался с тревожных новостей. В газетах, в радиопередачах и в повседневных разговорах постоянно упоминалась Германия с ее лидером, или фюрером, Адольфом Гитлером. Придя к власти в 1933 году, он с нацистами быстро установил контроль над страной, заткнул рты противникам и принялся восстанавливать былую мощь Германии как одной из ведущих мировых держав. Центральной частью гитлеровского плана была маргинализация евреев, превращение нас в «чужих». Он обвинял евреев в самых разных проблемах страны, как прошлых, так и настоящих, от поражения в Великой войне до экономической депрессии.

После того как в марте 1938 года Германия аннексировала Австрию, а шесть месяцев спустя оккупировала Судетскую область Чехословакии, преследовать евреев начали и там. В этих регионах вводились новые ограничения, делавшие их жизнь все более опасной.

Не успели мы усвоить эти новости, как на нас обрушились еще более страшные: по приказу Гитлера из Германии выселили тысячи польских евреев – всего, возможно, до 17 000 человек. Нацистское правительство заявило, что им больше не рады и они недостойны жить на немецкой земле. Польское правительство, стремившееся показать, что оно такое же антисемитское, как и нацисты, отказалось предоставить беженцам разрешение на возвращение на родину. До нас доходили сообщения, что польские евреи томятся на границе в убогих временных лагерях. В конце концов некоторым удалось подкупить охранников, пересечь границу и добраться до Кракова и других городов.

В моем присутствии родители по-прежнему старались преуменьшать серьезность происходящего. «У нас уже были погромы на востоке. Теперь и на западе проблемы, – сказал как-то отец с напускной беззаботностью. – Но все уладится, вот увидите». Не знаю, думал ли он так на самом деле или просто пытался убедить в этом себя и мать, а заодно и меня. Ну а что оставалось делать? Переехать мы никуда не могли.

Затем пришло самое страшное известие: в Германии и Австрии в ночь с 9 на 10 ноября 1938 года произошли крупные погромы синагог с сожжением свитков Торы и уничтожением имущества. Евреев повсюду избивали, около сотни человек погибли. Мне казалось невероятным, что другие люди могли спокойно держаться в стороне от столь ужасного события. Нацистская пропаганда представила его как спонтанную реакцию в отместку за убийство немецкого дипломата в Париже молодым евреем по имени Гершель Гриншпан, но мы быстро поняли: именно такой повод и требовался. Позже это событие назовут «Хрустальной ночью», или «Ночью разбитых витрин», из-за тысяч разбитых окон в синагогах, домах и еврейских лавках на предприятиях. На самом деле в ту ночь разбивали не только стекла.

Мы очень надеялись, что нацисты образумятся и прекратят преследования. Отец пытался уверить меня, что мы в безопасности и все скоро успокоится, однако мне впервые стало по-настоящему страшно.

Вероятность начала войны с каждым днем только увеличивалась. Я слышал разговоры в школе, на улицах – везде, где бы ни оказался. В новостях сообщалось, что представители польского правительства отправились в Германию для встречи с ее руководством в целях предотвращения боевых действий. Как бы ни пытались оградить меня родители от происходящего, я никак не мог подавить растущий страх перед будущей войной с Германией.

Однажды я отправился на главную площадь Кракова, чтобы послушать речь знаменитого польского генерала, имени которого уже не помню. Он гордо и эффектно разглагольствовал, восхваляя армию страны, превозносил храбрость военных и клялся, что, если немцы и посмеют вторгнуться на нашу землю, польские солдаты не отдадут «ни одной пуговицы со своих мундиров». Нам всем хотелось верить, что храбрость наших солдат поможет им каким-то образом победить могучую немецкую армию со всеми ее самолетами и танками. Я уверен, мои родители, как и многие другие, испытывали сомнения по этому поводу, но никто не хотел показаться непатриотичным или распространять панику.

Летом 1939 года весь Краков начал готовиться к предстоящему конфликту всерьез. Мы заколотили окна в квартире на первом этаже, я помогал родителям приклеивать ленты на стекла крест-накрест, чтобы те не разлетелись. Мы старались запастись лишними консервными банками. Некоторые семьи спешно переоборудовали подвалы в бомбоубежища. Во время приготовлений и составления планов на случай чрезвычайных ситуаций меня охватило, скорее, нервное возбуждение, нежели страх. В отличие от родителей я не имел ни малейшего представления, что такое война.

В то неспокойное время я еще больше сблизился со своим братом Цалигом. Он, электрик-самоучка, тогда оказался очень востребованным, и его едва не разрывали на части соседи, просившие провести электричество в переоборудованные под бомбоубежища подвалы. Думаю, он догадывался, что мне нужно находиться рядом с кем-то для спокойствия, и поэтому иногда разрешал ходить с ним и носить его инструменты. Я все больше старался брать с него пример, и было приятно, когда кто-нибудь, глядя на нас, отмечал, насколько мы похожи внешне и даже походкой. Когда мы перед сном выстраивали ботинки в ряд, я видел, как они одинаково загибались на носках, и понимал: мы и в самом деле ходим одинаково.

Некоторые евреи готовились к войне, уезжая из Кракова, полагая, будто на востоке Польши, ближе к Советскому Союзу, безопаснее, чем на западе, ближе к Германии. Одна еврейская семья из нашего дома отправилась на барже вверх по реке Висле в Варшаву, которая находится более чем в двухстах сорока километрах к северо-востоку. Перед отъездом глава семьи доверил моему отцу ключ от квартиры, не сомневаясь, что вскоре он и его близкие вернутся. Больше мы их не видели.

По мере нарастания напряженности мать все больше скучала по своей деревне и по большой семье, ведь перед отъездом из Наревки пришлось попрощаться не только с родителями, но и со всеми тетушками, дядюшками, двоюродными братьями и сестрами. В Кракове она познакомилась и подружилась с некоторыми другими женщинами, женами рабочих того же завода, где работал отец, хотя знакомые – не то же самое, что семья. Лично мне нравилась городская жизнь, однако мать привыкала к ней с трудом. Она просто хотела домой, но без согласия и благословения отца никогда бы не решилась на отъезд сама. А он и представить не мог, чтобы оставить жизнь в Кракове, которую с таким трудом устроил для себя и для семьи.

Bepul matn qismi tugad.

4,9
11 baho
100 393,41 s`om
Yosh cheklamasi:
16+
Litresda chiqarilgan sana:
05 noyabr 2025
Tarjima qilingan sana:
2025
Yozilgan sana:
2013
Hajm:
141 Sahifa 3 illyustratsiayalar
ISBN:
978-5-04-232284-6
Mualliflik huquqi egasi:
Эксмо
Yuklab olish formati: