Kitobni o'qish: «Актуальные проблемы современной лингвистики. Учебное пособие»

Допущено Учебно-методическим объединением по направлениям педагогического образования в качестве учебного пособия для студентов высших учебных заведений, обучающихся по направлению 540300 (050300) – Филологическое образование

Составитель:

докт. филол. наук, профессор кафедры русского языка

Магнитогорского государственного университета Л.Н. Чурилина

Рецензенты:

канд. филол. наук, доцент Е.В. Грудееа

(Санкт-Петербургский государственный университет);

канд. филол. наук, доцент Д. 3. Сулейманоеа

(Магнитогорский государственный университет)

ВВОДНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

Дисциплина «Актуальные проблемы современной лингвистики», сравнительно недавно введенная в государственный образовательный стандарт по направлению «Филология», является необходимым звеном в ставшем уже традиционным комплексе теоретических лингвистических дисциплин: от «Введения в языкознание» до «Истории лингвистических учений» и «Теории языка». Специфика новой дисциплины определяется ее подчеркнутой ориентацией на выявление приоритетов в современной науке о языке с учетом уже проявившихся тенденций и обозначения наметившихся перспектив дальнейшего развития лингвистических исследований.

Облик лингвистики за последние десятилетия значительно изменился. Прежде всего отмечается многообразие предлагаемых подходов к решению проблем, относимых к разряду «вечных», а также обращение лингвистов к вопросам, которые априори не могут найти однозначного ответа (к числу таковых относится, например, вопрос о существовании языкового модуля). В этой связи особый интерес для начинающих исследователей представляет сам процесс научного поиска, смелость выдвигаемых гипотез и убедительность аргументации, острота научной полемики.

Основной целью дисциплины «Актуальные проблемы современной лингвистики» является знакомство студентов с магистральными направлениями лингвистических исследований, определившимися в последние десятилетия XX века, а также с частными школами и течениями современной отечественной и мировой лингвистики.

Необходимость введения студентов старших курсов филологических факультетов, магистрантов и аспирантов в круг активно обсуждаемых в мировой лингвистике проблем очевидна. В то же время очевидно и отсутствие на сегодняшний день системы учебных пособий, которые могли бы помочь студентам освоить «живой» научный материал, научиться ориентироваться в теоретическом и методологическом его многообразии. Предлагаемое пособие призвано восполнить существующую лакуну в учебно-методическом обеспечении общелингвистических дисциплин.

В процессе освоения учебной дисциплины «Актуальные проблемы современной лингвистики» студенты должны научиться хорошо ориентироваться в современных лингвистических теориях и осмысленно выбирать научную парадигму, отвечающую их интересам при написании дипломной работы, магистерской или кандидатской диссертации; они должны овладеть навыком сопоставительного анализа предлагаемых точек зрения и подходов, иногда находящихся в отношениях непримиримой оппозиции. В задачи курса входит и отработка навыков самостоятельной работы с научной литературой (поиск, конспектирование и реферирование), наконец, студенты должны получить представление о специфике современных экспериментальных методов исследования языковых явлений (методика проведения лингвистического и психолингвистического эксперимента). Таким образом, итогом работы студента должно стать не простое усвоение некоторой суммы лингвистических сведений, но творческое осмысление сущности и перспектив дальнейшего развития тех исследовательских направлений, которые характеризуют современную науку, а также личное включение обучающихся в современный научный процесс.

Овладение навыками интерпретации различного рода научных концепций, равно как и овладение современными методами лингвистического анализа должны в большой мере опираться на самостоятельную работу студента. Предлагаемое учебное пособие имеет целью помочь организовать такую работу.

Первая часть книги – «Основное содержание» – дает общее представление о круге проблем, составивших основу дисциплины «Актуальные проблемы современной лингвистики». При отборе материала прежде всего учитывались ведущие парадигмы научного знания, развиваемые в рамках современной отечественной и мировой лингвистики: генеративное, функциональное и когнитивное направления. При этом уделялось внимание и лингвистическим теориям, не относящимся (с точки зрения их создателей) ни к одной из этих парадигм. Каждое из направлений рассматривалось в двух аспектах: с точки зрения современного уровня развития их теоретической базы (аспект фундаментальных знаний) и с точки зрения возможностей практического применения этих теорий (аспект прикладных знаний). По справедливому замечанию И.С. Куликовой, «только такой подход может быть признан адекватным современным запросам общества в сфере подготовки специалистов с широким диапазоном практических умений и высокой степенью владения теорией»¹.

Вторая (основная) часть учебного пособия – «Хрестоматия и учебные задания» – включает материал для самостоятельного осмысления и для обсуждения на семинарских занятиях. В хрестоматии представлены работы (или значительные по объему фрагменты работ) ведущих отечественных и зарубежных лингвистов, с именами которых связывается представление о значительных достижениях в развитии современной науки. Жанры отобранных работ различны – это полемические статьи, обзоры, работы обобщающего и критического характера и главы монографий. Такое разнообразие дает возможность почувствовать особенность научного стиля каждого исследователя, приобщиться к научной полемике и приобрести навыки интерпретации разнообразного материала.

Весь представленный материал распределен по нескольким учебным темам; основой для его структурирования явилась ориентация на несколько ключевых, с нашей точки зрения, научных проблем, к числу которых относятся:

• во-первых, вопрос о статусе современной лингвистики, о ее объекте, предмете, целях, задачах и методах; о месте, занимаемом лингвистикой в ряду гуманитарных наук и наук естественного цикла;

• во-вторых, вопрос о магистральных направлениях развития лингвистической науки, об отличительных признаках каждой из выделяемых научных парадигм;

• в-третьих, частные вопросы, решаемые в рамках различных лингвистических направлений и школ (о врожденности языка, о специфике языковых знаний, о соотношении знания и значения; цикл вопросов, связанных с речевой деятельностью и пр.).

Теоретический материал, выносимый на обсуждение, сопровождается системой вопросов, помогающих студентам обозначить наиболее существенные или, напротив, наиболее уязвимые для критики аспекты обсуждаемой теоретической концепции. Сложность проблем современной лингвистики определяет отсутствие (а иногда и принципиальную невозможность) их однозначного решения, и многообразие предлагаемых ответов не только дает основание для дискуссий, но стимулирует к поиску своего варианта ответа на поставленный вопрос. Для формирования у студентов навыков самостоятельного анализа языкового материала в этот раздел включены и задания практического характера.

В конце книги приведены список литературы и перечень базовых теоретических понятий.

Л.Н. Чурилина

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ

Раздел 1
СОВРЕМЕННАЯ ЛИНГВИСТИКА В СВЕТЕ ПАРАДИГМАЛЬНОЙ ТЕОРИИ Т. КУНА

Понятие научной парадигмы (теория научной революции Т. Куна и ее современные интерпретации). Факторы, определяющие смену парадигм в науке, понятие «научной революции». Вопрос о современном состоянии лингвистики: парадигмальный, допарадигмальный (постпарадигмальный) или полипарадигмальный период.

Отличительные парадигмальные черты современной лингвистики:

1) Экспансионизм как общая тенденция развития науки. Формирование новых наук, опосредованно связанных с лингвистикой (лингвогносеология, социолингвистика, психолингвистика, нейролингвистика, лингвопраксеология, лингвокультурология, этнолингвистика, лингвопалеонтология).

2) Антропоцентризм как особый принцип исследования: два круга проблем – «человек в языке» и «язык в человеке».

3) Функционализм как общее методологическое основание большинства современных лингвистических исследований; узкое и широкое понимание функционализма.

4) Экспланаторность: место гипотетико-дедуктивного метода в современных лингвистических исследованиях. Проблема определения конечных целей и задач лингвистической исследовательской деятельности.

Статус современной лингвистики как статус полипарадигмальной науки: аргументы pro и contra.

Раздел 2
ОСНОВНЫЕ ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ НАПРАВЛЕНИЯ И ШКОЛЫ

Функциональное направление лингвистических исследований

Общая характеристика современных функциональных исследований. История формирования функционального подхода к описанию языковых явлений. Понятие «функции» и его эволюция в лингвистике.

Частные черты (признаки) современных функциональных концепций. Основные направления анализа («Смысл → Текст», «Текст → Смысл», «Текст → Языковая система») и варианты «функциональных лингвистик».

Функциональные грамматики: общая характеристика, основные постулаты. Специфика функциональной грамматики в сопоставлении с грамматиками традиционного типа. Основные типы функционально-грамматических описаний, предлагаемых в мировой лингвистике. Морфологические исследования Дж. Байби («шкала Байби», или шкала релевантности морфологических категорий).

Вариант грамматики функционального типа, разрабатываемый в работах А.В. Бондарко: специфика функционально-грамматического описания, основанного на понятии функционально-семантического поля; соотношение понятий функция и значение, система и среда.

Функциональный синтаксис Г.А. Золотовой: понятие синтаксической функции; соотношение функции, значения и формы в рамках концепции.

Функциональное направление в лексикологии; лексическая структура текста как центральное понятие функциональной лексикологии.

Дискурсивные исследования: роль дискурсивного анализа в современной функциональной лингвистике, принципы дискурсивного исследования. Специфика конверсационного анализа, его цели и возможные перспективы. Дискурс как объект лингвистического анализа.

Речевая конфликтология как особое направление исследований: цели и задачи.

Генеративная лингвистика

Место генеративных исследований в современной лингвистике. Истоки трансформационно-порождающей грамматики Н. Хомского. Суть понятия «хомскианская революция», или «вторая когнитивная революция».

Отличительные черты генеративизма как новой научной парадигмы: осознание роли дедукции в лингвистических исследованиях, выдвижение на первый план синтаксиса и синтаксических отношений, положение о креативном характере языковой деятельности, постановка вопроса о специфике языкового знания.

Общие теоретические и методологические положения генеративной лингвистики. Вопрос о семантическом компоненте.

Проблема онтогенеза речи и ее решение в генеративных исследованиях. Модулярный подход к объяснению языковых явлений. Генеративная лингвистика и современные когнитивные исследования.

Когнитивное направление в современной лингвистике

Когнитивизм как общенаучное направление: общие принципы когнитивных исследований.

Когнитивная лингвистика: предтечи когнитивизма в лингвистике (идеи В. фон Гумбольдта, А.А. Потебни, И.А. Бодуэна де Куртенэ, Э. Сепира и Л. Уорфа и др.), начальные этапы становления когнитвизма, роль когнитивного направления в современной мировой лингвистике. Общие цели и задачи исследований. Актуальные проблемы когнитивной лингвистики.

Язык как объект когнитивной лингвистики. Отношение к «языковому модулю»: суть оппозиции модулярного и немодулярного подходов к языку.

Язык и когнитивные процессы: соотношение языка и мышления – современный взгляд на «вечную» проблему.

Раздел 3
ЧАСТНЫЕ ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ ТЕОРИИ, РАЗРАБАТЫВАЕМЫЕ В РАМКАХ КОГНИТИВНОЙ НАУКИ

Теория языковой личности

Языковая личность как специфический объект исследования. Теория языковой личности в русистике: история и основные перспективы развития. Теория языковой личности в отечественной психолингвистике.

Представление об уровневой организации феномена «языковая личность». Специфика лингвистического анализа каждого уровня. Экспериментальные методы в исследовании феномена «языковая личность».

Теории, связанные с исследованием структур языкового знания

Основные виды знаний и особенности функционирования знаний как достояния индивида. Знание и значение: проблема соотношения концептуальной картины мира и языковой картины мира.

Подходы к трактовке значения слова как достояния индивида, предлагаемые в мировой лингвистике (ассоциативные модели, групповые модели, сетевые модели). Ассоциативная теория значения. Значение и смысл.

Концепт и слово: теория концепта в современной лингвистике; специфика собственно лингвистического и лингвокультурологического подходов к исследованию концепта.

Теория когнитивных прототипов Э. Рош. Теория лексико-семантических примитивов А. Вежбицкой. Семантическая теория Ю.Д. Апресяна (Московская семантическая школа). Модель «Смысл <=> Текст» И.А. Мельчука.

Теория метафоры в современной лингвистике

Современные подходы к трактовке сущности метафоры: метафора как один из важнейших типов человеческого мышления. Метафора как элемент концептуальной картины мира и как принадлежность языка. Языковая метафора и метафора художественная: основания для разграничения.

Теория концептуальной метафоры М. Джонсона и Дж. Лакоффа. Основные постулаты современных теорий метафоры, разрабатываемых в когнитивной лингвистике.

Метафорический подход в рамках современных семантических исследований (работы представителей Московской семантической школы). Метафорический подход в лексикографии. Метафора как элемент дискурса. Исследования роли метафоры в русском политическом дискурсе.

Психолингвистический и нейролингвистический аспекты исследования метафоры.

Ментальный лексикон индивида с позиций различных подходов

История формирования понятия «ментальный лексикон» в мировой лингвистике. Дискуссионные вопросы, связанные со спецификой единиц ментального лексикона и закономерностями, определяющими их организацию.

Ментальный лексикон как компонент языковой способности человека. Лингвистическая оппозиция «словарь ↔ грамматика»: современные подходы к разграничению языковых знаний разного типа.

Ментальный лексикон и вопрос о существовании языкового модуля. Модульный и холистический подходы к трактовке ментального лексикона: теоретические предпосылки.

Ментальный лексикон в онтогенезе: основные направления изучения детской речи.

Проблема порождения и восприятия речи в современных лингвистических исследованиях

Процесс продуцирования речи: суть процесса порождения речи (переход «смысл → текст»), источники информации о его протекании, методы исследования процесса речепорождения. Специфика соотношения мыслительной деятельности и речепорождения; речемыслительный процесс. Модели речепорождения: представления об основных этапах и уровнях процесса, складывающиеся в рамках лингвистических, психолингвистических и нейролингвистических исследований; условия, обеспечивающие успешное протекание процесса продуцирования речи. Понятия «внутренняя речь» и «внутреннее слово» в рамках различных концепций. Специфика соотношения «внутреннего» и «внешнего» слова.

Процесс речевосприятия: суть перцептивного процесса, задачи и методы его исследования. Современные модели восприятия речи (обзор): вопрос о «направлении» восприятия, специфика работы перцептивного механизма, этапы перцептивного процесса.

Интегративная модель восприятия речи (В.Б. Касевич): вопрос о единице восприятия и направлении восприятия; вопрос о структурировании перцептивного механизма и его процедур. Роль слова и словаря в процессе восприятия речи. Суть оппозиции «генеративный словарь – перцептивный словарь». Единицы перцептивного словаря и закономерности их организации. Проблемы речевосприятия, речепорождения и ментальный лексикон.

Корпусная лингвистика и исследование процессов речепорождения и речевосприятия, основные этапы перцептивного процесса.

Лингвистический и психолингвистический эксперименты в исследовании процессов производства и восприятия речи.

ХРЕСТОМАТИЯ И УЧЕБНЫЕ ЗАДАНИЯ

Тема 1
СОВРЕМЕННАЯ ЛИНГВИСТИКА В СВЕТЕ ТЕОРИИ СМЕНЫ НАУЧНЫХ ПАРАДИГМ

Вопросы, выносимые на обсуждение

1. Понятие научной парадигмы и логика развития науки в концепции Т. Куна

• Какое содержание вкладывается в понятие «научная парадигма» в работе Т. Куна?

• Наличие каких черт позволяет констатировать, что некоторая наука переживает парадигмальный этап своего развития или является «нормальной наукой»?

• В чем видит автор теории научной парадигмы основные преимущества так называемого парадигмального этапа, а в чем – его несомненную слабость?

• Какие черты отличают науку, находящуюся на допарадигмальном или постпарадигмальном этапе развития?

• Раскройте суть понятия «научная революция»; что явилось для автора основой предложенного метафорического переноса: «революция социальная → революция научная»? Какую роль играют кризисы в развитии науки?

• Каким видится автору теории процесс развития науки в исторической перспективе? Как понимается в рамках рассматриваемой концепции «прогресс» в науке?

2. Состояние современной лингвистики с точки зрения теории научной парадигмы

• В чем видит слабость современной теоретической лингвистики ЕМ. Фрумкина? Какие аргументы приводятся ею в доказательство того, что лингвистика на современном этапе своего развития может быть отнесена только к числу допарадигмальных наук? Насколько убедительной кажется вам предложенная система аргументов?

• Какова система аргументации сторонников полипарадигмальной теории? В чем заключается принципиальное отличие парадигмальной и полипарадигмальной теорий развития науки? Насколько убедительной кажется вам аргументация сторонников этой точки зрения?

• Охарактеризуйте каждую из парадигмальных черт современной лингвистики.

Материал для обсуждения
Т. Кун
СТРУКТУРА НАУЧНЫХ РЕВОЛЮЦИЙ
(М., 1977)

Предисловие

<…> практика научных исследований в области астрономии, физики, химии или биологии обычно не дает никакого повода для того, чтобы оспаривать самые основы этих наук, тогда как среди психологов или социологов это встречается сплошь и рядом. Попытки найти источник этого различия привели меня к осознанию роли в научном исследовании того, что я впоследствии стал называть «парадигмами». Под парадигмами я подразумеваю признанные всеми научные достижения, которые в течение определенного времени дают научному сообществу модель постановки проблем и их решений.

<…> мое различение допарадигмальных и постпарадигмальных периодов в развитии науки слишком схематично. Каждая из школ, конкуренция между которыми характерна для более раннего периода, руководствуется чем-то весьма напоминающим парадигму; бывают обстоятельства (хотя, как я думаю, довольно редко), при которых две парадигмы могут мирно сосуществовать в более поздний период. Одно лишь обладание парадигмой нельзя считать вполне достаточным критерием <…> переходного периода в развитии <…>.

Роль истории

Если науку рассматривать как совокупность фактов, теорий и методов, собранных в находящихся в обращении учебниках, то в таком случае ученые – это люди, которые более или менее успешно вносят свою лепту в создание этой совокупности. Развитие науки при таком подходе – это постепенный процесс, в котором факты, теории и методы слагаются во все возрастающий запас достижений, представляющий собой научную методологию и знание. История науки становится при этом такой дисциплиной, которая фиксирует как этот последовательный прирост, так и трудности, которые препятствовали накоплению знания. Отсюда следует, что историк, интересующийся развитием науки, ставит перед собой две главные задачи. С одной стороны, он должен определить, кто и когда открыл или изобрел каждый научный факт, закон и теорию. С другой стороны, он должен описать и объяснить наличие массы ошибок, мифов и предрассудков, которые препятствовали скорейшему накоплению составных частей современного научного знания. Многие исследования так и осуществлялись, а некоторые и до сих пор преследуют эти цели.

Однако в последние годы некоторым историкам науки становится все более и более трудным выполнять те функции, которые им предписывает концепция развития науки через накопление. Взяв на себя роль регистраторов накопления научного знания, они обнаруживают, что чем дальше продвигается исследование, тем труднее, а отнюдь не легче бывает ответить на некоторые вопросы, например о том, когда был открыт кислород или кто первый обнаружил сохранение энергии. Постепенно у некоторых из них усиливается подозрение, что такие вопросы просто неверно сформулированы и развитие науки – это, возможно, вовсе не простое накопление отдельных открытий и изобретений. В то же время этим историкам все труднее становится отличать «научное» содержание прошлых наблюдений и убеждений от того, что их предшественники с готовностью называли «ошибкой» и «предрассудком». <…> Устаревшие теории нельзя в принципе считать ненаучными только на том основании, что они были отброшены. Но в таком случае едва ли можно рассматривать научное развитие как простой прирост знания. То же историческое исследование, которое вскрывает трудности в определении авторства открытий и изобретений, одновременно дает почву глубоким сомнениям относительно того процесса накопления знаний, посредством которого, как думали раньше, синтезируются все индивидуальные вклады в науку.

<…> ранние стадии развития большинства наук характеризуются постоянным соперничеством между множеством различных представлений о природе. При этом каждое представление в той или иной мере выводится из данных научного наблюдения и предписаний научного метода, и все представления хотя бы в общих чертах не противоречат этим данным. Различаются же между собой школы не отдельными частными недостатками используемых методов (все они были вполне «научными»), а тем, что мы будем называть несоизмеримостью способов видения мира и практики научного исследования в этом мире. Наблюдение и опыт могут и должны резко ограничить контуры той области, в которой научное рассуждение имеет силу, иначе науки как таковой не будет. Но сами по себе наблюдения и опыт еще не могут определить специфического содержания науки. Формообразующим ингредиентом убеждений, которых придерживается данное научное сообщество в данное время, всегда являются личные и исторические факторы – элемент по видимости случайный и произвольный.

Наличие этого элемента произвольности не указывает, однако, на то, что любое научное сообщество могло бы заниматься своей деятельностью без некоторой системы общепринятых представлений. Не умаляет он и роли той совокупности фактического материала, на которой основана деятельность сообщества. Едва ли любое эффективное исследование может быть прежде, чем научное сообщество решит, что располагает обоснованными ответами на вопросы, подобные следующим: каковы фундаментальные сущности, из которых состоит универсум? Как они взаимодействуют друг с другом и с органами чувств? Какие вопросы ученый имеет право ставить в отношении таких сущностей и какие методы могут быть использованы для их решения? По крайней мере в развитых науках ответы (или то, что полностью заменяет их) на вопросы, подобные этим, прочно закладываются в процессе обучения, которое готовит студентов к профессиональной деятельности и дает право участвовать в ней. Рамки этого обучения строги и жестки, и поэтому ответы на указанные вопросы оставляют глубокий отпечаток на научном мышлении индивидуума. Это обстоятельство необходимо серьезно учитывать при рассмотрении особой эффективности нормальной научной деятельности и при определении направления, по которому она следует в данное время. Рассматривая <…> нормальную науку, мы поставим перед собой цель в конечном счете описать исследование как упорную и настойчивую попытку навязать природе те концептуальные рамки, которые дало профессиональное образование. В то же время нас будет интересовать вопрос, может ли научное исследование обойтись без таких рамок, независимо от того, какой элемент произвольности присутствует в их исторических источниках, а иногда и в их последующем развитии.

Нормальная наука, на развитие которой вынуждено тратить почти все свое время большинство ученых, основывается на допущении, что научное сообщество знает, каков окружающий нас мир. Многие успехи науки рождаются из стремления сообщества защитить это допущение, и если это необходимо – то и весьма дорогой ценой. Нормальная наука, например, часто подавляет фундаментальные новшества, потому что они неизбежно разрушают ее основные установки. <…> Иногда проблема нормальной науки, проблема, которая должна быть решена с помощью известных правил и процедур, не поддается неоднократным натискам даже самых талантливых членов группы, к компетенции которой она относится. В других случаях инструмент, предназначенный и сконструированный для целей нормального исследования, оказывается неспособным функционировать так, как это предусматривалось, что свидетельствует об аномалии, которую, несмотря на все усилия, не удается согласовать с нормами профессионального образования. Таким образом (и не только таким) нормальная наука сбивается с дороги все время. И тогда, когда это происходит, то есть когда специалист не может больше избежать аномалий, разрушающих существующую традицию научной практики, начинаются нетрадиционные исследования, которые в конце концов приводят всю данную отрасль науки к новой системе предписаний, к новому базису для практики научных исследований. Исключительные ситуации, в которых возникает эта смена профессиональных предписаний, будут рассматриваться <…> как научные революции. Они являются дополнениями к связанной традициями деятельности в период нормальной науки, которые разрушают традиции.

Наиболее очевидные примеры научных революций представляют собой те знаменитые эпизоды в развитии науки, за которыми уже давно закрепилось название революций. <…> мы не раз встретимся с великими поворотными пунктами в развитии науки, связанными с именами Коперника, Ньютона, Лавуазье и Эйнштейна. Лучше всех других достижений, по крайней мере в истории физики, эти поворотные моменты служат образцами научных революций. Каждое из этих открытий необходимо обусловливало отказ научного сообщества от той или иной освященной веками научной теории в пользу другой теории, несовместимой с прежней. Каждое из них вызывало последующий сдвиг в проблемах, подлежащих тщательному научному исследованию, и в тех стандартах, с помощью которых профессиональный ученый определял, можно ли считать правомерной ту или иную проблему или закономерным то или иное ее решение. И каждое из этих открытий преобразовывало научное воображение таким образом, что мы в конечном счете должны признать это трансформацией мира, в котором проводится научная работа. Такие изменения вместе с дискуссиями, неизменно сопровождающими их, и определяют основные характерные черты научных революций.

<…> Усвоение новой теории требует перестройки прежней и переоценки прежних фактов, внутреннего революционного процесса, который редко оказывается под силу одному ученому и никогда не совершается в один день. Нет поэтому ничего удивительного в том, что историкам науки бывает весьма затруднительно определить точно дату этого длительного процесса, хотя сама их терминология принуждает видеть в нем некоторое изолированное событие.

На пути к нормальной науке

В данном очерке термин «нормальная наука» означает исследование, прочно опирающееся на одно или несколько прошлых научных достижений – достижений, которые в течение некоторого времени признаются определенным научным сообществом как основа для его дальнейшей практической деятельности. В наши дни такие достижения излагаются, хотя и редко в их первоначальной форме, учебниками – элементарными или повышенного типа. Эти учебники разъясняют сущность принятой теории, иллюстрируют многие или все ее удачные применения и сравнивают эти применения с типичными наблюдениями и экспериментами. До того как подобные учебники стали общераспространенными, что произошло в начале XIX столетия (а для вновь формирующихся наук даже позднее), аналогичную функцию выполняли знаменитые классические труды ученых: «Физика» Аристотеля, «Альмагест» Птолемея, «Начала» и «Оптика» Ньютона, «Электричество» Франклина, «Химия» Лавуазье, «Геология» Лайеля и многие другие. Долгое время они неявно определяли правомерность проблем и методов исследования каждой области науки для последующих поколений ученых. Это было возможно благодаря двум существенным особенностям этих трудов. Их создание было в достаточной мере беспрецедентным, чтобы привлечь на длительное время группу сторонников из конкурирующих направлений научных исследований. В то же время они были достаточно открытыми, чтобы новые поколения ученых могли в их рамках найти для себя нерешенные проблемы любого вида.

Достижения, обладающие двумя этими характеристиками, я буду называть далее «парадигмами», термином, тесно связанным с понятием «нормальной науки». Вводя этот термин, я имел в виду, что некоторые общепринятые примеры фактической практики научных исследований – примеры, которые включают закон, теорию, их практическое применение и необходимое оборудование, – все в совокупности дают нам модели, из которых возникают конкретные традиции научного исследования. <…> Изучение парадигм <…> является тем, что главным образом и подготавливает студента к членству в том или ином научном сообществе. Поскольку он присоединяется таким образом к людям, которые изучали основы их научной области на тех же самых конкретных моделях, его последующая практика в научном исследовании не часто будет обнаруживать резкое расхождение с фундаментальными принципами. Ученые, научная деятельность которых строится на основе одинаковых парадигм, опираются на одни и те же правила и стандарты научной практики. Эта общность установок и видимая согласованность, которую они обеспечивают, представляют собой предпосылки для нормальной науки, то есть для генезиса и преемственности в традиции того или иного направления исследования.

История наводит на мысль, что путь к прочному согласию в исследовательской работе необычайно труден. Тем не менее история указывает и на некоторые причины трудностей, встречающихся на этом пути. За неимением парадигмы или того, что предположительно может выполнить ее роль, все факты, которые могли бы, по всей вероятности, иметь какое-то отношение к развитию данной науки, выглядят одинаково уместными. В результате первоначальное накопление фактов является деятельностью, гораздо в большей мере подверженной случайностям, чем деятельность, которая становится привычной в ходе последующего развития науки. Более того, если нет причины для поисков какой-то особой формы более специальной информации, то накопление фактов в этот ранний период обычно ограничивается данными, всегда находящимися на поверхности. В результате этого процесса образуется некоторый фонд фактов, часть из которых доступна простому наблюдению и эксперименту, а другие являются более эзотерическими и заимствуются из таких уже ранее существовавших областей практической деятельности, как медицина, составление календарей или металлургия. Поскольку эти практические области являются легко доступным источником фактов, которые не могут быть обнаружены поверхностным наблюдением, техника часто играла жизненно важную роль в возникновении новых наук.

<… > Такова обстановка, которая создает характерные для ранних стадий развития науки черты школ. Никакую естественную историю нельзя интерпретировать, если отсутствует хотя бы в неявном виде переплетение теоретических и методологических предпосылок, принципов, которые допускают отбор, оценку и критику фактов. Если такая основа присутствует уже в явной форме в собрании фактов (в этом случае мы располагаем уже чем-то большим, нежели просто факты), она должна быть подкреплена извне, может быть, с помощью обыденной философии, или посредством другой науки, или посредством установок личного или общественно-исторического плана. Не удивительно поэтому, что на ранних стадиях развития любой науки различные исследователи, сталкиваясь с одними и теми же категориями явлений, далеко не всегда одни и те же специфические явления описывают и интерпретируют одинаково. Можно признать удивительным и даже в какой-то степени уникальным именно для науки как особой области, что такие первоначальные расхождения впоследствии исчезают.

Ибо они действительно исчезают, сначала в весьма значительной степени, а затем и окончательно. Более того, их исчезновение обычно вызвано триумфом одной из допарадигмальных школ, которая в силу ее собственных характерных убеждений и предубеждений делает упор только на некоторой особой стороне весьма обширной по объему и бедной по содержанию информации. <…> Принимаемая в качестве парадигмы теория должна казаться лучшей, чем конкурирующие с ней другие теории, но она вовсе не обязана (и фактически этого никогда не бывает) объяснять все факты, которые могут встретиться на ее пути.

<…> Когда в развитии естественной науки отдельный ученый или группа исследователей впервые создают синтетическую теорию, способную привлечь большинство представителей следующего поколения исследователей, прежние школы постепенно исчезают. Исчезновение этих школ частично обусловлено обращением их членов к новой парадигме. Но всегда остаются ученые, верные той или иной устаревшей точке зрения. Они просто выпадают из дальнейших совокупных действий представителей их профессии, которые с этого времени игнорируют все их усилия. Новая парадигма предполагает и новое, более четкое определение области исследования. И те, кто не расположен или не может приспособить свою работу к новой парадигме, должны перейти в другую группу, в противном случае они обречены на изоляцию. Исторически они так и оставались зачастую в лабиринтах философии, которая в свое время дала жизнь стольким специальным наукам. <…> В науке <…> с первым принятием парадигмы связаны создание специальных журналов, организация научных обществ, требования о выделении специального курса в академическом образовании. По крайней мере так обстоит дело в течение последних полутора веков, с тех пор, как научная специализация впервые начала приобретать институциональную форму, и до настоящего времени, когда степень специализации стала вопросом престижа ученых.

Более четкое определение научной группы имеет и другие последствия. Когда отдельный ученый может принять парадигму без доказательства, ему не приходится в своей работе перестраивать всю область заново, начиная с исходных принципов, и оправдывать введение каждого нового понятия. Это можно предоставить авторам учебников. Однако при наличии учебника творчески мыслящий ученый может начать свое исследование там, где оно остановилось, и, таким образом, сосредоточиться исключительно на самых тонких и эзотерических явлениях природы, которые интересуют его группу. Поступая так, ученый участвует прежде всего в изменении методов, эволюция которых слишком мало изучена, но современные результаты их использования очевидны для всех и сковывают инициативу многих. Результаты его исследования не будут больше излагаться в книгах, адресованных, подобно «Экспериментам… по электричеству» Франклина или «Происхождению видов» Дарвина, всякому, кто заинтересуется предметом их исследования. Вместо этого они, как правило, выходят в свет в виде коротких статей, предназначенных только для коллег-профессионалов, только для тех, кто предположительно знает парадигму и оказывается в состоянии читать адресованные ему статьи. <…>

Природа нормальной науки

Какова же тогда природа более профессионального и эзотерического исследования, которое становится возможным после принятия группой ученых единой парадигмы? Если парадигма представляет собой работу, которая сделана однажды и для всех, то спрашивается, какие проблемы она оставляет для последующего решения данной группе? Эти вопросы будут представляться тем более безотлагательными, если мы укажем, в каком отношении использованные нами до сих пор термины могут привести к недоразумению. В своем, установившемся употреблении понятие парадигмы означает принятую модель или образец; именно этот аспект значения слова «парадигма» за неимением лучшего позволяет мне использовать его здесь. Но, как вскоре будет выяснено, смысл слов «модель» и «образец», подразумевающих соответствие объекту, не полностью покрывает определение парадигмы. <…> парадигма редко является объектом копирования. Вместо этого, подобно принятому судом решению в рамках общего закона, она представляет собой объект для дальнейшей разработки и конкретизации в новых или более трудных условиях.

<…> Именно наведением порядка занято большинство ученых в ходе их научной деятельности. Вот это и составляет то, что я называю здесь нормальной наукой. При ближайшем рассмотрении этой деятельности (в историческом контексте или в современной лаборатории) создается впечатление, будто бы природу пытаются «втиснуть» в парадигму, как в заранее сколоченную и довольно тесную коробку. Цель нормальной науки ни в коей мере не требует предсказания новых видов явлений: явления, которые не вмещаются в эту коробку, часто, в сущности, вообще упускаются из виду. Ученые в русле нормальной науки не ставят себе цели создания новых теорий, обычно к тому же они нетерпимы и к созданию таких теорий другими. Напротив, исследование в нормальной науке направлено на разработку тех явлений и теорий, существование которых парадигма заведомо предполагает.

Возможно, что это следует отнести к числу недостатков. Конечно, области, исследуемые нормальной наукой, невелики, и все предприятие нормального исследования, которое мы сейчас обсуждаем, весьма ограниченно. Но эти ограничения, рождающиеся из уверенности в парадигме, оказываются существенными для развития науки. Концентрируя внимание на небольшой области относительно эзотерических проблем, парадигма заставляет ученых исследовать некоторый фрагмент природы так детально и глубоко, как это было бы немыслимо при других обстоятельствах. И нормальная наука располагает собственным механизмом, позволяющим ослабить эти ограничения, которые дают о себе знать в процессе исследования всякий раз, когда парадигма, из которой они вытекают, перестает служить эффективно. С этого момента ученые начинают менять свою тактику. Изменяется и природа исследуемых ими проблем. Однако до этого момента, пока парадигма успешно функционирует, профессиональное сообщество будет решать проблемы, которые его члены едва ли могли вообразить и, во всяком случае, никогда не могли бы решить, если бы не имели парадигмы. И по крайней мере часть этих достижений всегда остается в силе. <…>

Нормальная наука как решение головоломок

Возможно, что самая удивительная особенность проблем нормальной науки, с которой мы только что столкнулись, состоит в том, что они в очень малой степени ориентированы на крупные открытия, будь то открытие новых фактов или создание новой теории. <…>

Но если цель нормальной науки не в том, чтобы внести какие-либо крупные, значительные новшества, если тщетная попытка достигнуть ожидаемых результатов или приблизиться к ним является обычно неудачей ученого, то почему все-таки нормальная наука рассматривает и решает свои проблемы? Частично мы уже ответили на этот вопрос. Для ученого результаты научного исследования значительны уже по крайней мере потому, что они расширяют область и повышают точность применения парадигмы. <…>

Мы уже видели, однако, что, овладевая парадигмой, научное сообщество получает по крайней мере критерий для выбора проблем, которые могут считаться в принципе разрешимыми, пока эта парадигма принимается без доказательства. В значительной степени это только те проблемы, которые сообщество признает научными или заслуживающими внимания членов данного сообщества. Другие проблемы, включая многие считавшиеся ранее стандартными, отбрасываются как метафизические, как относящиеся к компетенции другой дисциплины или иногда только потому, что они слишком сомнительны, чтобы тратить на них время. Парадигма в этом случае может даже изолировать сообщество от тех социально важных проблем, которые нельзя свести к типу головоломок, поскольку их нельзя представить в терминах концептуального и инструментального аппарата, предполагаемого парадигмой. <…> Одна из причин, в силу которой нормальная наука кажется прогрессирующей такими быстрыми темпами, заключается в том, что ученые концентрируют внимание на проблемах, решению которых им может помешать только недостаток собственной изобретательности.

<…> Существование такой жестко определенной сети предписаний – концептуальных, инструментальных и методологических – представляет основание для метафоры, уподобляющей нормальную науку решению головоломок. Поскольку эта сеть дает правила, которые указывают исследователю в области зрелой науки, что представляют собой мир и наука, изучающая его, постольку он может спокойно сосредоточить свои усилия на эзотерических проблемах, определяемых для него этими правилами и существующим знанием. От отдельного ученого требуется затем лишь решение оставшихся нерешенными головоломок. <…> Нормальная наука – это в высокой степени детерминированная деятельность, но вовсе нет необходимости в том, чтобы она была полностью детерминирована определенными правилами. Вот почему в начале настоящего очерка я предпочел ввести в качестве источника согласованности в традициях нормального исследования принцип общепринятой парадигмы, а не общепринятых правил, допущений и точек зрения. Правила, как я полагаю, вытекают из парадигм, но парадигмы сами могут управлять исследованием даже в отсутствие правил.

Аномалия и возникновение научных открытий

Нормальная наука, деятельность по решению головоломок, которую мы только что рассмотрели, представляет собой в высшей степени кумулятивное предприятие, необычайно успешное в достижении своей цели, то есть в постоянном расширении пределов научного знания и в его уточнении. Во всех этих аспектах она весьма точно соответствует наиболее распространенному представлению о научной работе. Однако один из стандартных видов продукции научного предприятия здесь упущен. Нормальная наука не ставит своей целью нахождение нового факта или теории, и успех в нормальном научном исследовании состоит вовсе не в этом. Тем не менее новые явления, о существовании которых никто не подозревал, вновь и вновь открываются научными исследованиями, а радикально новые теории опять и опять изобретаются учеными. История даже наводит на мысль, что научное предприятие создало исключительно мощную технику для того, чтобы преподносить сюрпризы подобного рода. Если эту характеристику науки нужно согласовать с тем, что уже было сказано, тогда исследование, использующее парадигму, должно быть особенно эффективным стимулом для изменения тойже парадигмы. Именно это и делается новыми фундаментальными фактами и теориями. Они создаются непреднамеренно в ходе игры по одному из правил, но их восприятие требует разработки другого набора правил. После того как они стали элементами научного знания, наука, по крайней мере в тех частных областях, которым принадлежат эти новшества, никогда не остается той же самой.

<…> Аномалия появляется только на фоне парадигмы. Чем более точна и развита парадигма, тем более чувствительным индикатором она выступает для обнаружения аномалии, что тем самым приводит к изменению в парадигме. В нормальной модели открытия даже сопротивление изменению приносит пользу. <…> Гарантируя, что парадигма не будет отброшена слишком легко, сопротивление в то же время гарантирует, что внимание ученых не может быть легко отвлечено и что к изменению парадигмы приведут только аномалии, пронизывающие научное знание до самой сердцевины. Тот факт, что важные научные новшества так часто предлагались в одно и то же время несколькими лабораториями, указывает на в значительной мере традиционную природу нормальной науки и на полноту, с которой эта традиционность последовательно подготавливает путь к собственному изменению.

Кризис и возникновение научных теорий

<…> Философы науки неоднократно показывали, что на одном и том же наборе данных всегда можно возвести более чем один теоретический конструкт. История науки свидетельствует, что, особенно на ранних стадиях развития новой парадигмы, не очень трудно создавать такие альтернативы. Но подобное изобретение альтернатив – это как раз то средство, к которому ученые, исключая периоды допарадигмальной стадии их научного развития и весьма специальных случаев в течение их последующей эволюции, прибегают редко. До тех пор пока средства, представляемые парадигмой, позволяют успешно решать проблемы, порождаемые ею, наука продвигается наиболее успешно и проникает на самый глубокий уровень явлений, уверенно используя эти средства. Причина этого ясна. Как и в производстве, в науке смена инструментов – крайняя мера, к которой прибегают лишь в случае действительной необходимости. Значение кризисов заключается именно в том, что они говорят о своевременности смены инструментов.

Реакция на кризис

Допустим теперь, что кризисы являются необходимой предпосылкой возникновения новых теорий, и посмотрим затем, как ученые реагируют на их существование. Частичный ответ, столь же очевидный, сколь и важный, можно получить, рассмотрев сначала то, чего ученые никогда не делают, сталкиваясь даже с сильными и продолжительными аномалиями. <…> достигнув однажды статуса парадигмы, научная теория объявляется недействительной только в том случае, если альтернативный вариант пригоден к тому, чтобы занять ее место. <…> Решение отказаться от парадигмы всегда одновременно есть решение принять другую парадигму, а приговор, приводящий к такому решению, включает как сопоставление обеих парадигм с природой, так и сравнение парадигм друг с другом.

<…> Любой кризис начинается с сомнения в парадигме и последующего расшатывания правил нормального исследования. В этом отношении исследование во время кризиса имеет очень много сходного с исследованием в допарадигмальный период, за исключением того, что в первом случае затруднительных проблем несколько меньше и они более точно определены. Все кризисы заканчиваются одним из трех возможных исходов. Иногда нормальная наука в конце концов доказывает свою способность разрешить проблему, порождающую кризис, несмотря на отчаяние тех, кто рассматривал ее как конец существующей парадигмы. В других случаях не исправляют положения даже явно радикально новые подходы. Тогда ученые могут прийти к заключению, что при сложившемся в их области исследования положении вещей решения проблемы не предвидится. Проблема снабжается соответствующим ярлыком и оставляется в стороне в наследство будущему поколению в надежде на ее решение с помощью более совершенных методов. Наконец, возможен случай, который будет нас особенно интересовать, когда кризис разрешается с возникновением нового претендента на место парадигмы и последующей борьбой за его принятие. <…>

Переход от парадигмы в кризисный период к новой парадигме, от которой может родиться новая традиция нормальной науки, представляет собой процесс далеко не кумулятивный и не такой, который мог бы быть осуществлен посредством более четкой разработки или расширения старой парадигмы. Этот процесс скорее напоминает реконструкцию области на новых основаниях, реконструкцию, которая изменяет некоторые наиболее элементарные теоретические обобщения в данной области, а также многие методы и приложения парадигмы. В течение переходного периода наблюдается большое, но никогда не полное совпадение проблем, которые могут быть решены и с помощью старой парадигмы, и с помощью новой. Однако тем не менее имеется разительное отличие в способах решения. К тому времени, когда переход заканчивается, ученый-профессионал уже изменит свою точку зрения на область исследования, ее методы и цели.

<…> В результате переход к новой парадигме является научной революцией <…>. Столкнувшись с аномалией или кризисом, ученые занимают различные позиции по отношению к существующим парадигмам, а соответственно этому изменяется и природа их исследования. Увеличение конкурирующих вариантов, готовность опробовать что-либо еще, выражение явного недовольства, обращение за помощью к философии и обсуждение фундаментальных положений – все это симптомы перехода от нормального исследования к экстраординарному. <…>

Природа и необходимость научных революций

<…> Что такое научные революции и какова их функция в развитии науки? <…> научные революции рассматриваются здесь как такие некумулятивные эпизоды развития науки, во время которых старая парадигма замещается целиком или частично новой парадигмой, несовместимой со старой. Однако этим сказано не все, и существенный момент того, что еще следует сказать, содержится в следующем вопросе. Почему изменение парадигмы должно быть названо революцией? Если учитывать широкое, существенное различие между политическим и научным развитием, какой параллелизм может оправдать метафору, которая находит революцию и в том и в другом?

Один аспект аналогии должен быть уже очевиден. Политические революции начинаются с роста сознания (часто ограничиваемого некоторой частью политического сообщества), что существующие институты перестали адекватно реагировать на проблемы, поставленные средой, которую они же отчасти создали. Научные революции во многом точно так же начинаются с возрастания сознания, опять-таки часто ограниченного узким подразделением научного сообщества, что существующая парадигма перестала адекватно функционировать при исследовании того аспекта природы, к которому сама эта парадигма раньше проложила путь. И в политическом и в научном развитии осознание нарушения функции, которое может привести к кризису, составляет предпосылку революции. <…> Научные революции <…> должны рассматриваться как действительно революционные преобразования только по отношению к той отрасли, чью парадигму они затрагивают. <…>

Этот генетический аспект аналогии между политическим и научным развитием не подлежит никакому сомнению. Однако аналогия имеет второй, более глубокий аспект, от которого зависит значение первого. <…>

<…> Подобно выбору между конкурирующими политическими институтами, выбор между конкурирующими парадигмами оказывается выбором между несовместимыми моделями жизни сообщества. Вследствие того что выбор носит такой характер, он не детерминирован и не может быть детерминирован просто ценностными характеристиками процедур нормальной науки. Последние зависят частично от отдельно взятой парадигмы, а эта парадигма и является как раз объектом разногласий. Когда парадигмы, как это и должно быть, попадают в русло споров о выборе парадигмы, вопрос об их значении по необходимости попадает в замкнутый круг: каждая группа использует свою собственную парадигму для аргументации в защиту этой же парадигмы.

Этот логический круг сам по себе, конечно, еще не делает аргументы ошибочными или даже неэффективными. <…> природа циклического аргумента, как бы привлекателен он ни быт, такова, что он обращается не к логике, а к убеждению. <…> Как в политических революциях, так и в выборе парадигмы нет инстанции более высокой, чем согласие соответствующего сообщества. <…>

<…> Примем, таким образом, теперь без доказательства, что различия между следующими друг за другом парадигмами необходимы и принципиальны. <…> Следующие друг за другом парадигмы по-разному характеризуют элементы универсума и поведение этих элементов. <…> Но парадигмы отличаются более чем содержанием, ибо они направлены не только на природу, но выражают также и особенности науки, которая создала их. Они являются источником методов, проблемных ситуаций и стандартов решения, принятых неким развитым научным сообществом в данное время. В результате восприятие новой парадигмы часто вынуждает к переопределению основ соответствующей науки. Некоторые старые проблемы могут быть переданы в ведение другой науки или объявлены совершенно «ненаучными». Другие проблемы, которые были прежде несущественными или тривиальными, могут с помощью новой парадигмы сами стать прототипами значительных научных достижений. И поскольку меняются проблемы, постольку обычно изменяется и стандарт, который отличает действительное научное решение от чисто метафизических спекуляций, игры слов или математических забав. Традиция нормальной науки, которая возникает после научной революции, не только несовместима, но часто фактически и несоизмерима с традицией, существовавшей до нее.

<…> парадигмы дают ученым не только план деятельности, но также указывают и некоторые направления, существенные для реализации плана. Осваивая парадигму, ученый овладевает сразу теорией, методами и стандартами, которые обычно самым теснейшим образом переплетаются между собой. Поэтому, когда парадигма изменяется, обычно происходят значительные изменения в критериях, определяющих правильность как выбора проблем, так и предлагаемых решений.

Революции как изменение взгляда на мир

Рассматривая результаты прошлых исследований с позиций современной историографии, историк науки может поддаться искушению и сказать, что, когда парадигмы меняются, вместе с ними меняется сам мир. Увлекаемые новой парадигмой ученые получают новые средства исследования и изучают новые области. Но важнее всего то, что в период революций ученые видят новое и получают иные результаты даже в тех случаях, когда используют обычные инструменты в областях, которые они исследовали до этого. Это выглядит так, как если бы профессиональное сообщество было перенесено в один момент на другую планету, где многие объекты им незнакомы, да и знакомые объекты видны в ином свете. Конечно, в действительности все не так: нет никакого переселения в географическом смысле; вне стен лаборатории повседневная жизнь идет своим чередом. Тем не менее изменение в парадигме вынуждает ученых видеть мир их исследовательских проблем в ином свете. Поскольку они видят этот мир не иначе как через призму своих воззрений и дел, постольку у нас может возникнуть желание сказать, что после революции ученые имеют дело с иным миром.

<…> во время революции, когда начинает изменяться нормальная научная традиция, ученый должен научиться заново воспринимать окружающий мир – в некоторых хорошо известных ситуациях он должен научиться видеть новый гештальт. Только после этого мир его исследования будет казаться в отдельных случаях несовместимым с миром, в котором он «жил» до сих пор. Это составляет вторую причину, в силу которой школы, исповедующие различные парадигмы, всегда действуют как бы наперекор друг другу. <…>

Неразличимость революций

Мы должны рассмотреть еще вопрос о том, как заканчиваются научные революции. Однако прежде, чем перейти к этому, необходимо укрепить уверенность в их существовании и понимании их природы. <…> Я предполагаю, что есть в высшей степени веские основания, в силу которых революции оказываются почти невидимыми. И ученый и дилетант заимствуют множество своих представлений о творческой научной деятельности из авторитетного источника, который систематически маскирует (отчасти в силу важных функциональных оснований) существование и значение научных революций. <....>

Говоря об источнике авторитета, я имею в виду главным образом учебники по различным областям знания, а также популярные и философские работы, основывающиеся на них. <…> Цель учебников заключается в обучении словарю и синтаксису современного научного языка. Популярная литература стремится описать те же самые приложения посредством языка, более близкого к языку повседневной жизни. А философия науки, в особенности в мире, говорящем на английском языке, анализирует логическую структуру того же самого законченного знания. <…> Все три вида информации описывают установившиеся достижения прошлых революций и таким образом раскрывают основу современной традиции нормальной науки. Для выполнения своей функции они не нуждаются в достоверных сведениях о том способе, которым эти основания были впервые найдены и затем приняты учеными-профессионалами. Поэтому по крайней мере учебники отличаются особенностями, которые будут постоянно дезориентировать читателей.

<…> возрастание доверия к учебникам или к тем книгам, которые их заменяют, было постоянным фактором, сопутствующим появлению первой парадигмы в любой сфере науки. <…> преимущество зрелой науки, которое она получает благодаря таким учебникам, значительно отличает модель ее развития от модели развития других областей культуры. Предположим как само собой разумеющееся, что знания о науке и любителя и специалиста основываются – как ни в одной другой области – на учебниках и некоторых других видах литературы, примыкающих к ним. Однако учебники, будучи педагогическим средством для увековечения нормальной науки, должны переписываться целиком или частично всякий раз, когда язык, структура проблем или стандарты нормальной науки изменяются после каждой научной революции. И как только эта процедура перекраивания учебников завершается, она неизбежно маскирует не только роль, но даже существование революций, благодаря которым они увидели свет. Если человек сам не испытал в своей жизни революционного изменения научного знания, то его историческое понимание, будь он ученым или непрофессиональным читателем учебной литературы, распространяется только на итог самой последней революции, разразившейся в данной научной дисциплине.

<…> та историческая традиция, которая извлекается из учебников и к которой таким образом приобщаются ученые, фактически никогда не существовала. По причинам, которые и очевидны, и в значительной степени определяются самим назначением учебников, последние (а также большое число старых работ по истории науки) отсылают только к той части работ ученых прошлого, которую можно легко воспринять как вклад в постановку и решение проблем, соответствующих принятой в данном учебнике парадигме. Частью вследствие отбора материала, а частью вследствие его искажения ученые прошлого безоговорочно изображаются как ученые, работавшие над тем же самым кругом постоянных проблем и с тем же самым набором канонов, за которыми последняя революция в научной теории и методе закрепила прерогативы научности. Не удивительно, что учебники и историческая традиция, которую они содержат, должны переписываться заново после каждой научной революции. И не удивительно, что как только они переписываются, наука в новом изложении каждый раз приобретает в значительной степени внешние признаки кумулятивности.

Конечно, ученые не составляют единственной группы, которая стремится рассматривать предшествующее развитие своей дисциплины как линейно направленное к ее нынешним высотам. Искушение переписать историю ретроспективно всегда было повсеместным и непреодолимым. Но ученые более подвержены искушению переиначивать историю, частично потому, что результаты научного исследования не обнаруживают никакой очевидной зависимости от исторического контекста рассматриваемого вопроса, а частью потому, что, исключая период кризиса и революции, позиция ученого кажется незыблемой. <…>

В результате появляется настойчивая тенденция представить историю науки в линейном и кумулятивном виде – тенденция, которая оказывает влияние на взгляды ученых даже и в тех случаях, когда они оглядываются назад на свои собственные исследования. <…>

Учебники же, в которых дается перегруппировка видимого материала, рисуют развитие науки в виде такого процесса, который, если бы он существовал, сделал бы все революции бессмысленными. Поскольку они рассчитаны на быстрое ознакомление студента с тем, что современное научное сообщество считает знанием, учебники истолковывают различные эксперименты, понятия, законы и теории существующей нормальной науки как раздельные и следующие друг за другом настолько непрерывно, насколько возможно. С точки зрения педагогики подобная техника изложения безупречна. Но такое изложение в соединении с духом полной неисторичности, пронизывающим науку, и с систематически повторяющимися ошибками в истолковании исторических фактов, обсуждавшихся выше, неотвратимо приводит к формированию сильного впечатления, будто наука достигает своего нынешнего уровня благодаря ряду отдельных открытий и изобретений, которые – когда они собраны вместе – образуют систему современного конкретного знания. В самом начале становления науки, как представляют учебники, ученые стремятся к тем целям, которые воплощены в нынешних парадигмах. Один за другим в процессе, часто сравниваемом с возведением здания из кирпича, ученые присоединяют новые факты, понятия, законы или теории к массиву информации, содержащейся в современных учебниках.

Однако научное знание развивается не по этому пути. Многие головоломки современной нормальной науки не существовали до тех пор, пока не произошла последняя научная революция. Очень немногие из них могут быть прослежены назад к историческим истокам науки, внутри которой они существуют в настоящее время. Более ранние поколения исследовали свои собственные проблемы своими собственными средствами и в соответствии со своими канонами решений. Но изменились не просто проблемы. Скорее можно сказать, что вся сеть фактов и теорий, которые парадигма учебника приводит в соответствие с природой, претерпевает замену. <…>

Разрешение революций

<…> Что представляет собой процесс, посредством которого новый претендент на статус парадигмы заменяет своего предшественника? Любое новое истолкование природы, будь то открытие или теория, возникает сначала в голове одного или нескольких индивидов. Это как раз те, которые первыми учатся видеть науку и мир по-другому, и их способность осуществить переход к новому видению облегчается двумя обстоятельствами, которые не разделяются большинством других членов профессиональной группы. Постоянно их внимание усиленно сосредоточивается на проблемах, вызывающих кризис; кроме того, обычно они являются учеными настолько молодыми или новичками в области, охваченной кризисом, что сложившаяся практика исследований связывает их с воззрениями на мир и правилами, которые определены старой парадигмой, менее сильно, чем большинство современников.

<…> В той мере, в какой исследователь занят нормальной наукой, он решает головоломки, а не занимается проверкой парадигм. <…> Скорее он похож на шахматиста, который, когда задача поставлена, а доска (фактически или мысленно) перед ним, пытается подобрать различные альтернативные ходы в поисках решения. Эти пробные попытки, предпринимаются ли они шахматистом или ученым, являются сами по себе испытаниями различных возможностей решения, но отнюдь не правилами игры. Они бывают возможны только до тех пор, пока сама парадигма принимается без доказательства. Поэтому проверка парадигмы, которая предпринимается лишь после настойчивых попыток решить заслуживающую внимания головоломку, означает, что налицо начало кризиса. И даже после этого проверка осуществляется только тогда, когда предчувствие кризиса порождает альтернативу, претендующую на замену парадигмы. В науках операция проверки никогда не заключается, как это бывает при решении головоломок, просто в сравнении отдельной парадигмы с природой. Вместо этого проверка является составной частью конкурентной борьбы между двумя соперничающими парадигмами за то, чтобы завоевать расположение научного сообщества.

<…> Сторонники конкурирующих парадигм всегда преследуют, по крайней мере отчасти, разные цели. Ни одна спорящая сторона не будет соглашаться со всеми неэмпирическими допущениями, которые другая сторона считает необходимыми для того, чтобы доказать свою правоту. <…> Хотя каждая может надеяться приобщить другую к своему способу видения науки и ее проблем, ни одна не может рассчитывать на доказательство своей правоты. Конкуренция между парадигмами не является видом борьбы, которая может быть разрешена с помощью доводов.

<…> Поскольку новые парадигмы рождаются из старых, они обычно вбирают в себя большую часть словаря и приемов, как концептуальных, так и экспериментальных, которыми традиционная парадигма ранее пользовалась. Но они редко используют эти заимствованные элементы полностью традиционным способом. В рамках новой парадигмы старые термины, понятия и эксперименты оказываются в новых отношениях друг с другом. Неизбежным результатом является то, что мы должны назвать (хотя термин не вполне правилен) недопониманием между двумя конкурирующими школами. <…>

В некотором смысле <…> защитники конкурирующих парадигм осуществляют свои исследования в разных мирах. <…> Работая в различных мирах, две группы ученых видят вещи по-разному, хотя и наблюдают за ними с одной позиции и смотрят в одном и том же направлении. В то же время нельзя сказать, что они могут видеть то, что им хочется. Обе группы смотрят на мир, и то, на что они смотрят, не изменяется. Но в некоторых областях они видят различные вещи, и видят их в различных отношениях друг к другу. Вот почему закон, который одной группой ученых даже не может быть обнаружен, оказывается иногда интуитивно ясным для другой. По этой же причине, прежде чем они смогут надеяться на полную коммуникацию между собой, та или другая группа должна испытать метаморфозу, которую мы выше называли сменой парадигмы. Именно потому, что это есть переход между несовместимыми структурами, переход между конкурирующими парадигмами не может быть осуществлен постепенно, шаг за шагом посредством логики и нейтрального опыта. Подобно переключению гештальта, он должен произойти сразу (хотя не обязательно в один прием) или не произойти вообще.

<…> Хотя требуется иногда время жизни целого поколения, чтобы осуществить какое-либо изменение, снова и снова повторяются факты обращения научных сообществ к новым парадигмам. Кроме того, эти обращения к новым парадигмам и отказ от старых происходят не вопреки тому, что ученым свойственно все человеческое, а именно по этой причине. Хотя некоторые ученые, особенно немолодые и более опытные, могут сопротивляться сколь угодно долго, большинство ученых так или иначе переходит к новой парадигме. Обращения в новую веру будут продолжаться до тех пор, пока не останется в живых ни одного защитника старой парадигмы и пока вся профессиональная группа не будет руководствоваться единой, но теперь уже иной парадигмой. <…>

Прогресс, который несут революции

<…> В течение всего допарадигмального периода, когда имеется разнообразие конкурирующих школ, наличие прогресса (исключая прогресс внутри самих школ) очень трудно обнаружить. Этот этап <…> представляет собой период, в течение которого отдельные исследователи работают как ученые, но результаты их деятельности ничего не добавляют к научному знанию, как мы его себе представляем. Более того, в течение периодов революции, когда фундаментальные принципы области исследования еще раз становятся предметом обсуждения, неоднократно высказываются сомнения относительно какой-либо возможности непрерывного прогресса, если только будет признана та или иная из противоборствующих парадигм. <…> только в течение периодов нормальной науки прогресс представляется очевидной и гарантированной тенденцией. Однако в течение этих периодов научное сообщество и не может рассматривать плоды своей работы под каким-либо иным углом зрения.

<…> Процесс развития, описанный в данном очерке, представляет собой процесс эволюции от примитивных начал, процесс, последовательные стадии которого характеризуются всевозрастающей детализацией и более совершенным пониманием природы. Но ничто из того, что было или будет сказано, не делает этот процесс эволюции направленным к чему-либо. Несомненно, этот пробел обеспокоит многих читателей. Мы слишком привыкли рассматривать науку как предприятие, которое постоянно приближается все ближе и ближе к некоторой цели, заранее установленной природой.

Но необходима ли подобная цель? Можем ли мы не объяснять существование науки, ее успех исходя из эволюции от какого-либо данного момента в состоянии знаний сообщества? Действительно ли мы должны считать, что существует некоторое полное, объективное, истинное представление о природе и что надлежащей мерой научного достижения является степень, с какой оно приближает нас к этой цели? Если мы научимся замещать «эволюцию к тому, что мы надеемся узнать», «эволюцией от того, что мы знаем», тогда множество раздражающих нас проблем могут исчезнуть. <…>

P.M. Фрумкина
ЕСТЬ ЛИ У СОВРЕМЕННОЙ ЛИНГВИСТИКИ СВОЯ ЭПИСТЕМОЛОГИЯ?
(Язык и наука конца XX века. М., 1995)

1. Вводные замечания

<…> новая лингвистика рождалась в спорах о способах конструирования предмета лингвистики и метаязыке лингвистического описания. Поколение, начавшее работать в лингвистике в 50-е годы, принимало в этих спорах активное участие. С тех пор минуло 40 лет. Мы можем констатировать, что за это время в лингвистике произошла практически полная смена парадигмы. Изменились способы конструирования предмета лингвистического исследования. Кардинально изменился сам подход к выбору общих принципов и методов исследования, не говоря уже о частных моделях. Появилось несколько конкурирующих метаязыков лингвистического описания. При этом мнения ученых относительно сравнительной эффективности этих метаязыков резко разошлись.

<…> именно смена парадигмы делает особо актуальной разработку общих и частных проблем эпистемологии лингвистики.

Мне представляется, что в современной лингвистике собственная эпистемология пребывает в зачаточном состоянии, а внутринаучная рефлексия развита недостаточно. Это не кажется мне случайным. <…>

В силу специфики своего объекта современная лингвистика – в отличие, например, от лингвистики конца прошлого века, имеет много предметов. Так, предмет типологических штудий и предмет, которым занят исследователь проблем представления знаний на естественном языке, имеют между собой мало общего. Объект, который конструирует для себя исследователь лингвистики текста, практически не пересекается с тем, который сконструирован морфологом.

Неудивительно, что современная лингвистика в целом не может быть зачислена ни «по ведомству» естественных, ни по ведомству гуманитарных наук. Относя ее к «наукам о человеке», мы по умолчанию предполагаем, что имеется в виду другое содержание, чем если бы, например, говорили о медицине или антропологии.

В то же время нас всех объединяет понимание лингвистики как науки о знаковых системах, т.е. части общей семиотики.

Но ни из одного из этих утверждений мы почему-то не делаем заключений методологического характера. <…>

2. Частная эпистемология как «осознанная необходимость»

Итак, мне представляется, что «новая» лингвистика пока не имеет собственной эпистемологии. Впрочем, с другими гуманитарными науками дело обстоит не лучше: эпистемология гуманитарных дисциплин вообще очень мало развита. <…>

В отличие от общей эпистемологии частная эпистемология не занимается общефилософскими вопросами о природе познания, о верифицируемости или фальсифицируемости теории, о том, какое место в познании занимают априорные категории и какое – чувственный опыт.

Ее задачи более скромны. А именно, для некоторой конкретной науки частная эпистемология решает вопросы следующего типа:

1. Как выделить (сконструировать) объекты, которыми данная наука оперирует;

2. Какие методы познания выделенных объектов считаются допустимыми, а какие – нет;

3. Какие методы проверки правильности результатов и, соответственно, убеждения читателя в своей правоте ученый вправе использовать, а какие относятся к запрещенным приемам;

4. Как систематизировать основные понятия данной науки, чтобы обеспечить возможность взаимопонимания в пределах данной научной парадигмы;

5. Какие задачи в пределах данной науки следует считать действительно задачами, подлежащими решению;

6. Как транслировать результаты в научный социум. Разумеется, этот перечень лишь обрисовывает круг проблем;

для большей ясности приведем конкретные примеры по каждому пункту. <…>

(1) В непосредственном опыте нам дан лишь нерасчлененный речевой поток. Как выделить звук речи? Как выделить слово? <…>

(2) Для психолингвистики: правильно проведенный эксперимент – естественный способ познания объекта.

(3) В лингвистике: правильность утверждений проверяется путем поиска достаточно веских противоречащих примеров. В психолингвистике: если эксперимент может быть воспроизведен с теми же результатами, то сделанные выводы, скорее всего, правильны.

В лингвистике и в исторической науке: ссылка на сакральные тексты не может рассматриваться как довод в пользу истинности какого-либо научного утверждения.

(4) В лингвистике: различия между Московской и Ленинградской фонологическими школами были следствием разных представлений об уровневой структуре языка. Иными словами, расхождения основывались на недостаточно эксплицитной систематизации представлений об отношениях между фонемным и морфемным уровнями. <…>

(5) <…> современная лингвистика не считает проблему происхождения языка научной проблемой. <…>

(6) Научные результаты подлежат трансляции в социум по определенным правилам. Для точных наук – это доказательство, для экспериментальных – эксперимент и правдоподобные рассуждения, для гуманитарии – также правдоподобные рассуждения, хотя следующие несколько иным правилам. <…> Результаты должно излагать так, чтобы их можно было проверить. <…>

Неразработанность частной эпистемологии в лингвистике до поры до времени не ощущалась как некий минус, как помеха. Это не кажется мне случайным. Чтобы почувствовать потребность в постановке и решении эпистемологических проблем, надо усомниться в очевидностях. Чтобы очевидности перестали быть таковыми, надо систематически размышлять о предмете своей науки, т.е. заниматься методологической рефлексией. <…>

Одна из причин отказа от внутринаучной рефлексии является, видимо, общей для парадигматически оформленных наук. Я имею в виду характерную для нормализованной науки закрытость списка разрешенных к постановке проблем. Соответственно и все известные методы становятся непререкаемыми, откуда возникает их ригидность.

В общем, это и значит, что парадигма оформилась. Жизнь в науке тем не менее продолжается, а значит, готовая парадигма так или иначе в какой-то момент начнет расшатываться. <…>

3. Эпистемологическая проблематика и отношения между лингвистикой, психологией и философией

<…> Одно из типичных проявлений расшатывания парадигмы – это выход науки за пределы уже освоенных территорий. Обнаруживается как бы «новая реальность». Для ее описания нужен, чаще всего, новый инструментарий. Таким инструментарием становится прежде всего новый язык описания.

<…> появляется новый метаязык описания, позволяющий включить в рассмотрение новые объекты и фиксировать получаемые при этом результаты. Далее, весьма постепенно, появляются новые методы.

5. Вера и метод, или еще раз о правилах игры в бисер

<…> вне зависимости от источника нашего знания, работая в современной науке, мы обязаны зафиксировать, оформить наши знания согласно определенным образцам, а не произвольным способом. <…> в научном изложении (если только мы не занимаемся такой специфической наукой, как теология) мы теряем право ссылаться на догматы и сакральные тексты с целью подтверждения истинности нашего знания.

Замечание. Для науки, в течение длительного времени подвергавшейся прессу тоталитарной идеологии, данный тезис особенно значим. Пусть отпала обязательность формальных ссылок на тексты идеологов марксизма. Осталась значительно более опасная общая тенденция к авторитаризму и догматичности мышления. По понятным причинам подобная тенденция особенно опасна именно для наук гуманитарного цикла – наук, где нет строгих методов доказательства и эксперимента.

В лингвистических сочинениях фраза «как сказал N (утверждал, упомянул, полагал, заметил)» нередко приравнивается к «как показал N». Если N, т.е. субъект высказывания, на данный период является своего рода «культовой фигурой», то принадлежащие ему высказывания меняют модус и приравниваются к сакральным текстам. Однако цитата не может претендовать на аргумент в споре. Она лишь найденный кем-то до меня способ формулировки, – возможно, заведомо более удачный, чем тот, на который сам я способен. Но от этого цитата не превращается в аргумент.

Я решительно не вижу большой разницы в том, чьи тезисы в принципе отныне не принято подвергать сомнению – Бахтина или Фуко, Пиаже или Выготского. <…>

Е.С. Кубрякоеа
ЭВОЛЮЦИЯ ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ ИДЕЙ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XX ВЕКА (ОПЫТ ПАРАДИГМАЛЬНОГО АНАЛИЗА)
(Язык и наука конца XX века. М., 1995)

I. Задачи настоящей работы

<…> Для того, чтобы <…> аргументировать мнение о том, что современную ситуацию в лингвистике отличает не только разнообразие взглядов и не только действительное множество представленных здесь концепций, гипотез и теорий, но и некое внутреннее единство, мы обращается к понятию научной парадигмы знания, введенному уже более трех десятилетий тому назад Т. Куном и получившему с тех пор самые разные интерпретации. <…>

Характеризуя облик современной лингвистики – теоретической лингвистики в конце XX века, – предстоит ответить на вопросы исключительной сложности. В их число входят и вопросы о том, в каком направлении развивается лингвистика и какие она ставит перед собой задачи, и вопросы о том, как вписывается она сама в науку на исходе XX века, и наконец, о том, какие наиболее яркие тенденции присущи ей сегодня и какие научные школы ее представляют. Одной из самых сложных проблем, возникающих в связи с поставленной задачей, оказывается также проблема внутреннего единства или же, напротив, раздробленности лингвистики, т.е. вопрос о том, можно или нельзя усматривать за явным разнообразием существующих ныне школ и течений, за множеством разных концепций о языке, нечто принципиально единое, и в каких терминах может быть описано это положение дел.

В работах историографического плана оценка современного состояния лингвистики выступает в достаточно противоречивом виде. Признавая существование разных теорий языка и разных направлений, развивающих эти теории, историографы делают из этого противоположные выводы. В то время как одни ученые пессимистически оценивают сложившееся состояние дел и, подчеркивая раздробленность современной лингвистики, полагают, что она вступила в фазу стагнации <…>, другие ученые оценивают наличие альтернативных взглядов на язык как явление положительное, а постоянную смену мнений – как ее постоянный признак. <…> Естественно, что если бы речь шла исключительно о разногласиях в оценочном плане, т.е. о том, хорошо или плохо существование различных подходов к описанию языка, можно было бы просто присоединиться к той или иной точке зрения и привести дополнительные аргументы в защиту одной из них. Но ведь главное заключается, по всей видимости, отнюдь не в этом. Гораздо важнее определить адекватность, эффективность и полезность самых представленных теорий, факт их конгруэнтности друг другу, взаимодополнительности или же, напротив, несовместимости, взаимоисключительности. <…> Вопросом первостепенной важности становится тогда вопрос о том, так ли уж велики на самом деле исходные допущения отдельных теорий и не наблюдается ли в действительности некое глубинное сходство в понимании языка и закономерностей его организации. <…>

<…> нам кажется необходимым вернуться еще раз к самому понятию парадигмы научного знания и четко сформулировать, что имеется в виду при употреблении этого термина в лингвистике. <…>

II. О понятии парадигмы научного знания

<…> Введенное в начале 60-х гг. Т. Куном понятие парадигмы было связано с его стремлением подчеркнуть важность коренной ломки бытующих в науке и устаревающих представлений, продемонстрировать условия и причины подобных изменений, происходящих в виде научной революции и связанных в конечном счете с резким непризнанием прежнего набора знаний и решений – прежней научной парадигмы. Изучая структуру научных революций, Т. Кун как бы отказался от идеи простого одномоментного скачка в системе взглядов и подошел к анализу сложных факторов, приводящих к научной революции, как сменяющей плавное и постепенное накопление данных, а главное, преобразующей исходные допущения науки. <…>

В фокусе внимания Т. Куна находились закономерности развития естественных наук <…>. Однако очень многими учеными монография Куна была воспринята как общеметодологическая.

<…> понятие парадигмы чисто интуитивно представляется вполне разумным и что его можно использовать для демонстрации развития научных идей в лингвистике, хотя, несомненно, и в модифицированном виде и что, наконец, полностью отвергать его кажется нецелесообразным.

<…> в лингвистике всегда наряду с доминирующим, господствующим направлением существовали и другие, более или менее противопоставленные друг другу школы. Такое положение дел не означает <…>, что лингвистика не достигла статуса зрелой науки, и, что, следовательно, понятие парадигмы не может отразить своеобразие эволюции лингвистических идей и более приемлем здесь термин «течение». В принципе, однако, признание одновременного существования нескольких течений и школ не означает, что они не могут иметь общих точек соприкосновения и, таким образом, по Куну, развиваться в пределах одной и той же парадигмы <…>.

В итоге понятие парадигмы знания представляется нам удобным способом выделить некие концептуальные единые моменты за внешним разнообразием подходов, средством обнаружить сходство «на глубине», прочертить основные линии развития науки в рассматриваемый период и выделить главные тенденции в ее поступательном движении. Это понятие диктует необходимость определить ключевые концепты определенных эпох и отличить эволюционные периоды от революционных, охарактеризовать природу новаторских идей. Ведь одно только кумулятивное понимание роста науки никак не может объяснить появления «фундаментальных гипотез, вступающих в противоречие со сложившимися в науке понятиями, представлениями и даже целыми системами знания и приводящих к научным революциям». Понятие парадигмы обязует также рассмотреть более конкретно причины наступающей ревизии концепций. <…>

Методологически мы считаем существенным также, что возникновение новой парадигмы знания связано с формированием иного, «третьего мира», т.е. мира объективного знания, данного каждому члену научного сообщества. Ведь принятие постулатов определенной парадигмы и следование ее предписаниям означает для отдельно взятого ученого возможность согласиться с целым рядом теоретических допущений об объекте и его свойствах без особых доказательств, т.е. принимая их на веру. <…> Используя мысли Г.Г. Гадамера, мы считаем необходимым выделить в понятии парадигмы звено «предпосылочного знания», систему ее исходных допущений. В связи с этим кажется важным подчеркнуть и другое – именно лингвисту, использование термина «парадигма» для которого вполне естественно, понятно и стремление в ситуации его широкого использования придать этому термину более определенный и конкретный характер. В частности, концептуальное основание у этого термина сводится не столько к понятию образца, сколько к понятию особого объединения единиц, существующего за счет наличия у каждой парадигмы определенного числа позиций (слотов) и семантической этикетки каждой позиции. Выполняя это требование, мы и предлагаем вполне в духе куновских идей охарактеризовать понятие парадигмы не только в довольно расплывчатом общем виде, но и представить более конкретно ее составляющие – ее главные «позиции», образующие ее компоненты.

Рассмотрев существующие определения парадигмы <…>, Д.И. Руденко пишет: «Парадигма, определяемая в расширительном смысле, трактуется… как доминирующий исследовательский подход к языку, познавательная перспектива, методологическая ориентация, широкое научное течение (модель), даже научный "климат мнения"». Но чтобы быть всем этим, парадигма должна удовлетворять более строгим требованиям: эти требования относятся прежде всего к ее собственной архитектонике. Чтобы отвечать представлению об упорядоченном объединении составляющих, понятие парадигмы должно, на наш взгляд, включать три следующих звена:

• установочно-предпосылочное,

• предметно-познавательное,

• процедурное, или «техническое».

Напомним, что и Т. Кун, считая возможным замену понятия парадигмы на понятие дисциплинарной матрицы, имплицировал этим самым наличие у них определенных «клеток», или же компонентов, частей. Охарактеризуем теперь эти составляющие более подробно.

В определении установок лингвистического исследования могут наблюдаться расхождения в: а) признании (+/ – ) связи лингвистики с другими науками (т.е. другими словами, ее рассмотрения в качестве автономной / неавтономной) науки; б) в случае признания определенной связи – выборе той «высокой» науки, под эгидой которой она должна изучаться <…>; в) ограничении (+/ – ) сферы интересов лингвистики внешней или внутренней лингвистикой, а следовательно, установки на такое изучение языковых единиц, при котором приветствуется или же запрещается выход в контекстные условия употребления единиц или же вовлечение в лингвистический анализ интенций говорящего / слушающего.

С определением установок лингвистического исследования тесно связано и понимание уже имеющихся сведений о языке, т.е. осознанное следование определенным предпосылкам анализа, которые нередко выступают в виде системы предпосылочного знания или же системы исходных допущений. <…> Каждый ученый живет и работает в определенной общественной и культурной среде, он зависит от законов своего времени и, что не менее важно, от параметра «пространства» <…>. В сочетании с установками предпосылочные части парадигмы дают отчетливое представление о целях и задачах теоретической лингвистики для данного научного сообщества, и уже на этом основании можно судить об общей ориентации парадигмы на описание языка или объяснение, на статистические или же динамические свойства изучаемых объектов и т.д. В силу сказанного ясно, что установочно-предпосылочная часть научной парадигмы органично связана с таким следующим звеном парадигмы, как ее предметно-познавательная часть.

Это звено парадигмы определяется более конкретно тем, что считается непосредственной областью лингвистического анализа, – единицы или правила, функции или отношения зависимости, особые категории или параметры языковых систем и т.п. В эту часть парадигмы мы также включаем сведения о круге вовлекаемых в анализ языков, а также о преимущественно синхронном или диахроническом подходе к языковым явлениям, а возможно, и сведения о принимаемом направлении анализа – от формы к содержанию или же, напротив, от заданного содержания – к выражающим его формам. <…>

«Техническое», или же процедурное, оперативное звено парадигмы можно было бы назвать также областью выбираемых методик и конкретных процедур анализа; в нее мы включаем используемые в данной парадигме знания и приемы и способы постижения данных, излюбленные модели, отношение к формализации этих данных, формы их записи и т.д.; о важности этого звена парадигмы можно судить уже по тому, что многие школы получали свое название по развивавшимся здесь приемам анализа – ср. школы дистрибутивного анализа, анализа по непосредственным составляющим, трансформационное направление.

<…> Важной чертой в концепции научной парадигмы является, несомненно, и то, что с этим подходом связывается возможность констатировать в науке не только «большие» и «малые» научные революции, но, по-видимому, «большие» и «малые» научные парадигмы.

Заключая настоящий раздел, мы бы хотели в этой связи завершить его некоторыми соображениями о том, как можно классифицировать научные парадигмы знания. Из того, что мы утверждали о трехчастной структурации парадигмы, ясно следует, что и принципы классификации могут зависеть прежде всего от того, какую из рассматриваемых частей – целеполагающую, предметную или процедурную – следует считать наиболее существенной для характеристики всей парадигмы в целом. Очевидно и то, что опыт предыдущих классификаций научных парадигм <…> указывает на ориентацию на какой-либо один из аспектов ее бытия: например, на лидера или создателя соответствующего направления или же на ключевое для этого направление понятие. <…>

В историографических работах мы считаем самым целесообразным признавать доминирующую роль первой, установочной части парадигмы, что в значительной мере совпадает и с тем, на познание каких свойств языка направлена данная парадигма, и с тем, какие объяснения этим свойствам считаются наиболее убедительными (генетические, функциональные, когнитивные и т.п.). Историю языкознания двух последних веков можно тогда условно представить как смену сравнительно-исторической парадигмы знания структуральной и далее – генеративной. Параллельно этим «большим» парадигмам внутри них можно было бы выделять и «малые» <…>.

IV. Заключение: отличительные парадигмальные черты современной лингвистики

<…> Выше мы уже высказали предположение о том, что при всем внешнем разнообразии представлений о языке современной лингвистике все же свойственно следование определенной системе общих установок. Таких принципиальных установок мы выделяем четыре, это:

• экспансионизм,

• антропоцентризм,

• функционализм, или, скорее, неофункционализм, <…>

• экспланаторность.

Теперь наша задача заключается в том, чтобы охарактеризовать смысл и конкретное содержание каждой из этих отличительных черт.

В представление о каждой научной дисциплине входит прежде всего определение области и предмета ее исследования, однако границы дисциплины не всегда очерчиваются этим указанием достаточно конкретно. Неслучайно Ф. де Соссюр, перечисляя главные задачи лингвистики как особой науки, подчеркивал необходимость установить ее границы, и для всех соссюрианских направлений было показательно связать эти границы с исследованием языка «в самом себе и для себя». Сегодня положение дел кардинально изменилось, и лингвистику, напротив, никак нельзя считать дисциплиной с четко установленными границами, – она выявляет явную тенденцию к расширению своих пределов. Эту тенденцию именуют экспансионизмом.

Понятие экспансионизма как определенного периода в становлении научной дисциплины – в противовес редукционизму – было впервые выдвинуто на XIV Международном лингвистическом конгрессе в Берлине в 1987 г. применительно к лингвистике текста. <…> Редукционистскими <…> назвали такие периоды в развитии дисциплины, когда господствует стремление ограничить пределы анализа объекта, экспансионистскими, наоборот, такие, когда ракурсы исследования определенного объекта считаются либо не вполне ясными, либо – в силу сложности объекта – постоянно меняющимися и распространяющимися. Тенденции развития науки связаны в этом последнем случае с поисками новых подходов к изучаемому объекту, причем отнюдь не возбраняется путь проб и ошибок. В такие периоды происходит экспансия науки, достигаемая нередко ценой размывания ее границ. <…>

Очевидно, что понятие экспансионизма может быть отнесено сегодня не только к лингвистике текста, но и многим другим лингвистическим субдисциплинам, а также – к самой теоретической лингвистике. Проявления экспансионизма мы усматриваем и в возникновении новых «сдвоенных» наук (ср. психолингвистику и социолингвистику, социо– и психосемантику, семантику синтаксиса и пр.), и в упрочении традиционных связей лингвистики с философией и логикой (благодаря чему на их границах вычленяются новые школы – ср., например, школу логического анализа языка или лингвистические исследования философов-аналитиков), и в возникновении новых дисциплин (ср. инженерную и компьютерную лингвистику), и в формировании новых областей знания внутри самой лингвистики (ср. лингвистику текста, трансфрастику, теорию речевых актов и т.п.). Нельзя, наконец, не отметить расширение объектов исследования и внутри уже сложившихся «уровневых» лингвистических дисциплин. Все это вместе, действительно, напоминает некую «расширяющуюся вселенную», исследование каждого звена которой усложняется и претерпевает значительные изменения именно в сторону их расширения. <…>

Экспансионизм лингвистики обнаруживается, на наш взгляд, в почти повсеместном признании того факта, что для адекватного познания языка необходимы выходы не только в разные области гуманитарного знания, но и в разные сферы естественных наук. <…>

Экспансионизм тесно связан, наконец, с такой мощной тенденцией в современном статусе большой науки, как укрупнение ее отдельных наук. Одно из ее проявлений – интеграционные процессы, которые ведут к выделению междисциплинарных программ исследования (здесь прекрасным примером может служить создание когнитивной науки, служащей объединению целого ряда дисциплин, занимающихся исследованием феномена информации и ее обработки). <…>

Трудно было бы утверждать, что экспансионизм связан с каким-либо одним из представленных сегодня течений: он знаменует естественный ход событий и типичен, по всей видимости, для современного состояния науки в целом. <…> сама тенденция экспансионизма характеризует и сегодня бытие большинства лингвистических направлений. <…>

Экспансионизм в таком его понимании теснейшим образом связан и с другими отличительными чертами современной лингвистики – антропоцентризмом, функционализмом и экспланаторностью, поскольку обращение к другим наукам и данным из других наук определяется в первую очередь стремлением найти языковым феноменам то или иное объяснение. Такие объяснения устройству языка пытаются найти в первую очередь в сущностных характеристиках его носителя – человека.

Господство принципов антропоцентризма роднит лингвистику со многими другими областями знания, ибо интерес к человеку, как центру вселенной, и человеческим потребностям, как определяющим разные типы человеческой деятельности, знаменует переориентацию, наблюдаемую во многих фундаментальных науках: в физике это признание позиции наблюдателя, в литературоведении – обращение к образам автора и читателя в их разных ипостасях, в мегаэкологии – внимание ко всем проблемам окружающей среды и к достижению известной гармонии во взаимодействии человека с природой и т.д. Антропоцентризм как особый принцип исследования заключается в том, что научные объекты изучаются прежде всего по их роли для человека, по их назначению в его жизнедеятельности, по их функциям в развитии человеческой личности и ее усовершенствования. Он обнаруживается в том, что человек становится точкой отсчета в анализе тех или иных явлений, что он вовлечен в этот анализ, определяя его перспективу и конечные цели. Он знаменует, иными словами, тенденцию поставить человека во главу угла во всех теоретических предпосылках научного исследования и обусловливает его специфический ракурс.

<…> В лингвистике антропоцентрический принцип связан с попыткой рассмотреть языковые явления в диаде «язык и человек», но из-за возможных различий в подходе он фактически принимает в разных школах современности нетождественные формы. <…>

В многотомном издании Лаборатории теоретического языкознания Института языкознания РАН были не только намечены главные линии изучения человеческого фактора в языке, но и сформулированы две глобальные проблемы такого исследования. Одна из них формулировалась как круг вопросов о том, какое воздействие оказывает сложившийся естественный язык на поведение и мышление человека и что дает в этом отношении существование у человека определенной картины мира. Другая же формулировалась как круг вопросов о том, как человек воздействует на используемый им язык, какова мера его возможного влияния на него, какие участки языковых систем открыты для его лингвокреативной деятельности и вообще зависят от «человеческого фактора» (дейксис, модальность, экспрессивные аспекты языка, словообразование и т.п.). Заслуживает быть специально отмеченной и постановка вопроса о сути языковой личности и природе его творческой деятельности в языке в известных работах Б.А. Серебренникова и особенно Ю.Н. Караулова.

<…> функционализм. Этойчерте, с одной стороны, более сложно дать общее определение, но, с другой, она кажется достаточно ясной на интуитивном уровне <…> у функционализма более глубокие корни. Их можно связать с деятельностью Пражского лингвистического кружка и с целым рядом грамматических концепций отечественных языковедов. Эта линия развития, несомненно, демонстрирует наибольшую преемственность <…>.

<…> широкое понимание функционализма позволяет трактовать его как такой подход в науке, когда центральной ее проблемой становится исследование функций изучаемого объекта, вопрос о его назначении, особенностях его природы в свете выполняемых им задач, его приспособленность к их выполнению и т.д. Общим постулатом функциональной лингвистики является положение о том, что язык представляет собой инструмент, орудие, средство, наконец, механизм для осуществления определенных целей и реализации человеком определенных намерений – как в сфере познания действительности и ее описания, так и в актах общения, социальной интеракции, взаимодействия с помощью языка. Разные школы функционализма возникают в силу того, что среди разнообразных и многообразных функций языка одна или несколько объявляются самыми главными; обычно это либо коммуникативная, либо когнитивная функция языка, но нередко – и та и другая, к которой добавляют также экспрессивно-эмоциональную, поэтическую.

Думается, что функциональный подход ведет в конечном счете к признанию главенствующей роли для всей лингвистики категории значения. Распространение семантически и прагматически ориентированных исследований можно поэтому связать напрямую с утверждением функционализма как центрального принципа в исследовании языка.

<…> С. Дик связывает функциональный подход с новыми представлениями о природе человеческого языка и противопоставляет его формальной парадигме знания, упрекая последнюю за отказ изучать прагматические и дискурсивно-мотивированные факторы в использовании языка; он подчеркивает, что современную лингвистику характеризует отказ от чисто формального подхода к языку.

<…> Функционализм, – как и антропоцентризм, – оказываются <…> двумя такими важнейшими допущениями о природе и организации языка, которые помогают понять, с какими функциональными, биологическими, психологическими и социальными ограничениями должна столкнуться коммуникативная система как в своем происхождении, так и в своем реальном использовании. Понятно поэтому, как органично связаны функциональный и антропологический принципы с такой характеристикой современной науки, как экспланаторность.

Называя эту черту, возможно, и не очень удачным термином (но «объяснительность» не кажется нам более подходящим термином), мы лишь хотим выделить в качестве тенденции современной лингвистики стремление найти и внутренней организации языка, и его отдельным модулям, и архитектонике текстов, и реальному осуществлению дискурса, и порождению и пониманию речи и т.п. то или иное объяснение.

<…> Разумеется, само понятие экспликации, объяснения в науке имеет в ней давнюю традицию, да и без истолкования причинно-следственных отношений в науке делать нечего. Однако, развивалось это понятие на материале естественных наук, а в лингвистике установка на объяснение, а не только на описание, да и постепенное преодоление противопоставления описания и объяснения, заставляет увидеть в этих фактах становление новой исследовательской программы и преобразования ее конечных целей. Лингвистика была и будет наукой эмпирической, она не может существовать без исходной базы данных, но суть соотношения эмпиризма и рационализма в прогрессе науки заключается в известном компромиссе между ними. Для лингвистики 60 – 70-гг. этот вопрос оборачивался не сокращением удельного веса описаний по сравнению с теоретизированием, а прежде всего выдвижением дедуктивных методов анализа языка в противовес индуктивным. Стремление ввести объяснительный момент в анализ языка заставляло строить гипотезы о его устройстве, о его глубинных, т.е. непосредственно не наблюдаемых структурах, выдвигать некие предположения, чтобы их можно было проверить и верифицировать, некие догадки о строении языка. <…>

Представляется, что постановка вопросов об объяснении в лингвистике имеет два разных аспекта: один, более очевидный, связан с серией вопросов о том, что именно (какие утверждения) могут считаться объяснением для того или иного языкового явления и какие типы объяснений здесь должны преобладать (структурные, генетические, функциональные и т.п.). Другой аспект касается гораздо более сложной и релевантной для всей лингвистики проблемы – проблемы ее собственных целей и задач, проблемы определения конечного результата лингвистической исследовательской деятельности и ее ориентации, направленности.

<…> В такой ситуации оказывается самым важным, на наш взгляд, очертить предмет лингвистики с определенными ограничениями. В качестве подобных ограничений и должны выступать ясные ответы на вопросы о целях современной лингвистики и прежде всего вопрос о том, для чего в конечном счете осуществляется исследование языка и что оно само может объяснить: ментальную, духовную, когнитивную деятельность человека или же деятельность коммуникативную, социальную, общественную или, наконец, и то и другое. Лингвистика как зрелая наука может и должна объяснить изучаемый ею объект – язык, – но не только «в самом себе и для себя», а для более глубокого понимания и объяснения человека и того мира, в котором он обитает. Это и создает предпосылки для изучения языка по его роли и для познания (когнитивное направление в исследовании языка), и для коммуникации и осуществления речевой деятельности (коммуникативная лингвистика и теория речевых актов), и для обеспечения нормальной жизнедеятельности всего общества в целом (культурологическое направление исследований) и т.п.

Если «в любом объяснении есть две части, различающиеся по своим функциям» – экспланандум и эксплананс, т.е. объясняемый объект и то, что его объясняет, тогда для адекватной характеристики языка как экспланандума необходимо обращение к феноменам сознания, мышления, общества, культуры (как экспланансам) и, наоборот, для объяснения этих последних феноменов необходимо обращение к языку. Достижения лингвистики сделают возможным использовать эти сведения в качестве эксплананс для других наук. А для того, чтобы добиться этого, нужны челночные операции, взаимообогащение и взаимодействие всех заинтересованных наук, исследования на их стыках. Принцип экспланаторности обретет тогда более конкретное содержание, ибо взаимопроникновение наук позволит выявить и обнаружить разные типы объяснений и придать каждому из них (когнитивным, функциональным, биологическим и пр. объяснениям) рациональное содержание. <…>

Рассмотрев выше разделяемую многими лингвистами систему установок, предпосылок анализа, общих задач и т.д., мы в известном смысле описали также и те требования, которым сегодня должно удовлетворять лингвистическое исследование. И хотя бы в этом отношении позиции многих разных школ и многих отдельных ученых представляются достаточно близкими. Известная общность исходной, или предпосылочной, системы взглядов, таким образом, налицо.

Интерпретировать сложившуюся ситуации можно тем не менее двояко или даже трояко. Можно полагать, что к концу 80-х гг. благодаря установлению рассмотренных выше общетеоретических положений в исследовании языка преобладают интеграционные тенденции и что на наших глазах формируется новая конструктивная парадигма научного знания, синтезирующая подходы, развивавшиеся до настоящего времени как самостоятельные подходы с разной ориентацией. Можно вместе с тем полагать и другое: несмотря на фактически наблюдаемые процессы интеграции и сближения позиций разных школ каждая из них продолжает свой собственный путь развития, демонстрируя разные предметные области исследования и по существу являя собой отдельную (малую) парадигму научного знания. В таком случае статус современной лингвистики следовало бы охарактеризовать как полипарадигмальный.

<…> на наших глазах все же происходит становление новой, неофункциональной, или конструктивной (постгенеративной), парадигмы знания <…>, определяющей чертой которой оказывается удачный синтез когнитивного и коммуникативного подходов к явлениям языка.

Задание. Напишите сочинение-рассуждение на тему: «Является ли лингвистика наукой?»

Дополнительная литература

• Касевич В.Б. Является ли лингвистика наукой? (по поводу статьи Жильбера Лазара) // Материалы XXIX Межвузовской научно-методической конференции преподавателей и аспирантов (Санкт-Петербург, 13 – 18 марта 2000 г.). Выпуск 14. Секция общего языкознания. Часть 1. СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского университета, 2000. С. 16-22.

• Фрумкина P.M. «Теории среднего уровня» в современной лингвистике // Вопросы языкознания. 1996. № 2.

• Фрумкина P.M. Когнитивная лингвистика, или «психолингвистика наоборот»? // Язык и речевая деятельность. Т. 2. СПб., 1999.

Тема 2
ФУНКЦИОНАЛЬНОЕ НАПРАВЛЕНИЕ В СОВРЕМЕННОЙ ЛИНГВИСТИКЕ

Вопросы, выносимые на обсуждение

1. Функциональная грамматика: общая характеристика, основные постулаты

• Каковы общие цели и задачи функциональных исследований в лингвистике? В чем заключается принципиальное отличие функциональной грамматики от грамматик традиционного типа?

• На каких постулатах строится определение функциональной грамматики, предлагаемое А.В. Бондарко? Какова методика функционального исследования этого типа?

• Обозначьте основные типы функционально-грамматических описаний, предлагаемых в мировой лингвистике.

2. Варианты функциональных описаний грамматики русского языка, разрабатываемые в отечественной лингвистике

• В чем заключается специфика функционально-грамматического описания, основанного на понятии функционально-семантического поля (ФСП)? Какой смысл вкладывается в понятие «функционально-семантическое поле» (сопоставьте с понятием «семантическое поле»)?

• В каком соотношении в концепции А.В. Бондарко находятся такие понятия, как «функция» и «значение», с одной стороны, и «система» и «среда», с другой стороны?

• Какую трактовку получает понятие «синтаксическая функция» в концепции Г.А. Золотовой? Как обосновывается автором необходимость функционального подхода к описанию синтаксических явлений?

• В каком соотношении, по мнению Г.А. Золотовой, находятся такие понятия, как «функция», «значение» и «форма»? Какие типы синтаксических единиц выделяются автором в результате анализа возможных вариантов этого соотношения?

Материал для обсуждения
В.Б. Касевич
СЕМАНТИКА. СИНТАКСИС. МОРФОЛОГИЯ
(М., 1988)

Заключение

<…> 2. Язык, равно как и все в языке, следует рассматривать с функциональной точки зрения. Функционализм, хотя и понимаемый по-разному в существующих на сегодняшний день направлениях <…>, выдвигается в современной лингвистике на лидирующие позиции. Не пытаясь дать определение понятию функции в языке и речевой деятельности <…>, ограничимся следующим. Функциональный подход предполагает ответы на вопросы «зачем?» и «как?»: «зачем, для чего, для получения какого результата существует данный элемент, конструкция, система?» и «как они выполняют задачу, для реализации которой существуют, какие свойства при этом проявляют?». Уже обезьяны в опытах совершенно одинаково оперируют объектами, материально абсолютно несходными, если последние способны служить, например, отвертками <…> – именно потому, что важна функция, а не материал, форма и т.д. Акцент, который в структурной лингвистике делался на положении в системе, фактически ставил в центр внимания аспект, скорее производный: само место в системе обусловлено необходимым результатом, на достижение которого нацелен данный элемент. Аналогично и понятие правила, которое признавалось центральным в генеративной, а позднее в реляционной грамматике, естественнее всего рассматривать как программу функционирования тех или иных элементов, структур в процессах реализации их предназначения.

Можно утверждать, что функционализм как таковой – не одна из существующих школ, это, скорее, необходимое магистральное направление лингвистики, способное интегрировать все позитивные аспекты, которые усматриваются в раде существующих теоретических подходов.

3. Достаточно принято считать, что свойства знака с точки зрения синтактики и прагматики составляют столь же неотъемлемую его принадлежность, сколь означающее и означаемое. Если означающее и означаемое – структурные характеристики, обусловленныефункцией, то синтактика и прагматика – непосредственно функциональные характеристики: в них отражены соответственно внутренние и внешние потенции знаков с точки зрения использования последних.

Каждая языковая единица обладает определенным синтактическим и прагматическим потенциалом. Его поверхностное выражение – дистрибуция, участие в тех или иных контекстах. Наличие «веера» функций, присущих языковым единицам всех уровней, ведет к гибкости языковой системы. Единица каждого уровня релятивизирована относительно контекста единиц более высокого уровня, именно и только в соответствующем окружении она получает определенность – вплоть до текста, окружением (контекстом) для которого служит внеязыковая ситуация. Ступенчатое «вкладывание» единиц в контексты уровней возрастающей сложности снимает, таким образом, неопределенность, размытость, по природе своей свойственную любой языковой единице.

4. Все элементы языка образуют систему словарей, связанных сложными сетями отношений. Отношения, опять-таки, детерминированы функциями языковых единиц. Анализ разноуровневых элементов языка выявляет релевантность принципа триплетного кодирования для устройства словарей: наряду с двумя полярными типами (служебные морфемы и знаменательные, аффиксы и служебные слова, слова и словосочетания, предикативные и непредикативные конструкции) существуют промежуточные зоны, единицы которых обладают смешанными признаками по отношению к полярным (полуслужебные морфемы, квазиаффиксы, квазислова, синтаксические «обороты»); промежуточная зона может включать и целый ряд подтипов возрастающей / убывающей близости по отношению к одному из полюсов.

Признание своего рода континуальности в классификационных связях языковых единиц по-особому ставит и вопрос о соотношении лексического и грамматического. Необходимость взаимной «настроенности» грамматики и словаря, взаимодействующих в речевой деятельности, очевидна, но не вполне ясно, возможна ли и, если да, насколько синонимия лексических и грамматических средств выражения в пределах данного языка. <…>

А.В. Бондарко
ФУНКЦИОНАЛЬНАЯ ГРАММАТИКА
(Л., 1984)

Предмет и задачи функциональной грамматики
Общая характеристика

В каждой грамматике в той или иной мере представлен функциональный аспект. Что же дает основание говорить о функциональной грамматике как об особом типе грамматического описания? Какова специфика грамматики этого типа?

Специфика функциональной грамматики может быть выявлена лишь на основе принципа единства системно-структурного (системно-категориального) и функционального аспектов грамматики как целого. Первый аспект – это система грамматических единиц, классов и категорий (а также связанных с ними лексико-грамматических и словообразовательных явлений). Речь идет о потенциале средств (вместе с их значениями), находящихся в распоряжении говорящих на данном языке, об определенном механизме, лежащем в основе функционирования грамматических и связанных с ними элементов, об устройстве этого механизма, его структуре. Второй аспект – это система закономерностей и правил функционирования грамматических единиц во взаимодействии с элементами разных языковых уровней, участвующих в выражении смысла высказывания. Этот аспект связывает систему языка и систему речи, парадигматику и синтагматику, статику и динамику. Он имеет непосредственный выход в конкретную ситуацию речи, в процесс коммуникации. Оба аспекта, как уже говорилось, образуют неразрывное единство. Грамматический строй как устройство, система элементов, характеризующаяся определенной структурой, как потенциал средств с их значениями ориентирован на функционирование и проявляется в реальном процессе функционирования элементов языка в речи. С другой стороны, система функционирования детерминируется системой функционирующих единиц и представляемых ими классов и категорий.

Принцип единства системно-структурного (системно-категориального) и функционального аспектов грамматики определяет место функциональной грамматики в общей системе грамматики как науки. Функциональная грамматика представляет собой не отрицание грамматики, строящейся на основе описания системы грамматических единиц, классов и категорий, и не абсолютно новую и обособленную научную дисциплину, а специальное развитие функционального аспекта грамматики как целого. Задачей функциональной грамматики как одного из типов и направлений грамматики в широком смысле является разработка динамического аспекта функционирования грамматических единиц во взаимодействии с элементами разных уровней языка, участвующими в выражении смысла высказывания. При этом она не порывает с системно-структурным (системно-категориальным) аспектом грамматического строя языка. Напротив, необходимым и чрезвычайно важным компонентом функциональной грамматики является описание системы тех средств данного языка, которые используются в речи. Специфика функциональной грамматики заключается в том, что это описание строится не по отдельным уровням и аспектам грамматической системы (морфологии, словообразования, синтаксиса простого и сложного предложения), а на основе опоры на функционально-семантические единства данного языка, объединяющие элементы разных уровней, взаимодействующие на семантической основе. В том варианте функциональной грамматики, который рассматривается в этой работе, системно-структурный (системно-категориальный) аспект грамматического описания реализован в форме анализа структуры ФСП [функционально-семантического поля] <…>. Таким образом, система языковых средств рассматривается на основе семантического принципа их группировки. Именно на этой объективно существующей основе группировки языковых средств, используемых в речи, базируется характерная для функциональной грамматики возможность описания не только по принципу «от формы к значению» («от средств к функциям»), но и по принципу «от значения к форме» («от функции к средствам»).

Системно-структурный аспект описания, применительно к грамматике рассматриваемого типа, отличается сильной, подчеркнутой функциональной ориентацией: описываются группировки разноуровневых языковых средств по тому принципу, который определяется закономерностями функционирования языковых единиц в речи, где господствующим началом являются потребности передачи смысла, для этого используются средства разных уровней, организованные на семантической основе.

При исследовании и описании динамического аспекта функционирования языковых единиц, участвующих в выражении смысла высказывания, возможны разные подходы. Давняя традиция стоит за исследованиями употребления грамматических единиц (форм и конструкций) с использованием таких понятий, как «частное значение грамматической формы», «функция грамматической формы». Необходимо рассмотреть возможность использования и таких понятий и терминов, которые были бы направлены на анализ семантических функций на уровне высказывания, с учетом всех взаимодействующих формальных средств. В разрабатываемом нами варианте функциональной грамматики для этой цели предназначается понятие «категориальная ситуация», связанное с вычленением в общей ситуации, передаваемой высказыванием, того или иного аспекта, соответствующего определенному функционально-семантическому полю.

Итак, функциональная грамматика может быть определена как грамматика, 1) ориентированная на изучение и описание закономерностей функционирования грамматических единиц во взаимодействии с элементами разных языковых уровней, участвующими в передаче смысла высказывания; 2) предполагающая возможность анализа не только в направлении от формы к значению (от средствк функциям), но и в направлении от значения к форме (от функций к средствам). Грамматика данного типа должна включать (в той или иной форме) а) анализ системы языковых средств, участвующих в реализации изучаемых функций; б) анализ семантических функций, реализуемых в высказывании, в речи. В разрабатываемом нами варианте функциональной грамматики этим целям служат два компонента: а) описание структуры ФСП в составе системы полей данного языка (полевое структурирование); б) описание типовых категориальный ситуаций (аспектуальных, каузальных, кондициональных и т.п.), базирующихся на определенном ФСП и репрезентирующих элементы его содержания и выражения в высказывании.

В понятии функциональной грамматики основным и наиболее существенным является акцент на изучении функций языковых средств, закономерностей и правил их функционирования в высказывании, взаимодействия элементов разных уровней и аспектов системы языка в речи. Что же касается направленности грамматического анализа, то для характеристики понятия «функциональная грамматика» важно прежде всего признание принципиальной возможности анализа в направлении от значения к форме (от функций к средствам). Эта возможность характерна именно для функциональной, но не для формальной (структурной) грамматики. Вместе с тем данный признак не является для функциональной грамматики постоянным и обязательным. Грамматическое описание может быть основано на анализе лишь в направлении от формы к значению (от средства к функциям) – и тем не менее оно будет функциональным, если его характеризует специальная ориентация на изучение закономерностей функционирования грамматических единиц в речи.

Описание соотношения «средство – функция» с наибольшей полнотой осуществляется при синтезе подходов со стороны средств и со стороны функций.

Целесообразность двустороннего подхода к описанию функций языковых средств обусловлена прежде всего принципом «асимметрического дуализма языкового знака» (по СО. Карцевскому), предполагающим отсутствие изоморфизма между единицами плана выражения и плана содержания (смысла), т.е. возможность соответствия одной единицы плана выражения нескольким единицам плана содержания (смысла) и наоборот – одной единицы плана содержания нескольким единицам плана выражения. Отсюда вытекает необходимость учета, с одной стороны, многообразия языковых значений, что возможно лишь при анализе, идущем со стороны средств, а с другой – многообразия языковых средств, что возможно лишь при анализе со стороны функций. Следует учесть, что направление от функций к средствам соответствует точке зрения говорящего, а направление от средств к функциям – точке зрения слушающего. Отсюда вытекает необходимость синтеза аспектов грамматики для слушающего (пассивной) и для говорящего (активной).

Функциональная грамматика включается в общую функциональную модель языка <…>. Как часть функциональной лингвистики по своим теоретическим основаниям и методам анализа она связана с функциональным подходом в современной теории научного познания <…>. На данную область грамматических исследований распространяется общая проблематика поведения (функционирования) системы, типов ее взаимодействия с другими, лежащими вне ее объектами, т.е. со средой, общие тенденции взаимосвязи функционального и системно-структурного подходов.

<…> Функциональная грамматика не относится к описанию универсально-логического типа. В центре функционально-грамматического исследования (в нашем его понимании) находятся закономерности и типы функционирования грамматических единиц во взаимодействии с единицами других уровней и аспектов языка, а в этих закономерностях языки разных типов обнаруживают, насколько можно судить по имеющимся исследованиям, существенное своеобразие. Основным предметом анализа являются не универсальные понятия, а собственно языковые семантические функции, заключающие в себе как универсальные, так и неуниверсальные элементы. Закономерности функционирования грамматических единиц включаются <…> в понятие грамматического строя языка, представляя собой его динамический, деятельностный аспект. Все, что традиционно рассматривалось как отличия грамматического строя языков разных типов, относится и к рассматриваемому аспекту строя языка. Даже сходные по своей структуре формы и категории родственных языков могут обнаруживать существенные различия именно с точки зрения правил функционирования.

<…> Итак, функциональная грамматика не представляет собой универсальной схемы описания, накладываемой на все языки. Хотя в принципах функционально-грамматического описания есть общие направления и тенденции, все же конкретные реализации таких описаний должны исходить из специфики строя и типа данного языка.

Типы функционально-грамматических описаний

<…> могут быть выделены следующие типы функционально-грамматических описаний: а) описания по принципу «от формы к значению», «от средств к функциям»; б) описания по основному принципу «от значения к форме», «от функций к средствам»; в) описания, основанные на объединении указанных принципов на разных этапах анализа. Остановимся на каждом из этих типов.

Функционально-грамматические описания, основанные на принципе «от формы к значению», «от средств к функциям»

<…> Резких границ между функциональной грамматикой рассматриваемого типа и формально-структурной грамматикой с явно выраженными функциональными аспектами нет. Однако специфика функциональной грамматики все же выявляется достаточно отчетливо, если специальным предметом исследования и описания является функционирование грамматических единиц, если именно функции грамматических средств и других языковых элементов, взаимодействующих с ними, подвергаются специальному анализу, если особое внимание уделяется контексту и речевой ситуации в их взаимодействии со значением грамматических единиц, если анализ не ограничивается изучением грамматических категорий в системе языка, а имеет явно выраженную ориентацию на высказывание и на речь в целом и ее конкретные условия в процессе коммуникации. <…>

Функционально-грамматические описания, основанные преимущественно на принципе «от значения к форме», «от функций к средствам»

<…> Грамматические исследования рассматриваемого типа <…> позволяют интегрировать в единой системе те разнородные языковые средства, которые в грамматике, базирующейся на форме, рассматриваются в разных частях грамматического описания – морфологии, словообразовании, синтаксисе. <…> анализ, идущий от семантического содержания и направленный на поиск разнообразных средств его выражения, позволяет выявить особо сложные средства (комбинированные, грамматико-лексические, грамматико-контекстуальные, косвенные, опосредованные, некатегориальные, «скрытые» в сложных закономерностях взаимодействия грамматики и лексики, грамматики и контекста, морфологии и синтаксиса и т.п.). Многие из подобных средств выражения семантического содержания остаются невыявленными при обычном направлении описания, исходящих из известных, явных грамматических форм. <…>

Фактически рассматриваемое направление анализа не может быть независимым от формы. Так или иначе формальная сторона учитывается. Это проявляется в самом отборе смыслов, подлежащих анализу в грамматике, а отнесенность к грамматике определяется не только характером самих значений, но и средствами их выражения. Те семантические категории, которые являются исходным пунктом описания, должны включать не только лексические, описательные, но и грамматические средства, должны находить выражение в грамматическом строе языка (наряду с лексическим, контекстуальным выражением и т.п.) – иначе описание, основанное на принципе «от значения к форме», не будет представлять собой грамматику.

«В чистом виде» направление описания «от значения к форме» выступает лишь до тех пор, пока анализ сводится к систематизации формальных средств, относящихся к данной семантической области. Как только исследование и описание выходит за эти рамки, <…> становится неизбежным обращение к значениям и оттенкам значений конкретных языковых средств, а эти оттенки и значения могут быть выявлены лишь в результате изучения функционирования языковых единиц. Этот этап анализа связан уже с принципом «от формы к значению», «от средств к функциям».

<…> Итак, для того чтобы раскрыть систему языковых значений внутри рассматриваемой исходной семантической области, необходимо <…> обратиться к формам (формальным средствам) данного языка, изучить их значение и употребление. Это означает выход за пределы анализа лишь в направлении от значения к форме и обращение к противоположному направлению – от формы к значению. Таким образом, так или иначе выявляется необходимость синтеза подходов от значения и от формы.

Функционально-грамматические описания, основанные на синтезе направлений анализа, исходящих от форм (средств) и от значений (функций)

<…> необходимо выделить и включить в единую систему два этапа анализа: 1) этап выделения определенной семантической категории, существующей в данном языке, на основе грамматической формы, при направлении анализа от формы к значению; 2) этап выявления разнообразных средств выражения данной семантической категории в данном языке, при направлении анализа от значения к форме (от семантики к средствам ее выражения). Взаимные связи и чередования рассматриваемых направлений анализа этим не исчерпываются. Когда уже выявлены средства выражения определенной семантической категории, необходим следующий этап: 3) анализ функционирования основных (для выражения данной семантики) форм для определения выражаемых ими значений (при разграничении и соотнесении того, что выражается самой формой, и того, что исходит от контекста); на этой основе (по принципу «от формы к значению») выявляется система <…> семантического варьирования внутри данной семантической категории. <…>

В постоянном чередовании рассматриваемых направлений анализа на разных его этапах <…>, в использовании результатов подхода от формы к значению при подходе от значения к форме (и наоборот) и заключается синтез двух рассматриваемых подходов. <…>

Разновидность функциональной грамматики, базирующаяся на понятии функционально-семантического поля

Данная разновидность функциональной грамматики представляет собой один из возможных типов грамматического описания, основанного на синтезе направлений анализа от формы и от значения.

То направление функциональной грамматики, которое представлено в этой работе, может быть определено как грамматика функционально-семантических полей и категориальный ситуаций. <…>

Функционально-семантическое поле (ФСП) – это система разноуровневых средств данного языка (морфологических, синтаксических, словообразовательных, лексических, а также комбинированных – лексико-синтаксических и т.п.), объединенных на основе общности и взаимодействия их семантических функций. <…>

Термин ФСП выдвигает на первый план идею группировки (упорядоченного множества) взаимодействующих на семантико-функциональной основе языковых средств и их системно-структурной организации. Вместе с тем существует параллельный термин «функционально-семантическая категория», подчеркивающий семантико-категориальный аспект того же предмета исследования.

Понятия ФСП связано с моделированием системы разноуровневых, структурно-разнородных языковых средств. <…>

ФСП как модель связывается с условным представлением о некотором пространстве, в котором намечается конфигурация центральных и периферийных компонентов поля, выделяются зоны пересечения с другими полями (под пересечениями имеются в виду отражения в данной модели взаимодействия семантических элементов разных полей <…>).

<…> для структуры поля характерно соотношение центра, образуемого оптимальной концентрацией всех совмещающихся в данном явлении признаков, и периферии, состоящей из образований с некомплектным числом этих признаков, при возможном изменении их интенсивности. <…>

ФСП представляет собой двустороннее (содержательно-формальное) единство, охватывающее конкретные средства данного языка со всеми особенностями их формы и содержания. Вместе с тем в основе каждого ФСП лежит определенная семантическая категория, представляющая собой тот семантический инвариант, который объединяет разнородные языковые средства и обусловливает их взаимодействие. План содержания ФСП представляет собой многоуровневую систему языковой семантической субкатегоризации (вариативности). <…> Каждый семантический вариант в рамках данного ФСП связан с определенными средствами формального выражения.

Специфика функционально-грамматического исследования, основанного на понятии ФСП, заключается в том, что это понятие отражает языковое функционально-семантическое единство. Компоненты ФСП – это языковые категории, классы и единицы с их языковыми значениями, связанными с конкретными средствами формального выражения в данном языке. Связи между компонентами, их взаимодействие – это также конкретные языковые явления. <…> Когда исследователь ставит перед собой задачу определить структуру ФСП, установить его центральные и периферийные компоненты, связи между ними, пересечения с другими полями, то он имеет дело не с абстрактной схемой семантических признаков и т.п., а с некоторой совокупностью двусторонних средств данного языка. Исследователь стремится определить, есть ли в данной области разнородных языковых средств системность и в чем она проявляется. На основе конкретно-языковых признаков изучаемых единиц, классов и категорий в их взаимных связях строится гипотетическая модель данного функционально-семантического единства, которая затем проверяется и уточняется в ходе исследования конкретных высказываний на данном языке. Изучение репрезентаций элементов данного поля в высказываниях является своего рода экспериментом, который либо подтверждает, либо изменяет, корректирует, уточняет построенную модель данного ФСП.

Самый процесс выделения того или иного ФСП в данном языке имеет конкретно-языковые основания. За основу берется система языковых средств с взаимосвязанными функциями. Среди этих средств основным, центральным не обязательно является грамматическая категория: таким средством (комплексом средств) может быть определенная синтаксическая конструкция, группировка лексико-грамматических разрядов и т.п. Затем ставится вопрос: есть ли другие средства в данном языке, которые взаимодействуют с данным средством на основе общности (хотя и не тождественности) семантических функций. Далее определяется полный состав таких средств, очерчиваются границы данного функционально-семантического единства, определяется структура поля.

Исследование ФСП включает тот тип анализа, который можно назвать моделированием структуры поля, или «полевым структурированием». Это понятие предполагает определение

а) состава компонентов ФСП в данном языке на основе общего для них инвариантного семантического признака;

б) состава центральных и периферийных компонентов поля (на основании определенных критериев);

в) связей между компонентами ФСП;

г) структурного типа данного поля;

д) связей между данным полем и другими ФСП (места данного поля в системе ФСП).

Важнейшим элементом исследования ФСП, имеющим отношение к моделированию структуры поля, но выходящим за пределы этого понятия, является анализ семантики поля <…>.

Анализ семантики поля сопряжен с анализом формы, т.е. системы средств формального выражения семантических признаков, выделяемых в составе данного поля. При этом особого внимания заслуживает взаимодействие морфологических, синтаксических, словообразовательных и лексических средств. Вопрос «как это выражено?» становится особенно актуальным на том этапе анализа, который связан с изучением наиболее сложных комбинированных средств выражения изучаемой семантики. <…>

Тот вариант грамматического описания, о котором идет речь, не предполагает членения функциональной грамматики на функциональную морфологию и функциональный синтаксис. Принцип систематизации описываемого языкового материала здесь совсем иной: выделяются определенные группировки ФСП в системе данного языка и отдельные поля в пределах этих труппировок; на этой основе определяется структура описания – последовательность разделов, посвященных каждой из выделяемых группировок ФСП (а также более частных разделов, посвященных описанию отдельных полей). <…>

О понятии «функция» и «функционирование»

В понятии «функция» применительно к языковым единицам (в частности, грамматическим формам и синтаксическим конструкциям) могут быть выделены два аспекта: потенциальный и целевой. Последний соответствует широко распространенному пониманию функции как цели (назначения, предназначения) того или иного языкового средства. Первый (потенциальный) аспект требует особых пояснений.

В самом общем виде потенциальный аспект заключается в способности данной единицы к реализации определенных целей. По существу это вытекает из самого понятия цели (назначения, предназначения): достигнутая цель предполагает у соответствующих средств определенную потенцию, способность служить данной цели. В таком истолковании потенциальный аспект понятия функции, как и целевой, постоянно отражается в практике лингвистических (в частности грамматических) исследований и описаний. С одной стороны, отмечается, что форма или конструкция может употребляться для выражения тех или иных значений, а с другой – при анализе конкретных высказываний констатируется реализация определенных назначений (предназначений) языковых форм. Данное общее понимание потенциального аспекта функций (как и аспекта целевого) находит отражение и в некоторых дефинициях понятия функция. <…>

Указанное общее понимание потенциальной стороны функций языковых единиц, само по себе важное и необходимое, должно быть дополнено более специальной интерпретацией потенциального аспекта. Речь идет о понимании функции языковой единицы как потенциала ее функционирования. Имеется в виду «свернутый» потенциал, т.е. комплекс основных правил функционирования (поведения), входящих в функциональную характеристику данной единицы. Например, потенциал функционирования форм настоящего-будущего совершенного (типа напишу) в русском языке включает способность этих форм к свободному функционированию при обозначении единичных конкретных фактов в будущем времени (Я всем напишу об этом и т.п.) и лишь к ограниченному функционированию в плане узуального или потенциального настоящего (Иногда, бывает, напишет; Никак не напишу и т.п.).

<…> Понятие потенциала функционирования значительно шире, чем понятие семантического потенциала. Во-первых, оно включает не только определенный комплекс функций-потенций, но и (в «свернутом виде») комплекс основных правил функционирования, связанных с данной единицей и входящих в ее характеристику. Во-вторых, понятие «потенциал функционирования» охватывает не только семантические, но и структурные функции (ср., например, функции согласования, структурные функции средств связи в сложном предложении и т.п.).

Данная трактовка потенциального аспекта функций подчеркивает связь понятий функций и функционирования. Оказываются связанными друг с другом потенциальная способность к определенному поведению, само это поведение и его результаты (цели). В интерпретации функции как потенциала функционирования языковой единицы подчеркивается динамическая, деятельностная сторона понятия функции.

Поясним, почему речь идет о «свернутом» потенциале функционирования. Понятие функционирования в полном его объеме <…> включает целый ряд процессов (таких, как внутреннее программирование формирующегося высказывания, выбор тех или иных средств из ряда возможных и т.д.). О потенциале «в свернутом виде» речь идет потому, что имеется в виду не функционирование в полном его объеме, а комплекс основных тенденций, закономерностей и правил функционирования, входящих в характеристику потенций данной единицы и существенных для общей системы функций в данной подсистеме языковых единиц. Иначе говоря, речь идет о своего рода «формуле функционирования», включающей его системно релевантные признаки.

Если попытаться объединить в одном определении потенциальный аспект функции (как в более общем, так и в указанном более специальном понимании) и аспект целевой, то это определение могло бы быть таким: функция языковой единицы – это ее способность к выполнению определенного назначения, потенциал функционирования (в «свернутом виде»), и вместе с тем реализация этой способности, т.е. результат, цель функционирования. Разумеется, формулировки могут варьироваться, важно лишь, чтобы в определении понятия функции нашли отражение оба аспекта – потенциальный и целевой, причем потенциальный аспект был бы представлен не только как общая способность к определенному назначению, но и как потенциал функционирования данной единицы.

Говоря об указанных аспектах функций языковых единиц, мы имеем в виду не разные объекты, а разные стороны одного и того же изучаемого объекта – функции. Различие между ними имеет относительный, а не абсолютный характер. Понятие функционирования предполагает постоянное преобразование функций как потенций в функции, как достигаемые в процессе общения цели. При всем том, однако, различия между указанными аспектами понятия функции весьма отчетливы, если иметь в виду, с одной стороны, функциональный потенциал единицы в системе языка, а с другой – реализацию этого потенциала в речи.

В понятии «потенциал функционирования» важно подчеркнуть обусловливающий, каузирующий фактор по отношению к самому процессу функционирования языковой единицы и в конечном счете – по отношению к реализуемым целям. Таким образом, выстраивается цепочка: 1) функция (комплекс функций) как потенциал функционирования данной единицы; 2) обусловленные этим потенциалом закономерности и правила функционирования; 3) функция как достигнутая цель (результат) функционирования. Обусловливающее отношение функции-потенции к процессу функционирования языковой единицы подчеркивает относительную самостоятельность потенциального аспекта понятия функции как аспекта потенциально-каузирующего.

<…> В потенциале функционирования языковой единицы заложены причины и интенции, ведущие к определенным закономерностям функционирования и его следствиям. Важно подчеркнуть, что регулярное участие в передаче смысла высказывания – это такое следствие функционирования, которое способствует сохранению существования данной единицы в рамках определенной частной системы (подсистемы) и в конечном счете в системе языка в целом. Заметим, что в понятии «сохранение существования», с нашей точки зрения, заложены и потенциальные возможности исторического развития как данной функции, так и связанной с нею структуры.

<…> Для разработки понятия функции в грамматике существенна связь с более широкой проблематикой функций языка. <…> Каждая конкретная функция той или иной единицы, включенная в более широкую систему функций языка и речи, в своем проявлении зависит от этой системы. <…>

Предмет функциональной грамматики охватывает функции грамматических единиц и категорий, а также взаимодействующих с ними лексико-грамматических средств в обоих рассмотренных выше аспектах, как в целевом, так и потенциальном. Потенциальный аспект связан прежде всего с грамматическим описанием в направлении от формы к значению (от средств к функциям). Исходя из определенной формы, исследователь может выявить потенциал ее функций, связанный с нею спектр возможных для данной формы типов функционирования. Что же касается целевого аспекта функций, то он может изучаться и описываться как в направлении от формы к значению (от средств к функциям), так и в противоположном направлении – от значения к форме (от функций к средствам). Рассматривая функции как реализованные цели функционирования взаимодействующих языковых средств, исследователь может выявить весь состав средств, участвующих в реализации данной функции. Вместе с тем при исследовании функций в их целевом аспекте естественно на определенном этапе анализа вновь использовать направление от средств к функциям.

Функции грамматических единиц (форм и конструкций) необходимо отличать от значений. Значение представляет собой знаковое содержание формы, ее системно значимое внутреннее свойство (сама форма, как известно, выделяется прежде всего на основе категориального значения); значения грамматических форм относятся к содержательной стороне языка и включаются в понятие языкового строя. Что же касается функции, то ее реализация в речи может представлять собой цель употребления того или иного средства или комплекса средств, выходящую за пределы языка. Ср., например, такие функции форм настоящего времени, как настоящее сценическое, изобразительное, настоящее изложения, репортажа, номинации и т.п. Во всех этих случаях глагольная форма употребляется для выражения настоящего времени, что отражает ее категориальное значение. Однако употребление данной формы для передачи действий в сценических ремарках, для изложения содержания произведения и т.п. – это такие функции грамматической формы, которые представляют собой внеязыковые цели ее употребления. Каждый раз мы констатируем, для чего употребляется данная форма, имея при этом в виду не только ее внутреннее содержание, ее значение, но прежде всего ее предназначение в конкретных условиях коммуникации. Подобные функции связаны с определенной сферой, условиями общения, жанром, целенаправленностью речевого акта и т.п.

Поясним некоторые стороны высказанного выше тезиса.

Значение формы охватывается понятием «язык». Функция же связывает значения и внеязыковые цели общения. Функции (семантические) коренятся в значениях, но отличаются ярко выраженной обращенностью к внеязыковым целям – к смыслам, которые нужно передать и воспринять в процессе коммуникации.

Значение языковых единиц относится прежде всего к системно-категориальному аспекту языка, т.е. к системе его единиц, классов и категорий, заключающих в себе отражение и языковую семантическую интерпретацию категорий мышления. Значение выражается в речи, но здесь оно уже не выступает «в чистом виде», как значение одной лишь данной единицы, а всегда отражает взаимодействие разных единиц друг с другом, а также с контекстом и с ситуацией. Понятие значения, реализованного в речи, по существу смыкается с понятием функции (семантической). Функция также связана с языковой системой, но прежде всего с ее динамическим аспектом, т.е. с закономерностями и правилами функционирования элементов системы языка. Отсюда – выход к речи, где функции раскрываются и реализуются как достигнутые цели.

Категориальное значение формы не включает того, что исходит от контекста и речевой ситуации. Результаты взаимодействия категориальных значений с контекстом, лексическим значением слов и с речевой ситуацией связаны с понятием «частного значения грамматической формы». Но это понятие по существу очень близко к понятию функции. Специфика функций как раз и заключается в том, что как потенции и результаты функционирования они предполагают взаимодействие формы и ее окружения (разного рода). <…>

Значения языковых единиц (в частности категориальные значения грамматических форм и синтаксических конструкций) представляют собой в каждом языке относительно замкнутую систему с ограниченным числом элементов. Функции же (если иметь в виду не только первичные, центральные функции, но и вторичные, периферийные, а также если учитывать широко развитую вариативность речевых функций, связанных с внеязыковыми условиями и целями коммуникации) представляют собой систему незамкнутую и значительно более широкую, с ярко выраженной неопределенностью границ на периферии. Заметим в данной связи, что вопрос о соотношении значений и функций входит в более широкую проблематику, связанную с осмыслением того, как язык с ограниченным количеством языковых единиц (и их значений) оказывается способным реализовать в речи бесконечное многообразие конкретных целей общения. <…>

В отличие от значения, функция может не отражать непосредственно мыслительное, смысловое содержание, представляя собой такое назначение, которое относится к области структуры языкового механизма (такова, например, функция согласования). С выражением значений непосредственно связаны семантические, но не структурные функции.

Структурные функции заключаются в передаче внутриязыковой информации о системно-структурной организации языковых элементов. Эта информация не заключает в себе мыслительного содержания, не входит в передаваемый и воспринимаемый в речи смысл и не соотносится с внеязыковой действительностью. Так, принадлежность слова сад к мужскому роду книга – к женскому и перо – к среднему сама по себе не является средством выражения какого-либо смыслового содержания. Однако показатели рода нельзя считать вообще бессодержательными <…>

Структурные функции лишь косвенно связаны с мыслительным содержанием, поскольку они направлены на его системно-структурную организацию. <…>

Структурные функции, так же как и семантические, должны быть включены в сферу функциональной грамматики. Специфика их описания в данном типе грамматики заключается в том, что описание может быть построено в направлении не только от средства к функции, но и от функции к средствам. Тем самым разнообразные структурные функции в области морфологии, словообразования и синтаксиса окажутся не разрозненными, а объединенными в единую систему. Описание структурных функций выходит за пределы характеристики системы ФСП; ему должен быть посвящен особый раздел функциональной грамматики.

Существуют, как известно, стилистические функции, связанные с языковым способом представления значений, но не сводимые к значениям. Это лишний раз свидетельствует о несовпадении понятий значения и функции.

Понятия значения и функции могут перекрещиваться. В особенности это относится к потенциальному аспекту функций. Функция в ее потенциальном аспекте более тесно связана с понятием «значения», чем функция как цель (назначения). Реализованная цель употребления формы всегда включена в более широкие цели высказывания, тесно связанные с внеязыковыми условиями коммуникации. Что же касается функции как потенциала функционирования, то этот аспект коренится в категориальном значении формы в системе языка. Однако и данный аспект понятия «функция» не совпадает с понятием «значение». Потенциал функционирования формы (в частности, ее семантический потенциал) не равен ее категориальному значению: последнее представляет собой ядро, доминанту семантического потенциала, но далеко не все его элементы <…>.

<…> в функциональной грамматике особую значимость приобретают те стороны структуры (системно-структурной организации), которые выходят за пределы внутренней структуры грамматических категорий и единиц и касаются строения более широких семантико-функциональных единств – ФСП, включающих как грамматические единицы (в части случаев и категории), так и взаимодействующие с ними элементы.

Основанием для объединения структурно разнородных языковых средств в составе данного поля является общность их семантических функций. Здесь находит одно из своих проявлений общее доминирующее, обусловливающее положение функции по отношению к структуре (что не исключает возможности воздействия структуры на функцию).

Функционирование языковых единиц – это процесс актуализации и взаимодействия в речи единиц, классов и категорий той языковой системы, которой владеет каждый член данного языкового коллектива.

Живой процесс функционирования осуществляется в речи, однако правила и типы функционирования языковых единиц относятся к системе и норме языка, к языковому строю (представляя собой его активный, динамический компонент). Именно эти правила и типы находятся в центре функционально-грамматического описания. Конкретные факты речи при этом выступают как репрезентации и частные реализации описываемых типов, тенденций, правил и закономерностей.

Понятие «функционирование языковых единиц» включает: 1) отбор говорящим (пишущим) средств, необходимых для передачи смысла высказывания, что предполагает возможность выбора того средства, которое в наибольшей степени соответствует замыслу говорящего; 2) взаимодействие структур и функций единиц, относящихся к разным аспектам и уровням системы языка; 3) преобразование функций-потенций в функции, выступающие как достигаемые цели.

Необходимо подчеркнуть присущий рассматриваемому понятию признак динамики. Функционирование – это всегда преобразование: преобразование языка в речь, преобразование функций как потенций и потенциальных целей в функции как реализуемые и реализованные цели коммуникации, преобразование функций с точки зрения говорящего, для говорящего – в функции для слушающего, воспринимаемые слушающим.

В рассматриваемом понятии могут быть выделены три стороны: а) системно-языковая (внутренне-лингвистическая) сторона, охватывающая преобразование элементов системы языка в элементы системы речи; б) психолингвистическая сторона, связанная с процессами программирования высказывания, с динамикой речи и ее восприятия; в) социолингвистическая сторона, охватывающая все факторы социальной обусловленности реализации языковых функций. <…>

Сфера функционирования языковых единиц – это высказывание и целостный текст. Именно здесь функции языковых единиц (как цели, назначения) реализуются в полной мере. <…>

Минимальным единством, в пределах которого осуществляется функционирование языковых единиц в речи, является высказывание, равное речевой репрезентации предложения <…>. Именно высказывание является той основной речевой единицей, которая, на наш взгляд, должна быть предметом анализа в функциональной грамматике. Высказывание представляет собой микросреду для функционирования языковых единиц <…>. Макросреду представляет целостный текст.

В высказывании функции и средства низших уровней интегрируются на основе их взаимодействия. Функцией (целью) всего высказывания является передача его смысла. По отношению к этой цели функции отдельных единиц оказываются частными элементами (в известном смысле средствами), подчиненными тому содержательному целому, в составе которого они выступают. <…>

Межкатегориальное взаимодействие функций

Функции грамматических единиц существуют в форме постоянного и регулярного межкатегориального взаимодействия. Рассмотрим некоторые аспекты этого явления на материале взаимосвязей ГК глагола.

До сих пор ГК обычно рассматривались раздельно, а их взаимосвязи представляли собой, как правило, периферию грамматического описания. Между тем ГК существуют именно в их взаимных связях. Одним из важных направлений функционально-грамматического исследования является специальный анализ комплекса категорий той или иной части речи, анализ категориального взаимодействия. Такие группировки при явно выраженных многосторонних и разноаспектных связях (как это имеет место в глаголе) становятся особого рода системой, имеющей свою структуру, элементами которой являются отдельные ГК и связи между ними.

Предпосылка взаимных связей ГК – их совместная данность в слове. <…>

При реализации функций ГК, представленных в данной словоформе, возможны два типа соотношения функций: 1) функции контактируют, взаимодействуют; 2) реализуются параллельно и независимо друг от друга. <…> При сопряженности ГК, например вида и времени или времени и наклонения, обнаруживается их взаимозависимость. При «синтезировании» же один и тот же формант связан с рядом ГК, независимых друг от друга. <…>

Взаимодействие функций, связанное с пересечением их содержания, является внутренним сущностным свойством функций языковых единиц. Сами понятия функции и функционирования применительно к грамматике рассматриваемого типа включают фактор функционального взаимодействия. В какой бы форме оно не фиксировалось, межкатегориальное взаимодействие функций представляет собой один из центральных объектов функционально-грамматического исследования и описания.

Взаимодействие системы и среды

Одним из существенных элементов, охватываемых понятием «функционирование» (применительно к языковым единицам), является взаимодействие ГК как систем с окружающей их средой. Соотношение системы и среды рассматривается нами в том смысле, который вкладывается в эти понятия общей теорией системных исследований. Согласно этой теории, система как множество элементов с отношениями и связями между ними, образующими определенную целостность, противостоит среде, во взаимодействии с которой система проявляет и создает все свои свойства. Система функционирует в среде, взаимодействуя с нею. <…>

Говоря о языковых единицах как системах, мы имеем в виду целостные объекты (лексемы, грамматические формы, синтаксические конструкции), представляющие собой упорядоченные множества содержательных элементов (с соотношениями и связями между ними, т.е. с определенной структурой плана содержания), соотнесенные с множеством элементов формального выражения (таким образом, речь идет о двусторонних – содержательно-формальных – единицах). Аналогичный характер имеют ГК, а также разного рода языковые классы и группировки как более сложные системы.

Среда по отношению к той или иной языковой единице, категории или группировке как исходной системе – это множество языковых (а также внеязыковых) элементов, играющих по отношению к исходной системе роль окружения, во взаимодействии с которым эта система выполняет свою функцию.

Система и среда (применительно к языковым явлениям) – это не самодовлеющие понятия. Они подчинены функции. Взаимодействие системы и среды направлено на реализацию функции как цели (назначения) языковых средств. Отдельная изолированная частная система (единица, категория, группировка) не может обеспечить реализацию функций, выполняемых в процессе языковой коммуникации, прежде всего функции передачи смысла высказывания. Для этого необходимо взаимодействие множества частных систем с их средой.

По отношению к языковым единицам и категориям (исходным системам) можно выделить два типа среды: 1) парадигматический (системно-языковой) – окружение данной единицы (категории) в парадигматической системе языка; 2) синтагматический (контекстуальный, речевой) – окружение данной единицы в речи, т.е. контекст и речевая ситуация. Обращение к понятию среды позволяет интегрировать под единым углом зрения эти два типа окружений, обычно изучаемых раздельно.

<… > понятие среды применительно к языковым фактам должно рассматриваться с учетом различия между системой языка и системой речи, между планом парадигматики в системе языка и взаимодействием парадигматики и синтагматики в речи.

<…> Понятие среды предполагает возможность и необходимость многоаспектной дифференциации. В частности, следует различать понятия микро– и макросреды. Первое из этих понятий включает те элементы окружений (как парадигматических, так и синтагматических) той или иной частной языковой системы, которые непосредственно взаимодействуют с нею, второе же охватывает более широкие и отдаленные области языковых и речевых явлений, затрагиваемых данной системой или опосредованно воздействующих на нее. Так, по отношению к категории времени в русском языке в микросреду входят категории вида и наклонения (и шире – элементы полей аспектуальности и объективной модальности), а также средства выражения временной соотнесенности, охватываемые полем таксиса. Что же касается макросреды, то в данном случае к ней относятся элементы таких полей, как залоговость, определенность / неопределенность, локативность. Поля количественности и качественности могут находиться как в ближайшем, так и в отдаленном отношении к категории времени. Здесь, как и в других случаях, проявляется неопределенность и подвижность границ между микро– и макросредой.

<…> Взаимодействие системы грамматических единиц, классов и категорий с их лексико-грамматическим и лексическим окружением расширяет рамки грамматики. В сферу функциональной грамматики, направленной на изучение функционирования грамматических единиц, вовлекается все то, что взаимодействует с собственно грамматическими системами в области лексики и контекста. Поэтому функциональная грамматика включает описание всех взаимодействующих с грамматическими единицами явлений, относящихся к области функциональной лексикологии. Жестких границ здесь нет. Функциональная грамматика при широком истолковании ее предмета фактически перерастает в функциональное изучение строя языка в целом.

Итак, грамматические единицы, классы и категории как системы должны изучаться вместе с той средой, которая их окружает и с которой они взаимодействуют. В теории функциональной грамматики отсюда вытекает постановка вопроса о той единице в строе языка и о соответствующей единице анализа, которая включала бы как изучаемые грамматические формы и категории, так и их среду. Такой единицей в области функциональной грамматики, на наш взгляд, являются ФСП. Взаимодействие системы и среды (в обоих ее аспектах – как парадигматическом, так и синтагматическом) представляет собой важнейший интегративный фактор формирования ФСП.

В понятии ФСП перекрещиваются линии, идущие, с одной стороны, от понятия «функция», а с другой – от соотношения системы и среды. Первая линия связи: поле строится на общности функций; эта общность преодолевает тенденцию к разъединению языковых средств, различных по своей структуре и уровневой принадлежности; от функционального взаимодействия структурно разнородных средств в речи исходит абстракция, ведущая к понятию ФСП, проецируемому на парадигматическую систему языка.

Вторая линия связей (от соотношения «система – среда» к ФСП) тесно связана с первой: именно взаимодействие системы и среды создает условия для реализации функций, охватываемых данным полем. Грамматические системы (одна или несколько), выступающие в роли центра взаимодействия и интегрирующие лексико-грамматические и лексические элементы среды, вместе с этой средой образуют те единства, которые мы называем ФСП.

<…> Обращение к понятию «среда» имеет принципиально важное значение для объяснения языковых систем. Ни одна частная система в языке не может быть объяснена достаточным образом, если она рассматривается сама по себе, изолированно, если анализ обращен лишь к внутрисистемным отношениям. Исследование приобретает необходимую объяснительную силу лишь в том случае, когда изучение внутрисистемных отношений дополняется анализом отношений между системой и средой. <…>

Г.А. Золотова
ОЧЕРК ФУНКЦИОНАЛЬНОГО СИНТАКСИСА РУССКОГО ЯЗЫКА
(М., 1973)

Введение

<…> Синтаксис – это раздел грамматики, ведающий построением речи. Если иметь в виду синтаксический строй языка, то это объективно существующая система синтаксических средств и правил их использования, находящаяся в распоряжении говорящего коллектива. Если иметь в виду синтаксическую науку, то это воплотившиеся в различных теориях усилия человеческой мысли, с переменным успехом поступательно приближающейся к адекватному постижению этой системы.

В отличие от других «уровней» или «ярусов» языка <…> синтаксис непосредственно соотносится с процессом мышления и процессом коммуникации: единицы других уровней языковой системы участвуют в формировании мысли и коммуникативном ее выражении только через синтаксис. В этом специфика синтаксиса как реального явления и как научного объекта. Этим определяется его роль как «организационного центра грамматики».

Этим же определяется необходимость единого функционального критерия для всех синтаксических средств, единиц, конструкций: предстоит определить, какова роль каждого (каждой) из них в построении связной речи, в процессе коммуникации, «что – для чего?» Следуя таким путем, можно, по-видимому, достигнуть адекватности объекта и метода изучения, к которой, естественно, стремится всякая наука. Стремление найти методы, наиболее соответствующие объекту изучения, должно служить и более глубокому постижению специфики объекта, отличного от объектов других областей языкознания.

Именно понятие функции представляется тем звеном в синтаксической теории, внимание к которому помогло бы этому стремлению осуществиться.

Важность для синтаксиса понятия функции отмечается многими современными учеными. Так, А. Мартине считает функции центральной проблемой синтаксиса. Представляются чрезвычайно плодотворными идеи Мартине о необходимости «расположить все факты языка в соответствии с ролью и важностью каждого из них в языковом хозяйстве» («вместо того, чтобы пытаться доказывать вескость своих собственных структуральных теорий за счет языка»), о необходимости строить грамматическую классификацию «на основе комбинаторной потенции (latitude combinatoire) знаков в цепи».

Понятие функции, глоссематиками (Ельмслев, Тогебю и др.) привнесенное в лингвистику с математическим значением отношения, становится понятием, вытекающим из сущности языка, выражающим роль того или иного языкового элемента в коммуникативном акте соответственно тому принципу функциональности, который в свое время был выдвинут И.А. Бодуэном де Куртенэ.

Наибольшая заслуга в разработке понятия функции принадлежит Пражской лингвистической школе, для которой функционализм – основа научной методологии.

Исходя из признания языка орудием коммуникации, Пражская школа различает степени коммуникативной значимости единиц разных уровней языка. Собственно коммуникативную функцию выполняют синтаксические единицы, элементы других уровней приобретают коммуникативную значимость лишь через единицы синтаксического уровня.

Понятие функции, пишет Ф. Данеш, в работах которого четко выражены современные методологические принципы Пражской школы, заключает в себе и цель и средство (если нечто служит как средство для цели F, то мы говорим, что это нечто имеет функцию f). Поскольку речь идет о свойстве, функция всегда предполагает явление-носитель («функция чего?»). Именно в этом надо видеть сущность функциональной лингвистики, а вовсе не в том, что она предпочитает подход «от функции к средству»: при функциональном методе в одинаковой мере можно отправляться от явления («средства») к его функции. Глобальная внешняя функция языка – служить для производства высказываний, но различные частные лингвистические средства выполняют эту функцию разными путями. Только единицы высшего уровня структурной иерархии (предложение) функционируют непосредственно как высказывания, тогда как средства низших уровней действуют только опосредованно: любой уровень в отношении низшего уровня выступает как сфера его функций, тогда как в отношении следующего, высшего уровня он выступает как сфера его средств.

К телеологическому (целевому) пониманию функции, разработанному Пражской школой, по существу близко и семиотическое понимание функции, исходящее из знаковой теории. Дихотомические формулы «средство – цель» (форма – функция) и «означающее – означаемое» (форма – значение) имеют общий первый компонент, однако и вторые компоненты оказываются не противопоставленными друг другу, поскольку под функцией разумеется выражение внеязыкового содержания, т.е. то же значение.

Между тем именно применительно к синтаксису обнаруживается небесспорность иерархического понимания отношений «средство – функция». Помимо внешней, обращенной вне языка, функции выражения отношений реальной действительности, у синтаксических средств должны быть собственно языковые, синтаксические, строительные, комбинаторные функции. С другой стороны, эти функции не могут выполняться средствами морфологии, у синтаксиса должны быть свои собственные строительные, строевые единицы. При таком подходе функция и значение разграничиваются, и теоретическая проблематика синтаксического исследования схематически может быть представлена в виде некоторого треугольника:

Предстоит уточнить понятия, составляющие вершины треугольника, и выяснить характер взаимоотношений между ними.

3. Исходя из общей коммуникативной функции синтаксиса, определим функцию синтаксических единиц как роль их в построении коммуникативной единицы – предложения. Функция, таким образом, выражает отношение синтаксической единицы к коммуникативной единице.

Качественно различные способы участия в процессе коммуникации, в построении связной речи и, соответственно, различные типы отношения к коммуникативной единице составят основание для классификации синтаксических единиц.

Синтаксическая единица может быть равна коммуникативной единице. Служить выразителем коммуникативного акта – основная функция простого предложения. Вместе с тем предложение может составлять конструктивную часть коммуникативной единицы, если оно служит элементом организации сложного предложения или даже простого в тех случаях, когда целое предложение замещает слово (форму слова) в другом предложении, ср., например:

(1) Блажен, кто верует (Грибоедов).

(2) Кого люблю, не дождусь (Русская песня).

(3) Задумал я узнать, прекрасна ли земля (Лермонтов).

(4) Куда ни оглянусь, повсюду рожь густая (Майков).

(5) Мы ускорили шаги, чтобы ночь не застала нас в лесу (Чехов).

(6) Глаза у судьи – паражестянок мерцает в помойнойяме (Маяковский).

(7) Сани здесь – подобной дряни не видал я на веку (П. Вяземский).

(8) И снова в грязной и душной парикмахерской звучало отрывистое: «Мальчик, воды» (Л. Андреев).

(9) Варенька поет ему «Виют ветры» (Чехов).

(10) То, как мы вместе ходили когда-то на каток и как ветер доносил до нее слова «я люблю вас, Наденька», не забыто (Чехов).

Наблюдая простое предложение в его строевых, комбинаторных функциях, замечаем, что его положение в разных случаях различно. Примеры (1), (6 – 8) представляют случаи, когда простое предложение, выделенное курсивом, служит одним из предикативных центров того предложения, которое в целом выполняет роль коммуникативной единицы (ср.: Звучало отрывистое приказание, Блажен верующий, Сани дрянные); в примерах (2 – 3), (9) простое предложение выступает как обязательный распространитель, или, точнее, восполнитель определенного слова неполной, релятивной семантики (ср. не дождусь любимого, поет песню); в примерах (4 – 5), (10) простое предложение не является необходимым структурно, но распространяет целое нужным для говорящего смыслом.

Если опустим подчеркнутую часть целого, выраженную простым предложением, то в примерах (1), (6 – 8) структура коммуникативной единицы разрушается, в примерах (2 – 3), (9) остается незаконченным, «повисает в воздухе» смысл релятивных глаголов, в примерах (4 – 5), (10) оставшееся, главное предложение не несет структурного ущерба, но обедняется или нарушается общее содержание целой коммуникативной единицы. Очевидно, что во всех трех случаях строевые функции простых предложений различны: различно назначение их в построении целой единицы, различны степень обязательности, структурной и смысловой. Комплекс этих различительных признаков и заключается в понятии синтаксической функции.

Если предложение функционирует как основная синтаксическая единица на коммуникативной ступени синтаксиса, то на докоммуникативной ступени, на ступени строительного синтаксического материала за первичную, минимальную единицу синтаксиса принимаем синтаксическую форму слова <…>. Синтаксические единицы докоммуникативной ступени обнаруживают аналогичные строевые возможности в отношении к коммуникативной единице.

Одни из них, будучи предикативно соотнесенными с действительностью, способны образовать предложения, следовательно, функционировать как коммуникативные единицы (личные формы глагола, имя в именительном падеже: – Спишь? – Не сплю. Весна. Заречье; имена в некоторых падежных и предложно-падежных формах также употребляются как своеобразные номинативные предложения: На площади, седьмого ноября. Те же синтаксические формы слова могут служить и конструктивными частями предложения, одним из его предикативных центров, и распространителями: Что ты спишь, мужичок? Весна идет. Сбор на площади. Пылают знамена на площади Красной. Перед зимой не знают, Что мир перед зимой (С. Кирсанов).

Другие синтаксические формы слов, не способные самостоятельно выступать в качестве коммуникативных единиц, функционируют как конструктивные части предложения или распространители его конструктивных частей (причастия и деепричастия, прилагательные, некоторые падежные и предложно-падежные формы имени): Колокольчик однозвучен; Колокольчик однозвучный утомительно гремит; Дремля смолкнул мой ямщик (Пушкин); Душене до сна (Блок); С хлебом трудно (В. Инбер); У тебя и сын и сад (А. Вознесенский).

Синтаксические формы третьей разновидности выступают лишь как распространители слова, без которого они не могут войти в предложение, следовательно, их синтаксическое функционирование характеризуется неспособностью выступать ни как самостоятельная коммуникативная единица, ни как ее конструктивная часть. Так, имя в винительном падеже, управляемое переходным глаголом, имя в творительном, управляемое глаголами семантической группы «руководства», имя в родительном, управляемое глаголами с «отложительной» и «достигательной» семантикой, войдут в любое предложение, независимо от его типа, лишь вслед за «своим» глаголом, как восполнители его релятивной семантики, а не как самостоятельно конструирующие предложение части. Например: Белка песенки поет, Золотой орех грызет (Пушкин). Орех и песенки, имена в винительном падеже, не могут стать конструктивными частями предложения без управляющих ими глаголов, но остаются распространителями этих глаголов в любой их форме и при любой их роли в предложении (Пой песенки; Поющая песенки белка грызет орех; Грызя орех, поет песенки; Петь песенки нетрудное дело; Ей нравится петь песенки и т.п.).