Kitobni o'qish: «Шпионское грузило»

Shrift:

Len Deighton

Spy Sinker

A Novel

* * *

Глава 1

Англия. Сентябрь 1977 года

– Брет Ранселер, ты просто бессердечный подонок. – Жена говорила тихо, спокойно, но с такой силой убежденности, что казалось, пришла к этому выводу после долгих и трудных размышлений.

Брет продрал глаза. Им владело еще то блаженное полусонное забытье, из которого так трудно вынырнуть в явь. Но Брет, отнюдь не гедонист, а скорее пуританин, воспринимал себя как прямого наследника тех богобоязненных несгибаемых нонконформистов, которые и колонизировали Новую Англию. Наконец он открыл глаза.

– В чем дело? – Он взглянул на часы.

Было еще очень рано. В комнату, несмотря на опущенные жалюзи, пробивались солнечные лучи. Он посмотрел на жену, которая сидела на постели, одной рукой обхватив колено, а в другой держа сигарету. Она глядела не на него, а прямо перед собой и вообще вела себя так, словно его не было рядом. Она затягивалась сигаретой и, едва выпустив дым изо рта, тут же снова затягивалась. Кольца плывущего дымка были того же желтоватого оттенка, что и потолок, и цвет лица его жены.

– До чего же ты хладнокровен! – сказала она. – Впрочем, это как раз то, что и требуется для твоей работы. – Ее даже не интересовало, проснулся ли он. Ее это вообще не заботило. Она говорила то, что давно собиралась сказать, но никак не решалась. Слышал ее муж или нет – для нее это было не важно.

Никак не отреагировав на эту тираду, он рывком отбросил простыню и вылез из постели. Двигался без усилий, легко и спокойно, словно стараясь не побеспокоить ее. Повернув голову, она посмотрела ему вслед, когда он шел по ковру. Без одежды он казался худым, если не сказать – тощим, – возможно, поэтому и выглядел столь элегантным в сшитых на заказ костюмах. Ей тоже не мешало бы похудеть.

Войдя в ванную, Брет откинул занавеску и открыл окно. Стояло прекрасное осеннее утро. Освещенные солнцем деревья отбрасывали длинные тени на тронутой золотом увядания траве. Клумбы кустились увядающими стеблями цветов. В самом конце сада, где ивовые заросли спускались к самой воде, водная рябь отсвечивала голубизной. Стоявшие у пристани две гребные лодки легко покачивались среди отсветов умирающей листвы на воде. Он любил этот дом.

Начиная с восемнадцатого столетия многие преуспевающие лондонцы предпочитали жить в таких усадьбах у верхнего течения Темзы. На участках, подходивших к самой воде, кирпичные стены скрывали своих обитателей от Чезуика до Ридинга. Усадьбы были всех видов, размеров и стилей – от дворцовых резиденций в венецианском стиле до современных апартаментов на три спальни, как вот эта.

Брет Ранселер сделал десять глубоких вдохов, как всякий раз перед началом упражнений. Вид сада вселил спокойствие в его душу. Как и всегда. Он не был завзятым англофилом, но едва обосновавшись на этом заброшенном клочке земли, он сразу понял, что отныне любовь к нему никогда его не покинет. Река, текущая у изножья сада, была не простым водным потоком, это была Темза! Темза, которая навевала воспоминания о старых лондонских мостах, о Вестминстере, Тауэре и конечно же о шекспировском «Глобусе». Он, проживший тут не один год, до сих пор не мог поверить в свое счастье. Ему бы хотелось, чтобы и его американская жена разделяла эти чувства, но она говорила, что Англия «провинциальна», и видела здесь одни лишь отрицательные стороны жизни.

Причесываясь, он смотрел на себя в зеркало. Выступающие скулы и светлые волосы достались им с братом в наследство от матери. Плюс отменное здоровье, которое следовало считать просто бесценным даром. Он накинул красный шелковый халат. Услышав из-за двери ванной движение и позвякиванье посуды, он понял, что его жена наливает себе воды из бутылки. Спала она плохо. Ему пришлось привыкать к ее постоянной бессоннице. Он перестал удивляться, когда, просыпаясь по ночам, видел, как она пьет воду, курит или читает очередную романтическую повесть.

Когда он вернулся в спальню, она все еще была здесь: сидела на постели скрестив ноги; ее желтая ночная рубашка задралась, обнажая бедра, а смявшийся воротничок как бы образовывал жабо вокруг головы. У нее была бледная кожа – она избегала бывать на солнце, – фигура полноватая, но не чрезмерно, волосы постоянно растрепаны. Почувствовав, что он разглядывает ее, жена подняла на него глаза. В свое время подобная поза, вызывающий взгляд и сигарета во рту возбуждали его. Скорее всего в нем говорило бесстыдное распутство, которое он пытался скрывать. Если бы он мог так справляться со всеми своими проблемами…

Он зашел в альков, отведенный под гардероб, и распахнул зеркальную дверь шкафа, чтобы выбрать пиджак из двух дюжин других, висящих там в плотной бумаге и пластиковых мешках, в которых их доставили из чистки.

– Ты бессердечен! – повторила она.

– Не надо, Никки, – сказал он. Ее имя – Никола. Ей не нравилось, когда ее называли Никки, но сейчас уже было слишком поздно вспоминать об этом.

– Да, именно так, – сказала она. – Для тебя послать человека на смерть – словно выкинуть старое письмо. Ты бессердечен. Я никогда не любила тебя, да и никто тебя не любит.

Что за чушь она несет. Должность Брета Ранселера в СИС¹ именовалась – заместитель контролера европейского экономического отдела. И, хотя об этом можно было только догадываться, случалось, что от него исходило конечное одобрение опасных заданий. Но когда эти непростые решения принимались, Брету не приходилось стыдиться за них.

– Тебе стоило бы хорошенько подумать, прежде чем бросать мне такие упреки, – рассудительно произнес он, подбирая на свету, падавшем из окна, к светлому пиджаку соответствующие брюки. Скомкав синюю оберточную бумагу, он кинул ее в плетеную корзину. Затем он выбрал рубашку и белье. В подобном скандальном настроении Никки могла выкрикивать мелодраматические обвинения в присутствии любого незнакомца, с которым ей довелось бы встретиться. Раньше она себе ничего такого не позволяла, но прежде он никогда и не видел ее в таком состоянии.

– Я уже думала об этом, – сказала она. – Причем основательно.

– А что, этот твой мыслительный процесс начался до или после ленча в минувшую среду?

Она холодно взглянула на него и, перед тем как ответить, выпустила клуб дыма.

– Йоппи не имеет к этому ровно никакого отношения. Неужели ты думаешь, что я стала бы обсуждать тебя с Йоппи?

– Что раньше случалось. – То, как она относилась к этому дешевому баварскому шулеру с дурацким уменьшительным именем, просто выводило его из себя.

– То совсем другое. Это было несколько лет назад. Ты на меня еще так не действовал.

– Йоппи – ничтожество! – выпалил Брет, рассердившись на самого себя за то, что позволил своим чувствам прорваться. Посмотрев на нее, он не впервые ощутил приступ убийственного гнева. Он смог бы без малейших сожалений задушить ее. Не важно, последнее слово все равно останется за ним.

– Йоппи – прекрасный принц во плоти, – подзуживая его, ответила она.

– Таких принцев в Баварии десять на пенни.

– А ты просто ревнуешь, – сказала она, не пытаясь даже скрыть своего удовольствия при одной этой мысли.

– Из-за того, что он увивается вокруг моей жены? – Не будь смешным. Йоппи женат.

– Всего один день, насколько я наслышан.

– Порой ты ведешь себя как сущий ребенок, Брет.

Он не ответил, лишь бросил на нее взгляд, полный нескрываемого отвращения. Он на дух не переносил стиля поведения американцев вроде его жены, пытавшихся подражать грошовым европейским аристократам. С Йоппи они встретились в Аскоте в июне. Йоппи был поклонником скачек на приз Коронации и прибыл сюда с большой группой немецких друзей. Он пригласил Ранселеров провести уик-энд в доме, который снимал недалеко от Парижа. Они приняли его приглашение, но Брету общение с ним не доставило никакого удовольствия. Он заметил масленые взгляды, которые Йоппи бросал на Никки, а Брету не нравилось, когда мужчины таким образом смотрели на его жену. Никки же делала вид, что не замечает их; во всяком случае, так она утверждала, когда Брет изложил ей свои претензии. И теперь Йоппи предложил Никки провести с ним ленч, не утруждая себя даже такой формальной вежливостью, как приглашение и Брета, отчего тот был буквально вне себя.

– Принц Йоппи, – с ударением на первом слове, чтобы подчеркнуть свое презрение, сказал Брет, – всего лишь дешевый мошенник.

– Ты что, его допрашивал?

– Я прогнал его данные через компьютер, – ответил он. – И выяснилось, что он в списке отъявленных дельцов-мошенников. Вот почему мы и должны держаться от него подальше.

– Я не работаю на твою паршивую разведслужбу, – сказала она. – Напоминаю на тот случай, если ты забыл. Я свободная женщина, сама выбираю себе друзей и говорю с ними о том, о чем хочу.

Понимая, что она пытается спровоцировать его, он все же прикидывал, не стоит ли ему позвонить дежурному офицеру. Он может связаться со службой внутренней безопасности. Но Брету не улыбалась мысль описывать прелесть своей семейной жизни какому-то молодому подчиненному, который скорее всего запишет их и сунет в какое-нибудь досье.

Он принялся готовить ванну, отрегулировав оба крана так, что она наполнялась водой соответствующей температуры. Он вылил шампунь в исходящую паром воду, и та бурно вспенилась. Пока ванна наполнялась, он вернулся к Никки. При данных обстоятельствах умнее всего было бы урезонить ее.

– Разве я чем-то провинился? – с рассчитанным смирением произнес он, присаживаясь на кровать.

– О нет! – последовал саркастический ответ. – Только не ты. – Она прислушивалась к тому, как вода с гулом, напоминавшим отдаленные раскаты грома, лилась в ванну.

Напряженно обхватив руками колени, она на минуту забыла даже о сигарете. Он внимательно смотрел на нее, пытаясь уловить в выражении ее лица хоть намек на причину, вызвавшую гнев. Потерпев неудачу в этой попытке, он сказал:

– Тогда в чем же дело?.. – И затем быстро перешел на мирный тон: – Ради Бога, Никки. Я должен отправляться в контору.

– «Я должен отправляться в контору». – Она пыталась передразнить его англицизм, который он усвоил, живя здесь. Имитировала она не особенно удачно, по-прежнему чувствовался ее гнусавый американский выговор, который так заинтриговал его при первой встрече. Как глупо было с его стороны надеяться, что когда-нибудь она полюбит и Англию, и все английское так же преданно, как и он. – Это все, что представляет для тебя интерес, не так ли? Меня ты никогда не принимал во внимание. Никогда, сойди я даже с ума в этой Богом забытой дыре. – Рывком она откинула волосы назад, а когда они снова упали ей на лицо, она запустила пальцы, чтобы убрать их с глаз.

Он сидел на краю кровати, улыбаясь ей, и говорил:

– Ну, ну, Никки, дорогая. Просто расскажи мне, что тебя тревожит.

Ее выводило из себя это покровительственное «просто». Было что-то неуязвимое в его непреклонной холодности. Ее сестра называла его «застенчивый головорез» и хихикала, когда он отзывался. Но Никки сразу и безоговорочно влюбилась в Брета Ранселера. Как ясно она все это помнит. У нее никогда не было таких ухажеров: стройный, обаятельный, уверенный в себе, с мягким голосом. А уж что говорить о его образе жизни! Костюмы Брета были произведением искусства самых дорогих портных, блестящая полировка его машин говорила, что за ними ухаживает водитель, а в доме его матери сновали преданные и любящие слуги. Она, конечно, любила его, но ее любовь неизменно была замешана на некоем преклонении, если не сказать – страхе. Теперь все это ушло. Под влиянием момента она может высказать ему все, что чувствует.

– Послушай, Брет, – доверительно обратилась она к нему. – Когда я выходила за тебя замуж, я думала, что ты собираешься…

Подняв руку, он остановил ее:

– Разреши мне перекрыть краны в ванной, дорогая. Мы не можем позволить себе затопить кабинет внизу. – Он направился в ванную: шум воды смолк. Потянувший из окна сквознячок охладил пар, который испариной стал оседать на двери. Он попытался развязать узел на поясе купального халата: слишком тугая затяжка служила признаком несколько невротического состояния. Он поднял на нее глаза, и она поняла, что момент упущен. Язык у нее снова был скован немотой: он знал, как заставить ее чувствовать себя сущим ребенком, и ему это нравилось. – Что ты собиралась сказать, дорогая?

Закусив губу, она сделала еще одну попытку, которая на этот раз давалась ей с трудом.

– Той ночью, когда ты впервые признался, что работаешь на секретную службу, я не поверила тебе. Я было подумала, что это очередная твоя романтическая история.

– Очередная? – Он настолько развеселился, что позволил себе улыбнуться.

– Ты всегда был отменным трепачом, Брет. Я-то считала, что все твои выдумки – своеобразная компенсация скучной работы в банке.

Глаза у него сузились, и это было единственным признаком того, что он впадает в гнев. Он уставился на ковер. Ему предстояло заняться своими упражнениями, но она все время долбила его, и он хотел от этого избавиться. Лучше он займется упражнениями у себя в кабинете.

– Ты делаешь им кровопускание. Я запомнила, как ты говорил: сделать им основательное кровопускание.

Как-то ты обмолвился мне, что у тебя есть человек, работающий в Кремле. – Ей хотелось напомнить ему, как в свое время они были близки. – Помнишь? – Во рту у нее пересохло, и она отпила воды. – Ты сказал, что британцам придется это сделать, чтобы они не подросли. Ты сказал, что они могут это сделать, но не знают – как. Потому-то ты туда и пошел, сказал ты.

Брет стоял неподвижно, засунув кулаки в карманы красного купального халата. По сути, он почти не слушал ее: он хотел расстаться с ней, принять ванну, побриться, одеться и провести оставшееся время за кофе и тостами в саду, читая газету, пока не появится его шофер. Но он понимал, что, если сейчас повернется к ней спиной или резко оборвет разговор, ее гневное возбуждение получит новую пищу.

– Может, они и сами смогут, – бросил он, надеясь, что она проглотит его слова.

Она подняла глаза к небольшой акварельке, висевшей над кроватью. У него было много прекрасных картин – большей частью кисти современных английских художников, – но этим приобретением Брет Ранселер гордился больше всего. Работа Стенли Спенсера: пышнотелые английские селянки, резвящиеся в саду. Брет мог разглядывать ее часами, буквально чувствуя запах травы и цветущих яблонь. Он явно переплатил за картину, но отчаянно хотел стать владельцем этой типично английской сценки. Никки не одобряла его желания повесить шедевр в спальне, чтобы наслаждаться им и лелеять его. Она предпочитала фотографии, в чем однажды и призналась во время бурного спора по поводу счетов от портного.

– Ты сказал, что работа с агентом из Кремля – твое наибольшее достижение.

– Неужто? – Посмотрев на нее, он мигнул, обеспокоенный как своим непродуманным поступком, так и ее наивностью. – Я пошутил.

– Не говори так, Брет! – Она была вне себя, что он может не моргнув глазом отказаться от единственного доверительного разговора, который, насколько она припоминает, состоялся между ними. – Ты был абсолютно серьезен. Черт побери, ты говорил совершенно серьезно.

– Возможно, ты и права. – Посмотрев на нее, он перевел глаза на ночной столик, чтобы выяснить, чем она промачивает горло, но алкоголя тут не было, а стояла лишь литровая бутылка воды «Малверн». Вот уже три недели она неукоснительно придерживалась своей строгой диеты – ни хлеба, ни масла, ни сахара, ни картофеля, паштетов и алкоголя. В том, что касалось диет, Никки была потрясающе дисциплинированной, да и кроме того, она никогда не была любительницей выпить: излишества тут же сказывались на объеме ее талии. Когда служба внутренней безопасности впервые проверяла ее, было отмечено ее воздержание, чем Брет был искренне горд.

Встав, он обошел вокруг кровати и направился к ней, чтобы одарить ее поцелуем. Она подставила щеку. Нечто вроде перемирия, но ее яростное возбуждение не иссякло, а лишь немного смягчилось.

– Снова великолепный солнечный денек. Я бы хотел попить кофе в саду. Не составишь мне компанию?

Она повернула циферблатом к себе часы на прикроватном столике.

– Господи Иисусе! Прислуга уже на час опазывает!

– Я вполне в состоянии сам сделать кофе и тосты.

– Для меня это слишком рано. Я дам тебе знать, когда буду готова.

Он заглянул ей в глаза. Она готова была разразиться слезами. Как только он оставит комнату, она начнет всхлипывать.

– Поспи еще, Никки. Хочешь аспирина?

– Нет, я не хочу этого проклятого аспирина. Каждый раз, как я вцепляюсь в тебя, ты спрашиваешь, не хочу ли я аспирина, словно попытка поговорить – один из видов женского помешательства.

Он часто обвинял ее в том, что она мечтательница, в то время как себя считал реалистом и практиком. Истина же заключалась в том, что на деле он был куда в большей степени романтиком и мечтателем, чем она. Это обожание, которое он испытывал ко всему английскому, было просто смешным. Он даже намекал, что готов отказаться от своего гражданства США, надеясь, что получит один из тех рыцарских титулов, которые британцы вручали вместо денег. Эти страсти доставляли ему одно лишь беспокойство.

В конторе было достаточно работы, и первый час или более того Брет Ранселер был занят по горло. Ему принадлежало прекрасное помещение на верхнем этаже современного здания. Его достаточно большой по нынешним стандартам офис был обставлен в соответствии с его собственными идеями, которые воплощал в жизнь один из лучших дизайнеров в Лондоне. Сам он располагался за большим столом со стеклянным верхом. Цветовая гамма – стены, ковер и обтянутая кожей мебель в стиле «честерфилд» – была выдержана в серых и черных тонах, не считая белого телефона. Брет настаивал, что обстановка должна гармонировать с видом на море шиферных крыш центральной части Лондона.

Дав знать о своем присутствии секретарше, он принялся за работу. К середине утра, когда его корзинка исходящих опустела после визита посыльного, он решил отключить телефон и минут двадцать заниматься физическими упражнениями. То было частью его пуританской натуры и воспитания, не позволяющей ему вступать в открытую конфронтацию с женой и оправдывающей стремление в ущерб делу находить время для упражнений.

В рубашке с короткими рукавами, он в тридцатый раз делал подъем на пресс, когда Дики Крайер – соперник по борьбе за освобождающееся кресло контролера немецкого отдела – просунул голову в дверь и сказал:

– Брет, твоя жена пытается до тебя дозвониться.

Брет продолжал медленно и методично делать упражнения на пресс.

– Ну и?.. – спросил он, стараясь не сбить дыхание.

– И голос у нее взволнованный, – произнес Дики. – Говорит она что-то вроде: «Так передайте ему, что у него есть свой человек в Москве, а у меня будет мой человек в Париже». Я попросил ее повторить, но она бросила трубку. – Он смотрел, как Брет заканчивает упражнения.

– Я поговорю с ней позже, – проворчал Брет.

– Она была в аэропорту и ждала рейса. Она прощается с тобой. «Навсегда», – просила передать.

– Что ты и сделал, – сказал Брет; повернув голову, он одарил Дики лучезарной улыбкой, лежа на полу. – Послание получено и понято.

Дики пробормотал что-то о плохой слышимости на линии, кивнул и удалился с чувством, что ему не стоило бы приносить столь неприятные известия. До него доходили слухи, что у Брета не все благополучно в браке, но как бы мужчина ни жаждал бросить свою жену, из этого отнюдь не следовало, что он хотел бы оказаться в положении брошенного. Дики не покидало чувство, что Брет Ранселер не забудет, кто принес ему известие о бегстве жены, что может вызвать в нем неприязнь к посланнику, а это, в свою очередь, может надолго осложнить между ними отношения. Дики был прав в своих предположениях. Ему оставалось только надеяться, что назначение на пост контролера немецкого отдела не достанется Брету.

Щелкнула захлопнувшаяся дверь, и Брет снова принялся качать пресс. Он вменил себе в правило этот убийственный закон: если он остановился во время выполнения упражнения, то начинает его сначала.

По завершении всей программы Брет открыл дверь в небольшую ванную. Моя лицо и руки, он во всех подробностях стал вспоминать утренний разговор с женой. Он решил, что не стоит терять времени, припоминая причину разлада между ними: что сделано, то сделано – и слава Богу. Брет Ранселер всегда утверждал, что ни при каких обстоятельствах он не будет тратить время на ненужные сетования и сожаления, но все же чувствовал себя глубоко оскорбленным.

Чтобы отвлечься и переключиться на другие темы, он стал вспоминать те далекие дни, когда готовилась операция. Он выдвинул несколько возможных способов подрыва экономики Восточной Германии, но никто не отнесся к ним с должной серьезностью. Реакцией генерального директора на представленную массу исследовательских материалов было создание европейского экономического отдела. Откровенно говоря, жаловаться ему было не на что: Брет создал из отдела могущественную империю. Но хотя кабинетные экономические исследования являлись продолжением разведывательной деятельности, ему оставалось лишь сожалеть, что ныне они не занимаются куда более важной идеей – подготовкой изменений в Восточной Германии.

Идея Брета никогда не сможет принести результатов без наличия эффективно работающего агента в верхушке московского КГБ. Он предпочел бы иметь и поистине блистательного агента, предназначенного для долговременного внедрения и сбора информации в Восточном Берлине, столице Германской Демократической Республики. Это может потребовать массу времени: не та комбинация, которую можно сколотить впопыхах, как большинство операций СИС.

У департамента скорее всего имелось несколько дюжин «спящих» агентов, которые уже внедрились на долговременное оседание в той или иной области, – надежные, с давних пор верные агенты в различных коммунистических режимах Восточной Европы. А теперь Брету предстояло найти такого человека, и подбор должен был быть верен. Но долгий и тщательный процесс выбора его надо вести так тонко и безукоризненно, чтобы никому не пришло в голову, чем он занимается. И когда он найдет такого человека, ему предстоит убедить его рискнуть головой в ходе задания, которым в нормальных условиях «спящие» агенты никогда не занимаются. Большая часть их предназначена для глубокого оседания, в ходе которого они всего лишь получают деньги в ожидании подходящего шанса, впрочем пребывая в уверенности, что он никогда так и не наступит.

Словом, будет непросто. На удачу рассчитывать не приходится. С самого начала его может ожидать сдержанность или явное нежелание сотрудничать в силу простой причины, что никогда никому из тех, с кем он имел дело, не говорил, что придется этим заниматься. Затем следует откровенно сказать, что его ждет признание и вознаграждение. Департамент с большой ответственностью относится к таким вещам. И совершенно естественно, что люди, работающие в глубокой тайне, страстно жаждут знаков восхищения и признания со стороны своих шефов, когда все уже будет позади. А если дела пойдут не лучшим образом, то последуют яростные взаимные обвинения, сопутствующие посмертному вскрытию.

И наконец, нельзя сбрасывать со счетов воздействие, которое такая операция окажет на человека, занимающегося столь грязной работой. Не исключено, что ему не суждено будет вернуться. Или, даже если он вернется, ему никогда не будет предоставлена работа. Из немногих выживших, кого довелось увидеть Брету, мало кто получил право сидеть в кресле-качалке с пледом на коленях, позволяя себе говорить лишь на одобренные департаментом темы и тщетно пытаясь привести в порядок потрепанные нервы и разрушившиеся отношения.

Нетрудно догадаться, почему они не могут оправиться. Вы обращаетесь к человеку с просьбой бросить все, что он считает для себя дорогим, и отправиться шпионить в чужую страну. Затем, спустя много лет, вы выдергиваете его обратно – с Божьего соизволения, – чтобы он провел остаток жизни в мире и покое. Но ему не будет ни мира, ни, тем более, покоя. Всех, кто всплывает у него в памяти, он предал или покинул тем или иным образом. Жизнь этих людей разрушена и кончена с той же определенностью, с которой он мог бы предстать перед расстрельным взводом.

С другой стороны, необходимо учитывать оптимальное сочетание между необходимостью разрушить бытие какого-то человека, – возможно, и нескольких членов его семьи, – и той пользой, которую могут принести его действия. В конце концов, речь идет об оптимальной выгоде для общества. Они воюют с системой, убивающей сотни тысяч людей в своих трудовых лагерях, применяющей пытки как нормальный способ полицейских расследований, бросающей диссидентов в психушки. И абсурдно проявлять чрезмерную щепетильность, когда ставки столь высоки.

Прикрыв двери, за которыми скрывался его умывальник, Брет Ранселер подошел к окну и выглянул наружу. Несмотря на дымку тумана, отсюда были отчетливо видны и готический шпиль Вестминстерского дворца, и колокольня церкви Святого Мартина на Трафальгар-сквер, и Нельсон, вознесшийся над своей колонной. Все представляло единую картину. Даже безобразная башня Главной почты смотрелась здесь вполне уместно, ибо более столетия противостояла непогоде. Брет прижался лицом к стеклу в надежде увидеть купол собора Святого Павла. Из окон кабинета генерального директора открывался прекрасный вид на северную часть города, и Брет завидовал шефу. Не исключено, что когда-нибудь и ему удастся здесь обосноваться. Никки отпускала шуточки по этому поводу, а он делал вид, что посмеивается вместе с ней, но не терял надежды, что в один прекрасный день…

Он припомнил заметки, которые делал по поводу проекта. Ему в голову пришла прекрасная мысль: теперь, когда у него есть время и в его распоряжении целый штаб экономистов и аналитиков, он доведет идею до ума. Карты, схемы, расчеты, графики и доступные восприятию данные, которые сможет понять даже генеральный директор, – все это можно прогнать через компьютер. Почему он раньше об этом не подумал? Спасибо тебе, Никки.

Теперь мысли его обратились к жене. Он еще раз сказал себе, что должен быть спокоен и рассудителен. Она его оставила. Все кончено. Он давно предвидел такой исход, но фактически не чувствовал его приближения. И всегда считал, что Никки наконец привыкнет к тому, что вызывало у нее сетования, – точно так же, как он приспособился к ней – в желании сохранить брак. Он потерял ее, иот этого факта никуда не деться, но он дал себе слово, что не станет бегать за ней.

С ее стороны это просто неблагородно: ведь за все время их брака он ни разу не нарушил супружеской верности. Он вздохнул. Теперь ему придется начинать все сначала: встречи, ухаживание, уговоры, лесть, необходимость привлекать к себе внимание на приемах. Ему придется привыкнуть смиряться с уязвленным самолюбием, получая отказ от молодых женщин, когда будет приглашать их на обед. Это всегда было для него нелегко. Смиряться с такими афронтами всегда тяжело. Может, как-нибудь на неделе он пригласит на обед свою секретаршу, которая как-то намекнула ему, что рассталась со своим женихом.

Сев за стол, он стал раскладывать перед собой бумаги, но текст их плыл перед глазами, поскольку все его мысли были заняты Никки. Когда в их браке образовалась трещина? Что послужило началом, что было не так? Как Никки обозвала его – бессердечным подонком? Она была холодна и невозмутима – вот что поразило его больше всего. Снова вспоминая их разговор, он пришел к выводу, что эти спокойствие и безмятежность Никки были всего лишь притворством. Бессердечный подонок? Он сказал себе, что женщинам свойственно говорить абсурдные вещи, когда они находятся во власти неконтролируемого возбуждения. И почувствовал себя лучше.

1.СИС – Сикрет Интеллидженс сервис – английская разведывательная служба. (Здесь и далее примеч. перев.)