Kitobni o'qish: «Мимолетные видения незнакомой Японии»

Lafcadio Hearn

Glimpses of Unfamiliar Japan, Vol. 1

* * *

 Школа перевода В. Баканова, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

В знак моей признательности и благодарности посвящается друзьям, чья доброта сделала возможным мое пребывание на Востоке: судовому казначею Митчеллу Макдональду, ВМС США и Бэзилу Холлу Чемберлену, эсквайру, почетному профессору филологии и японистики Имперского университета Токио.

Предисловие

В 1871 году во вступлении к своим очаровательным «Легендам древней Японии» мистер Митфорд писал: «Книги о Японии, созданные в последние годы, опирались либо на официальные документы, либо на поверхностные впечатления случайных путешественников. Мир до сих пор мало знает о внутренней жизни японцев. Их религия, суеверия, образ мыслей и тайные пружины поступков по-прежнему остаются загадкой».

Невидимая жизнь, о которой говорит мистер Митфорд, это та самая незнакомая Япония, которую мне удалось мельком увидеть. Читатель, возможно, будет разочарован слишком малым количеством впечатлений. Однако четырех лет, прожитых среди какого-либо народа, даже если ты пытаешься перенять его привычки и обычаи, иностранцу едва ли достаточно, чтобы почувствовать себя в чужом мире как дома. Никто лучше самого автора не знает, как мало воспроизведено в этих томах и как много еще предстоит сделать.

Образованные классы Новой Японии практически не разделяют популярные религиозные верования, в особенности почерпнутые из буддизма, и причудливые суеверия, упомянутые в этих заметках. За исключением характерного для него безразличия к абстрактным идеям в целом и метафизическим соображениям в частности, озападненный японец наших дней находится практически в том же интеллектуальном поле, что и культурный житель Парижа или Бостона. Он с неоправданным презрением относится к любым представлениям о сверхъестественном, великие религиозные вопросы современности его совершенно не трогают. Университетская выучка в области современной философии редко побуждает современного японца к непредвзятому изучению общественных отношений или их психологии. В его глазах суеверия – глупые предрассудки и ничего больше. Их связь с чувственной природой народа его не интересует¹. Так происходит не потому, что он хорошо понимает свой народ, но потому, что класс, к которому он принадлежит, по-прежнему, пусть по естественным причинам, безоговорочно стыдится прежних верований. Большинство из нас, называющие себя агностиками, помнят, с какими чувствами мы, освободившись от куда более иррациональной веры, чем буддизм, оглядывались на мрачное богословие наших отцов. Интеллектуалы Японии стали агностиками лишь в последние несколько десятилетий. Быстрота, с которой произошла эта революция в умах, достаточно объясняет главные, хотя и не все причины сегодняшнего отношения высшего класса к буддизму. На сей момент оно граничит с нетерпимостью, и коль таково отношение к вере, отделенной от суеверия, то отношение к суеверию, отделенному от веры, должно быть еще более суровым.

Редкостное обаяние японского быта, так сильно отличающегося от быта других частей мира, не встретишь в европеизированных кругах. Его можно наблюдать в широких народных массах, которые в Японии, как и во всех других странах, являются носителями национальных достоинств и все еще крепко держатся за чу́дные старинные обычаи, живописные наряды, скульптуры Будды, домашние алтари, прекрасное и трогательное поклонение предкам. От такой жизни иностранный наблюдатель, если только ему посчастливится в нее окунуться, никогда не устанет, она подчас заставляет его усомниться, способствует ли хваленый западный прогресс нашему нравственному развитию. Каждый день на протяжении многих лет наблюдателю будет открываться незнакомая, неожиданная красота местной жизни. Как и в любых других местах, у нее есть свои темные стороны, но даже они выглядят светлыми по сравнению с темными сторонами западного бытия. В ней есть свои причуды, глупости, пороки и зверства. Однако, чем дольше ее наблюдаешь, тем больше восхищаешься ее невероятным добронравием, удивительным долготерпением, нескончаемой вежливостью, сердечной простотой и спонтанным милосердием. Наиболее распространенные суеверия, как бы их ни осуждали в Токио, имеют для нашего западного понимания редчайшую ценность как фрагменты устной литературы надежд, страхов, опыта добра и зла, незатейливых попыток разгадать загадку Невидимого. Многое из того, что легкие, добрые суеверия народа добавляют к очарованию японской жизни, может понять только тот, кто долго жил в глубинных районах страны. Некоторые из верований зловещи, например вера в демонов-лисиц, которую быстро вытравливает государственное образование, однако многие по красоте фантазии сравнимы с греческими мифами, в которых до сих пор черпают вдохновение благороднейшие поэты современности. В то же время многие другие суеверия, поощряющие милость к несчастным и доброту к животным, не могут не преподнести крайне положительный нравственный урок. Удивительная самоуверенность домашних животных и относительное бесстрашие многих диких существ в присутствии человека, тучи белых чаек, кружащие вокруг любого парохода в ожидании милостыни в виде крошек, шум крыльев голубей, слетающих с карнизов храмов к рисовым зернам, рассыпанным для них паломниками, привычные аисты в старых общественных парках, олени, ждущие у святых мест лепешек и ласки, рыбы, высовывающие морды из священных прудов с цветками лотоса, стоит только тени незнакомца пасть на воду, – все эти и сотни других милых сцен навеяны причудами, которые хоть и называются суевериями, в простейшей форме внушают великую истину о единстве всего живого. И даже если взять менее симпатичные верования, предрассудки, гротескность которых способна вызвать улыбку, беспристрастному наблюдателю не мешает вспомнить, что об этом говорил Лекки.

Многие суеверия, несомненно, соответствуют греческой концепции рабского «страха перед богами» и принесли человечеству неописуемые страдания, но есть и множество других. Суеверия затрагивают как наши надежды, так и наши страхи. Они нередко удовлетворяют самые сокровенные желания сердца. Дают уверенность там, где разум может предложить лишь возможности или вероятности. Создают представления, на которых любит задерживаться воображение. А иногда даже придают моральным истинам новое звучание. Порождая желания, которые только они способны удовлетворить, и страхи, которые только они способны успокоить, суеверия часто становятся необходимым элементом счастья. Их способность утешить человека наиболее ощутима в томительные или тревожные часы, когда тот больше всего испытывает нужду в таком утешении. Нам больше дают наши иллюзии, чем наши знания. Воображение, являясь, по сути, элементом творчества, быть может, помогает нашему счастью больше, чем разум, который критично и разрушительно действует в основном в сфере умозаключений. Грубый амулет, который дикарь в час опасности или беды уверенно прижимает к груди, икона, которая, как считается, освящает и защищает лачугу бедняка, могут дать более реальное утешение в самый тяжелый час человеческих страданий, чем величайшие философские теории. Нет более серьезной ошибки, чем воображать, что, когда критический дух уйдет в мир иной, все приятные убеждения останутся, а болезненные погибнут.

То, что критический дух модернизированной Японии сейчас косвенно помогает, а не противостоит попыткам зарубежных фанатиков разрушить простую и радостную веру народа и заменить ее жестокими суевериями, из которых сам Запад давно интеллектуально вырос, – измышлениями о безжалостном Боге и бесконечных страданиях в аду – не может не вызывать сожаления. Более ста шестидесяти лет назад Кемпфер писал о Японии: «В практической добродетели, житейской чистоте и самоотдаче в отношении к ближнему японцы намного превосходят христиан». И за исключением тех мест, где местные нравы пострадали от иностранной заразы, как, например, в открытых портовых городах, эти слова справедливы по сей день. По моему собственному убеждению, а также по убеждению многих беспристрастных и более опытных наблюдателей японской жизни, Япония ничего не выигрывает от обращения в христианство, ни в моральном, ни в каком-либо другом плане, но очень многое теряет.

Из двадцати семи очерков, которые вошли в этот том, четыре были первоначально приобретены различными газетами и представлены здесь в значительно измененном виде. Шесть были опубликованы в журнале «Атлантик мансли» (1891–1893 гг.). Прочие, составляющие основную часть работы, ранее нигде не публиковались.

Л.Х.

Кумамото, Кюсю, Япония, 1894 г.

Глава первая
Мой первый день на Востоке

«Не забудьте, как можно скорее записать первые впечатления, – предупредил меня добрейший профессор-англичанин Бэзил Холл Чемберлен, с которым я имел удовольствие познакомиться вскоре после моего прибытия в Японию. – Они, знаете ли, эфемерны. Поблекнув, уже никогда к вам не вернутся. Какие бы необычные впечатления от этой страны вы ни получили позже, ничто не сравнится по степени очаровательности с первыми». Я пытаюсь восстановить свои впечатления по торопливым заметкам, сделанным в то время, и вижу, что подробности намного труднее уловить, чем оставленное ими очарование. Из моих воспоминаний о первых днях улетучилось нечто, чего я больше не могу восполнить. Несмотря на всю свою решимость последовать дружескому совету, я пренебрег им. В те первые недели я не мог заставить себя сидеть в четырех стенах и писать, в то время как на обласканных солнцем улицах японского города предстояло так много увидеть, услышать и почувствовать. Но даже если бы я сумел оживить в памяти первые ощущения, сомневаюсь, что мне удалось бы выразить их словами. Первое очарование от Японии невесомо и недолговечно, как аромат духов.

Оно началось для меня с первой поездки на куруме из европейского квартала Йокогамы в японскую часть города. Дальше следует мой рассказ обо всем, что я смог вспомнить.

Часть 1

Как изумительно сладостно первое путешествие по японским улицам, когда ты не можешь попросить возницу курумы иначе как жестами, отчаянной мимикой двигаться куда глаза глядят, в какое угодно место, потому что все вокруг невыразимо привлекательно и ново, – таково первое реальное ощущение от пребывания на Востоке, в далеком краю, о котором ты столько читал, так долго мечтал, но который, представ теперь воочию, совершенно тебе неведом. Романтика заключена даже в первом полном осознании этого довольно простого факта. Для меня оно необъяснимо смешалось с божественной прелестью дня. Утренний воздух обладает невыразимым очарованием, он прохладен, как вся японская весна и ветры, прилетающие со снежного конуса Фудзи. Это очарование вызвано, пожалуй, не столько теплыми оттенками, сколько мягчайшей ясностью – невероятной прозрачностью атмосферы, имеющей в себе очень мало голубизны, сквозь которую даже отдаленные предметы видны с удивительной четкостью. Солнце пригревает в меру, рикша или курума – самое крохотное и самое удобное средство передвижения, какое себе можно представить. Уличные пейзажи, наблюдаемые поверх танцующей, похожей на верхушку гриба белой шляпы обутого в сандалии возницы, обладают такой притягательной силой, что вряд ли могут когда-либо надоесть.

Ты как будто оказался в стране эльфов, ибо все вокруг маленькое – маленькие дома под синими крышами, маленькие витрины с синими занавесками, маленькие улыбчивые люди в синих одеждах. Иллюзию нарушают лишь отдельные высокие прохожие-иностранцы да вывески с нелепым подражанием английскому языку. Такой диссонанс только подчеркивает неподдельность, но отнюдь не умаляет обаяние причудливых маленьких улочек.

Таково поначалу охватывающее тебя приятное замешательство, когда твой взгляд проникает в одну из улиц сквозь непрерывное трепетание флажков и синих занавесок, выглядящих еще прекраснее благодаря загадочным японским и китайским надписям. Ибо в Японии не существует никаких правил строительства или оформления – каждое здание по-своему фантастически прелестно, ни одно не похоже на соседа, и все обворожительно непривычны. Однако постепенно, после того как ты провел в квартале около часа, глаз начинает смутно различать подобие общей конструкции: все дома невысокие, легкие, деревянные, с причудливыми щипцовыми крышами, как правило некрашеные, первый этаж выходит прямо на улицу, узкие полосы кровли нависают козырьками над фасадом, покато уходя вверх к миниатюрным балкончикам второго этажа с бумажными стенками. Ты начинаешь понимать общую планировку крохотных лавчонок с циновками на полу, порог приподнят над улицей, надписи в основном вертикальные – либо на колышущихся занавесках, либо на блестящих позолоченных, лакированных досках. Ты замечаешь, что все тот же насыщенный темно-синий цвет преобладает как в одежде, так и в драпировках магазинов, но попадаются также брызги другого цвета – голубого, белого, красного (зеленого и желтого нигде не видно). Потом на одежде работников ты различаешь все те же иероглифы, что и на занавесях у входа в лавку. Такого эффекта не могли бы создать никакие арабески. Когда иероглифы используются в декоративных целях, они обладают красноречивой симметрией, которую способен воссоздать только очень хорошо продуманный дизайн. Нанесенные сзади на рабочую блузу – белая краска на синем фоне, – они достаточно велики, чтобы их можно было легко прочитать на большом расстоянии (обычно это название гильдии или компании, в которой работает одетый в такую блузу сотрудник), и придают дешевой одежде обманчивый эффект великолепия.

Наконец, пока ты еще размышляешь о загадочной природе вещей, тебя осеняет понимание того, что своей живописностью улицы обязаны обилию китайских и японских букв, нанесенных белой, черной, синей или золотой краской повсюду, даже на ровные поверхности дверных косяков и бумажных перегородок. На мгновение ты можешь вообразить на месте волшебных знаков надписи на английском. Сама эта мысль оскорбит твои эстетические предпочтения, и ты станешь, как стал им я, противником «Ромадзикай», общества, основанного для грубой утилитарной цели – поддержки вторжения английского языка в письменный японский язык.

Часть 2

Иероглиф не оставляет в уме японца такой же отпечаток, какой оставляют в уме западного человека буквы или сочетания букв, эти тупые, безжизненные символы речи. Для японского ума иероглиф – ожившая картинка, он пышет энергией, говорит, жестикулирует. Вся японская улица заполнена этими живыми символами, фигурками, привлекающими своими криками взгляд, умеющими улыбаться или гримасничать, как человеческие лица.

Что такое иероглифы в сравнении с нашим безжизненным шрифтом, могут понять лишь те, кто провел много времени на Востоке. Привезенные печатные издания на китайском или японском языке не позволяют уловить красоту тех же знаков, когда они преобразованы для декоративных надписей, скульптур или самых простых рекламных задач. Полет фантазии каллиграфа или оформителя не сковывают жесткие условности, каждый из них старается выписать символы прекраснее соперника. Целые поколения художников с незапамятных времен упорно работали, подражая лучшим образцам, благодаря чему в течение многих веков неустанный труд и учеба превратили примитивный иероглиф в предмет неописуемой красоты. Знак состоит всего из нескольких росчерков кисти, но в каждом из них содержится неисповедимый секрет изящества, пропорций, неуловимых изгибов, придающих иероглифу жизненную силу, и свидетельствует, что художник, создавая его молниеносным движением, старался нащупать идеальную форму мазка на всей его протяженности от начала до конца. Однако искусство мазка – это еще не все. Очарование, которое подчас поражает даже самих японцев, создается умелым сочетанием штрихов. Учитывая индивидуальную, оживленную, эзотерическую природу японского письма, вовсе не удивительно, что существуют легенды о каллиграфии, рассказывающие о том, как слова, начертанные рукой мастера, обретали плоть и сходили с полотен, чтобы вступить в общение с людьми.

Часть 3

Моего курумаю зовут Тя. Он носит белую шляпу, напоминающую шляпку гигантского гриба, короткую синюю куртку с широкими рукавами, синие, узкие, как трико, панталоны, достающие до щиколоток, и легкие соломенные сандалии, привязанные к босым ступням веревками из пальмового волокна. Тя, несомненно, олицетворяет терпеливость, выносливость и коварный талант умасливать клиентов, присущие людям его сословия. Он уже успел проявить свои способности, убедив меня заплатить больше установленного законом тарифа. Хотя меня предупреждали, совет не пошел впрок. Ибо вид человека, бегущего между оглоблями вместо лошади, чья голова часами ныряет перед тобой вверх-вниз, сам по себе вызывает сочувствие. А когда у этого человека, бегущего между оглоблями со всеми его надеждами, воспоминаниями, чувствами и разумением, вдобавок обнаруживаются кроткая улыбка и способность отвечать на любезность бурным проявлением бесконечной благодарности, сочувствие обращается в симпатию, порождающую безрассудные позывы к самопожертвованию. Такие чувства, пожалуй, связаны еще и с тем, что возница обливается потом; эта картина наводит на мысли о затратах сердечной и мускульной энергии и на опасения, что рикша подхватит простуду, насморк и плеврит. Одежда на Тя – хоть выжми. Он промокает лицо маленьким голубым полотенцем с белыми оттисками бамбуковых побегов и воробьев, которое во время бега обертывает вокруг пояса.

Но больше всего в Тя – не как в тягловой силе, а как в человеке – меня привлекает то, что я начинаю разбираться в мириадах лиц, которые поворачиваются в нашу сторону на узких улочках. Возможно, наиболее приятное впечатление утра оставляет именно это всеобщее добродушное внимание. Все смотрят на тебя с любопытством, но во взглядах нет неодобрения и тем более враждебности. Как правило, взгляды сопровождаются улыбками или полуулыбками. В конце концов, все эти добрые любопытные улыбки и взгляды создают у иностранца ощущение, что он оказался в волшебном краю. Если упростить мое заявление до эпатажного уровня, то получится, что всякий, кто взялся описать впечатления от первого дня пребывания в Японии, отзывается о ней как о сказочной стране, а о ее населении как о сказочном народе. Единодушие такого выбора в отчетах о первых впечатлениях, когда невозможно подыскать более точные сравнения, имеет естественную причину. Когда ты вдруг попадаешь в мир, где все имеет небольшие и более изящные размеры, чем у тебя дома, в мир меньших и, похоже, более кротких существ, которые тебе улыбаются и желают всего доброго, где все движется медленно и без резких движений, а голоса звучат приглушенно, где земля, жизнь и небеса не похожи ни на какие другие места, неизбежно приходит на ум взлелеянная английским фольклором аллегория – старинная фантазия о стране эльфов.

Часть 4

Путешественник, внезапно попавший в полосу общественных перемен, особенно перехода от феодального прошлого к демократическому настоящему, нередко сожалеет об упадке прекрасного и уродстве нового. Я пока еще не знаю, сколько того и другого обнаружу в Японии. Однако сейчас старое и новое так хорошо сочетаются на самобытных улицах, что как будто уравновешивают друг друга. Маленькие белые телеграфные столбы с проводами, по которым в газеты мира расходятся новости, покрыты китайскими и японскими иероглифами. Рядом с кнопкой из слоновой кости у входа в чайную красуется электрический звонок с загадочной восточной надписью. Магазин американских швейных машинок соседствует с лавкой статуэток Будды, контора фотографа – с мастерской по изготовлению соломенных сандалий. Нигде не режет глаз несовместимость, каждый образчик западной технологии заключен в восточную оправу, способную, похоже, вместить любое представление. Но в самый первый день новинкой для иностранца, полностью поглощающей его внимание, служит одна лишь старина. В эти минуты ему кажется, что все вокруг хрупкое, изящное, чудесное, даже пара деревянных палочек для еды в бумажном пакете с небольшим рисунком, даже пакетик зубочисток из вишневого дерева в бумажной обертке, чудесно расписанной тремя разными цветами, даже маленькое голубое полотенце с порхающими воробьями, которым рикша вытирает пот со лба. Банкноты и простые медные монеты – настоящие произведения искусства. Витой разноцветный шнур, которым лавочник перевязывает покупку, и тот достоин любопытства. Обилие курьезов и грациозных вещиц поражает воображение. Со всех сторон, куда ни повернись, ты видишь чудесные, уму непостижимые вещи.

Смотреть на них опасно. Всякий раз, стоит бросить робкий взгляд, что-то подталкивает тебя купить их, если только улыбчивый продавец не пригласит тебя погрузиться в осмотр множества разновидностей того же товара, сплошь неповторимого и невыразимо желанного до такой степени, что ты убегаешь прочь – скорее от ужаса перед собственным желанием скупить весь магазин. Продавец никогда ничего не навязывает, но товар у него заколдованный, стоит тебе начать покупать, считай, что ты пропал. Дешевизна – не более чем искушение к банкротству, ибо запас дешевых соблазнительных художественных поделок воистину неистощим. Для всего, что хочется купить, не хватило бы самого вместительного тихоокеанского парохода. Возможно, человек не признается себе, но на самом деле он желает купить не предлагаемый в магазине товар; ему нужен весь магазин с продавцом в придачу, все улицы и лавки с занавесками и публикой, весь город и залив с горами, их опоясывающими, нужны белые чары Фудзиямы, маячащей в безоблачном небе, вся Япония с ее волшебными деревьями, прозрачной атмосферой, городами, поселками и храмами и сорока миллионами самых симпатичных жителей во всей вселенной.

На ум приходит высказывание одного практичного американца. Услышав о большом пожаре в Японии, он воскликнул: «А-а, этот народ может позволить себе пожары. Их дома так дешево обходятся». Что правда, то правда: хлипкие деревянные домишки простолюдинов можно быстро заменить без особых затрат, но то, что сделало их прекрасными, заменить невозможно. Поэтому каждый пожар – трагедия для искусства, ибо Япония – страна бесконечного рукотворного разнообразия. Механизация еще не успела внедрить однообразие и прагматичное уродство дешевых поточных линий (кроме как в угоду западному дурному вкусу и рыночному спросу на пошлость), каждый предмет, изготовленный ремесленником или художником, не похож на другие, даже если сделан теми же руками. Всякий раз, когда что-то прекрасное гибнет в огне, вместе с ним гибнет заложенная в этом предмете индивидуальная мысль.

К счастью, стремление к творчеству в этом краю пожаров настолько живо, что продолжается из поколения в поколение умельцев, сколько бы пламя ни превращало их труды в пепел или оплывшие бесформенные слитки. Задумка, потерявшая свое выражение, вновь воплотится в других творениях, – возможно, по истечении века и в изменившемся виде, но узнаваемая своим родством с первоначальной идеей. Каждый художник – духовный творец. Он приходит к вершине самовыражения, не тратя годы впустую, плутая впотьмах и принося жертвы. Все жертвы уже принесены прошлыми поколениями. Талант творца перешел к нему по наследству. Великие предки направляют его пальцы, когда он рисует летящую птицу, туман в горах, утренний и вечерний свет, силуэты ветвей и россыпи цветов по весне. Он перенял ловкость у поколений опытных мастеров, и они вновь обретают дыхание в его чудесном рисунке. То, что поначалу было сознательным усилием, с веками превратилось в бессознательный, почти машинальный для живого человека, инстинктивный навык. Поэтому одна цветная гравюра Хокусая или Хиросигэ, за которую когда-то заплатили меньше цента, вполне можно считать более совершенным искусством, чем многие западные полотна стоимостью в целый квартал японских домов.

Часть 5

На улице – фигуры, словно сошедшие с гравюр Хокусая: люди в соломенных накидках от дождя, огромных грибовидных соломенных шляпах и соломенных сандалиях, крестьяне с продубленной солнцем и ветром кожей, ковыляющие на своих гэта (высоких, шумных деревянных башмаках), терпеливые матери с улыбчивыми лысыми младенцами на спинах, сидящие в своих лавках в окружении загадочных товаров, скрестив ноги, богато одетые купцы с латунными трубочками.

Затем я обращаю внимание на малый размер и изящество ступней, будь то почерневшие ноги крестьян, чудесные ножки детей, обутые в крохотные гэта, или ноги девушек в белоснежных таби. Таби, белые носочки с отделениями для каждого пальчика, придают маленькой, легкой ступне сказочный вид, делая ее похожей на изящное раздвоенное копытце олененка. В носках или без, ступни японцев отличаются античной симметрией, не испорченной неудобной обувью, уродующей ноги жителей Запада. Каждая пара деревянных башмаков издает свой особый звук при ходьбе – от клоп-клоп до клап-клап. Эхо шагов поэтому состоит из разных тонов и выстукивает разный ритм. На твердом покрытии вроде вокзальной платформы звук становится необычайно гулким. Толпа иногда намеренно подстраивается и идет в ногу, издавая забавный деревянный перестук.

Часть 6

– Тэра э юкэ!

Мне пришлось вернуться в европейскую гостиницу не ради обеда – на обед жаль тратить время, – а потому что я не смог объяснить Тя, что хочу посетить буддийский храм. После того как хозяин гостиницы изрек загадочные слова: «Тэра э юкэ», возница, наконец, меня понял.

Мы движемся несколько минут по широким улицам между садами и дорогими, но уродливыми европейскими зданиями, потом по мосту через канал с обилием некрашеных остроносых лодок необычной конструкции, снова ныряем в гущу узких, ярких, живописных улочек с низкими домами – еще один район в японской части города. Тя во весь опор бежит между рядами домов в форме ковчегов с широким нижним и уменьшенным верхним этажом, между вереницами незнакомых открытых лавчонок. Над ними неизменно нависают темно-синие черепичные крыши, уходящие к обклеенным бумагой помещениям второго этажа. На всех фасадах развеваются занавеси – синие, белые, красные полосы шириной около фута с прекрасными японскими письменами, выведенными белой, голубой и красной краской на черном фоне и черной – на белом. Все это проносится мимо быстро, как сон. Мы пересекаем очередной канал, рикша бежит вверх по узкой улице. Тя резко останавливается перед широченной каменной лестницей, опускает оглобли, чтобы я мог ступить на землю, и, указав на ступени, произносит: «Тэра!»

Я спешиваюсь, поднимаюсь по ступеням на широкую террасу и вижу перед собой чудесные ворота с наклонной, заостренной крышей в китайском стиле со множеством углов. Панели ворот выдержаны в таком же стиле, из карнизов торчат гаргульи – гротескные львиные морды. Вся конструкция сложена из серого камня, но резьба не кажется неподвижной скульптурой, ее змеиные извивы и драконьи выступы колеблются и неуловимо закручиваются, как завихрения на поверхности воды.

Я оборачиваюсь, взгляд далеко проникает сквозь роскошное сияние небосвода. Море и небо сливаются в сплошную бледно-голубую полосу. У меня под ногами расстилаются буруны синих крыш, выходящих справа от меня на берег безмятежного залива и к подножию зеленых лесистых холмов, обступающих город с двух сторон. Позади полукруга зеленых холмов высится зазубренный горный хребет – силуэты вершин цвета индиго. В головокружительной выси маячит видение невыразимой красоты – одиночный заснеженный конус, настолько туманно-щегольский, настолько бестелесно-белый, что, если бы не его знакомые с незапамятных времен очертания, он мог бы показаться облаком. Подножие конуса того же оттенка, что и небо, и потому неразличимо. Волшебный пик виден лишь выше линии вечных снегов; его вершина – глава священной, несравненной Фудзиямы, словно призрак, парит между серебристой сушей и серебристым небом.

Внезапно перед воротами с причудливыми скульптурами на меня нисходит необыкновенное ощущение зачарованности, зыбкости. Мне кажется, что ступени, ворота с извивающимися драконами, купол голубого неба над городскими крышами, призрачная красота Фудзи, моя собственная тень на серой каменной кладке вот-вот исчезнут. Откуда взялось это чувство? Оно, несомненно, появилось из-за того, что все формы, которые я наблюдаю, гнутые кровли, свитые кольцами драконы, вычурная китайская резьба не кажутся мне чем-то новым – я как будто уже видел их во сне или в грезах наяву. Их вид, должно быть, разбудил забытые воспоминания о книжках с картинками. Проходит мгновение, и наваждение рассеивается. Возвращается романтика момента вместе со свежим осознанием, что все это вполне реально и восхитительно ново – волшебная прозрачность далей, тонкость оттенков ожившей картины, невероятная высота и голубизна летнего неба, мягкая белая магия японского солнца.

Часть 7

Я поднимаюсь по новому пролету ко вторым воротам с такими же гаргульями и драконами и вступаю во двор с похожими на памятники, изящными каменными фонарями для поминовения усопших. По правую и левую руку сидят два фантастических каменных льва – лев и львица Будды. Поодаль виднеется низкое легкое здание с изогнутой двускатной крышей, крытой синей черепицей. Ко входу ведут три деревянные ступени. Боковые стенки здания представляют собой деревянные ширмы, оклеенные тонкой белой бумагой. Это и есть храм.

У порога я снимаю обувь, молодой человек отодвигает дверь-ширму и галантно кланяется в знак приветствия. Я вхожу, ощущая подошвами толстые и мягкие, как матрац, циновки. Я нахожусь в большом квадратном зале, наполненном незнакомым сладковатым ароматом японских благовоний. Жар солнца, пройдя через бумажные стенки, оборачивается внутри полумраком лунной ночи. Одну-две минуты я ничего не вижу кроме тусклого блеска позолоты в мягком сумраке. Глаза постепенно привыкают к темноте, и я начинаю различать на фоне бумажных экранов, окружающих святилище с трех сторон, словно вырезанные из тусклого света силуэты огромных цветов. Я подхожу ближе и вижу, что цветы, прекрасно раскрашенные символические цветки лотоса с изогнутыми листьями, позолоченными сверху, и ярко-зеленой тыльной частью сделаны из бумаги. В темном конце зала напротив входа стоит алтарь Будды, богато украшенный и высокий, справа и слева к нему лепятся бронзовые и позолоченные предметы, превращая алтарь в крохотный золотой ковчег. Однако никакой статуи в алтаре нет – видны лишь предметы неизвестного назначения из отшлифованного металла, выступающие из полумрака притаившегося позади алтаря то ли алькова, то ли внутреннего святилища.

Молодой служка, впустивший меня в храм, подходит и к моей полной неожиданности говорит на прекрасном английском языке, указывая на богато украшенный, позолоченный предмет, лежащий на алтаре между светильниками:

– Это ковчег Будды.

– Я хотел бы сделать подношение Будде, – отвечаю я.

– В этом нет нужды, – говорит молодой человек с вежливой улыбкой.

Я настаиваю. Тогда он кладет на алтарь от моего имени небольшое подношение и приглашает меня в свою комнату в боковой части храма, большую и светлую, лишенную мебели, но с удобными циновками на полу. Мы садимся на пол и беседуем. Он говорит, что состоит при храме учеником. Английский язык он изучал в Токио, говорит на нем с забавным акцентом, но со вкусом подбирает слова. Наконец, он спрашивает меня:

– Вы христианин?

Я искренне отвечаю «нет».

– Буддист?

– Не совсем.

– Почему же вы делаете подношения Будде, если не верите в него?

– Я почитаю красоту его учения и веру тех, кто ему следует.

– А в Англии и Америке есть буддисты?

– Там, по крайней мере, немало людей, интересующихся буддийской философией.

Молодой человек достает из алькова и протягивает мне небольшую книгу – английский экземпляр «Буддийского катехизиса» Олкотта.

– Почему в вашем храме нет образа Будды? – спрашиваю я.

– Есть маленькая статуя в ковчеге на алтаре, но ковчег заперт. Есть и более крупные статуи. Однако статуи Будды показывают здесь не каждый день, а только по праздникам. А некоторые – лишь раз или два раза в год.

Я спрашиваю ученика:

– Почему люди перед молитвой три раза хлопают в ладоши?

– Это делается в честь трех великих сил – неба, земли и человека.

– Разве верующие хлопают в ладоши не для того, чтобы призвать Бога, как, например, японцы хлопают, когда призывают слуг?

– О нет! Хлопки означают всего лишь пробуждение ото сна в Долгую ночь².

– Что это за ночь? Что за сон?

Ученик медлит с ответом.

– Будда говорил: «Все живые существа пребывают во сне в мимолетном мире несчастия».

– Значит, хлопки в ладоши символизируют пробуждение души ото сна во время молитвы?

– Да.

– Вам известно значение слова «душа»?

– О да! Буддисты верят, что душа всегда была и всегда будет.

– Даже в нирване?

– Да.

Во время нашей беседы в храм входит главный священник, глубокий старец, сопровождаемый двумя молодыми послушниками. Меня представляют им. Все трое, сверкнув бритыми наголо макушками, отвешивают очень низкий поклон и принимают божественную позу на полу. Я замечаю отсутствие улыбок, это первые японцы, которые не улыбаются мне при встрече. Их лица сохраняют бесстрастность каменных изваяний. В то же время раскосые глаза внимательно следят за мной, пока ученик переводит их вопросы, а я пытаюсь рассказать о переводах сутр в наших священных книгах о Востоке и о трудах Била, Бюрнуфа, Фира, Дэвидса, Керна и прочих. Японцы слушают, не меняя выражения лица и не произнося ни слова в ответ на перевод учеником моих объяснений. Тем временем мне приносят чай в маленькой бронзовой чашке, имеющей форму лепестка лотоса. Мне предлагают маленькие сладкие пирожные (каси) с выдавленным рельефом в виде свастики – древнеиндийского символа Колеса закона.

Когда я встаю, чтобы уйти, все поднимаются вместе со мной. Перед моим уходом ученик спрашивает, как меня зовут и где я остановился.

– Вы меня здесь больше не застанете, – добавляет он. – Я скоро покину храм. Но я могу навестить вас.

– А вас как зовут?

– Акира.

На пороге я делаю прощальный поклон, все четверо опять низко кланяются, одна голова в черно-синем головном уборе и три матовые, как слоновая кость. Я ухожу. Улыбается один Акира.

Часть 8

– Тэра? – спрашивает Тя, тиская в руках огромную белую шляпу, когда я сажусь в коляску рикши у подножия лестницы. Вопрос, несомненно, следует понимать как «Хочу ли я увидеть другие храмы?». Определенно хочу, я все еще не видел Будду.

– Да, тэра, Тя.

Снова мимо плывет панорама загадочных лавок и наклонных стрех с покрывающими все поверхности фантастическими письменами. Мне невдомек, в каком направлении бежит Тя. Я лишь замечаю, что улицы становятся у'же, а некоторые дома похожи на большие плетеные голубиные клетки. Мы пересекаем несколько мостов и только тогда останавливаемся у подножия холма. Наверх ведет крутая лестница, перед ней стоит постройка, которая, как я уже знаю, служит и воротами, и символом веры. Она внушительна, но мало напоминает великие врата Будды предыдущего храма. Все линии поразительно просты – никакой резьбы, никакой цветной росписи или надписей, но в то же время строение дышит торжественностью и загадочной красотой. Такие ворота называются ториями.

– Мия, – говорит рикша. На этот раз он привез меня не к буддийскому храму-тэра, а к обители более древних богов – мия.

Передо мной символ синтоизма. Я впервые вижу тории не на картинке. Как объяснить, что это такое, человеку, который никогда не видел тории хотя бы на фотографии или гравюре? Две высокие колонны наподобие столбов-ворот подпирают две поперечные балки. Концы нижней, той, что тоньше, вделаны в столбы у самой их вершины. Верхняя, более крупная балка покоится на макушках колонн и далеко выступает с левой и правой стороны. Конструкция торий почти всегда одинакова, будь они сделаны из камня, дерева или металла. Увы, мое описание плохо передает облик торий, их величественность и мистический ореол, окружающий вход в неведомое. Впервые, когда человек видит благородство торий, он может подумать, что перед ним гигантская копия прекрасного китайского иероглифа, ибо все линии ворот так же грациозны, как ожившая идеограмма, как лихие углы и скругления знаков, начертанных четырьмя взмахами кисти мастера³.

Пройдя между столбами, я поднимаюсь по сотне каменных ступеней и на верхней площадке нахожу еще одни тории, где с нижней поперечной балки свисают загадочные гирлянды – симэнава. В данном случае это пеньковый канат примерно два дюйма в обхвате, сужающийся с обоих концов наподобие змеи. Когда тории сделаны из бронзы, то симэнава тоже иногда отливают из бронзы. Однако по традиции их чаще всего плетут из соломы, и это не случайно, ибо таким соломенным канатом божество Футодама-но микото перегородил вход в пещеру, после того как бог силы Тадзикарао-но ками вытащил из нее богиню Солнца Аматэрасу-о-миками. Этот миф, синто, перевел профессор Чемберлен⁴. В своей наиболее привычной форме симэнава имеет распределенные по всей длине на одинаковом расстоянии и свисающие вниз пучки соломы, потому что, согласно легенде, веревка была свита из вырванной с корнями травы.

Миновав вторые тории, я оказался в подобии парка отдыха, разбитого на вершине холма. Справа – небольшой храм, вход в него закрыт. Я много читал о бедности внутреннего убранства синтоистских храмов, поэтому не сожалею об отсутствии привратника. Зато я вижу нечто бесконечно более интересное – рощу вишневых деревьев, чьи ветки сплошь усыпаны прелестными, словно кудрявые летние облака, белоснежными цветками. Цветками усеяны земля под деревьями и дорожка, мягкий, густой слой ароматных лепестков покрывает все пространство вокруг.

Помимо этой прелести крохотные храмовые постройки окружены горшками с цветами, чудесным гротом с чудовищами в виде высеченных из камня драконов и сказочных существ, миниатюрными садами малюсеньких карликовых деревьев, лилипутскими прудами и крохотными ручейками с мостиками и водопадами. Здесь же стоят качели для детей. А над обрывом примостился бельведер, откуда видны весь благородный город и спокойный залив с парусами шхун не больше булавочной головки, а также далекие, едва различимые, высокие прибрежные утесы, вдающиеся в море. Все это составляет единый очаровательный пейзаж – тонкие голубые штрихи на фоне призрачной дымки неописуемой красоты.

Почему деревья в Японии столь живописны? У нас вид сливы или вишни в цвету никого не прельщает, но здесь они превращаются в чудо настолько потрясающей красоты, что, сколько бы ты об этом ни читал, при виде реальной сцены разеваешь рот от изумления. Листва не видна, все тонет в большом облаке хрупких лепестков. Может быть, деревья в этом краю богов так долго приручали и ласкали, что они обрели души и стремятся выразить свою благодарность, как это делают любимые жены, принаряжаясь для мужей? Эти деревья покорили своей красотой людские сердца подобно прекрасным рабыням. Вернее, сердца одних японцев. Здесь явно успели побывать беспардонные иностранные туристы, так как хозяева сада сочли необходимым написать объявление на английском языке: «Ранить деревья запрещено».

Часть 9

– Тэра?

– Да, Тя. Тэра.

На этот раз мы путешествуем по японским улицам лишь короткое время. Дома разбросаны у подножия холмов, город режут на узкие дольки маленькие долины. Наконец, городские кварталы исчезают позади. Мы движемся по извилистой дороге вдоль моря. Справа к обочине круто спускаются склоны зеленых холмов. Слева широкая полоса песчаных дюн и лиманов расстилается до линии прибоя, настолько удаленной, что кажется шевелящейся белой нитью. Наступил отлив. По песку разбрелись сборщики моллюсков, они так далеко, что их согбенные фигурки кажутся на сверкающем фоне морского ложа крохотными насекомыми. Некоторых мы нагоняем по дороге, они возвращаются с берега с корзинами, полными добычи. У девушек лица розовые, почти как у англичанок.

Рикша бежит дальше. Холмы на краю дороги становятся выше. Наконец, Тя останавливается перед самой крутой и высокой лестницей, какую мне доводилось видеть.

Я долго, очень долго взбираюсь по ступеням, временами вынужденно останавливаясь, чтобы дать отдых ноющим от боли бедренным мышцам. На вершину я прихожу совершенно выдохшись, меня встречает пара львов. Один скалит клыки, другой сидит, сжав челюсти. Храм расположен в дальней части небольшой голой площадки, окруженной с трех сторон низкими утесами. Храм маленький, очень старый и серый. Со скалы слева от постройки в небольшой водоем за низкой оградой с шумом течет водопад. Голос воды заглушает все остальные звуки. С океана дует резкий ветер. Прохладно даже на солнце, место выглядит жалким и покинутым, как будто тут никто не молился уже сотню лет.

Тя стучит и кого-то зовет, я тем временем снимаю обувь на истертых деревянных ступенях храма. Через минуту за бумажной перегородкой слышатся глухая поступь и гулкий кашель. Перегородка отодвигается, и выходит старый, одетый в белое священник. Он с низким поклоном приглашает меня войти. У него доброе лицо, и его улыбка кажется мне самой приветливой из всех, что я видел. Священник еще раз кашляет с такой натугой, что приди я позже, пожалуй, мог бы его уже не застать в живых.

Я чувствую под ногами мягкую, безупречную, пружинящую поверхность циновок, которыми устланы полы всех японских домов. Прохожу мимо непременных колокольчика и лакированного столика для чтения. Впереди лишь новые ширмы, достающие от пола до потолка. Старик, не переставая кашлять, отодвигает одну из них справа и машет мне, приглашая в полумрак внутреннего покоя, где витает слабый аромат фимиама. Первым делом бросается в глаза огромная бронзовая лампа с драконами, кольцами обвивающими мощную ножку. По пути я задеваю плечом гирлянду из маленьких колокольчиков, свисающую с крепления в форме цветка лотоса. На ощупь, еще не различая форм, касаюсь алтаря. Священник отодвигает одну ширму за другой, проливая свет на позолоту и надписи. Я ищу взглядом образ божества или верховного духа между группами изогнутых светильников у алтарей, но вижу лишь зеркало – круглый бледный диск из полированного металла, отражающий мое собственное лицо и призрак моря позади карикатуры на меня.

Всего лишь зеркало. Что оно символизирует? Иллюзорность мира? То, что вселенная существует для человека только как отражение его души? Или это намек на древнекитайское учение, советующее искать Будду исключительно в своем сердце? Возможно, когда-нибудь я смогу постигнуть смысл этих предметов.

Пока я усаживаюсь на ступени храма перед уходом, чтобы обуться, добрый старый священник с поклоном протягивает мне чашу. Полагая, что это чаша для сбора подношений, я торопливо бросаю в нее пару монет и только тогда замечаю, что она наполнена горячей водой. Беспримерная вежливость старика смягчает мой стыд от неловкой ошибки. Не говоря ни слова, все с той же доброй улыбкой он уносит чашу и возвращается с другой, на этот раз пустой, наливает в нее горячую воду из маленького чайника и жестом предлагает выпить.

Посетителям храмов почти всегда предлагают чай. Но этот храм очень беден. Я подозреваю, что здешний священник страдает от нужды, какой не заслуживает ни один ближний. Спускаясь по крутым ступеням к дороге, я вижу, как он, надсадно кашляя, провожает меня взглядом.

Тут я вспоминаю о своем карикатурном отражении в зеркале. У меня закрадываются сомнения, смогу ли я когда-либо найти то, что ищу, вне себя самого, за пределами собственного воображения.

Часть 10

– Тэра? – опять спрашивает Тя.

– Нет. Уже поздно. Гостиница, Тя.

Однако рикша, свернув на обратном пути за угол, останавливается перед крохотным храмом, не больше маленькой японской лавки. Эта постройка удивляет меня больше, чем более крупные культовые сооружения. Во-первых, по обе стороны от входа здесь стоят две фигуры чудовищ – обнаженные, кроваво-красного цвета, демонические, невероятно мускулистые, с львиными лапами вместо ступней и позолоченными молниями в руках, глаза налиты яростью. Это хранители святынь Ни-О⁵. Прямо между этими красными монстрами стоит и смотрит на нас девушка. Ее легкая фигурка в серебристо-серой одежде, перехваченной фиолетовым поясом, приятно выделяется на фоне темноты внутри храма. Невозмутимое, примечательно тонкое лицо способно очаровать в любой обстановке, но здесь его контраст с гротескно-грозными фигурами производит неповторимый эффект. Уж не вызвано ли мое отвращение к двум чудищам ревностью из-за того, что их считает достойными поклонения столь очаровательная девушка? Когда она стоит между ними, хрупкая и стройная, как блестящий мотылек, и наивно поглядывает на иностранца, совершенно не подозревая, что эти фигуры могут казаться ему злобными и отталкивающими, стражи ворот как будто даже теряют свою уродливость.

Кто они такие? В художественном плане – буддистское воплощение Брахмы и Индры. Погрузившись во всепоглощающую и все преобразующую волшебную атмосферу буддизма, Индра теперь способен разить молнией, лишь защищая веру, свергнувшую его с престола. Он стал сторожем храмовых ворот, более того – охранником Бодхисатвы, ибо это храм не самого Будды, а богини милосердия Каннон.

– В гостиницу, Тя, в гостиницу! – повторяю я, так как путь далек, а солнце, окруженное мягким яхонтовым ореолом, уже опускается за горизонт. Я так и не увидел Сяку (так японцы произносят имя Шакьямуни), не предстал перед ликом Будды. Может быть, получится найти его образ завтра в дикой путанице улочек с деревянными домами или на вершине какого-нибудь холма, куда я еще не взбирался.

Солнце скрылось за горизонтом. Яхонтовый свет погас. Тя делает остановку, чтобы зажечь бумажный фонарик, потом мы возобновляем быстрое движение между двумя рядами раскрашенных бумажных фонарей, висящих перед лавками. Гирлянды расположены так близко друг от друга, что сливаются в две бесконечные нити с нанизанными жемчужинами огней. Внезапно над крышами города плывет торжественный, глубокий, мощный звук – голос цуриганэ, большого колокола в Ногэяме.

Как быстро пролетел день! Однако мои глаза так долго слепил яркий свет, меня так долго сбивало с толку колдовство бесконечного лабиринта загадочных надписей, превращающих каждую улицу в строку гигантского гримуара, что теперь мне трудно смотреть даже на мягкое свечение бумажных фонариков, тоже, кстати, покрытых будто взятыми из книги волхвов письменами. Я, наконец, ощущаю изнеможение, всегда наступающее после бурных восторгов.

Часть 11

– Амма ками симо го хяку мон!

Женский голос звучит в темноте, нежно произнося слова нараспев, каждый слог проникает в окно как звук флейты. Мой слуга-японец немного понимает по-английски и переводит значение слов.

– Амма ками симо го хяку мон!

Между протяжными, мелодичными выкриками раздаются плаксивые свистки – одна длинная нота и две коротких другой высоты. Это свисток бедной слепой массажистки аммы, которая зарабатывает на жизнь, массируя и купая больных и уставших людей. Она предупреждает звуками свистка прохожих и возниц о своем присутствии, потому что сама ничего не видит. А потенциальные клиенты, услышав свист, могут пригласить ее в дом.

– Амма ками симо го хяку мон!

Грустная мелодия, но какой нежный голос. Выкрик означает, что за пятьсот мон массажистка придет и разотрет твое утомленное тело, верхнюю и нижнюю часть, чтобы снять боль и усталость. Пятьсот мон равняются пяти сен (японским центам). В одном сене десять рин, в одном рине десять мон. Мелодичность голоса зачаровывает. Я даже жалею, что у меня ничего не болит и у меня нет причины заплатить пятьсот мон, чтобы унять боль.

Я ложусь спать, мне снится сон. Я вижу, как мимо меня проносятся китайские тексты, их много, они причудливые и загадочные, и все летят в одном направлении. Иероглифы черного и белого цвета на вывесках, на бумажных ширмах, на спинах мужчин в сандалиях. Знаки как будто оживают, обретают сознание, движутся и шевелят своими черточками, словно гигантские насекомые-фасматиды. Воображаемый рикша везет меня по низеньким, узким, прозрачным улочкам, стука колес не слышно. И передо мной ни на секунду не исчезает прыгающая вверх-вниз белая шляпа-гриб Тя.

Глава вторая
Письмена Кобо Дайси

Часть 1

Кобо Дайси, святейший из буддийских священнослужителей, основатель школы Сингон, которой принадлежит Акира, обучил японцев азбуке хирагана и слоговому письму ироха. Сам Кобо Дайси был одним из самых удивительных каллиграфов и опытнейшим писцом.

В книге «Кобо Дайси ити дай ки» говорится, что, когда он жил в Китае, в императорском дворце потребовалось обновить истертые надписи на стенах одой из комнат. Император послал за Кобо Дайси и велел ему заново расписать стены. Монах взял по кисти в правую и левую руку, зажал еще по одной кисти между пальцами правой и левой ноги, а еще одну – зубами, и этими пятью кистями начертил на стенах знаки. Такого прекрасного письма еще не видывали в Китае, линии гладко струились, как воды ручья. Затем Кобо Дайси взял кисть и брызнул ей на стену с расстояния, и брызги, упав на стену, тоже превратились в чудесные письмена. Император присвоил монаху звание Гохицу-Ошо или Священник с Пятью Кистями.

В другой раз, когда святой приезжал в Такао-сан близ Киото, император, пожелав, чтобы Кобо Дайси расписал скрижаль для большого храма Конго-додзи, вручил табличку посыльному и распорядился доставить ее монаху. Но когда посыльный прибыл к месту, где жил Кобо Дайси, оказалось, что река настолько разбухла от дождей, что через нее никто не мог переправиться. Через некоторое время Кобо Дайси появился на противоположном берегу и, услышав о пожелании императора, попросил посыльного держать скрижаль в руках. Святой сделал кистью несколько росчерков в воздухе, и знаки тотчас же появились на табличке, которую держал посыльный.

Часть 2

В ту пору Кобо Дайси любил медитировать в одиночестве на берегу реки и однажды во время сеанса медитации заметил стоящего перед ним мальчика, который с любопытством на него смотрел. Мальчик был одет как нищий, но прекрасен лицом. Прежде чем Кобо Дайси успел что-то сказать, мальчик спросил его: «Вы ли Кобо Дайси, которого зовут Гохицу-Ошо, монахом, умеющим писать пятью кистями сразу?» Кобо Дайси ответил «да». Тогда мальчик сказал: «Я тоже попробую». И стал писать кистью по воздуху, как это делал Кобо Дайси. Потом он снова обратился к монаху: «Прошу вас, напишите для меня что-нибудь на поверхности воды». Кобо Дайси написал на воде поэму во славу реки. На мгновение прекрасные письмена были видны на водной поверхности, словно упавшие на нее листья, но течение быстро унесло их прочь. «Теперь я попробую», – сказал мальчик и написал на воде знак дракона – иероглиф Рю стилем под названием «сосё» или «травяное письмо». Знак остался на зыбкой поверхности, и его не унесло течением. Однако Кобо Дайси заметил, что мальчик не поставил тэн – маленькую точку, которая была частью иероглифа. «Почему ты не поставил тэн?» – спросил он мальчика. «Ой, забыл! – воскликнул мальчик. – Прошу вас, поставьте ее за меня». Кобо Дайси поставил точку, и о чудо! Знак дракона превратился в настоящего дракона. Дракон страшно зашевелился в водах реки, небо затянули грозовые тучи, засверкали молнии. Дракон бурным вихрем взвился в небо.

«Кто ты?» – спросил Кобо Дайси мальчика. Мальчик ответил: «Я тот, кому люди поклоняются на горе Готай. Я повелитель мудрости Мондзю-босацу». С этими словами мальчик преобразился, его красота стала светозарной, как красота богов, сияющие члены источали волны мягкого света. С улыбкой мальчик поднялся в небо и скрылся за облаками.

Часть 3

Однако Кобо Дайси и сам однажды забыл добавить тэн рядом со знаком «О» на скрижали, на которой писал название ворот Отэмон для императорского дворца. Когда император в Киото спросил его, почему он не поставил тэн, Кобо Дайси ответил: «Я забыл. Сейчас поставлю». Император распорядился, чтобы принесли лестницу, потому что скрижаль уже установили высоко над воротами. Но Кобо Дайси, стоя перед воротами на мостовой, подбросил свою кисть в воздух. Мазнув по скрижали, кисть оставила восхитительный тэн и упала в руки мастера.

Кобо Дайси также расписал скрижаль на воротах Кока-мон в императорском дворце в Киото. Рядом с воротами жил человек по имени Кино Момоэ. Он поднял на смех иероглифы, написанные Кобо Дайси, и, указав на один из них, заявил: «Эта закорючка похожа на чванливого борца». В ту же ночь Момоэ приснилось, что к его кровати подкрался и с кулаками набросился на него борец. Взвыв от боли, спящий проснулся и увидел, как борец взвился в воздух и, заняв свое место на скрижали, обратился в иероглиф, над которым насмехался Момоэ.

Был еще писец по имени Ономо Току, славившийся своим талантом и насмехавшийся над некоторыми иероглифами, написанными Кобо Дайси на табличке ворот Сукаку-мон. Писец с издевкой указал на знак «су» и сказал: «Этот знак напоминает слово „рис“». В ту же ночь ему приснилось, что иероглиф превратился в человека, и тот избил его, истоптал его лицо ногами на манер комэцуки, молотильщика риса, прыгающего, чтобы привести в движение цепы, вышелушивающие рис, и при этом приговаривал: «Ты понял? Меня прислал Кобо Дайси». Проснувшись, писец обнаружил, что он весь в синяках и кровоподтеках, как человек, которого долго топтали ногами.

Через много лет после смерти Кобо Дайси обнаружилось, что названия, написанные им на двух воротах императорского дворца – Бифуку-мон (ворота Прекрасной Судьбы) и Кока-мон (ворота Бесподобного Величия), почти стерлись от времени. Император приказал дайнагону⁶ по имени Юкари подновить скрижали. Юкари, однако, памятуя, чем кончились другие попытки, боялся исполнять указание императора. Опасаясь божественного гнева Кобо Дайси, он сделал подношения и в молитве попросил у него разрешения на выполнение задания. В ту же ночь Кобо Дайси явился дайнагону во сне, ласково улыбнулся и сказал: «Выполни работу, как требует император, и ничего не бойся». Юкари, как написано в книге «Хонтё мондзуй», восстановил таблички в первый месяц четвертого года эры Канко.

Все эти истории мне рассказал мой друг Акира.

Глава третья
Дзидзо

Часть 1

Я провел за осмотром синтоистских и буддийских храмов еще один день. Мне попадалось на глаза много любопытных вещей, но я так и не увидел лика Будды.

Раз за разом утомленно поднимался я по каменным ступеням, проходил под воротами с гаргульями в виде слоновьих и львиных голов, вступал, сняв обувь, в пахучие сумерки и волшебные цветники из позолоченных бумажных цветков лотоса, дав привыкнуть глазам к полумраку, высматривал образ Будды, но нигде не находил его. Кругом одно лишь сочное, сбивающее с толку мерцание едва различимых предметов, неотчетливая роскошь алтарей, усеянных причудливыми бронзовыми завитками с позолотой, сосуды неопределенной формы, набранные золотом загадочные тексты, мистически поблескивающие подвески – внешнее обрамление алтарей с плотно закрытыми дверцами.

На меня большое впечатление произвела та радость, с какой местный люд отправляет свою веру. Никакой мрачности, суровости и подавленности. Нет ничего напоминающего хотя бы торжественность. Светлые дворы и лестницы храмов полны смеющейся детворы, играющей в незнакомые игры. Мамаши, приходящие помолиться, позволяют своим карапузам ползать по циновкам и пищать. Люди относятся к своей религии легко и непринужденно. Они бросают деньги в большие ящики для подаяний, хлопают в ладоши, бормочут короткую молитву и выходят за порог храма, чтобы посмеяться и выкурить маленькую трубочку. В некоторые храмы прихожане вообще не заходят – стоят у дверей и молятся несколько секунд, затем делают маленькие подношения. Благословенны те, кто не трясется от ужаса перед созданными ими богами.

Часть 2

Акира с улыбкой отвешивает поклон у дверей. Он сбрасывает сандалии, оставшись в белых носках с пальчиками, и с еще одной улыбкой и поклоном опускается в приготовленное кресло. Акира интересный юноша. Гладкое безбородое лицо, чистая бронзовая кожа, иссиня-черные волосы, челкой падающие на лоб до самых бровей, а также длинная одежда с широкими рукавами и белоснежные носки делают его похожим на японскую девушку.

Я хлопаю в ладоши, чтобы служащие гостиницы принесли чай, который Акира называет китайским. От предложенной сигары он отказывается, предпочитая трубку. Акира достает из-за пояса японский футляр для трубки, который одновременно служит кисетом, достает из него маленькую бронзовую трубку с чашечкой, на которой едва уместилась бы горошина, вынимает из кисета щепоть табака, нарубленного так тонко, что он напоминает волоски, набивает, скатав шарик из табака, трубку и раскуривает ее. Курит он взатяжку, выпуская дым через ноздри с промежутком около половины минуты – три маленьких облачка, после чего опустевшая трубка возвращается в футляр.

Тем временем я рассказываю Акире историю о своих безуспешных поисках.

– О, вы можете сегодня увидеть Будду, – говорит он, – если посетите со мной храм Котоку-ин. Ведь сегодня Камбуцуэ – День рождения Будды. Но эта статуя мала, всего несколько дюймов. Если хотите увидеть большую, надо съездить в Камакуру. Там есть Будда, сидящий на лотосе, высотой пятьдесят футов.

Я иду вместе с Акирой. Он обещал показать мне кое-что любопытное.

Часть 3

От храма доносятся веселые голоса, на лестнице полно улыбающихся матерей со смеющимися детьми. Во дворе я вижу женщин с младенцами у лакированного стола, стоящего перед порогом храма. Женщины, принося обычные дары, зачерпывают деревянным черпаком странной формы немного чая и выливают его на статую, затем наполняют черпак второй раз, пьют сами и дают попить младенцам. Это ритуал омовения Будды.

Рядом с лакированным столом и сосудом, наполненным сладким чаем, стоит подставка пониже с храмовым колоколом в форме большой миски. Подходит священник и ударяет по колоколу обернутым тканью деревянным молоточком. Колокол издает фальшивый звук. Священник заглядывает внутрь и извлекает из колокола улыбающегося маленького ребенка. Мать со смехом бежит забрать проказника. Священник, женщина и ребенок смотрят на нас с неподдельным, заразительным весельем.

Акира уходит, оставив меня поговорить с одним из служащих храма, и вскоре возвращается с загадочной лаковой шкатулкой длиной примерно в один фут и шириной четыре дюйма с каждой стороны. В стенке проделано отверстие, крышка отсутствует.

– Если заплатить два сена, – говорит Акира, – можно узнать будущее, уготованное вам богами.

Я протягиваю два сена, Акира встряхивает шкатулку. Из нее выпадает узкая бамбуковая дощечка с китайскими иероглифами.

– Кити! – восклицает Акира. – Удача! Номер пятьдесят один.

Он встряхивает шкатулку еще раз. Выпадает еще одна дощечка.

– Дайкити! Очень большая удача. Номер девяносто девять.

Шкатулка встряхивается в третий раз. Появляется новое предсказание.

– Кё! – восклицает Акира. – Нас постигнет неудача. Номер шестьдесят четыре.

Он отдает шкатулку священнику и получает от него три загадочные записки с номерами, соответствующими номерам на бамбуковых дощечках. Маленькие бамбуковые дощечки для гадания называются омикудзи.

Акира переводит текст под номером пятьдесят один: «Тот, кто вытащит это омикудзи, должен жить согласно небесному закону и поклоняться Каннон. Если он болен, то излечится. Если он что-то потерял, то найдет пропажу. Если ему предстоит суд, он выиграет тяжбу. Если он любит женщину, он ее определенно добьется, но ему придется подождать. Его ожидает множество счастливых событий».

Бумажка с дайкити практически повторяет первую, но в ней вместо Каннон поклоняться предписывается божествам богатства и процветания Дайкокутэн, Бисямонтэн и Бэндзайтэн, и говорится, что влюбленному счастливчику не придется долго ждать.

Записка с кё содержит иное предсказание: «Тот, кто вытащит это омикудзи, поступит хорошо, если будет подчиняться небесному закону и поклоняться Каннон Милосердной. Если он болен, то болезнь еще более усугубится. Если он что-то потерял, то никогда не найдет пропажу. Если ему предстоит суд, он проиграет тяжбу. Если он любит женщину, то лучше оставить всякую надежду добиться ее. Избежать самых ужасных бедствий поможет лишь величайшее благочестие. Его удел не сулит удачи».

– И все-таки мы везучие, – заключает Акира. – Мы два раза из трех вытащили счастливую дощечку. А теперь пойдем посмотрим на еще одну статую Будды.

И Акира ведет меня по любопытным улочкам в южную часть города.

Часть 4

Перед нами вырастает холм с широкими каменными ступенями, ведущими на вершину, скрытую под сенью кедров и кленов. Мы поднимаемся. Я вижу впереди пару настороженных львов Будды – самец угрожающе разинул пасть, самка сидит со сжатыми челюстями. Пройдя между ними, мы попадаем в просторный двор, в дальнем конце которого возвышается величественное деревянное сооружение.

Перед нами храм с кровлей, крытой крашенными синей краской медными плитками, с косыми карнизами, гаргульями и драконами. Все это с годами выцвело до однородного тона. Бумажные перегородки раздвинуты, однако изнутри слышится ритмичное песнопение, говорящее о том, что в храме идет полуденная служба. Монахи нараспев произносят слова текста на санскрите, написанного китайским письмом, – сутру под названием «Сутра белого лотоса высшего учения». Один из произносящих молитву отбивает такт, ударяя обернутым парусиной молоточком по причудливому предмету, формой напоминающему голову дельфина. Этот предмет, мокугё, покрыт лаком алого и золотистого цвета и издает гулкий, раскатистый звук.

Справа от главного храма находится жертвенник, от которого в воздухе растекается аромат тлеющих благовоний. Я смотрю сквозь голубые струйки дыма, поднимающегося от полудюжины крохотных палочек, вставленных в наполненную пеплом угольницу, и вижу в глубине темнолицего Будду в тиаре со склоненной головой и сложенными вместе ладонями. Точно так же сложены руки японцев, стоящих на солнце и молящихся у порога храма. Статуя вырезана из дерева, имеет грубые черты и раскраску, но спокойное лицо Будды обладает ненавязчивой красотой.

Обойдя храм с левой стороны, я нахожу новую лестницу, ведущую к еще более высокой и загадочной части холма, скрытой могучими деревьями. Я поднимаюсь по ступеням под бдительным взором двух маленьких каменных львов и окунаюсь в прохладную тень, где меня встречает совершенно непривычная картина.

Бесконечно древние деревья отбрасывают на землю густую, почти черную тень, солнце проникает сквозь пышную листву крохотными редкими пятнышками. Мягкий, торжественный свет выделяет из полумрака причудливый набор неведомых силуэтов – огромную коллекцию серых, замшелых каменных столбов с вырезанными на них китайскими иероглифами. А над ними, за ними и еще выше подобно густым камышам на болоте торчат тонкие, длинные деревянные плашки, исписанные все теми же письменами. В зеленой полутьме видны тысячи, если не десятки тысяч таких дощечек.

Еще до того, как я успеваю рассмотреть все подробности, я понимаю, что оказался в хакаба – очень старом буддийском кладбище.

На японском такие дощечки называются сотоба⁷. Все они имеют зарубки по краям и с обеих сторон покрыты иероглифами. Одну надпись – «приобщение к Будде» – делают под именем усопшего. Надпись на обратной стороне содержит фразу на санскрите, смысл которой давно забыт даже монахами, выполняющими похоронные ритуалы. Первую такую дощечку втыкают в землю рядом с могилой, когда устанавливают монумент (хака), потом по одной каждые семь дней в течение сорока девяти суток, затем еще одну по истечении ста дней, еще одну через год и так три года подряд, после чего новые дощечки втыкают с возрастающим интервалом еще сто лет.

Почти в каждой группе плашек я вижу довольно новые, сделанные из некрашеного белого дерева, вперемешку со старыми – серыми и даже черными от времени. Есть также настолько древние, что надписи давно стерлись с их поверхности. Некоторые дощечки лежат на скудной глинистой земле. Сотни едва держатся, и даже легкий ветерок колышет их, заставляя постукивать друг о друга.

Не менее необычны и даже более интересны каменные столбы. Их форма, как мне сказали, представляет собой пять буддийских элементов – куб, поддерживающий шар, на котором покоится пирамида, а на ней – неглубокая квадратная чаша с приподнятыми полукруглыми концами. Посреди чаши установлена каменная луковка с заостренным верхом. Эти фигуры олицетворяют Землю, Воду, Огонь, Ветер и Эфир, пять элементов, из которых состоит тело и на которые оно распадается после смерти. Отсутствие шестого элемента – Мудрости – воздействует сильнее, чем любое его изображение. Тем не менее символический смысл отсутствия Мудрости совершенно чужд представлениям, которые оно порождает в уме западного человека.

Среди памятников много низких квадратных столбиков с плоской верхушкой и японскими знаками, написанными черной или золотой краской либо вырезанными прямо на каменной поверхности. Кроме того, тут есть вертикальные стелы различной формы и высоты, как правило с закругленным верхом и рельефами. Наконец, я вижу россыпь угловатых камней, украшенных узорами и надписями только с одной, гладкой стороны. Само разнообразие форм этих камней, похоже, имеет какое-то значение. Как видно, каждый из них обтесали с пяти сторон и перпендикулярно установили на подставку, но каким именно образом, я так и не смог определить.

Сами постаменты имеют разную конструкцию. Большинство снабжены выступом перед установленным на них изваянием, в котором сделаны одно большое овальное углубление и две маленькие дырочки по бокам. Последние служат для курения фимиама. В большое углубление наливают воду. Для чего именно – мне неведомо. Мой спутник потом объяснил, что наливать воду в память о мертвых – древний японский обычай. По бокам монумента стоят бамбуковые стаканчики для цветов.

Многие скульптуры изображают Будду медитирующим, предостерегающим и даже спящим – с умиротворенным, мечтательным лицом ребенка, но японского ребенка. Это выражение означает нирвану. Надгробия часто украшает типичный рельеф – два цветка лотоса с переплетенными стеблями.

В одном месте я вижу надгробие с английским именем и неуклюже высеченный крест над ним. Священники-буддисты воистину наделены блаженной терпимостью, ведь это могила христианина!

Все могильные постройки имеют отколотые уголки и покрыты трухой и мхом. Серые каменные изваяния стоят плотными рядами с промежутками всего в несколько дюймов, их здесь многие тысячи, и все они прячутся в тени высоких деревьев. В древесных кронах воздух оглашают сладким пением мириады птиц. Далеко внизу, у подножия лестницы, слышен меланхоличный распев монахов, похожий на гудение пчел.

Акира молча ведет меня, спускаясь по ступеням с другой стороны холма, в старую часть кладбища. С верхней площадки я вижу группу гигантских памятников, массивных, высоких, сплошь покрытых мхом от времени, с иероглифами, прорезанными в сером камне на глубину двух дюймов. За ними вместо тонких дощечек стоят большие сотоба от двенадцати до четырнадцати футов высотой, толстые, как стрехи храмовой кровли. Это могилы священников.

Часть 5

Спустившись по тенистым ступеням, я вижу перед собой шесть небольших статуй примерно три фута высотой, выстроившихся в ряд на одном длинном пьедестале. Первая держит буддийскую шкатулку для благовоний, вторая – лотос, третья – посох паломника (цуэ), четвертая перебирает буддийские четки, пятая, сложив ладони, стоит в молитвенной позе, шестая держит в одной руке сёкудзо, посох нищенствующего монаха с прикрепленными к верхушке шестью кольцами, а в другой – магический камень (чинтамани), исполняющий все желания. Лица всех шестерых фигур одинаковы, каждая отличается от другой лишь позой и характерным атрибутом, все едва заметно улыбаются. На шее каждой фигуры висит холщовая торба, наполненная галькой. Галька навалена вокруг ступней, лежит на коленях и на плечах статуй. Маленькие камешки покоятся даже на каменных ореолах фигур. По-детски мягкие лица дышат древностью, загадочны и невыразимо трогательны.

Статуи называются на местном языке «року Дзидзо» – шесть Дзидзо. Такие скульптуры можно видеть на многих японских кладбищах. Они представляют собой наиболее прекрасную и добрую фигуру японской народной веры – очаровательное божество, заботящееся о душах маленьких детей, дающее им утешение в неспокойных местах и охраняющее их от злых демонов.

– Почему к стопам фигур складывают камешки? – спросил я.

Оказывается, что души умерших детей вынуждены строить в качестве покаяния башни из камней в Сай-но Каваре, месте, куда все дети попадают после смерти. Демоны Они разбрасывают сложенные детьми кучки камней, пугают и тиранят детей. Малыши бегут искать защиты у Дзидзо, он прячет их в своих больших рукавах, утешает и оберегает от демонов. Каждый камешек, возложенный к ногам Дзидзо с искренней молитвой, помогает душе ребенка в Сай-но Каваре выдержать долгое покаяние⁸.

– Все маленькие дети, – говорит молодой послушник с такой же доброй улыбкой, как у Дзидзо, – обязательно отправляются в Сай-но Кавару после смерти. Там они играют с Дзидзо. Сай-но Кавара находится у нас под ногами, под землей⁹. У одежды Дзидзо длинные рукава. Дети, играя, тянут за них. Они развлекаются, насыпая перед Дзидзо кучки камней. Округлые камешки, которые вы видите на статуях, положили туда люди в память о малышах – как правило, матери умерших детей, молящиеся Дзидзо. Взрослые, когда умирают, не попадают в Сай-но Кавару¹⁰.

Молодой послушник ведет нас между могилами навстречу новым неожиданным сюрпризам, показывая каменные изваяния божеств.

Некоторые из них трогательны, все без исключения интересны, а отдельные положительно красивы.

Приличное количество из них имеют нимбы. Многие стоят на коленях, сложив руки, совсем как фигуры святых в христианском искусстве. Другие, с цветками лотоса в руках, словно спят и видят медитативные сны. Одна из фигур сидит на свернутом кольцами огромном змее. Еще одна с прической, напоминающей тиару, имеет шесть рук – одна пара сложена в молитве, остальные вытянуты и держат различные предметы. Эта статуя стоит на повергнутом демоне, сидящем на корточках с опущенным лицом. Очередная фигура вырезана в виде рельефа и обладает огромным количеством рук. Первая пара – со сложенными вместе ладонями, а из-за плечевой линии во все стороны неясно выступают множество рук, воздушных, духовных, сжимающих всякого рода предметы, как видно, в ответ на вознесенные молитвы, символизирующие, вероятно, всемогущество любви. Это один из образов Каннон, доброй богини милосердия, отвергшей покой нирваны ради спасения человеческих душ, которую чаще всего изображают в образе прекрасной молодой женщины. Перед нами образ Сэндзю-Каннон (Каннон Тысячерукой). Неподалеку расположена большая плита, в верхней части которой высечен рельефный образ Будды, медитирующего над лотосом. Внизу вырезаны три маленькие причудливые фигурки обезьян: одна закрывает руками глаза, другая – уши, третья – рот.

– Что они символизируют? – спрашиваю я.

Мой друг отвечает, повторяя жесты каждой из обезьян:

– Не вижу плохого, не слышу плохого, не говорю плохое.

Наконец, после пространных расспросов и уточнений, я начинаю различать некоторых богов в лицо. Фигура, сидящая на лотосе с мечом в руке в окружении колеблющегося пламени, – это Фудо, Будда Неподвижный, Будда Неизменный. Меч символизирует ум, огонь – силу. Вот медитирующий Будда со связкой веревок, сдерживающих страсти и желания. Вот дремлющий Будда с невероятно мягким выражением на японском, почти детском лице – глаза закрыты, рука подпирает щеку. Нирвана. А вот прекрасная фигура девы, стоящая на цветке лилии. Это Каннон, японская мадонна. Еще одна сидящая фигура держит в одной руке вазу, подняв вторую в назидательном жесте, – Якуси, Будда-Лекарь, врачеватель душ.

Я также вижу фигуры животных. Олень из легенд о рождении Будды, изящно высеченный из белоснежного камня, стоит на вершине торо, молельного фонаря. На одной из могил я замечаю превосходно выбитое изображение рыбы или скорее даже прообраза рыбы, которой в духовных целях придана художественная гротескность. Она похожа на дельфина из греческого искусства и украшает верхушку памятной колонны. Широкие разинутые челюсти с острыми зубами. Рыба покоится на каменном надгробии с именем усопшего. Спинной плавник и хвост стилизованы до совершенства. «Это мокугё», – говорит Акира. Это тот самый буддийский символ, что и полый деревянный предмет, покрытый алым и золотым лаком, по которому монахи бьют обернутым тканью молоточком, декламируя сутру. Наконец, я замечаю группу сидящих животных мифической породы с гибкими фигурами, как у борзых. «Кицунэ, – говорит Акира, – лисицы». Узнав их назначение, я действительно признаю в них лисиц, стилизованных и невероятно изящных. Они высечены из серого камня. Продолговатые, узкие, зловещие, сверкающие глаза, зубы оскалены. Странные, очень странные создания, слуги богини рисовых полей Инари. И пришли они не из буддийской иконографии, а из синтоизма.

На этих могилах нет надписей, похожих на западные эпитафии, – одни лишь имена членов клана, покойников и их родственников, да еще скульптурный герб, обычно в виде цветка. Все надписи на сотоба на санскрите.

Чуть дальше я нахожу новые статуи Дзидзо – одиночные изваяния на усыпальницах. Одно из них столь очаровательно, что не хочется уходить. Лик Дзидзо добрее, чем у Христа на любой иконе. Изваянный в белом камне приятель покойных детей сам напоминает прекрасного мальчика с грациозно полуопущенными веками и лицом, которому улыбка придает райское выражение. Только буддийское искусство способно изобразить улыбку, исполненную такой бесконечной любви и высочайшей доброты. Лицо Дзидзо воистину настолько прекрасно, что в просторечии люди называют симпатичных людей «Дзидзо-као» – лицо, как у Дзидзо.

Часть 6

Мы выходим на окраину кладбища и большой рощи.

Какое ласковое солнце, какой ясный день, полный душевной благодати, открываются за деревьями! Небо в тропиках всегда казалось мне настолько низким, что, кажется, протяни руку с крыши дома и окунешь пальцы в теплую жидкую синеву. Но здешнее небо намного мягче, бледнее и выгибается таким высоким куполом, словно рассчитано для намного большей планеты. Даже облака и те не облака вовсе, а мечты об облаках, настолько они зыбки. Это призраки облаков, прозрачные видения, иллюзии.

Я вдруг замечаю стоящего рядом ребенка, маленькую девочку, вопросительно изучающую мое лицо. Она подошла так тихо, что щебет птиц и шелест листвы скрыли звук ее шагов. На ней грубая японская одежда, но ее глаза и свободно ниспадающие светлые волосы явно не японские. Васильковыми глазками на меня смотрит призрак другого народа, возможно, моего собственного. Странное место для игр ты себе выбрала, дитя мое. Не кажутся ли все эти фигуры твоей маленькой душе странными и чуждыми? Да нет, похоже, странным в твоих глазах выгляжу только я. Ты, как видно, не знала свою другую половину и мир твоего отца.

Полукровка, бедная и красивая, в чужом порту. Не лучше было бы тебе играть с мертвыми детьми, дитя мое? Не лучше ли блеска этого мягкого голубого света неведомая тьма? Там о тебе позаботился бы добрый Дзидзо, спрятал бы тебя в своих широких рукавах, оберегал бы тебя от демонов, играл бы с тобой в сумраке. А это твоя брошенная мать? Просит милостыню, с терпеливой японской улыбкой молча указывая на твою красоту? Не лучше было бы ей класть камешки на колени милого бога, чтобы ее дочь обрела покой?

Часть 7

– Ох, Акира! Вы должны больше рассказать мне о Дзидзо и призраках детей в Сай-но Каваре.

– Я не могу рассказать больше, – отвечает улыбкой Акира на мое любопытство, – но, если вы поедете со мной в Кубояму, я покажу вам в одном из местных храмов изображения Сай-но Кавары, Дзидзо и Суда над душами.

Мы отправляемся на двух рикшах в храм Ринко-дзи в Кубояме. Рикши резво пробегают милю по пестрым узким японским улочкам, затем полмили по живописным пригородным дорогам в обрамлении садов. За подстриженными живыми изгородями прячутся легкие, грациозные, словно сплетенные из лозы, домики. Затем, покинув коляски, мы пешком поднимаемся по зеленым холмам, пересекая участок с полями и фермами. После долгой ходьбы под палящим солнцем мы попадаем в деревню, почти целиком состоящую из храмов и жертвенников.

Святое место – три здания, окруженные бамбуковой изгородью, – принадлежит буддийской школе Сингон. Первым делом наше внимание привлекает маленькое открытое святилище слева от входа. Это дом мертвых, внутри него стоят японские похоронные носилки. Почти напротив входа – алтарь, покрытый удивительными изображениями.

Мое внимание немедленно привлекает жуткая фигура гоблина с дырками глаз, сплошь ярко-красная, нависающая над существами меньшего размера. Пасть широко разинута, словно произносит слова мщения, брови сурово сдвинуты. На красную грудь спускается длинная алая борода. На голове – черно-золотая корона странной формы из трех секций – левая с изображением луны, правая с изображением солнца, средняя полностью черная. Ниже над черным околышем с золотой каймой пылает загадочный знак, означающий слово «царь». Из околыша слева и справа торчат вниз два позолоченных предмета, похожие на скипетры. Царь держит в одной руке почти такой же, но более крупный предмет – сяку, царский жезл.

– Это Эмма-о, повелитель тьмы, судия мертвых, хозяин подземного царства¹¹, – объясняет Акира. – Когда японцы хотят сказать, что кто-то ужасно выглядит, они говорят «у него лицо, как у Эммы».

По правую руку от властелина подземного царства на розовом лотосе со множеством лепестков стоит Дзидзо. По левую – изваяние старухи Дацуэ-ба, снимающей одежды с мертвых на берегу реки Трех Дорог, текущей по подземному миру. Одеяния старухи – светло-голубого цвета, волосы и цвет кожи белые, лицо покрыто странными морщинами, маленькие, острые глазки смотрят неприветливо. Статуя очень старая, краска местами облупилась, придавая ей зловещий лепрозорный облик.

Здесь есть также изваяния богини моря Бэнтэн и Каннон, сидящих на вершинах гор, образующих верхнюю часть бесподобно раскрашенного, миниатюрного ландшафта. Композицию предохраняет от неосторожных прикосновений проволочная сетка, натянутая между двумя святилищами. У Бэнтэн восемь рук, две сомкнуты в молитве, остальные вытянуты над головой и держат различные предметы – меч, колесо, лук, стрелу, ключ и волшебный камень. Ниже богини на склонах горного трона в молитвенной позе стоят десять ее спутников, еще ниже – туловище большого белого змея, чей хвост торчит из одного отверстия в скалах, а голова – из другого. У подножия горы лежит терпеливая корова. Богиня Милосердия изображена в ипостаси Сэндзю-Каннон, протягивающей множеством рук дары людям.

Но мы пришли посмотреть не на нее. Мы направляемся в соседний храм Дзенсю, где нас ждут картины рая и ада.

По дороге туда мой проводник объясняет:

– Когда кто-нибудь умирает, его обмывают и бреют, заворачивают в белые одежды паломника. На шею покойному вешают котомку паломника-буддиста (санья букуро). В нее кладут три рин¹². Монеты отправляются в могилу вместе с усопшим.

Всем умершим, кроме детей, положено уплатить три рина, чтобы пересечь Сандзу-но-кава, Реку трех путей. Прибыв на берег реки, души мертвых встречают старуху Дацуэ-ба, она живет там вместе с мужем Кэнэо. Если старухе не заплатить три рин, она отберет у мертвого одежду и развесит ее на деревьях.

Часть 8

Храм невелик, аккуратен и пронизан лучами солнца, свободно проникающими через широко открытые сёдзи. Монахи радостно приветствуют Акиру. Как видно, они хорошо знакомы. Я делаю небольшое подношение, Акира объясняет цель нашего визита. Нас приглашают в просторное, хорошо освещенное крыло здания, выходящее в чудесный сад. На полу лежат маленькие подушки, чтобы нам было удобнее сидеть. Приносят маленькую курительную шкатулку и лакированный столик высотой около восьми дюймов. Пока один монах достает из шкафа или алькова с дверцами какэмоно, другой приносит чай и поднос со сладостями причудливой формы, сделанными из сахара и рисовой муки. Одни напоминают своей формой идеальный цветок хризантемы, другие – лотос, третьи представляют собой простые продолговатые красные лепешки с необычным рисунком – летящими птицами, цаплями, рыбками и даже миниатюрными ландшафтами. Акира берет «хризантему» и предлагает мне попробовать. Я поглощаю сахарный цветок лепесток за лепестком, ощущая острое сожаление оттого, что разрушаю такую красоту.

Между тем приносят четыре какэмоно, их разворачивают и подвешивают на вбитых в стену колышках. Мы принимаемся их рассматривать.

Какэмоно, чудеса каллиграфии, выдержанные в сдержанных тонах, оттенках лучшего в истории Японии художественного периода, покоряют своим изяществом. Рисунки очень большие – целых пять футов в длину и более трех в ширину, подкладка сделана из шелка.

Вот какие легенды они рассказывают.

В верхней части свитка расположена сцена из Сяба, мира людей, который мы назвали бы реальным, – кладбище с цветущими деревьями и скорбящими родственниками, стоящими на коленях у могил. Кладбище окутывает мягкий голубой свет японского дня.

Ниже следует мир духов. Души мертвых спускаются сквозь земную твердь. Они мелькают белыми пятнами в чернильной темноте, в странных сумерках пересекают вброд Реку трех путей, полупрозрачные, серые и высокие, как персонажи кошмара. У некоторых Дацуэ-ба отнимает одежду. Деревья вокруг гнутся под тяжестью одежд, отобранных у предшественников.

Еще ниже я вижу бегущие души, которых обгоняют кроваво-красные демоны с львиными лапами вместо ступней и наполовину человечьими лицами, а наполовину бычьими мордами. На физиономиях демонов застыла ярость минотавра. Один из них раздирает на части душу покойного. Другой принуждает души мертвых воплощаться в лошадей, собак и свиней. Воплощенные убегают в тень.

На втором какэмоно – мутный полумрак, какой ныряльщик видит в глубине моря. Посредине стоит трон цвета слоновой кости, на нем восседает страшная фигура Эммы-о, повелителя смерти, безжалостного и грозного судьи душ. Над троном парят жуткие стражи – вооруженные гоблины. Слева от Эммы-о стоит волшебное зеркало Дзёхари-но кагами, в котором он следит за состоянием душ и всем, что происходит в мире. Поверхность зеркала темна и отражает скалы и море с кораблями. На песке лежит труп с нанесенной мечом глубокой раной, убийца спешит прочь. Перед зеркалом стоит испуганная душа, которую держит в руках демон, заставляя ее смотреть, признавая в чертах убийцы самого себя. По правую руку от трона стоит плоская подставка на высоких ножках, какие ставят в храмах для подношений богам. На ней покоится некое чудовищное существо, напоминающее отрубленную голову с двумя лицами. Эти лица – свидетели: женское (принадлежащее Мирумэ) видит все, что происходит в Сяба. Второе лицо принадлежит бородатому мужчине – духу Кагухане, который чует все запахи и поэтому ведает обо всех людских делах. Рядом с ними на пюпитре лежит большая раскрытая книга – реестр всех деяний. В промежутке между зеркалом и свидетелями жмутся в ожидании суда души умерших.

Ниже видны страдания уже осужденных душ. У одного, отъявленного лжеца, демон раскаленными щипцами вырывает язык. Другие души, набитые в огненную тележку, везут на пытку. Тележки сделаны из железа, но формой напоминают тачки, которые каждый день толкают и тянут за собой по улицам босые японские рабочие, вечно повторяющие одну и ту же меланхолическую фразу: «Хайдаккэ! Хайдаккэ!» Однако демоны-возницы, голые, кроваво-красные, с ногами льва и головой быка, ведут объятые огнем тележки бегом, словно рикши.

Все души на картине принадлежат взрослым.

На третьем какэмоно во тьме пылает топка, в которой вместо дров горят души умерших. Демоны ворошат огонь железными кочергами. Сверху сквозь полную черноту падают головой вниз новые души.

Под этой сценой расположен сумрачный ландшафт. Призрачно-голубой, призрачно-серый мир холмов и долин, по которому змеится река Сай-но Кавара. По берегам бледной реки духи маленьких детей пытаются складывать горки из камней. Детские души очень красивы, они похожи на настоящих японских детей (просто удивительно, как тонко чувствуют и выражают детскую красоту художники Японии). Каждый ребенок одет в короткое белое платьице.

На заднем плане страшный дьявол разбросал железной дубинкой кучку камней, только что сложенную ребенком. Маленький дух плачет перед разбросанными камешками, закрыв ручками лицо. Демон скалит зубы. Другие дети тоже плачут. Но чу! Вот идет Дзидзо, весь состоящий из света и доброты, его слава следует за ним по пятам, словно полная луна, он держит сякудзё, свой священный посох, маленькие духи ловят его и цепляются за него, попадая в защищенный круг. Другие дети держат Дзидзо за широкие рукава, а одного ребенка божество прижимает к груди.

Ниже Сай-но Кавары простирается еще один сумрачный мир – дикие заросли бамбука. В нем маячат только женские фигуры в белых одеждах. Они плачут, с пальцев капает кровь. Женщинам веками приходится, сдирая ногти, вырывать острые побеги бамбука.

На четвертом какэмоно в лучах славы купаются Дайнити-нёрай, Каннон-сама, Амида Будда. Так же далеко под ними, как далек ад от рая, расположено озеро крови, в котором плавают души умерших. Берега озера, словно челюсти акулы зубами, утыканы острыми мечами. Демоны гонят по склонам испуганные души. Но из алого озера поднимается что-то, похожее на кристалл, – прекрасный, чистый фонтан, напоминающий стебель цветка, волшебный лотос, подносящий душу к стопам монаха, стоящего на краю пропасти. Это он силой своей молитвы вызвал к жизни цветок лотоса, спасший душу несчастного.

Увы, других какэмоно нет. Когда-то их было много, но теперь они утеряны.

Нет, я ошибся. Священник в каких-то закоулках нашел еще одно, очень большое какэмоно. Он разворачивает свиток и вешает его рядом с другими. Какая прелесть! Однако какое отношение этот рисунок имеет к вере или духам? На переднем плане – сад на берегу моря или большого синего озера. Такой сад есть в Канагаве. Он полон изысканных миниатюрных ландшафтов с водопадами, гротами, прудами с лилиями, резными мостиками и деревьями в белоснежных цветках. Над спокойными лазурными водами нависают изящные беседки. На заднем фоне плывут продолговатые, яркие стаи мягких косых облаков. За ними – крыша на крыше – возвышаются сказочно величественные дворцовые постройки, разрезающие золотистую дымку жаркого летнего дня, воздушные, голубые, легкие, как сон. В садах есть люди – прелестные японские девушки. Но их венчики сверкают, как звезды. Они тоже духи!

Это рай, Гокураку. Божественные фигуры изображают босацу. Присмотревшись, я различаю чудесные причудливые детали, которые поначалу не заметил.

Очаровательные создания работают в саду – ухаживают за распускающимися цветками лотоса, осыпают лепестки каким-то небесным составом, помогающим цветению. Раскраска цветов не от мира сего. Некоторые бутоны уже раскрылись, в их сияющей, словно рассвет, середине сидят крохотные голенькие младенцы. У каждого есть нимб. Это безмятежное рождение новых Будд хотокэ. Одни чрезвычайно малы, другие чуть больше, все они, похоже, подрастают, заботливые няньки кормят их амброзией. Один младенец уже выполз из цветка-колыбели и следует за небесным Дзидзо к далекому яркому свету.

В голубой выси парят тэннин, ангелы буддийского рая, девы с крыльями феникса. Одна играет плектром из слоновой кости на струнном инструменте, как танцовщица на сямисэне, другие дуют в странного вида китайские флейты, состоящие из семнадцати трубок, которые до сих пор используются на священных концертах в больших храмах.

Акира говорит, что этот рай похож на Землю. Несмотря на небесные цветки лотоса райский сад такой же, что и земные сады, а в синих кровлях небесных жилищ он видит напоминание о чайных салонах города Сайкио¹³.

Хотя… Что такое рай в любом вероисповедании, как не идеальное повторение и продолжение счастливых воспоминаний, мечты о былых днях, заново возрожденных и увековеченных? И если вы думаете, что японский идеал слишком прост и наивен, что в жизни насущной есть много чего, заслуживающего своего места в картине райской жизни поперед воспоминаний о японских садах, храмах и чайных домиках, то, вероятно, считаете так потому, что вы не знаете Японии, не видели мягкой, прелестной голубизны ее неба, ласковых оттенков ее водоемов, скромного величия ее солнечных дней, изысканное обаяние ее интерьеров, в которых любой предмет взывает к твоему эстетическому чувству, потому что он не просто изготовлен, а взлелеян с любовью и заботой.

Часть 9

– А это васан Дзидзо, – говорит Акира, снимая с полки в алькове храма потрепанную японскую книгу в синей обложке. – По-вашему гимн или псалтырь. Этой книге двести лет. Она называется «Легенда о гудящей Сай-но Кавара».

Акира читает вслух гимн, посвященный Дзидзо, легенду о шепоте духов малышей и ритмично гудящей, словно песня, реке Сай-но Кавара:

 
Не из здешнего мира сия скорбная история.
Повесть о Сай-но Каваре,
У подножия горы Сидэ;
Не из здешнего мира легенда сия, а все же грусть навевает.
Ибо в Сай-но Каваре сошлось
Множество детей возраста нежного:
Малютки двух лет иль трех,
Ребятишки четырех иль пяти,
Все – не старше десяти.
В Сай-но Каваре собрались они вместе.
И слышен их глас, полный тоски по родителям,
Плач по матерям и отцам —
«Люблю маму! Люблю папу!» —
Нет в этом мире тяжелее плача,
Чем плач детей,
Ведь звук его пронзит и плоть и кость.
Воистину печален труд их —
Сбирать камни на берегу реки,
Чтоб воздвигать молитвенную башню;
Молясь за счастие отца, построят башню первую,
Молясь за счастье матери, вторую башню строят,
Молясь за братьев и сестер, за всех,
кого любили дома,
Возводят третью башню.
Такие днем у них ничтожные затеи.
Но стоит солнцу сесть за горизонт,
Как Они, ада демоны, возникнут
И скажут им: «Что делаете тут?
Глядите! Предки ваши все на земле живут
Без мысли о святых обрядах и приношениях,
Лишь вас оплакивают с рассвета до заката:
„Как жалко! Увы! Как немилосердно!“
Воистину, причина всех страданий ваших —
Лишь плач да скорбь родительская».
Они же говорят: «Нет, не вините нас!»
Демоны рушат насыпные башни,
За камнем камень круша дубиною железной.
Но, чу! Является учитель Дзидзо.
Ступает тихо и говорит рыдающим малюткам:
«Милые, не бойтесь! Отбросьте страх навек!
Бедные детские души, как ваши жизни были коротки!
Как рано вам пришлось свершить мучительное
странствие в Мэйдо —
Долгий путь до Царства Мертвых!
Доверьтесь мне! Я и отец и мать для вас в Мэйдо,
Родитель всех детей во Царстве Мертвых».
И он окутывает их одежд сияющим подолом;
Так милость проявляет, жалея каждое дитя.
К тем, кто ходить еще не научился, – протягивает крепкий сякудзё;
Ласкает малышей и к сердцу прижимает.
Так милость проявляет, жалея каждое дитя.
 
 
Наму Амида Буцу!¹⁴
 

Глава четвертая
Паломничество на Эносиму

Часть 1

Камакура – отсталая деревня, зажатая между двумя лесистыми холмами, через которую пролегает канал. Старые японские домики тусклого цвета выдержаны в нейтральных тонах, над деревянными стенами и бумажными сёдзи высятся очень крутые крыши, крытые тростником. Зеленые островки на скатах крыш – какая-то трава, а на самой верхушке, на гребне, растут роскошные кустики аира (янесёбу¹⁵) с красивыми пурпурными цветками. В теплом воздухе смешиваются запахи сакэ, супа из водорослей, острой местной редьки дайкона и вездесущий сладковатый, густой, тяжелый аромат благовоний, курящихся перед алтарями богов.

Акира нанял для нашего паломничества двух рикш. Мир накрыт голубым куполом неба без единого пятнышка. Земля нежится в лучах щедрого солнца. И все же, пока мы едем вдоль берега крохотного ручья между трухлявыми жалкими домишками с травой, растущей на крышах, меня охватывает меланхолия, невыразимое чувство одиночества. Ведь эта ветхая деревенька – все, что осталось от густонаселенных улиц могучей столицы сёгуната Ёритомо, старинного оплота феодальной власти, куда с требованием дани прибыли посланцы Хубилая, которым за их наглость отсекли головы. От бесчисленных храмов некогда величественного города сохранилась, пережив пожары XV и XVI веков, лишь малая горстка – наверняка потому, что была расположена на вершинах холмов или отгорожена от пылающих улиц широкими подворьями и рощами. Здесь, в великом безмолвии разрушающихся храмов, доживают свой век древние боги, лишившиеся прихожан и подношений, окруженные заброшенными рисовыми полями, где похожий на звук прибоя шум стоявшего здесь и исчезнувшего большого города сменился кваканьем лягушек.

Часть 2

Первый великий храм – Энгаку-дзи – предлагает пересечь канал по маленькому мосту, за которым стоят внешние крытые ворота. Линии кровли изящны, но не изогнуты. За воротами открывается внушительная лестница с широкими ступенями, ведущая через пышную рощу на террасу, где находятся вторые ворота. Они поражают своими размерами. Это колоссальная постройка в два этажа высотой с огромными плавными изгибами крыши и мощным коньком – все древнее, китайское, грандиозное. Воротам больше четырех столетий, но кажется, что время не оставило на них следа. Вся массивная сложная надстройка покоится на простых круглых колоннах и поперечных балках. Широкие стрехи утыканы птичьими гнездами, щебет льется сверху, словно водопад с обрыва. Постройка огромна и поражает своей уверенной силой, при этом она чрезвычайно сурова – здесь нет резьбы, гаргулий или драконов. Тем не менее лабиринт торчащих из-под стрех деревянных брусьев превосходит все ожидания – настолько гротескными и причудливыми выглядят украшения в других местах. Ты озираешься по сторонам в поисках львиных голов, слонов и драконов, а видишь одни прямоугольные концы балок, ощущая не столько разочарование, сколько изумление. Величие этого здания невозможно улучшить никакими резными выкрутасами.

За воротами начинается еще одна длинная лестница с широкими ступенями, стоят вековые деревья с густой листвой, и, наконец, на террасе появляется сам храм с двумя прекрасными каменными фонарями (торо) у входа. Архитектурой он напоминает ворота, но стиль не столь помпезен. Над входом висит табличка с китайскими знаками, означающими «Сокровищница великого чистого сияющего света». Однако вход в святыню перегорожен несколькими деревянными брусьями, и рядом нет никого, кто бы мог пропустить нас внутрь. Заглянув в промежуток между брусьями, я увидел в полумраке мощенный мраморными квадратами пол, затем ряд массивных деревянных колонн, поддерживающих едва различимую высокую крышу, а в дальнем конце между колоннами – огромную статую Сяки с черным лицом и в золотых одеждах, восседающую на гигантском лотосе диаметром добрых сорок футов. Справа от него стоит загадочная белая фигура со шкатулкой для благовоний, слева – еще одна белая фигура, молитвенно сложившая руки. И та, и другая нечеловеческого роста. Увы, в храме слишком темно, чтобы разглядеть, кого они представляют – учеников Будды, богов или святых.

Позади храма расстилается большущая роща из древних кедров и сосен. Между ними густо растет бамбук, перпендикулярно вздымающий стволы-мачты, чтобы смешать свой плюмаж с густой листвой гигантов. Такую бесподобную картину увидишь только в тропиках. В тени деревьев пролет широких ступеней полого поднимается к еще одному, более древнему храму. Поднявшись по ним, мы выходим к новым воротам – не таким внушительным, как китайская постройка, через которую мы только что прошли, но по-своему чудесным, причудливым, облепленным драконами, каких скульпторы больше не вырезают, забыв, как это делается, – крылатыми драконами, поднимающимися из бурного водоворота или спускающимися в него. Пасть дракона на левой половине ворот закрыта, правый дракон угрожающе ее разинул. Драконы, как и львы Будды, бывают мужского и женского пола. Водовороты и гребни волн выделяются из поверхности скрижали с невероятной рельефностью. Как будто завитки и струи, вырезанные из серого дерева, закалились временем и приобрели твердость камня.

В притаившемся сзади маленьком храме нет образа Будды. В нем хранятся лишь сяри – угли от похоронного костра Будды, привезенные из Индии.

Часть 3

– Пойдем посмотрим на большой колокол, – предлагает Акира.

Мы сворачиваем налево, спускаемся по тропе, проложенной меж скал высотой семь-восемь футов и окруженной защитными стенами, позеленевшими от мха, и выходим на чрезвычайно ветхие ступени, где из всех щелей повылезала трава. По этой тропе ступало столько ног, что ступени превратились в сточенные обломки, по которым неприятно и даже опасно идти. Мы поднимаемся на вершину холма без происшествий и видим небольшой храм, у входа в который нас с улыбкой и поклоном встречает пожилой монах. Мы отвечаем на приветствие. Войдя в храм, я нахожу справа цуриганэ – великий колокол.

Колокол подвешен под высоким навесом со скошенной китайской крышей. Навскидку он не меньше девяти футов высотой и пяти футов в диаметре. На гладкой металлической поверхности вырезаны буддистские тексты. В колокол звонят с помощью тяжелого бревна, подвешенного на цепях к кровле, которое отводят и отпускают на манер стенобитного тарана. К бревну прикреплены веревки из пальмового волокна, с помощью которых его раскачивают. Если как следует оттянуть и отпустить бревно, оно ударит в специальную панель в виде лотоса на боку колокола. Такие удары, должно быть, наносились многие сотни раз, потому что, несмотря на очень плотную древесину, конец бревна превратился в выпуклый диск с рваными, выступающими краями и напоминает головку видавшего виды молотка полиграфиста.

Монах жестом приглашает меня ударить в колокол. Я сначала слегка толкаю колокол рукой, он издает мелодичное урчание. Затем я наношу удар бревном, гул раскатист, словно гром, и басовит, как звук органа. Громкий, необычный и в то же время прекрасный звон катится вдаль по холмам. За первым звуком следует новый, более мягкого тона, за ним еще один, после чего вихрем кружатся отголоски и эхо. В удивительный колокол ударили всего один раз, но он продолжает всхлипывать и стонать не меньше десяти минут!

Колоколу шестьсот пятьдесят лет¹⁶.

В маленьком боковом храме монах показывает нам серию занятных картинок, сделанных в честь шестисотлетия отливки колокола. (Он считается священным, так как в нем живет божий дух.) В остальном храм мало чем интересен. Там есть несколько какэмоно, представляющих Иэясу и его вассалов, а по обе стороны двери, отделяющей внутренние покои от наружного святилища, стоят ростовые изображения японских воинов в старинном облачении. На алтаре во внутренней части храма вокруг миниатюрного ландшафта из крашеного дерева стоят небольшие фигуры додзи, пятнадцати юных учеников богини Бэнтэн, а перед самим алтарем – гохэй. Над ним висит зеркало, это символы синто. Святилище поменяло хозяев, когда буддийские храмы были подчинены государственной религии.

Почти в каждом знаменитом храме продаются гравюры, посвященные истории храма и его чудесным легендам. У дверей храма предлагаются несколько таких картинок. Одна из них с забавным изображением колокола повествует о легенде, которую мне пересказывает Акира.

Часть 4

В двенадцатый год Буммэй колокол зазвонил сам по себе. Те, кто насмехался в ответ на рассказ о чуде, плохо кончили, а те, кто поверил в чудо, стали процветать, и все их желания исполнились.

В то время в деревне Таманава жил человек по имени Оно-но-Кими. Он сильно болел и умер. Оно-но-Кими спустился в царство мертвых и предстал перед троном Эмма-О. Эмма, судья мертвых, сказал: «Ты явился слишком рано. Отмеренный тебе срок в мире Сяба еще не закончился. Немедленно возвращайся!» Оно-но-Кими взмолился: «Как я вернусь, если я не вижу дороги во мраке?» Эмма ответил: «Ты сможешь найти свой путь, если будешь слушать звон колокола Энгаку-дзи, который звонит в южном краю Нан-эн Будай». Оно-но-Кими отправился на юг, услышал звон колокола, нашел путь во тьме и вернулся к жизни в мире Сяба.

В то же самое время многие провинции посетил монах гигантского роста, которого никто прежде не видел и чьего имени никто не знал. Монах призывал людей молиться колоколу Энгаку-дзи. В итоге выяснилось, что рослым паломником был сам колокол, превратившийся с помощью волшебства в монаха. После этого многие молились колоколу, и их желания исполнились.

Часть 5

– Ох! Мы еще не все посмотрели, – восклицает мой провожатый, когда мы снова подходим к большим китайским воротам. Он ведет меня по другой тропе к маленькому холму, скрытому за деревьями. Лицевая часть холма высотой около ста футов, состоящая из мягкого камня, изрыта пещерами, полными монументов. Пещеры похожи на погребальные, а монументы, по-видимому, играют роль памятников. Пещеры расположены в два яруса – три наверху и две внизу. Верхние связаны с нижними вырубленной в скале узкой внутренней лестницей. Повсюду вдоль сочащихся влагой стен на постаментах установлены серые плиты такой же формы, как надгробия хака на буддийских кладбищах. На них искусно вырезаны фигуры божеств. У каждой из фигур есть нимб. Некоторые изображения наивны и незатейливы, какими бывают наши средневековые иконы. Часть из них я уже видел раньше на кладбище в Кубояме – стоящую на коленях женщину со множеством рук-теней и фигуру с прической в виде тиары, выставленным коленом и щекой, прижатой к левой руке, – жалостный, грустный символ вечного покоя. Другие, похожие на мадонн, держат в руках цветки лотоса и попирают ногами свернувшегося кольцами змея. Часть фигур не видна из-за обвалившегося каменного потолка пещеры. Проникший внутрь луч солнца выхватывает группу недоступных скульптур, наполовину заваленную обломками.

Мне объясняют мою ошибку. Скульптуры в гротах вовсе не надгробия, и передо мной не хака, а образы богини милосердия. Эти пещеры – часовни, а скульптуры воспроизводят сто образов Каннон из Энгаку-дзи. В верхней пещере в углублении скалы я вижу гранитную дощечку, на которой высечено китайскими иероглифами изречение на санскрите: «В знак преклонения великой милосердной Кандзэон, взирающей сверху, прислушивающейся к молитвам»¹⁷.

Часть 6

Когда входишь в очередной храм – Кентё-дзи – через «Врата леса вдумчивых слов» и «Врата великой горы богатства», может показаться, что ты опять по недоразумению вернулся в Энгаку-дзи. И это не случайно: третьи ворота и внушительная постройка за ними имеют ту же конструкцию и созданы тем же архитектором. Проследовав через тяжелые, бесподобные ворота колоссальных размеров, мы подходим к бронзовому фонтану у входа в храм – огромному прекрасному листку лотоса, отлитому из металла, из середины которого бьет струя, до краев наполняющая бассейн водой.

Пол храма вымощен черными и белыми квадратными плитами, и по нему разрешается ходить, не снимая обуви. Наружность храма так же проста и торжественна, как Энгаку-дзи, но внутри открывается необыкновенная картина увядшего великолепия. Вместо черного Сяки, сидящего на троне в обрамлении языков пламени, здесь установлена гигантская статуя Дзидзо-сама с огненным нимбом – позолоченным кругом размером с колесо от телеги, из которого в трех точках вырываются языки пламени. Изваяние восседает на огромном лотосе из потускневшего золота, полы одежд Дзидзо перекинуты через высокий край цветка. За его спиной на восходящих золотых ступенях мерцает целый сонм миниатюрных фигурок – копий большой статуи, ее множественных отражений, исчисляемых многими сотнями, под названием Тысячи Дзидзо. Над головой фигуры с потолка полукругом свисают некогда роскошные, но потускневшие подвески балдахина – бахрома, мерцающая сквозь пыльную паутину веков. Потолок, по-видимому, тоже когда-то представлял собой настоящее чудо. Он сплошь покрыт кессонами, на каждом из них изображена летящая птица на золотом фоне. Восемь колонн, поддерживающие свод, когда-то были покрыты позолотой, но теперь от нее остались лишь жалкие островки на изъеденной червями поверхности и у основания капителей. Над дверями расположены прекрасные фризы, с которых давным-давно облупилась вся краска, – чудесные серые старинные рельефы, парящие фигурки тэнси или небесных духов, играющие на флейтах и бивах.

Справа за тяжелой деревянной ширмой прячется комната. Священник, отодвинув ширму, приглашает нас войти. Здесь на бронзовой подставке установлен барабан, крупнее которого я еще не видел, – диаметром целых восемнадцать футов. Рядом подвешен большой колокол, покрытый буддийскими изречениями. Я не могу скрыть разочарования, узнав, что посетителям не разрешается бить в барабан. Больше в комнате ничего нет за исключением бумажных фонариков, украшенных свастикой – священным буддийским символом, который японцы называют мандзи.