Kitobni o'qish: «Над небом и под ним»

Глава 1
Младший

Где же тут «12»? Сразу не понять – вот залепленная жвачкой «11», подплавленная местными факирами «13», и наконец где-то между ними кнопка как съеденный грибком ноготь. Теперь можно спрятать бумажку с адресом, которую втиснула мне в руку та старуха с жуткими глазами без зрачков.

Каких только не встретишь нищих. Грязные, с опухшими лицами бомжи в подземных переходах, жалкие, скрючившиеся старушки с иконками в руках у магазинов. У церквей побирушки всех мастей, но больше всего цыганок с целым выводком наглой черномазой мелюзги, жгучими глазенками следящей за твоими руками, когда ты лезешь в карман или сумку за милостыней.

Но такой нищенки я не видел никогда. Что-то вроде черной мантильи с вуалью покрывало ее голову и аккуратное длинное серое платье. Она будто проникла из позапрошлого века в нашу жизнь. Я сам ощутил себя в каком-то странном пространственно-временном искажении. Тонкая кожа протянутой руки была похожа на безжизненный листок из старого гербария.

Стройная, статная, она могла бы сойти за молодую девицу, пока не заглянешь ей в лицо. Оно было старинно-благородным, хотя на секунду ее профиль мне напомнил почему-то крота. Все проходили мимо – как ни странно, не обратив внимания на нее. Я же столкнулся с ней взглядом. Она что-то беззвучно прошамкала своим кисетным ртом, но меня, как магнитом, притянула к ней инфернальная волна. Я прикован был ее пророчеством и не помню, как оказался у меня в руках обрывок бумаги с адресом, но понимал, что нужно скрыть его от братьев.

Боже, что за темнота! Каждый раз, входя в длинный аммиачно-душный коридор подобной многоэтажки, невольно испытываю ужас, будто оказался в гробу. Почти на ощупь нахожу нужную дверь, жму на клавишу звонка – похоже, он давно состарился: звучит скрипучая мантра вместо музыкальной трели. Никаких признаков жизни в ответ. Нажать еще раз? - И словно услышав мой вопрос, раздается неожиданно приятный женский голос:

- Не стоит. Достаточно одного раза, – дверь открывается… Когда-то в книге доктора Оливера Сакса я читал о некоем Верджиле¹, которому после 40-летней слепоты вследствие плотной катаракты -произвели операцию, вернув зрение. Но этот человек, вопреки ожиданиям, не только не испытал облегчения, а тем более счастья от возможности видеть, но и обрел немало проблем с новым способом восприятия мира, который требовал ломки осязательных навыков, заменявших зрение. Он потерял чувство дистанции: машина, едущая совсем близко, виделась ему на отдаленном расстоянии; большое затруднение вызывало различение размеров и форм предметов: кошку от собаки он отличал по-прежнему, только погладив ее. Хотя нам, зрячим, трудно понять, что происходит с людьми, подобными Верджилу, а тем более, какие нейронные связи за это отвечают (это дело медиков), но, кажется, я испытал нечто подобное, едва открылась дверь.

Сноп света разделил время и пространство на «до» и «после». Казалось, не таким уж солнечным был этот день, но блики дневного светила гуляли повсюду: по длинным полкам с книгами, дивану с шелковыми подушечками, клетке с попугаем; но особенно много света было на полу, так что трудно было разобрать, какого он цвета. Комната простиралась в бесконечность, границы ее не обозначались моим зрением. Посередине свисали прозрачные гирлянды люстры. Верхний конец длинного шнура, к которому она крепилась, уходил в невидимую перспективу.

– Проходи, - раздался тот же голос. Да, сначала я слышал только голос, так как его хозяйка тоже была для меня невидимой, пока мои глаза не привыкли к свету. Я ожидал, что она спросит, зачем пришел, но тут же осенило: Она знает все.

- Садись, - сказала она, кивнув на старинный кожаный диван с высокой спинкой и откидными подлокотниками-валиками. Я не без опаски сел на него. Пружины дивана протестно захрустели под моим телом, а потрескавшаяся шершавая обивка ощетинилась, явно не радуясь такому тесному соседству со мной.

Она была весьма привлекательная, нет, я ошибся – чертовски привлекательная! Ведь только теперь смог рассмотреть ее. Длинные ресницы, светло-каштановые волосы до лопаток; легкая светлая блузка оттеняла матово-белую кожу рук, которая не отражала весь этот свет, а хищнически впитывала его; длинные стройные ноги. Правда, на левой был весьма заметный синий шрам чуть ниже колена по всей окружности голени. Я пытался представить себе, как она этими ногами перепрыгивает вечный зловонный ручей перед ее домом, а иначе попасть в подъезд было невозможно, и я всякий раз обходил этот дом с другой стороны, чтобы не завязнуть в грязи. Нет, не получилось представить – оксюморон какой-то.

Но там, за пределами квартиры, все казалось естественным и даже рациональным. Ну, построил какой-то деляга вычурные хоромы якобы, как говорило местное информбюро, для ресторана, накопал траншей рядом, а потом, видимо, бизнес захирел, а траншеи остались – и текла по ним водица неизвестного происхождения. А «ресторан» стоял, пустыми оконными проемами удивленно взирая на прохожих, будто извиняясь за то, что сам не понимает, зачем он здесь.

– Возьми шоколадку, - сказала она, пододвинув на стеклянном столике распечатанную плитку (интересно, кто ее до меня ел?). Я хотел, нет, только подумал отказаться, но она, поняв это:

- Не можешь не съесть, иначе…

Затем она двинулась в ванную, зашумела вода, а я под шум воды давился явно несвежим шоколадом, безнадежно пытаясь заглушить что-то противящееся в себе, закрыться шумом-ширмой, за которым, возможно, мое спасение. Длинные ноги (почему-то слегка прихрамывая) вернулись:

- Тебе туда.

– Это еще зачем? Но раздавшийся за спиной голос - «даже не думай!» - подтолкнул вперед, однако заставил оглянуться: это был не ее голос, такой приторно сладкий, шоколадный, - это был почти животный, гортанный хрип туберкулезника; именно такой периодически раздавался за стеной моей комнаты из квартиры соседа – худого, костлявого мужика с испитым лицом, на котором самым живым казался нос, большой и подвижный клюв хищной птицы. В комнате не было никого; только попугай, раскачиваясь на жердочке, как-то особенно мирно посмотрел на меня… Значит, показалось.

Я поплелся в ванную, где меня охватил животный страх. Стены были черного цвета со вставками из разноразмерных зеркал, которые отражали красный цвет воды. Пытаясь утешить себя, что это красные зеркала отражались в обычной воде, несмело разделся и полез в ванну. Это была вода. Холодная, вязкая. Правда, запах ее напоминал запах горсти монет, которую я долго держал во вспотевшем кулаке, когда стоял в очереди в школьный буфет. На сушилке для меня было приготовлено красное полотенце.

После этой «баньки», мягко говоря, не совсем приятной, меня трясло так, что (я точно знаю) воздух вокруг меня разрядился.

Однажды мне уже было так же холодно. Помню, в третьем классе, мы еще тогда с Серегой Крикуновым целый вечер после школы прокорпели над созданием шифра, который бы пригодился для разведчиков на случай войны. Мы все тогда ждали войны с загнивающим капиталистическим западом – гонка вооружений и все такое. Так вот, Серега сказал, что надо и нам подготовиться, и я серьезно трудился над шифром допоздна, пока мой приятель ссорился с младшим братом, все время требовавшим починить ему игрушечный грузовик, прилепив пластилином отвалившееся колесо. Однако через два дня Серега быстро перестроился на мирные рельсы и с помощью шифра писал любовные записки девчонкам, подбрасывая их во время уроков. А я работал дешифровщиком: ненароком подсовывал ключ в дрожавшие от смущения девчоночьи ладони.

Именно в тот вечер я гнал с тревогой домой, переживая за родителей, которые, как я думал, сидели у окна и оплакивали безвременно ушедшего сына, потому что для родителей подростков самое главное, чтобы их дети возвращались домой живыми. Вернее, плакала только мама. Она сидела в своем желтеньком халатике, стоптанных тапочках, с бигудями, поверх которых была надета розовая газовая косынка; а отец ходил мрачный из угла в угол, и только желваки на его лице перекатывались вверх-вниз. Мысль о том, как я сейчас обрадую родителей, вернувшись живым, незаметно привела меня к родной двери. Я улыбался.

Мама, действительно, оказалась заплаканной, но на ее лице было еще нечто, кроме слез, то, что она усиленно пыталась скрыть от меня. Не было ни бигудей, ни косынки, волосы растрепанными прядями прилипли вокруг покрасневших ушей. А он! Он стоял, стиснув кулаки, и желваки ходили по скулам вверх-вниз. Он поравнялся со мной и выкрикнул мне в самое лицо: «Это ты во всем виноват!» Я даже не заметил, что до сих пор улыбался. Эта улыбка будто нарочно приклеилась к моему лицу, может быть потому, что уже не принадлежала мне, а осталась с тем, прежним мальчишкой, который еще полчаса назад старательно трудился над своим первым в жизни важным делом. Но теперь я отделился от нее, отделился навсегда.

Потом я до утра просидел в подъезде под нижним пролетом лестницы. И вот тогда я впервые по-настоящему замерз. Вернее, сначала я не чувствовал холода, так как мои виски выстукивали чечетку, грудную клетку сдавило, ртом я хватал воздух так, как пойманные отцом карпы, которыми он хвастался перед соседями. Я пальцами размазывал по лицу слезы вместе с остатками пластилина. Но потом как-то все притупилось, затихло во мне. Я несколько раз слышал громкие крики сверху, слышал, как мама звала меня. Потом в наброшенной на голову газовой косынке она несколько раз выбегала на улицу. Но я сидел, словно в оцепенении, и чувствовал, что замерз. Этот холод был не только в подъезде – он был внутри меня, и мне почему-то стало все равно. Утром, чуть рассвело, они нашли меня: мама не переставая плакала, целовала меня, давала самой себе какие-то обещания, но мне хотелось только одного – согреться. С тех пор я не люблю пластилина, газовых косынок и стараюсь обходить стороной уличных продавцов живой рыбы.

Мне казалось, что и теперь я должен пережить нечто подобное… Да, именно! «Вернись, вернись!» – звучало где-то в моей голове маминым голосом. Но тут вступил в мой внутренний спор другой голос: «Пора!»

- Пора, - сказала она. – Пока не закончился прилив.

Она была обычной, хотя и красивой. Разве может быть такое? Глаза? Мне захотелось взглянуть в них. А она, вдруг всплеснув длинными пальцами, залепетала:

- Ой, совсем забыла показать тебе своих деток – девочку и мальчика – посмотри, какие они милые.

И уже тащила маленьких, с виду месячных, пушистых котят с рыжеватой шерсткой. Она целовала их, смеялась. И только теперь я увидел, что на стенах, столе, диванных подушках, полках красовались приметы айлурофилии: фото, вышивки, календари и календарики, гипсовые фигурки и их меховые двойники – везде кошки разных пород; кошки жующие, спящие, прыгающие; в корзинах, креслах, ванных и даже унитазах. Никогда не встречал такого египетского поклонения!

- Поцелуй их, - сказала она. Это можно было отнести к очередной дури котолюбки, но был взгляд…вернее, ощущение его, от которого прошел холодок по коже. Это еще одно!

Она не настаивала, а требовала, иначе...

Я вышел на балкон. Дома, впиваясь трубами и антеннами в серое небо, теснились в хаотическом беспорядке вокруг детского сада и отделения милиции, рядом с которым был разбит небольшой сквер – единственное место для прогулок мам с детьми. Две молодые женщины что-то жарко обсуждали, пока их детишки в песочнице щедро сыпали друг другу на головы песок. В доме напротив праздновали свадьбу. Гремела музыка:

По зелёной глади моря, по равнине океана

Корабли и капитаны, покорив простор широт,

Мира даль деля на мили, жизни даль деля на вахты,

Держат курс, согласно фрахту…

Она что-то делала на кухне, звеня посудой. А гости вопили в полном диссонансе:

- В по-о-орт, в по-о-орт!

Запахло ладаном, гвоздикой.

- Мо-о-ре-мо-о-ре, мир бездо-о-он-ный! - орали пьяные голоса, несинхронно растягивая слоги. И вдруг я ощутил, что все это так далеко от меня, почти нереально, или выпал я из этой реальности. Однако жамевю меня не пугало, подсознание уже привязало к чему-то другому, более важному.

Наконец, странно хромая, она появилась передо мной с каким-то экзотическим кубком из кости и протянула его мне. Я все понял без слов.

Этот напиток войной прогремел внутри меня, но я заключил Нанкинский договор, не имея достаточно сил к сопротивлению.

- Пора, пока не закончился прилив, - настойчивей повторила она и придвинула ко мне свое лицо. От ее мутно-темных глаз без зрачков задрожали руки, мне показалось, что я теряю сознание.

Затем я вдруг ослабел, и меня неудержимо потянуло в сон. Однако совсем не радовала перспектива заснуть на этом диване, потому что сразу понял, что мы с ним не друзья. Да и вообще, разве я за этим пришел? Что-то подсказывало мне: где-то должно быть спасение, и я решил уставиться в ковер на стене, чтобы затейливые узоры отвлекли мое внимание; когда-то мне это помогало в раннем детстве – если хотелось подслушать поздние разговоры старших братьев в соседней комнате, а сон одолевал меня, тогда я начинал путешествие по орнаментным лабиринтам коврика над моей кроватью, представляя себя сказочным героем Иваном-царевичем, бегущим по нити волшебного клубка, подаренного Бабой Ягой.

Черно-красные нити образовывали завитки, змеями сплетались в кольца, распутывались в длинные зубчатые дорожки, заходили в желтые пятна-тупики и снова сплетались. И теперь я стал проделывать то же сказочное путешествие, путешествие почти предсказуемое, среди растительных орнаментов, в шерстяном лесу, без опасных приключений и сил зла, ставящих преграды на пути.

Но тут на лесной дорожке стало смеркаться, потянуло сыростью, туман обесцветил травы и кустарники; скоро и тропинка пугливо уползла в гущу леса. Мне пришлось пробираться сквозь молодую поросль дубков и осинок, временами вступать в схватку с дикой малиной. Тьма сгущалась и плотнее придвигалась ко мне. Я поднял голову. Сквозь дремучие завесы крон жалко проглядывал узкий месяц: «Мало от меня толку – что ж, брат, бывает». Спотыкаясь о корни, то и дело попадая ногами в ложбины, я все же не сбавлял шаг. Мне казалось, что остановка погубит меня, засосет в лесное царство навеки. Наконец впереди показался просвет. Неужели выбрался?

Нет, передо мной стояла избушка…и впрямь на курьих ножках. Подошел поближе, открыл низкую дверцу. Резко ударил в нос запах плесени, диких трав, но сильнее всего был другой, сладковатый, удушливый запах, который определенно был мне знаком. В избе было темно и прохладно. Печь, вероятно, давно не топили. Но жилище не было необитаемым, чувствовалось чье-то присутствие: то ли шорох одежды, то ли отрывистый шепот.

Когда мои глаза привыкли к темноте, я увидел перед собой деревянный, покосившийся от времени стол, за которым, как полагается, сидела старуха. Путаная пакля седых волос закрывала пол-лица, хотя на самой макушке была завязана грязная косынка, потерявшая свой цвет, наверное, несколько веков назад. Вероятно, когда-то она должна была прикрывать волосы, но ее хозяйка, освободившись от этой заботы, оставила ее доживать на голове без внимания. Длинный, с большими неровными ноздрями нос был продолжением линии очень низкого лба. Обвислая нижняя губа обнажала пустую челюсть с серыми деснами. Корявыми, словно сухие сучки, пальцами она водила по столу и, казалось, совсем не заметила моего появления.

Я огляделся по сторонам и справа у стены увидел диван – тот самый, с валиками по бокам. На этот раз я обрадовался ему, как старому знакомому, и кинулся в его объятия. Прилег и думаю, затопила бы что ли старая печь, что-то уж совсем пробирает до костей.

- Всему свое время, – проскрипела она, будто услышав мою мысль. Мне стало еще холоднее. Тут раздался резкий стук, как клювом по сухому дереву.

- Что стучать, садись, потолкуем, - злобно прошипела старуха. На плечо к ней откуда-то с притолоки слетел огромный ворон.

- Пролил-таки он немного твоего зелья, вон пятно у левого кармана, - прокаркал ворон. Я невольно взглянул на свою рубашку, хотя не верил (или не хотел верить), что речь идет обо мне, ведь они даже не смотрели в мою сторону, словно меня тут и не было. Но, к своему ужасу, обнаружил на рубашке отчетливое пятно. Понюхав пятно, почувствовал тот самый сладковатый душок. К горлу подкатил живой ком, почти физическое ощущение чужих жестких пальцев на шее заставило невольно потрогать ее руками.

Я хотел запротестовать, но почему-то из моего рта, кроме сдавленного, чуть слышного хрипа, ничего не прозвучало. Они даже не обернулись. Только ворон странно покосил взглядом своих агатовых глаз.

И вообще, где-то я его действительно видел. На груди его из-под черных перьев торчала матросская тельняшка. Мой сосед-туберкулезник носил точно такую же. Мы жили с ним на одной площадке уже лет 20, и он никогда не снимал ее, хотя во флоте не служил. Стирал ли он ее когда-нибудь или у него их была дюжина – на смену? Кроме тельняшки, на вороне был жилет серого цвета с множеством карманов и сетчатыми вставками. Слетел он с плеча бабки на стул. Вижу: точно – сосед. Большой подвижный нос и ухмылочка та же. Сидит, почесывается.

- Ну что, сыграем?

Бабка недовольно поморщилась.

- Пошевелись, карга, и печку надобно бы уже…

- Не спеши, Бескровный, в рай, просто ляг и умирай, - сказала бабка и захохотала. Потом она набросала дров в старую, почерневшую от золы печь, разожгла огонь. Изба осветилась рваными языками пламени. Нос старухи отбросил гигантскую тень на бревенчатую закопченную стену, откуда на меня смотрели коты разных пород. И только на них не было видно паутины, но остальную поверхность стен и низкого потолка заволокла плотная грязная сеть. Из-за печки Яга вытащила огромный мешок, в котором гулко загремело. Из мешка посыпались на стол кости. Глаза у Бескровного загорелись. Поделили они кучу костей на две части, и началась игра.

Берет старуха кости по одной и бросает за плечо:

- Старая! Старая! Старая!

Слышу, как нарастает злоба в ее голосе. А Ворон посмеивается. И откладывает свои кости в сторонку.

- Старая! Старая! – еще неистовей кричит Яга. Ее губа трясется, разметывая в разные стороны слюну. При каждом крике она бросает кости в стены. Кости попадают в нарисованных и фигурных котов на полках, и они соскакивают на пол живые, с пронзительными воплями разбегаются кто куда, а кости собираются в кучки. И вдруг я услышал стоны, тяжелые сетования и такие скорбные жалобы, что защемило сердце! Это были человеческие кости!

Старухина доля была исчерпана.

- Да-ай костей! – неожиданно умоляющим голосом пропела она.

- Нет уж! – загробастал Бескровный своими сухими руками оставшиеся кости, посыпались они на пол, стеная детскими голосами.

- Ну, твоя взяла. Не будь я Яга, если не исполню договора.

- Тогда поддай жару!

Печка загорелась жарче. Мне стало невмоготу, и я подумал, что пора бежать. Но вдруг валики дивана закрутились с неимоверной быстротой вовнутрь, прижав меня с обеих сторон, высокая спинка согнулась и накрыла меня сверху, как крышкой. В печи загудело, завыло, избушка вся затряслась, захлопали ставни. Баба Яга с Бескровным засуетились.

- Давненько Он ждал такой жертвы!

Я хотел вырваться, но понял, что поздно. Тогда я поднял руку для крестного знамения, но не успел: большой черный кот с диким воплем набросился на меня, вцепился стальными когтями в запястье.

- А-а-а-а-а! – но крик мой был беззвучен, будто во сне. Тогда бабка сказала коту:

- Что ты, бесёныш? Иди на печь, пока не твое время.

Кот, ощетиня шерсть, отполз в сторону.

Печь горела жарко, надежно. Я пытался вспомнить молитву, которую моя бабушка, закончив свой трудовой день, творила перед иконами. Развязав пухлыми морщинистыми руками застиранный передник и положив его на лавку, она становилась на колени и старческим голосом шептала молитву.

- Отче, Отче наш… - пробовал начать я, но ничего дальше не получалось.

Анания, Азария и Мисаил² – рассказывала мне бабушка – и как бы я хотел теперь вспомнить, что же помогло им не сгореть в печи огненной, но не мог.

Яга с Бескровным подхватили диван, словно перышко, и понесли к печке.

«Цок-цок, цок-цок!» - стучали когти Бескровного по деревянному полу.

«Стук-бум, стук-бум!» - неровно шла Яга, гремя костяной ногой…

А мое сердце, кажется, вообще перестало стучать. Осталось только одно: пусть сгорит вместе со мной эта записка с адресом…

Глава 2
Максим

Школа – это звуки: крикливые, возмущенные, требовательные – в общем те, которые дышат местью за свое украденное детство или неудачную карьеру. Разве бывает здесь тихо, или все-таки прячутся в оркестровой яме детские голоса, готовые взорваться оглушительной увертюрой с наступлением нового утра? Парашютики мела выпущены на волю и не спеша приземляются на учительский стол, горшки с цветами.

Он любил бывать здесь в эти часы. Смотреть на свое место за второй партой справа в среднем ряду, на которое никто так и не посмел сесть. Эта парта с виду была такой, как все, с синей крашеной столешницей, планкой внизу для портфеля, которая, как правило, по назначению не использовалась, а обычно служила складом для огрызков, рваных тетрадей, поломанных ручек. В конце четверти проходила генеральная уборка, и все содержимое извлекалось на свет, стеклянные жвачки отскребались от крышки, и разбрызганная паста оттиралась «Пемолюксом». Однако было одно место, которое имело неистребляемый след – об этом никто, кроме него, не знал.

Классная любила мероприятия с той же неистовой силой, с какой Максим их ненавидел. Ну ладно там памятные даты в истории: битва на Калке или взятие Шлиссельбургской крепости – это еще можно было стерпеть. Нина загоняла класс в библиотеку, и библиотекарша с жаром рассказывала свой урок, делая вид, что не замечает пресных лиц. Вокруг ее жестикулирующих рук могильным прахом развевались струи залежавшегося книжного воздуха. Тогда начитанному Максиму еще бывало интересно. Но классные часы! – это же вообще не нужный никому бред, его вообще все воспринимали как наказание! И вздумалось же Нине читать им нравоучительную книжку; не помнится, как звали героев, что-то вроде Лёлика и Болика, которые демонстрировали чудеса благоразумия и послушания. И все бы ничего, но в одном из таких рассказов речь зашла о мальчишке, воспитываемом одной матерью. Он был слабого характера и не мог дать отпор Лёлику, а только дразнился из-за угла, за что получал затрещины от Лёлика. И тогда благоразумный Болик их помирил.

- Вот видите, что значит нехватка мужского воспитания, – резюмировала мудрая Нина.

Удар под дых!

Но этого оказалось мало:

- Что бывает с ребенком из неполной семьи: его все обижают, он и сам провоцирует на унижение.

Удар в голову!

- Такие дети вырастают неуверенными в себе, инфантильными, их везде ждет неудача и т. д. и т.п. Удар в самое сердце!

Максим уже не слушал. Во вспотевшей руке он крутил металлический циркуль, неизвестно когда извлеченный из портфеля, и, глядя на фигуру учительницы, очень полной дамы, носившей какие-то исключительно длинные балахоны поверх широких брюк, думал: «Сможет ли предмет с таким весом получить при полете такое ускорение, чтобы пробить не только балахон и брюки, но и добраться до толстой кожи?» Он понял, что это, скорее всего, не достигнет эффекта даже комариного укуса, а потому с яростью проткнул себе палец. Кровь закапала на парту, и ему почему-то стало жаль ее, такую бесполезную, но живую, и он приложил палец к щели между краем и кромкой. С тех пор после каждой генеральной уборки Максим заглядывал туда и с удовлетворением отмечал, что кровавый след, потемневший, но вечный, живет вопреки всему. Вот и сейчас след был такой, как и прежде, только саднил изжогой под ложечкой.

Он подошел к шкафу и взял с полки книгу, которая до него явно никого не интересовала – потертой оказалась только обложка, а развернутые листы сухо затрещали в его руках.

«Эдгар По «Ворон», - прочел он на открытой наугад странице.

***

Никогда не смогу понять, почему некоторые люди не любят рыбу. Конечно, чистить ее – занятие так себе, зато пожаришь…запах…ммм. Особенно хорошо получалось у мамы: она запекала ее в духовке с лимоном, специями. Поэтому, когда мы с отчимом собирались порыбачить, я не отказывался никогда.

- Завтра на пруд. Поедешь?

- Здорово!

Рыбалку я любил. Никаких обязательств. Никакой невымытой посуды, несделанных уроков, неотвеченных звонков, кивков, улыбок. Ты свободен! О, кому знакомо это слово – свобода? Что такое настоящая свобода? Не знаете? А я знаю. Знаю, как орел, парящий в небе, как океан бушующий, что принимают люди за неизбежность, как вулкан, извергающий лаву, – и пусть истерят СМИ, и пусть укоряют ученых, непредсказавших, непредусмотревших, - а я вулкан, мне все равно, мне плевать на ваши законы, имя им социум, некая сдерживающая сила, иными словами тюрьма, лишающая творчества, самой жизни. Я иду по траве, дышу ее ароматом, пусть я мну ее, как властелин планеты, но я знаю жизнь каждой травинки, малейшего жучка, ползущего по ней! Вот он - замечательный сырой болотный запах. Мама все говорила: «Гнилью пахнет», - и морщилась. А мне он нравился, этот запах, запах моего детства, цветущей бузины и багульника.

Кончилась каменистая дорога с дикими сливами и яблонями по обочине, впереди засинело озеро.

- Ну что, куда? – спрашивает отчим с загоревшимся взглядом заядлого рыбака. – Я, наверное, на прежнее – между двумя ивками – тишина, солнышко. А ты?

Бурчу:

- Пока не знаю, там посмотрим.

Я постоял немного на мостике, недалеко от отчима. Рыба не клевала. Рядом шумела вода в водоспуске. Я невольно потянулся к нему. Вода бурлила, как кипяток, угрожающе ревела, и было странно, что где-то рядом она безмятежна и равнодушна, как равнодушна бывает свадьба к похоронам. Я засмотрелся или заслушался – не знаю, но только впервые тогда почувствовал ЭТО. Меня неудержимо влекло туда… в это кипение, в этот ужас, затягивающий жадной пастью лаврафтовского ктулху.

- А-а-а…зараза! – слышу вдруг голос отчима. У него крючок зацепился за корягу.

Я обо всем забыл. Забыл до случая. И случай не заставил себя ждать.

Вам никогда не приходило в голову спрыгнуть с балкона высокого здания или с моста в бушующую реку? Если нет – вы счастливчик.

Однажды мы с классом пошли на кондитерскую фабрику. Коридоры времен архейского эона, дверь в цех гораздо современнее – артефакт первых пятилеток, ну и что ж. Зато конвейеры! Разные: закрытые, открытые…Все шумит, скрежещет. Жара выше 50 градусов. Работают, в основном, женщины предпенсионного возраста, наверное, еще ударницы коммунистического труда.

- Оборудование у нас современное, - говорит инженер, протирая платочком вспотевшую плешь. Ему хочется поскорее уйти. С его блестящего лица считывается: «И как они здесь работают? Если бы не эти конфетные дармоеды, разве б я сюда зашел?»

Зато наши стоят с глазами расплавленной патоки и влажными от предвкушения губами. Кто-то уже запустил пальцы в мягкую карамель на лотке. А работница – ничего, улыбается. Мы с Михой переглянулись – всем, видимо, можно. И он тоже без стеснения туда полез. Я решил подождать, посмотреть, что они с этим делать будут. Стоят, слизывают, чуть ли не до грязи под ногтями. Хорошо, хоть рядом умывальник был. Они руки обмыли и держат на весу, как хирурги: куда бы еще их запустить?

Я же стою, смотрю на все эти котлы, миксеры, машины для глазировки, обжарочные аппараты, конвейерные линии между ними. Как близко, как опасно они движутся! И только протяни руку – и оттяпает ее такая машина совершенно бесстрастно. Где-то вдали раздаются голоса одноклассников, мелькают слайды чужой жизни, приделанные улыбки и жесты. И это все неинтересно, в какой-то прошлой, придуманной истории. А тут в конвейере могут быть совсем несладкие кусочки с красным капающим веществом.

Но больше всего мне понравилась машина с чудным названием «гильотинная». Режет пастилу быстро и ровно. Что еще она может отрезать? Наверное, все (с таким-то названием!). Вообще нашим людям юмора не занимать, особенно на букву Ё: «Ёшкина корова» - это конфетки такие, многим нравятся. Вот это название! Прям, что надо! Говорят, даже конкурс был на лучшее название для этих новых конфет. И как вы уже догадались, победа досталась поклоннику буквы Ё. Газете «МоЁ», наверное, тот же самый человек название придумал. Может показаться, что ничего общего, однако: газету называют в народе «Моёшкой» - чувствуете сходство?

Но «гильотинная» переплюнула всё.

Конфет разрешили есть сколько хочешь. А как же впрок? Это с первого взгляда кажется, что советские времена прошли: поколение новое, а закалка старая – рассовали ребята конфеты по карманам, у кого сколько влезло. Работницы, конечно, все видели, но снисходительно молчали. На проходной пришлось выгрести содержимое на стол вахтеру, женщине с непроницаемым мужеподобным лицом. Тот, кто подбирал такой персонал, наверное, очень уважал «гильотинную» машину.

Когда шли домой, мины у всех были кислые: наесться вдоволь не получилось, так как просто невозможно столько съесть, а с собой не дали. Да и вообще, кондитерка так себе. Наверное, представляли себе, что попадут на фабрику Вилли Вонки. Чудаки. Я же шел и думал про «гильотинную», ну никак она не шла из головы, хотя и чувствовал себя проснувшимся после страшного сна.

Вечером выпал снег. Про кондитерскую фабрику уже не думалось. Там, на озере, скоро лед будет. Мысли понесли меня туда. Вот бы сейчас погонять по льду с клюшкой! Хотя лед не очень ровный (это не крытый каток с искусственным льдом), зато катайся сколько хочешь, валяйся, шали, бей без правил, если надо.

И тут мне будто въявь представилась картина. Мы идем со Славиком, коньки с гордостью несем. Вот оно, наше родное озеро, уже впереди. Там уже девчонки какие-то мелкие, одна из них со своей бабушкой. Расступись, народ, мужики в хоккей идут играть! У берега по краям побуревшая осока изо льда торчит. Небольшая площадка расчищена. Лед матовый, бугорками, потрескивает под полозьями, а кое-где полупрозрачные пятна. Девчонки робко жмутся по краям. Бабушка, вероятно, замерзла, стала звать девочек домой.

- Ну подожди, еще чуть-чуть, бабуля! Смотри, что покажу! – крикнула одна из них. И она решила изобразить какой-то витиеватый пируэт, заскользила в сторону… и тут случилось неожиданное: лед проломился, девчонка оказалась в воде.

А дальше все смешалось в моем сознании: я в ледяной воде пытаюсь схватиться за ускользающую под лед девчоночью куртку; одежда набрякла от воды, тянет вниз; густая ледяная жижа обжигает тело; сквозь поток отчаяния слышу, как истошно голосит старуха:

- Люди-и-и! Помоги-и-и-те, помоги-и-те!

Может, хватит уже, думаю. Сердце как колокол в груди, только не звонит. И вообразится же такое…

Я понял, что мне от ЭТОГО не избавиться никогда.

***

Еще немного посидел он за партой. Постепенно класс погружался в сумрак. За окнами взошла полная луна и осветила все голубым ровным сиянием. Долго он не мог отвести от нее взгляд. Неужели и вправду на нее переселяются души умерших?

Книгу он взял с собой. Оглянулся, поправил стул, спинка которого была непараллельна краю парты.

Он любил читать. И это являлось предметом зависти многих матерей, которые жаловались на своих отпрысков, безразличных к книгам. Если б они только знали!

Мать работала медсестрой в детской поликлинике. Часто вечером, приходя домой, она рассказывала душещипательные истории о том, как у одного ребенка началась сыпь, а мамаша не сразу обратила на это внимания, или как другая в день малютки принесла легко одетого малыша в двадцатиградусный мороз.

- Ну и молодежь пошла! То ли мы были: и носик пощупаешь, чтоб теплый был, и шапочку поглубже натянешь.

Когда освободилась ставка уборщицы, она с радостью принялась и за эту работу. Ну как же сына поднять-то одной? А он сидел по вечерам в пустой квартире и от скуки стал читать все подряд. Сначала это было отчаянной попыткой заглушить не поддававшуюся объяснению тоску, потом вошло в привычку. Когда перечитал все книги в доме (а их было немало), записался сразу в две библиотеки.

А потом у матери появился жених, такой слегка помятый, разведенный мужик, но еще довольно бодрый, если судить по претензиям, которые сыпались из него как из рога изобилия. Это не вызвало у сына чувства ревности – наоборот, он обрадовался. Наконец мать больше времени будет дома, ведь мужу полагается уделять внимание. Борщи там всякие, пирожки по воскресеньям.

В загс он пошел вместе с ними. Мать отпросила его из школы, причем сделала это, войдя в кабинет, перед всем классом:

- Понимаете, у нас сегодня бракосочетание, пусть Максим поприсутствует.

- Конечно-конечно, - сказала учительница. А он был бесконечно горд перед одноклассниками. И у нас семья, слышите? Под утихший в классе шум он пошел за матерью.

Мать отказалась от вечерней нагрузки, появились и борщи с пирожками.

Отчим воцарился на диване. Работал он слесарем-сантехником и часто бывал дома по причине отсутствия заказов. В такие дни он был хозяином в квартире и неусыпно следил за порядком. Лежа на продавленном диване (причем продавленным он стал в результате преданности ему отчима) и ковыряя спичкой в зубах, говорил:

- Там над телевизором в углу паутина. Почему бы не снять? Что за подростки пошли… - спичка при этом ломалась, и остаток ее летел с плевком на пол.

А вечером он выговаривал матери, что сын ее невоспитан и лодырь из лодырей. Она, пытаясь угодить мужу, ругала при нем Максима, прическа, завитая с утра, тряслась и разваливалась. В нужный момент она считала долг воспитания выполненным, возвращала кудри ладонью на место и шла мыть посуду. Иногда она спрашивала про оценки, но, даже не выслушав ответ, запиралась с отчимом в комнате. Квартира была по-прежнему пустой, только на 15 квадратных метров меньше.

Одноклассники раньше звали его в свою компанию, но это было давно, до третьего класса. Теперь он понимал, что для них чужой. Ребята разбились на группы, но ни одна из них не проявляла к нему никакого интереса. У подростков были свои давние дела, ссоры и порой драки, но даже в этом он был для них лишний. В школе мальчик пытался заслужить их доверие разными способами, но инерционное мышление переломить невозможно. Тогда он снова принялся за книги. Они стали его друзьями, семьей, миром.

***

Что произошло с Максимом в тот день, работница киоска вспоминала с недоумением. Она видела, как он перешел дорогу. Минуя остановку, пошел в сторону своего дома, но, отойдя немного, неожиданно вернулся. Кроме него, на остановке никого не было. Он стал смотреть туда, откуда на большой скорости к нему приближалась машина. Он ждал этой секунды! Он будто знал о ней! Машина вместе с его телом пробила стену продуктового павильона. Холодильник, который был финалом ее пути, оказался раздавленным всмятку. Водитель был живым.

Одноклассники принесли цветы.

На заснеженном памятнике значилось: «Воеводин Максим Иванович. 12.02.1980 – 09.01.1995».

Глава 3
Средний

Полный сомнений, Юра все же отправился на поиски камня. По дороге сначала он то саркастически подсмеивался над всем этим предприятием, то злился на свою легковерность, но при этом что-то томительно сладкое мягко копошилось в груди, что-то обещало воплощение сокровенной мечты, а уж умереть он себе не позволит. Но когда он наткнулся на большой камень посреди дороги, самообладание внезапно покинуло его: а вдруг эта чертовка с косой уже рядом! Куда идти, где тот путь, что не ведет к встрече с ней? Как, оказывается, неприятно выбирать собственную судьбу.

Слева от камня среди травы золотисто поблескивало. Юра подошел: да это просто фантик от конфеты! Такой пустяк, но почему-то стало радостно и легко, и ноги сами повели его дальше, в то время как мыслью он уносился в чарующие воспоминания.

Недавно ехал он в автобусе на занятия. Давка, как всегда по утрам, неимоверная. Чувствует: сзади кто-то протискивается, расталкивает всех, дерзко так. Хотел было он возмутиться и уже закипел, даже подкладка куртки к телу прилипла, оглянулся, а там милая такая физиономия, рыженькая, лет девятнадцати.

- Проходите, - сладко осклабившись, сказал он и стал услужливо прочищать ей локтями дорогу.

А в университете ему преподавательница нравилась одна. Такая, в общем, невзрачная, носик маленький, куцый, неизвестно каким образом удерживавший на самом кончике две полные луны очков в роговой оправе, но юбки короткие носила, а ножки – загляденье. Она ему «автомат» по своему предмету поставила за активное посещение, ведь другие пропускали ее лекции или не слушали. Особенно девчонки: собьются за задними столами и своими делами занимаются, одна за семестр даже свитер связала.

Когда Юре было 13-14 лет, он начал так бурно расти, что родители уже стали опасаться гормональных нарушений – сами-то низкорослые – однако и не переставали гордиться долговязостью своего сына, будто это было показателем некоей успешности. Сколько раз они потом, лежа в одиночку каждый в своей постели, будут вспоминать эти моменты с осознанием родительской незрелости.

Успешность! Что они в этом понимали тогда? Кого они хотели вырастить из своих сыновей? Как правило, никто над этим не задумывается. Все мысли матери были приблизительно такого рода: «Наконец-то эта грымза-англичанка поставила моему мальчику заслуженную «пятерку», а Сережка вчера, глядя на девицу элегантного вида, державшую сигарету распрямленными пальцами так, что даже я восхитилась и было подумала: «не закурить ли?», вдруг сказал: «А я никогда не буду курить! Ведь это вредно, правда, мама?» А отец думал: «Юра перерос всех одноклассников. Пусть теперь посмеется Леха, который все щелкал меня по темени, оттягивая средний палец другой рукой и приговаривая, что прекратит это делать, когда стану выше и ему неудобно будет дотягиваться. Но так и дотягивался до выпуска из школы».

- Вон наш, смотри, идет, голова над детской беседкой видна, - не без восхищения говорила мать отцу, глядя в окно со второго этажа.

- Да-а, - тянул папаша, когда из-за беседки уже показывалась фигура сына, похожая на складной метр. Средний шел, буравя острыми коленями брюки школьной формы, уже не раз надставленные снизу матерью, неуклюже размахивая кистями рук с оголенными тощими запястьями. Именно этих запястий он долго стыдился, а они все время предательски норовили высунуться из рукавов пиджака.

Но к двадцати годам тело его окрепло, плечи стали шире и конечности уже не пугали кажущейся непропорциональностью. Кроме того, он увлекся баскетболом и стал замечать на себе восхищенные взгляды девчонок.

Не обделенный вниманием женского пола, он знал цену своей внешности и умению блеснуть остроумием в компании любого ранга, особенно девушек, хотя при этом не выделяя ни одну из них, давая тем самым понять, что завоевать его сердце отнюдь не просто. Это не значит, что ему не хотелось прильнуть к женскому плечику, испытать сладость юношеских чувств. Нет, ему очень этого хотелось, но все кандидатки казались ему либо в чем-то несовершенными, либо слишком прямодушными, если не сказать пустыми, либо в них не хватало какой-то внутренней силы, способной притянуть его своим магнетизмом так, чтобы уже не хотелось сопротивляться.

Да, наконец он понял, какая ему нужна. Сильная, независимая, которая поведет его за собой с уверенностью локомотива, а ему останется ни о чем не думать и плыть…плыть в теплом течении любовного чувства.

Размечтавшись, он не заметил, что идет сам не ведая куда. Может, еще не поздно вернуться? Ленивый скепсис стал спорить с любопытством. А вдруг? Нет, что за ерунда, какая-то предсказательница, шарлатанка просто. Спустись в подземный переход – там найдешь и предсказателей, и талантливых музыкантов, и искусных мастеров любого дела. Но ровная тропа вела его, не разветвляясь и не сворачивая, поэтому бояться было нечего.

Сначала он шел по лугу. Полуденное солнце царственно стояло над ним, выказывая презрение редким перистым облакам. Запахи диких трав, то горькие, то пряные, то бархатно-медовые дурманили голову. Пыльца, припорошившая кроссовки, прицепившиеся к шнуркам колючки – всем этим щедро делился луг. Рядом шла грунтовая дорога, где по временам проезжали авто, оставляя долго не оседавшую завесу серой пыли. Скоро тропинка свернула в глубь зарослей лещины, за которыми показался довольно редкий лесок. Узкий, покрытый ряской и полусгнившим валежником ручей отделял его от луга, будто обороняя своего товарища от непрошеных гостей.

Походив вдоль ручья, Юра решил найти брод. Неподалеку оказалось с виду неглубокое место. Он стал спускаться, цепляясь за хмель, густой шапкой покрывавший низкие кустарники. Ноги заскользили по крутому спуску, и в одно мгновение он оказался по пояс в иле, который распустил по воде клубы грязи. Что-то зачавкало и задышало рядом, громко вскрикнула вспугнутая птица и, расправив крылья, взлетела, продолжая вещать сородичам страшную новость. Жутко сделалось на душе. Неужели это его и ждало? Может, он все-таки потерял нужное направление? Словно в ответ, предупреждающе-тревожно закричал домовый сыч. Испуг сменился отчаянием. Было ощущение того, что все вокруг: и болотные растения, и птицы, и само болото – затеяли против него коварную игру не на жизнь, а на смерть.

Трясина вязкими объятиями душила грудь, ног он уже не чувствовал. По временам сознание покидало его и возвращалось вновь, давая возможность посмотреть на безразличие ярко-синего неба, на высокомерное равнодушие закатного солнца, на свинцово блестящую воду.

Господи, неужели суждено здесь окончить свою жизнь?! Зачем я пошел, чего мне не хватало? Как страшно умереть вот так! А как не страшно? Почему-то жить не страшно, запирать свою совесть в кладовую не страшно. Да, в кладовую, в которой сидел мой младший брат…вот оно, то самое…оно пришло за мной. Выпустите меня! Мне темно, душно…простите!

Разум завяз в густой каше мысленных обрывков, и ему казалось, что это уже не с ним, что ему все равно, и уже все неважно.

Вдали от человеческого жилья темнеет быстро. Или это болото уже сомкнуло над ним свой смрадный свод? Но тут вдруг едва заметное веяние ветерка донесло до него слабый вздох, чья-то легкая рука коснулась его руки, тонкие цепкие пальцы впились в плечо и потянули к себе, мокрые рыжие локоны заскользили по его лицу. Рыженькая! Откуда она здесь? Смазливое личико показалось перед ним, сверкая белыми зубками. Глаза изумрудной зеленью смотрели в самую душу. С непонятной для него силой женские руки тянули его к берегу. Если бы он мог в этот момент рассмотреть ее… Но тогда все мысли были об одном: выбраться, чтобы жить! Вот он уже чувствует твердую почву. Упираясь ногами в крутой спуск, отчаянно хватаясь за траву, срывая ее пучками, поднимается наверх. Затем оглядывается на свою спасительницу.

- Ну что же ты, идем!

По пояс в воде, девушка, кажется, не внимает ему. Волосы тяжелыми прядями едва прикрывают голую грудь. Вдруг луна, показавшись над деревьями, осветила ее лицо. Бледная кожа пугает своей безжизненностью, зеленые глаза, не мигая, призывно устремлены на него.

- Не бросай меня, милый, останься, - жалобно, нараспев, говорит она. – Иди ко мне.

Непреодолимая сила потянула к ней. Вот он уже делает шаг, другой. Ноги будто сами несут его, но, как во сне, каждое движение становится все тяжелее и тяжелее, и уже под ним не упругая земля, а воздух, в котором утопают беспомощные шаги. Чем ближе, тем холоднее, тем тревожней. Вот ее лицо совсем близко. Не зеленые глаза – черные провалы впиваются пустотой в самое сердце. Она вытягивает вперед голубовато-белую руку с узкими птичьими когтями.

- Не бойся меня. Я подарю тебе любовь.

Но вдруг заухала неясыть, издали более высоко и звонко отозвалась ей другая. Юра вздрогнул и, опомнившись, бросился назад.

- Не прощу-у-у! – закричала она неожиданно хриплым и грубым голосом, и эхо разнесло ее крик.

- У-у-у! У-у-у! – отозвалась неясыть.

Отбежав на достаточное расстояние, решил обернуться. Девушка повернулась спиной, и то ли показалось ему, то ли это на самом деле было так, но в свете луны сквозь прозрачную кожу просматривались все ее внутренности, словно у рыбьего малька.

Теперь Юра решил больше не оглядываться. И бежал, бежал, а лес становился все гуще, все темнее. Сначала шли одни осинки и молодые сосенки, изредка попадались грустные березы, блестя стволами в лунном свете; затем пошли больше ели, пихты. Воздух становился плотным и душным. Ни малейшего дуновения ветерка не ощущалось в этой чаще, становилось труднее дышать. Когда понемногу отошел от случившегося, заметил, что одежда на нем грязная и мокрая и он сильно устал.

Под старой разлапистой елью был весьма уютный пригорок, покрытый мхом. Дальше простиралась небольшая поляна, заросшая папоротником. Здесь он решил остановиться. Развязал шнурки кроссовок, которые вначале никак не поддавались ему из-за слипшейся грязи. Да и пальцы не слушались, дрожали. «Неужели я так испугался?» Когда наконец освободился от обуви, то почувствовал, как заныли ноги, растертые до крови от влаги. О том, что голоден, уже не думал. Сейчас хотелось только спать. Морфей уже стал завладевать его телом и сознанием, как вдруг всплыла яркая картинка: рыжие волосы, синюшные руки и черная пустота вместо глаз. Что-то будто подкатило к горлу, и сон разлетелся на атомы.

Постепенно потянуло прохладой, по травам уверенно, как хозяин, стал прохаживаться низовой ветер, который словно будил всех обитателей-слуг: «За дело, за дело, хватит спать!» И лес действительно просыпался. Зашуршало в ветвях ели прямо над головой, кто-то невидимый теребил кусты, сражаясь за право жить, владеть, питаться. Несмотря на густые кроны, лунный свет, словно упрямый водяной поток, просачивался повсюду, обтекая любые препятствия, и желтыми пятнами кропил бугры и полянки. Совсем рядом звонко, по-лягушачьи, распустил свою трель козодой. Короткие, но не смолкающие ни на минуту куплеты раздавались все уверенней и громче, застревая и вибрируя в ушах.

Лунный блик на стволе ели облюбовал бражник. Летучие мыши чертили пространство над поляной в разных направлениях. Как черные молнии, они метались в поисках насекомых, своими перепончатыми лапками и красными глазами напоминая драконов. Вот одна из них ловко подлетела к бражнику, он встрепенулся, включил моторчик своих бархатных крыльев, но сразу же стал добычей охотницы. Пролетев очень низко над головой Юры, но не задев ее, мышь с растянутыми перепонками круто метнулась вверх.

Становилось холоднее. Темные тучи поползли по небу и закрыли луну. Тут и там, по траве, кустам и даже деревьям, брызнули зелеными искрами светляки. Неожиданно в траве около ладони зашевелилось черное блестящее тельце. Это была саламандра. Она подползла поближе к его лицу, склонившемуся над ней, и уставилась выпуклыми глазками на невиданного гостя. В какое-то мгновение ему показалось, что между ним и этим существом прошел мысленный диалог, в котором животное поняло его, только перевести это на словесный язык он бы не смог. Вдруг через спинку саламандры пробежала огненная полоска – словно пучок искр вырвался в темноту ночи. И разом зашевелилось все вокруг: из кустов, из-под хвойной подстилки, коряг и корней, как языки пламени, потекли саламандры на середину поляны. Казалось, будто целая армия, неся факелы, готова схватиться с суровым противником.

Собравшись вместе, саламандры слились в общую массу и вновь рассыпались огненными шарами, которые стали кататься в неведомом порядке, по временам перепрыгивали друг через друга, зависали на несколько секунд в воздухе и снова раскатывались. Юра с удивлением наблюдал за этой странной пляской, которая длилась неопределенное время. Присмотревшись, он увидел, что саламандры собрали большую кучу хвороста. Утомленный загадочной игрой света и тьмы, он ощутил, как слипаются веки и тяжелеет голова. Внезапно собравшиеся в одну общую массу шары воспламенились костром. Огонь затрещал сухим фейерверком, осветил поляну, заставил дрожать воздух, разметал искры под самое небо; тьма отступила дальше, в чащу. Юноше стало тепло. Засыпая, он чувствовал, как саламандры обвивают его тело мягким игольчатым мхом, и думал о том, что утром непременно вернется домой.

***

Мох был как пушистый зеленый плед, которым они с братом укрывались, когда смотрели телевизор. Они еще умещались в одном кресле и, поджав ноги, громко комментировали фрагменты фильмов. А тут Сережка – ну и зануда! То штаны поменять, то поиграй с ним. Скорей бы мать пришла. Сама родила, сама пусть и занимается.

- Ну потитай сказку! Поделжи мишку! – канючит Серый. Переглянулись мы и решили запихать его в кладовку, чтоб не мешал.

Реву было! Ничего – поорет и перестанет – так часто и отец говорил. Сделали мы телевизор погромче и постарались не обращать внимания на детские капризы. Но младший не унимался.

- Может, выпустим?

- Манипулирует, - отрезал брат. И я, глядя на его невозмутимое спокойствие, тоже заставил себя быть хладнокровным.

Потом стало тихо. Мы досмотрели фильм и пошли гулять, позабыв о брате. Пришли домой, когда уже вечерело. Родители были дома. Сережка сидел над тарелкой с кашей.

- Пока не съешь, из-за стола не выйдешь, - твердил отец. Если родители говорят такое, они всегда правы. В любой борьбе должен быть победитель и проигравший. Так вот, в этой вечной борьбе между родителями и детьми последние – заведомо проигравшие.

Но Сережка не хотел есть. Он был бледный и как будто постаревший. Да-да, на миг мне показалось, что взгляд его принял выражение лица нашего недавно умершего деда.

- А почему Сережа был в кладовке? – спросила мать, заметив наше возвращение. Я замычал, еще не зная, что сказать, так как не подготовился к этой ситуации. Но мой находчивый брат опередил меня:

- Попросил в прятки поиграть и не захотел выходить оттуда.

- Ничего, зато выспался там, - твердо сказал отец, подмигнув нам. Моя совесть теперь была чиста.

«Совесть – лучший контролер», - такую надпись можно было часто видеть в разных местах, особенно в транспорте. Моему старшему брату стоило позавидовать в умении держать контроль над собой, потому что с совестью у него, очевидно, был полный порядок…

***

Он приоткрыл глаза и в зареве пробуждающегося утра увидел впереди, над лесом, на довольно высоком плато, величественный замок, островерхие башни которого золотом сияли в лучах восходящего солнца. Впрочем, кроме башен, рассмотреть замок более подробно не выходило: бело-розовая дымка утреннего пара застилала его почти полностью. «Почему я не заметил его вчера? Может быть – это декорации, которые установили киношники, пока я спал?» Но никакого движения вокруг, сколько он мог рассмотреть, не наблюдалось. Говорят, что иногда люди видят мираж … И он решил посмотреть на это, когда станет совсем светло.

Проснулся он от яркого солнца, которое бесстрастно жарило в глаза сквозь незанавешенную полоску между шторами. Подушка сбилась на бок кровати, а простынь оказалась вся между краем матраца и стеной. Из кухни приятно тянуло запахом маминых блинчиков. Юра заулыбался. Как здорово! Ох, как же здорово! Он вскочил с кровати и направился на кухню.