Kitobni o'qish: «Боги, гробницы, ученые»

C. W. Ceram GÖTTER, GRÄBER UND GELEHRTE Roman der Archäologie Copyright © 1949 by Rowohlt Verlag GmbH, Hamburg Copyright © 1967, 1972, 1999, 2008 by Rowohlt Verlag GmbH, Reinbek bei Hamburg All rights reserved

Перевод с немецкого Анатолия Варшавского

Оформление обложки Виктории Манацковой

В оформлении издания использованы произведения живописи и графики европейских художников конца XIX – первой четверти XX в.

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025 Издательство КоЛибри_®

От автора

Я советую начать чтение этой книги не с первых ее страниц. Мне известно, какое ничтожное впечатление производят все заверения автора в том, что он предлагает вниманию читателей чрезвычайно интересный материал. Я рекомендую в первую очередь прочитать «Книгу пирамид». Тогда, я надеюсь, даже самый недоверчивый читатель более благосклонно отнесется к затронутой нами теме и подойдет к книге без предвзятого мнения. После того как будет прочитана эта часть, я попросил бы читателя вернуться к началу. После этого, чтобы лучше разобраться в событиях, даже самых волнующих, можно продолжать чтение книги подряд.

Автор не задавался целью написать научный трактат. В гораздо большей степени речь идет о попытке представить развитие определенной отрасли науки таким образом, чтобы работа исследователей и ученых была видна прежде всего в ее внутреннем напряжении, ее драматических переплетениях, ее человеческих отношениях. При этом, разумеется, нельзя было отказаться от авторских отступлений, точно так же как от размышлений и сопоставлений.

Так была написана книга, которая специалисту-ученому может показаться «ненаучной».

Единственное, что я могу сказать в свое оправдание: именно таковы и были мои намерения. Я исходил из того, что археология – наука, в которой переплелись приключения и трудолюбие, романтические открытия и духовное самоотречение, наука, которая не ограничена рамками той или иной эпохи, той или иной страны, – была погребена в специальной литературе, в научных монографиях и журналах. Как бы высока ни была научная ценность этих публикаций, они ни в коем случае не пригодны в качестве популярного чтения.

Да, как ни странно это звучит, до сих пор было сделано всего лишь три-четыре попытки рассказать об исследованиях прошлого как об увлекательных приключениях. Это странно потому, что вряд ли на свете существуют приключения более захватывающие. Разумеется, если считать, что всякое приключение – это одновременно и подвиг духа.

Несмотря на то что в этой книге я был далек от сугубо научного описательства, я тем не менее чрезвычайно обязан археологии как науке. Да и может ли быть иначе? Ведь моя книга является, по сути дела, гимном этой науке, ее достижениям, ее остроумию и проницательности и прежде всего – археологам, которые в большинстве случаев лишь из скромности (качество, достойное подражания) не сообщали о том, что заслуживало широкой огласки. Имея это в виду, я старался избегать излишних обобщений или акцентов. Книгу эту можно было бы назвать археологическим романом, ибо речь в ней идет прежде всего о романтических, но действительных событиях и биографиях.

Это фактологический роман в самом строгом значении этого слова. Все повествование не просто основано на фактах, приукрашенных фантазией автора. Оно составлено, скомпилировано из фактических данных, к которым не добавлено ни одной, даже мельчайшей, подробности, ни одного, если так можно выразиться, завитка, которого бы не было в документах, относящихся к тому или иному периоду времени.

Тем не менее я убежден, что специалист, которому попадет в руки эта книга, обнаружит в ней те или иные ошибки. Мне кажется, этого невозможно избежать, если предпринимаешь первую попытку спрессовать в одном обзоре материал, относящийся по меньшей мере к четырем специальным областям знания, и я буду только благодарен всем, кто меня поправит.

Книга статуй

 
Что за чудо случилось? Источников чистых просили
Мы у тебя, земля, – что же нам шлешь из глубин?
Или есть жизнь под землей? Иль живет
под лавою тайно
Новое племя? Иль нам прошлое возвращено?
Римляне, греки, глядите: открыта снова Помпея,
Город Геракла воскрес в древней своей красоте!
 

Шиллер¹

Глава 1
Увертюра на классической почве

Афина Лемния. 450–440 гг. до н. э.

Статуя, созданная Фидием, была посвящением жителей острова Лемнос Афинам и стояла в Акрополе.

Не сохранилась, известна по копиям.

В 1738 году Мария Амалия Кристина, дочь Августа III Саксонского, покинула дрезденский двор и вышла замуж за короля обеих Сицилий² Карла Бурбона. Осматривая обширные залы неаполитанских дворцов и огромные дворцовые парки, живая и влюбленная в искусство королева обратила внимание на статуи и скульптуры, которые были найдены незадолго до последнего извержения Везувия: одни – случайно, другие – по инициативе некоего генерала д’Эльбёфа. Красота статуй привела королеву в восторг, и она попросила своего венценосного супруга разыскать для нее новые.

Со времени последнего сильного извержения Везувия 1737 года, в ходе которого склон горы обнажился, а часть вершины взлетела на воздух, вулкан вот уже полтора года молчал, спокойно возвышаясь под голубым небом Неаполя, и король согласился.

Проще всего было начать раскопки там, где кончил их д’Эльбёф. Король посоветовался с кавалером Рокко Хоакино де Алькубьерре, испанцем по происхождению, который был начальником его технических отрядов, и тот предоставил рабочих, орудия и порох.

Трудностей было много. Требовалось преодолеть пятнадцатиметровый слой твердой как камень лавы. Из колодца шахты, проложенной еще д’Эльбёфом, прорубили ходы, а затем пробурили отверстия для закладки взрывчатки.

И вот наступил момент, когда заступ наткнулся на металл, зазвучавший под его ударами, как колокол. Первой находкой были три обломка гигантских бронзовых коней. И только теперь было сделано то, с чего, собственно, следовало начинать: пригласили специалиста. Надзор за раскопками взял на себя маркиз дон Марчелло Венути – гуманист, хранитель королевской библиотеки.

За первыми находками последовали другие: три мраморные статуи одетых в тоги римлян, расписные колонны и бронзовое туловище коня. К месту раскопок прибыли король с супругой.

Маркиз, спустившись по веревке в раскоп, обнаружил лестницу, архитектура которой позволила ему прийти к определенному выводу о характере всей постройки. Одиннадцатого декабря 1738 года подтвердилась правильность сделанного им заключения: в этот день была обнаружена надпись, из которой следовало, что некий Руфус выстроил на свои собственные средства театр – Theatrum Herculanense.

Так началось открытие погребенного под землей города, ибо там, где был театр, должно было существовать и поселение. В свое время д’Эльбёф, сам того не подозревая – ведь перед ним в окаменевшей лаве открывалось множество других ходов, – попал прямо на сцену театра, буквально заваленную статуями. В том, что такое количество статуй оказалось именно здесь, не было ничего удивительного. Бурлящий поток лавы, сметающий все на своем пути, обрушил на просцениум заднюю стену театра, украшенную множеством скульптур. Так обрели здесь семнадцативековой покой эти каменные тела.

Надпись сообщила и имя города: Геркуланум.

Лава, огненно-жидкая масса, поток расплавленных минералов и горных пород, постепенно охлаждаясь, застывает и вновь превращается в камень. Под двадцатиметровой толщей такой застывшей лавы и лежал Геркуланум.

Во время извержения вулкана вместе с пеплом выбрасываются лапилли – небольшие куски пористой лавы – и шлак. Они градом падают на землю, покрывая ее рыхлым слоем, который нетрудно удалить с помощью самых простейших орудий. Под слоем лапилли, на значительно меньшей глубине, чем их собрат по несчастью Геркуланум, были погребены Помпеи.

Как это нередко бывает в истории, да, впрочем, и в жизни, наибольшие трудности приходятся на начало пути, а самый длинный путь частенько принимают за самый короткий. После раскопок, предпринятых д’Эльбёфом, прошло еще 35 лет, прежде чем первый удар лопаты положил начало освобождению Помпеи.

Кавалер Алькубьерре, который по-прежнему возглавлял раскопки, был не удовлетворен своими находками, хотя они и позволили королю Карлу организовать музей, равного которому не было на свете. И вот король и инженер пришли к единому решению: перенести раскопки в другое место, начав на этот раз не вслепую, а там, где, по словам ученых, лежали Помпеи, засыпанные, согласно античным источникам, в тот же день, что и город Геркулеса.

Дальнейшее напоминало игру, которую дети называют «огонь и вода», но с участием еще одного партнера – плута, который в тот момент, когда рука приближается к запрятанному предмету, кричит вместо «огонь» – «вода». В роли такого путаника выступали алчность, нетерпение, а порой и мстительность.

Раскопки начались 1 апреля 1748 года, и уже 6 апреля была найдена великолепная большая стенная роспись. Девятнадцатого апреля наткнулись на первого мертвеца, вернее, на скелет. Он лежал вытянувшись, а из его рук, застывших в судорожной хватке, выкатилось несколько золотых и серебряных монет.

Но вместо того чтобы продолжать рыть дальше, систематизируя найденное и делая выводы, что позволило бы сэкономить время при дальнейших работах, раскоп был засыпан. О том, что удалось наткнуться на центр Помпеи, никто даже не подозревал. Были начаты новые раскопки в других местах.

Удивляться этому не приходится. Могло ли быть иначе? Ведь в основе интереса королевской четы к этим раскопкам лежал всего-навсего восторг образованных невежд. Да, кстати говоря, у короля и с образованием дела обстояли далеко не блестяще.

Алькубьерре интересовала лишь техническая сторона дела. (Винкельман впоследствии гневно заметил, что Алькубьерре имел такое же отношение к древностям, «какое луна может иметь к ракам».)

Все же остальные участники раскопок были озабочены лишь одной тайной мыслью: не упустить счастливой возможности быстро разбогатеть – вдруг в один прекрасный день под заступом вновь заблестит золото или серебро? Заметим, что из 24 рабочих, занятых 6 апреля на раскопках, 12 были арестантами, а остальные получали нищенскую плату.

Раскопки привели к амфитеатру, но, поскольку здесь не нашли ни статуй, ни золота, ни украшений, перешли опять в другое место. Между тем терпение привело бы к цели.

В районе Геркулесовых ворот наткнулись на виллу, которую совершенно неправомерно – теперь уже никто не помнит, как возникло это заблуждение, – стали считать домом Цицерона. Подобным, взятым, как говорится, с потолка утверждениям еще не раз будет суждено сыграть свою роль в истории археологии, и, надо сказать, не всегда бесплодную.

Стены этой виллы были украшены великолепными фресками. Их вырезали, с них сняли копии, но саму виллу сразу же засы́пали. Мало того, в течение четырех лет весь район близ Чивита (бывшие Помпеи) оставался забытым.

Все внимание привлекли к себе более богатые раскопки в Геркулануме, в ходе которых был найден один из наиболее выдающихся памятников Античности: вилла с библиотекой, которой пользовался философ Филодем³, известная ныне под названием Villa dei Papiri (Вилла Папирусов).

Наконец в 1754 году вновь обратились к южной части Помпеи, где нашли остатки нескольких могил и развалины античной стены. С этого времени и вплоть до сегодняшнего дня в обоих городах почти непрерывно ведутся раскопки и на свет извлекается одно чудо за другим.

Лишь составив точное представление о характере катастрофы, жертвой которой стали эти два города, можно понять и в полной мере вообразить себе, какое воздействие оказало открытие этих городов на век классицизма.

В середине августа 79 года до н. э. появились первые признаки предстоящего извержения Везувия. Впрочем, извержения бывали и раньше. Однако в предобеденные часы 24 августа стало ясно, что на сей раз дело оборачивается настоящей катастрофой.

Со страшным грохотом, подобным сильному раскату грома, разверзлась вершина вулкана. К заоблачным высям поднялся столб дыма, напоминавший по своим очертаниям гигантский кедр. С неба, исчерченного молниями, с шумом и треском обрушился настоящий ливень из камней и пепла, затмивший солнце. Замертво падали на землю птицы, с воплями разбегались во все стороны люди, забивались в норы звери. По улицам неслись потоки воды, невесть откуда взявшейся – с неба ли, из недр ли земли.

Катастрофа разразилась ранним утром обычного солнечного дня. Однако городам суждено было погибнуть по-разному.

Лавина грязи, образовавшейся из пепла, воды и лавы, залила Геркуланум, затопила его улицы и переулки. Поднимаясь, она достигала крыш, затекала в окна и двери, наполняя собой весь город, как вода губку, и в конце концов наглухо замуровала его вместе со всем, что не успело спастись в отчаянном бегстве.

Судьба Помпеи сложилась по-иному. Здесь не было потока грязи, единственным спасением от которого служило, по-видимому, бегство. Здесь все началось с вулканического пепла, который удавалось легко стряхнуть. Однако вскоре стали падать лапилли. Потом – куски пемзы, по нескольку килограммов каждый. Вся опасность создавшейся ситуации прояснялась лишь постепенно.

И когда наконец люди поняли, что им угрожает, было уже слишком поздно. На город опустились серные пары. Они заползали во все щели, проникали под повязки и платки, которыми люди прикрывали лица. Дышать становилось все труднее…

Пытаясь вырваться на волю, глотнуть свежего воздуха, горожане выбегали на улицу. Здесь они попадали под град лапилли и в ужасе возвращались назад. Но стоило им переступить порог дома, как на них обваливался потолок, погребая их под своими обломками.

Некоторым удавалось отсрочить гибель. Они забивались под лестницы и в галереи, проводя там в предсмертном страхе последние полчаса своей жизни. Потом и туда проникали серные пары…

Сорок восемь часов спустя вновь засияло солнце. Однако и Помпеи, и Геркуланум к тому времени уже перестали существовать. В радиусе 18 километров все было разрушено, поля покрылись лавой и пеплом. Пепел занесло даже в Африку, Сирию и Египет. Теперь над Везувием был виден только тонкий столб дыма и снова голубело небо.

Можно себе представить, какое необычайно важное значение имело это событие для сегодняшнего дня, для науки, занимающейся изучением прошлого.

Прошло почти семнадцать столетий.

Люди другой культуры, других обычаев, но связанные с жертвами катастрофы кровными узами общечеловеческого родства, взяли заступы и откопали то, что так долго покоилось под землей. Это можно сравнить только с чудом воскрешения.

Ушедшему с головой в свою науку и поэтому свободному от эмоций исследователю подобная катастрофа может представиться удивительной «удачей». «Я затрудняюсь назвать более интересное явление…» – простодушно говорит Гёте о гибели Помпеи.

И в самом деле, что может лучше, чем пепел, сохранить, нет, «законсервировать» – это будет точнее – для последующих поколений исследователей целый город таким, каким он был в своих трудовых буднях?

Город умер не обычной смертью – он не успел отцвести и увянуть. Словно по мановению волшебной палочки, застыл он в расцвете своих сил. И законы времени, законы жизни и смерти утратили свою власть над ним.

До того как начались раскопки, был известен только сам факт гибели двух городов во время извержения Везувия. Теперь это трагическое происшествие постепенно вырисовывалось все яснее. Сообщения о нем античных писателей облекались в плоть и кровь. Все более зримым становился ужасающий размах этой катастрофы и ее внезапность. Будничная жизнь оборвалась настолько стремительно, что поросята остались в очагах, а хлеб – в печах.

Какую историю могли бы, например, поведать фрагменты двух скелетов, на ногах которых еще сохранились рабские цепи? Что пережили эти люди, закованные, беспомощные, в те часы, когда кругом все гибло?

Какие муки должна была испытать эта собака, прежде чем околела? Ее нашли под потолком одной из комнат. Прикованная цепью, она поднималась вместе с растущим слоем лапилли, которые проникали в комнату сквозь окна и двери. Поднималась до тех пор, пока наконец не наткнулась на непреодолимую преграду, потолок, тявкнула в последний раз и задохнулась.

Под ударами заступа открывались картины гибели семей, ужасающие людские драмы. Финальную главу известного романа Бульвер-Литтона «Последние дни Помпеи» отнюдь нельзя назвать неправдоподобной.

Некоторых матерей нашли с детьми на руках; пытаясь спасти своих чад, они укрывали их последним куском ткани, но так и погибли вместе.

Иные мужчины и женщины успели схватить свои сокровища и добежать до ворот. Однако здесь их настиг град лапилли, и они погибли, зажав в руках свои драгоценности и деньги.

«Cave canem» («Остерегайся собаки») – гласит мозаичная надпись перед дверью того дома, в котором Бульвер поселил своего Главка. На пороге этого дома погибли две девушки. Они медлили с бегством, пытаясь собрать вещи, а потом бежать было уже поздно.

У Геркулесовых ворот тела погибших лежали чуть ли не вповалку. Груз домашнего скарба, который они тащили, оказался для них непосильным.

В одной из комнат были найдены скелеты женщины и собаки. Внимательное исследование позволило восстановить разыгравшуюся здесь трагедию. В самом деле, почему скелет собаки сохранился полностью, а останки женщины раскиданы по всей комнате? Кто мог их раскидать? Может быть, их растащила собака, в которой под влиянием голода проснулась волчья природа? Возможно, она отсрочила день своей гибели, напав на собственную хозяйку и разодрав ее на куски.

Неподалеку, в другом доме, событиями рокового дня были прерваны поминки. Участники тризны возлежали вокруг стола. Так их и нашли семнадцать столетий спустя. Они оказались участниками собственных похорон.

В одном месте смерть настигла семерых детей, которые играли, ничего не подозревая, в комнате. В другом – тридцать четыре человека и с ними козу – она, очевидно, пыталась, отчаянно звеня колокольчиком, найти спасение в мнимой прочности людского жилища.

Тому, кто слишком медлил с бегством, не помогли ни мужество, ни осмотрительность, ни сила. Был найден скелет человека поистине геркулесовского сложения. Он также оказался не в силах защитить жену и четырнадцатилетнюю дочь, которые бежали впереди него. Все трое так и остались лежать на дороге. Правда, в последнем усилии мужчина, очевидно, сделал еще одну попытку подняться, но, одурманенный ядовитыми парами, медленно опустился на землю, перевернулся на спину и застыл. Засыпавший мужчину пепел как бы снял слепок с его тела. Ученые залили в эту форму гипс и получили скульптурное изображение погибшего помпеянина.

Можно себе представить, какой шум, какой грохот раздавался в засыпанном доме, когда оставленный в нем или отставший от других человек вдруг обнаруживал, что через окна и двери выйти уже нельзя. Он пытался прорубить топором проход в стене, потом, не найдя здесь пути к спасению, принимался за вторую стену. Когда же и тут ему навстречу устремлялся поток, он, обессилев, опускался на пол.

Дома, храм Исиды, амфитеатр – все сохранилось в неприкосновенном виде. В канцеляриях лежали восковые таблички, в библиотеках – свитки папируса, в мастерских – инструменты, в банях – стригилы (скребки). На столах в гостиницах еще стояла посуда и лежали деньги, брошенные в спешке последними посетителями. На стенах харчевен сохранились любовные стишки. Фрески, которые были, по словам Венути, «прекраснее творений Рафаэля», украшали стены вилл.

Перед этим богатством открытий очутился теперь образованный человек восемнадцатого столетия. Родившийся после Ренессанса, он был подготовлен к восприятию всех красот Античности. Но как сын того века, в котором уже угадывалась грядущая сила точных наук, он предпочитал эстетической созерцательности изучение фактов. Объединить оба этих воззрения мог только знаток и поклонник античного искусства, владеющий в то же время методами научного исследования и научной критики.

Когда в Помпеях раздались первые удары заступа, человек, для которого эта задача станет делом жизни, проживал вблизи Дрездена, состоя в должности графского библиотекаря. Ему было тридцать лет, и он не совершил еще ничего значительного. Двадцать один год спустя не кто иной, как Готхольд Эфраим Лессинг, получив известие о его смерти, писал: «За последнее время это уже второй писатель, которому я охотно подарил бы несколько лет моей жизни».

Глава 2
Винкельман, или Рождение новой науки

Ангелика Кауфман написала в 1764 году в Риме портрет своего учителя – Винкельмана. Он сидит перед открытой книгой с пером в руке. У него огромные темные глаза и лоб мыслителя, большой нос, придающий ему здесь сходство с Бурбонами, мягкие, округлые очертания рта и подбородка. Он похож скорее на художника или артиста, чем на ученого. «Природа дала ему все, что необходимо мужчине, и все, что может его украсить», – сказал Гёте.

Винкельман родился в 1717 году в Штендале (Восточная Германия) в семье бедного башмачника. В детстве он излазил все окрестные курганы, и с его легкой руки поисками древних могил занялись все местные мальчишки.

В 1743 году он стал помощником директора школы в Зеегаузене. «С величайшей тщательностью исполнял я обязанности учителя и заставлял ребятишек, головы которых были покрыты паршой, затверживать азбуку, сам же в то время всей душой стремился к познанию красоты и восхищался гомеровскими метафорами».

Иоганн Иоахим Винкельманн

(1717–1768)

Поступив в 1748 году на службу к графу фон Бюнау библиотекарем, Винкельман поселился близ Дрездена. Пруссию Фридриха II он покинул без всякого сожаления, поскольку имел возможность убедиться в том, что это «деспотическая страна». Вспоминал он о ней с содроганием. «Во всяком случае, я чувствовал рабство больше, чем другие».

Перемена места жительства определила его дальнейшую судьбу: он попал в круг выдающихся художников. Сыграло роль и то, что в Дрездене находилась самая большая в Германии коллекция древностей. Это заставило его изменить свои прежние планы (он был одержим идеей отправиться в Египет).

Первые же его работы, появившиеся в печати, получили отклик во всей Европе.

Духовно независимый, отнюдь не догматик в своих религиозных воззрениях, он переходит в католичество, чтобы получить работу в Италии, – для него Рим стоил мессы. В 1758 году он становится библиотекарем и хранителем коллекций кардинала Альбани, в 1763-м – верховным хранителем всех древностей Рима и его окрестностей, посещает Помпеи и Геркуланум.

В 1768 году Винкельман был убит.

Три произведения Винкельмана положили начало научному исследованию истории древности: «Донесения о раскопках в Геркулануме» («Sendschreiben von den herkulanischen Entdeckungen»), его основной труд «История искусства древности» («Geschichte der Kunst des Altertums») и «Неизвестные античные памятники» («Monumenti antichi inediti»).

Мы уже говорили о том, что раскопки в Помпеях и Геркулануме велись без всякого плана, но еще большим злом, чем отсутствие плана, была та «таинственность», которой эти раскопки окружались по приказу эгоистичных властителей. Всем посторонним, будь то путешественники или ученые, иначе говоря, всем людям, которые могли бы поведать о раскопках миру, доступ к ним был запрещен.

Лишь некий книжный червь, по имени Баярди, получил от короля разрешение составить первый каталог находок. Он начал с предисловия, не дав себе труда даже осмотреть раскопки. Он писал, писал и, так и не приступив к основному труду, заполнил к 1752 году своими писаниями пять пухлых томов общим счетом в 2677 страниц!

Завистливый и злобный, он сумел к тому же добиться распоряжения министра о запрете на публикацию сообщения двух других авторов, которые, вместо того чтобы тратить время на предисловия, взяли, что называется, быка за рога и сразу перешли к делу.

Если же какому-либо исследователю и удавалось получить доступ к находкам и ознакомиться с ними, то полная неразработанность вопроса и отсутствие основополагающих данных вели к столь же далеким от истины теориям, как, например, теория Марторелли. Ссылаясь на то, что при раскопках была найдена чернильница, Марторелли доказывал на 652 страницах своего двухтомного труда, что в древности были распространены не книги-свитки, а обычные в нашем понимании книги, хотя свитки папируса из библиотеки Филодема лежали перед его глазами.

Только в 1757 году наконец появился первый фолиант о древностях, изданный Валеттой. Средства для издания – 12 тысяч дукатов – были предоставлены королем.

И вот в эту затхлую атмосферу зависти, интриг, учености «пудреных париков» попал Винкельман. Преодолевая неслыханные трудности – в нем заподозрили шпиона, – Винкельман все же добился разрешения посетить королевский музей. Однако ему строжайше запретили зарисовывать находящиеся там скульптуры и статуи.

Винкельмана разозлил этот запрет, и, как оказалось, в своем озлоблении он не был одинок. В монастыре августинцев, где Винкельман остановился, он познакомился с патером Пьяджи, которого застал за весьма странным занятием.

В свое время, когда была найдена библиотека Виллы Папирусов, всех привела в восхищение ее богатая коллекция старинных рукописей. Но стоило взять в руки тот или иной папирус, чтобы рассмотреть или прочесть его, как он тут же рассыпáлся в пыль.

Спасти папирусы пробовали самыми разными способами. Все попытки были тщетны. Но вот однажды невесть откуда появился патер с «почти такой же рамкой, какой пользуются для завивки волос при изготовлении париков». Он утверждал, что с помощью этого приспособления ему удастся развернуть свитки, не повредив их. Ему предоставили свободу действий.

К тому времени, когда Винкельман очутился в келье патера, тот уже несколько лет занимался своей работой. Его успехам в развертывании папирусов сопутствовал явный неуспех у короля и Алькубьерре, которые ничего не смыслили в этой работе и не понимали всей ее сложности.

Все время, пока Винкельман сидел у него в келье, озлобленный монах честил всех и вся. С величайшей осторожностью, словно перебирая пух, он буквально по миллиметру прокручивал на своей машинке обуглившийся папирус, браня при этом короля за равнодушие, а чиновников и рабочих – за их неспособность к работе. Гордясь одержанной победой, он показывал Винкельману очередную спасенную им страницу из трактата Филодема о музыке, но вдруг снова вспоминал о нетерпеливых и завистливых невеждах и опять принимался браниться.

Винкельман слушал речи патера с большим сочувствием: ведь и ему все еще было запрещено посещать раскопки. Как и прежде, он вынужден был довольствоваться посещением музея. Как и прежде, ему запрещалось снимать копии. Подкупив смотрителей, он сумел увидеть кое-какие находки, но через некоторое время к ним добавились новые, немаловажные для общей оценки античной культуры.

Эти фрески и скульптуры отличались несколько необычным содержанием. Король, человек чрезвычайно ограниченный, был шокирован, когда ему показали скульптуру сатира, сжимающего в страстных объятиях козу. Он приказал немедленно отправить все подобного рода скульптуры в Рим и держать их там под замком. Так Винкельману и не удалось увидеть эти произведения.

И все-таки, несмотря на все трудности, в 1762 году он опубликовал первое «Донесение о раскопках в Геркулануме». Двумя годами позже он вновь посетил город и музей и напечатал второе «Донесение». В обоих документах он ссылался на сведения, почерпнутые им из рассказов патера. И та и другая публикация содержали резкую критику.

Когда второе его «Донесение» дошло во французском переводе до неаполитанского двора, там поднялась целая буря возмущения. Этот немец, которому была оказана редкая милость – ведь ему позволили осмотреть музей, – так отплатил за нее!

Разумеется, нападки Винкельмана были справедливы, а его гнев – не беспричинен. Впрочем, для нас это уже не имеет никакого значения. Основная ценность донесений заключалась в том, что в них впервые ясно и по-деловому были описаны начатые у подножия Везувия раскопки.

В это же время появился и другой, по существу главный, труд Винкельмана – «История искусства древности». В нем он выступил как классификатор античных памятников, число которых непрерывно росло. Не имея перед собой никакого образца для подражания, как сам об этом с гордостью говорил, он впервые изложил историюразвития античного искусства. Он создал свою систему, опираясь на скудные и отрывочные сведения, почерпнутые им из трудов древних авторов, и с величайшей проницательностью истолковав все имевшиеся в его распоряжении новые данные.

Блестящее изложение, образные и яркие выводы произвели необыкновенное впечатление на весь образованный мир. Всех охватило то горячее сочувствие античным идеалам и увлечение ими, которое породило век классицизма.

Эта книга оказала решающее влияние на развитие археологии. Она побуждала заняться поисками прекрасного, где бы оно ни таилось. Она указывала путь, давала ключ к открытию древних цивилизаций через изучение памятников их культуры. Она пробуждала надежду найти с помощью заступа еще что-либо столь же неизвестное, удивительное и прекрасное, как погребенные под землей Помпеи.

Но только в своем труде «Неизвестные античные памятники», вышедшем в 1767 году, Винкельман дал в руки юной археологии в полном смысле научное оружие. Не имея перед собой образца для подражания, он сам стал таким образцом. Изучив для определения и интерпретации памятников всю греческую мифологию и сумев использовать в своих обобщениях даже самые мелкие подробности, он освободил ранее существовавший метод от филологических пут и от влияния древних историков, свидетельства которых возводились до сих пор в догму.

Многие утверждения Винкельмана были неверными, многие его выводы – слишком поспешными. Созданная им картина древности страдала идеализацией. В Элладе жили не только «люди, равные богам». Его знание произведений греческого искусства, несмотря на обилие материала, было весьма ограниченным.

Он увидел лишь копии, сделанные в римскую эпоху и отбеленные миллионами капель воды и миллиардами песчинок. Между тем мир древности вовсе не был столь строг и столь белоснежен. Он был пестрым – настолько пестрым, что, несмотря на все тому подтверждения, нам сегодня трудно это себе представить.

Подлинная греческая пластика и скульптура были многоцветны. Так, мраморная статуя женщины из афинского Акрополя окрашена в красный, зеленый, голубой и желтый цвета. Нередко находили статуи не только с красными губами, но и со сделанными из драгоценных камней сверкающими глазами и даже с искусственными ресницами, что особенно непривычно для нас.

Непреходящей заслугой Винкельмана является то, что он установил порядок там, где до него был только хаос, привнес знание туда, где до тех пор господствовали лишь догадки и легенды. Еще большей его заслугой является все то, что он сделал своим открытием античного мира для немецкой классики – Шиллера и Гёте. Кроме того, Винкельман дал будущим исследователям оружие, с помощью которого они сумели впоследствии вырвать из тьмы времен другие, еще более древние цивилизации.

В 1768 году, возвращаясь в Италию из поездки на родину, Винкельман познакомился в одной из гостиниц Триеста с неким итальянцем, не подозревая, что перед ним неоднократно привлекавшийся к суду преступник. Мы можем лишь гадать, почему Винкельман искал общества этого человека и даже ел вместе с ним в своей комнате.

Винкельман был заметным клиентом в гостинице. Он был богато одет, его манеры обличали в нем светского человека. При случае можно было увидеть, что у него есть и золотые монеты – память об аудиенции у Марии Терезии Австрийской. Итальянец, откликавшийся на малоподходящее ему имя Арканджело⁴, запасся веревкой и ножом.

Вечером 8 июня 1768 года ученый решил написать еще пару страниц и, сняв верхнюю одежду, присел к письменному столу. В этот момент в комнату вошел итальянец. Он накинул Винкельману на шею петлю и в разыгравшейся вслед за этим короткой схватке нанес ученому шесть тяжелых ножевых ранений.

Смертельно раненный Винкельман, человек очень крепкого телосложения, нашел в себе силы спуститься по лестнице. Появление его, окровавленного и бледного, вызвало настоящий переполох среди кельнеров и горничных. Пока они пришли в себя, всякая помощь оказалась уже ненужной.

Когда несколько часов спустя Винкельман скончался, на письменном столе нашли листок бумаги с последним начертанным его рукой словом: «Следует…» Он не успел закончить свою мысль: убийца выбил перо из рук великого ученого, основателя новой науки.

Но труд Винкельмана не остался бесплодным. Во всем мире живут его ученики. Со дня его гибели минуло уже чуть ли не два столетия, но по-прежнему в Риме и Афинах, во всех ныне существующих крупных центрах археологической науки ежегодно 9 декабря археологи отмечают День Винкельмана – день рождения великого ученого.

Глава 3
Следопыты истории

Если мы откроем сегодня какую-нибудь книгу, посвященную античному искусству, нас, коль скоро мы над этим задумаемся, должно поразить одно обстоятельство: авторы в подписях к иллюстрациям без затруднения сообщают совершенно точные сведения о том, каким событиям иллюстрации посвящены, кто на них изображен.

Вот эта голова, найденная одним крестьянином из Кампаньи, – голова Августа. А вот та конная статуя – статуя Марка Аврелия. А это банкир Луций Цецилий Юкунда. Или еще точнее: это Аполлон Савроктон («Убивающий ящерицу»), изваянный Праксителем. Это «Амазонка» Поликлета. А вот эта роспись вазы Дуриса изображает Зевса, похищающего спящую девушку.

Кто из нас задумывался над тем, откуда почерпнуты эти сведения, каким образом люди сумели разобраться в том, кому принадлежит та или иная скульптура, кого она изображает, тем более что чуть ли не все эти скульптуры безымянные?

Мы видим в музеях пожелтевшие от времени, полуистлевшие свитки папируса, черепки ваз, фрагменты рельефов, колонн, испещренных какими-то рисунками и знаками, иероглифами и клинописью. Мы знаем, есть люди, для которых разобраться в этих знаках, прочесть их так же просто, как для нас прочитать газету или книгу.

Отдаем ли мы себе отчет в том, какой остротой ума нужно было обладать, чтобы суметь раскрыть тайну языков, которые были мертвыми уже в те времена, когда Северная Европа еще находилась на стадии варварства? Задумываемся ли мы над тем, что помогло нам проникнуть в тайну этих мертвых знаков?

Роспись внутренней поверхности килика из Танагры, Беотия, V в. до н. э. (с 525 по 475 г. до н. э.). Сцена изображает лежащего симпосиаста с кроталой, играющего с кроликом и поющего «O pedon kalliste» (начало стиха Феогнида).

Мы перелистываем труды современных историков. Перед нами проходит история древних народов, следы культуры которых обнаруживаются еще и сегодня в тех или иных элементах языка, во многих наших обычаях и нравах, в наших произведениях искусства, несмотря на то что жизнь этих народов протекала в далеких от нас землях и следы ее теряются во тьме веков.

Мы читаем их историю и знаем, что это не легенда, не сказка. Перед нами цифры, даты, имена правителей и королей. Мы узнаём, как они жили в дни войны и в дни мира, какими были их дома, их храмы. Мы узнаём о периодах величия и падения государства с точностью до года, месяца и даже дня, хотя все события происходили задолго до нашей эры, когда нашего летосчисления не было еще и в помине, когда не родились еще наши календари.

Откуда же все эти сведения? Откуда эта точность и определенность хронологических таблиц?

Мы хотим рассказать о становлении науки археологии, представить ее в развитии, не утаив ничего. Большинство вопросов, которые мы только что задали, отпадут по мере изложения. Дабы не утомлять читателя повторениями, мы позволим себе уже сейчас сделать несколько общих, предварительных замечаний о методах археологии, рассказать о тех трудностях, с которыми ей приходится сталкиваться.

Римский антиквар Аугусто Яндоло рассказывает в своих воспоминаниях о том, как ему, еще мальчишкой, довелось вместе с отцом присутствовать при вскрытии этрусского саркофага:

Нелегко было сдвинуть крышку. Наконец она поднялась, стала вертикально и потом тяжело упала на другую сторону. И тогда произошло то, чего я никогда не забуду, что до самой смерти будет стоять у меня перед глазами. Я увидел молодого воина в полном вооружении – в шлеме, с копьем, щитом и в поножах. Я подчеркиваю: не скелет воина, а самого воина. Казалось, смерть не коснулась его. Он лежал вытянувшись, и можно было подумать, что его только что положили в могилу. Это видéние продолжалось какую-то долю секунды. Потом оно исчезло, словно развеянное ярким светом факелов. Шлем скатился направо; круглый щит вдавился в латы, покрывавшие грудь; поножи, лишившись опоры, оказались на земле. От соприкосновения с воздухом тело, столетиями лежавшее непотревоженным, неожиданно обратилось в прах, и только пылинки, казавшиеся в свете факелов золотистыми, еще плясали в воздухе.

Воин был представителем загадочного народа, происхождение и родословная которого неизвестны и поныне. Один-единственный взгляд успели бросить на него, на его лицо исследователи – и он рассыпался, превратился в пыль. Почему? Виной тому была неосторожность исследователей.

Когда в странах классической древности, еще задолго до открытия Помпеи, стали находить в земле первые статуи, отыскивались люди достаточно просвещенные, чтобы не только видеть в этих обнаженных фигурах языческих идолов, но и смутно догадываться об их эстетической ценности.

Но даже когда в эпоху Ренессанса эти статуи стали выставлять во дворцах князей и кардиналов, дожей, кондотьеров и парвеню, их все-таки еще рассматривали всего лишь как курьезные раритеты, коллекционирование которых сделалось модой. Порой в таких частных музеях античная статуя мирно соседствовала с засушенным эмбрионом двухголового ребенка, античный рельеф уживался с чучелом птицы, которую якобы держал в руках святой Франциск, покровитель птиц.

Терракотовая статуя, найденная на Кипре. Реконструкция из нескольких фрагментов, высота 1,2 м. Благодаря месторождениям меди остров Кипр играл важную роль в политических и экономических связях бронзового века.

Вплоть до прошлого столетия ничто не мешало людям жадным и невежественным обогащаться за счет находок, а если это обещало доход, то и разрушать найденное.

В XVI веке на форуме – площади, на которой в Древнем Риме происходили народные собрания (здесь вокруг Капитолия сгруппировались великолепнейшие постройки), – пылали печи для обжига извести, а в древних храмах были устроены каменоломни. Папы употребляли мраморные плиты для облицовки фонтанов в своих дворцах. С помощью пороха был взорван Серапеум; это сделали лишь для того, чтобы украсить конюшню одного из Иннокентиев. Камни из терм Каракаллы превратились в ходкий товар. Более четырех веков подряд Колизей служил каменоломней. Еще в 1860 году папа Пий IХ продолжил это разрушение, чтобы за счет языческого наследства раздобыть дешевый материал для христианской постройки.

Там, где сохранившиеся памятники могли бы дать ценнейшие сведения, археологи ХIХ и XX веков находили лишь руины.

Но даже там, где ничего подобного не было, где ничья рука не занималась разрушениями, ни один вор не искал запрятанных сокровищ и перед глазами археолога вставало никем не потревоженное прошлое (как это редко случалось!), – там исследователя подстерегали другие трудности, связанные с определением и истолкованием находки.

В 1856 году неподалеку от Дюссельдорфа были найдены фрагменты скелета. Когда мы сегодня говорим об этой находке, мы называем ее останками неандертальца. Но в те времена ее приняли за останки животного, и только доктор Фульрот, преподаватель гимназии из Эльберфельде, сумел правильно определить принадлежность найденного скелета.

Профессор Мейер из Бонна считал его скелетом погибшего в 1814 году казака. Вагнер из Гёттингенского университета думал, что это скелет древнего голландца. Парижский ученый Прюнер-Бей утверждал, что это скелет древнего кельта. Знаменитый врач Вирхов, чьи слишком поспешные суждения не раз тормозили научную мысль, авторитетно заявил, что скелет принадлежит современному человеку, однако носит следы старческой деформации.

Науке понадобилось ровно 50 лет для того, чтобы установить: учитель гимназии из Эльберфельде был прав.

Правда, данный пример относится скорее к области первобытной истории и антропологии, чем к археологии, но можно вспомнить и другие. Скажем, попытки определить, когда была изваяна знаменитая группа «Лаокоон» – одна из наиболее известных скульптур Древней Греции.

Винкельман относил ее к эпохе Александра Македонского. Минувший век видел в ней шедевр родосской художественной школы, датируя группу примерно 150 годом до н. э. Некоторые считали, что она изваяна во времена первых императоров. Мы же сегодня знаем, что авторами «Лаокоона» были родосские скульпторы Агесандр, Полидор и Афинодор, изваявшие эту группу в 50-х годах до н. э.

Итак, давность и сюжет изображения трудно определить даже тогда, когда тот или иной древний памятник сохранился в своем первоначальном виде. А как быть в тех случаях, когда возникают сомнения в аутентичности памятника?

Здесь к месту вспомнить о каверзной, чисто уленшпигелевской проделке, жертвой которой стал профессор Берингер из Вюрцбурга. В 1726 году он опубликовал книгу. Ее название, написанное по-латыни, не может тут быть воспроизведено, ибо занимает полторы страницы. Речь в книге шла об окаменелостях, найденных Берингером и его учениками неподалеку от Вюрцбурга.

Берингер повествует о цветках, о лягушке, о пауке, который окаменел вместе с пойманной им мухой, о табличках с еврейскими письменами и о других самых диковинных вещах. Автор не поскупился на рисунки. Сделанные с натуры, великолепно переданные в гравюрах, они прекрасно дополняли текст, раскрывая и обогащая его.

Книга была объемистой, содержательной. В ней заключалось немало полемических выпадов против научных противников профессора. Она имела успех, ее хвалили… до тех пор, пока не выяснилась страшная истина: все было лишь проделкой школяров, которые решили позабавиться над своим профессором. Они сами изготовили все «окаменелости» и позаботились о том, чтобы те очутились именно там, где профессор занимался своими поисками.

Коль скоро мы вспомнили Берингера, не следует забывать и французского аббата Доменека. В Арсенальной библиотеке Парижа хранится великолепное издание его книги с 228 таблицами и факсимиле. Она увидела свет в 1860 году и носила название «Manuscrit pictographique americain» («Американский пиктографический манускрипт»). Как выяснилось позднее, помещенные в ней «индейские рисунки» были всего лишь черновыми эскизами из рисовальной тетради одного американского мальчика, немца по происхождению.

Подобная история, возразят иные, могла приключиться только с каким-нибудь Берингером или Доменеком. Ну а великий Винкельман? Ведь он тоже стал жертвой мистификации со стороны художника Казановы (брата известного авантюриста), иллюстрировавшего его «Неизвестные античные памятники».

Казанова изготовил в Неаполе три фрески. На одной из них были изображены Юпитер и Ганимед, а на двух остальных – танцовщицы. Затем он послал их Винкельману, уверив его, что фрески сняты прямо со стен в Помпеях. Для пущей убедительности он придумал совершенно невероятную романтическую историю о некоем офицере, который якобы тайком, по одному, выкрал изображения. Смертельная опасность… темная ночь… тени гробниц… Казанова знал цену красочным деталям!

И Винкельман попался на удочку. Он не только поверил в подлинность фресок – он поверил всем россказням Казановы. В пятой главе своей книги «Неизвестные античные памятники» он дал точное описание «находок», отметив, в частности, что «Ганимед» – это фреска, «равной которой еще никому не приходилось видеть».

В этом он был прав: если не считать Казановы, он действительно был первым из тех, кто ее увидел.

Любимец Юпитера, несомненно, принадлежит к числу самых ярких фигур, доставшихся нам от искусства Античности. Я не знаю, с чем можно сравнить его лицо: оно буквально дышит сладострастием; кажется, для Ганимеда в поцелуях – вся жизнь.

Уж коль скоро Винкельман, наделенный острейшим критическим чутьем, мог пасть жертвой обмана, то кто может поручиться, что и с ним не произойдет что-либо подобное?

Искусство атрибуции памятников, овладев которым исследователь уже не так легко поддается мистификации, метод, с помощью которого устанавливают по определенным признакам подлинность того или иного произведения, выясняют его происхождение и историю, – все это составляет содержание науки, называемойгерменевтикой.

Книги, посвященные атрибуции одних только известных классических находок, составляют целые библиотеки. Историю некоторых атрибуций мы можем проследить начиная с первой попытки интерпретации, принадлежащей еще Винкельману, и вплоть до дискуссий современных ученых.

Археологи – это следопыты. С проницательностью, присущей детективам, подбирают они камешек к камешку (и часто не только фигурально) до тех пор, пока постепенно не придут к логически напрашивающимся выводам.

Легче ли им, чем криминалистам? Ведь они имеют дело с мертвыми предметами – с противником, не способным к сознательному противодействию, лишенным возможности запутывать следы, наводить на ложный путь.

Это верно: мертвые камни не могут оказать сопротивления тем, кто их созерцает. Но сколько фальсификаций они таят! Сколько ошибок допустили те, кто опубликовал первые известия о той или иной находке! Ведь ни один археолог не в состоянии изучить в подлиннике все находки, которые рассеяны по всей Европе, по музеям всего мира.

Ныне, правда, фотография дает совершенно точное их изображение, но далеко не всё еще сфотографировано. До сих пор еще приходится часто довольствоваться рисунками, субъективно раскрашенными, субъективно исполненными. Эти зарисовки, зачастую сделанные людьми, ничего не смыслящими ни в мифологии, ни в античной истории, неточны, изобилуют ошибками.

На одном саркофаге, хранящемся ныне в Лувре, изображены Психея и Амур. У Амура отбита правая рука, но кисть сохранилась: она лежит на щеке Психеи. Эту кисть два французских археолога превратили на своем рисунке… в бороду. Подумать только, бородатая Психея! Несмотря на явную нелепость этого рисунка, третий француз, издавший каталог Лувра, пишет: «Скульптор, создавший саркофаг, не разобрался в сюжете: он наделил Психею, одетую в женское платье, бородой!»

А вот еще один случай, показывающий, как далеко можно уйти по ложному следу, порой настолько запутанному, что и нарочно не придумаешь. В Венеции есть один рельеф²³, серия сцен, изображающая двух мальчиков: впрягшись вместо быков в повозку, они везут женщину. Этот рельеф был реставрирован примерно полтораста лет назад. Интерпретаторы того времени видели в нем иллюстрацию к одному из рассказов Геродота: Геродот сообщает о некой Кидиппе, жрице Геры, которую однажды за отсутствием быков привезли к храму ее собственные сыновья. Растроганная мать обратилась с мольбой к богам даровать ее сыновьям наивысшее блаженство, доступное смертным. И Гера, по совету богов, дала им возможность умереть во сне, ибо безмятежная смерть в ранней юности и есть наивысшее блаженство.

Основываясь на таком толковании, рельеф дополнили и реставрировали. Решетка у ног женщины превратилась в повозку на колесах, конец веревки в руке одного из мальчиков – в дышло. Орнаменты стали богаче, контуры – определеннее, изображение – рельефнее. Так были созданы предпосылки для новых толкований. На основании произведенных дополнений рельеф был датирован, причем неверно; орнамент был принят за рисунки, храм объявлен усыпальницей – это тоже было неверно; рассказ Геродота приукрашен – и тоже неправомерно, ибо вся реставрация была совершенно ошибочной.

Рельеф вовсе не служил иллюстрацией к Геродоту. Геродота вообще никогда во времена Античности не «иллюстрировали». Повозка – чистейшая выдумка реставратора; он зашел в этом так далеко, что даже снабдил ее колеса спицами, которые в таком орнаментированном виде никогда не встречались в античных памятниках. Плодом воображения являются и ярмо, и ошейники у быков. Разве не свидетельствует данный пример о том, на какой ложный путь может завести неверное описание?

Мы упомянули Геродота – автора, чьи произведения и поныне служат неиссякаемым источником сведений о датах, о произведениях искусства и их авторах. Труды античных авторов, к какому бы времени они ни относились, – основа герменевтики, но как часто они вводят в заблуждение археологов! Ведь писатель говорит о высшей правде – что ему банальная действительность?! Для него история, а тем более мифы лишь материал для творчества.

Человек, чуждый музам, может сказать: «Писатели лгут». Если поэтическая вольность в обращении с фактами – это ложь, то действительно древние авторы лгали не менее, чем современные. Немало труда приходится затратить археологу, чтобы пробраться сквозь чащу их свидетельств на верную дорогу.

Так, например, чтобы установить, к какому времени относится статуя Зевса-олимпийца из золота и слоновой кости – знаменитое творение Фидия, – необходимо знать, когда и где Фидий умер. На сей счет мы находим у Эфора, Диодора, Плутарха и Филохора противоречивые и взаимоисключающие данные: он умер в темнице; ему удалось из нее бежать; он был казнен в Элиде; он спокойно дожил там свой век… И только в сравнительно недавно найденном, опубликованном в Женеве папирусе мы находим сведения, подтверждающие сообщение Филохора.

Все это дает некоторое представление о тех ловушках, которые подстерегают археолога, когда он остается один на один с тем или иным памятником. В этом единоборстве он может рассчитывать только на заступ и собственную сообразительность.

Рассказать обо всех методах, применяемых в научной критике, о том, как делаются зарисовки и описания, о том, как помогают атрибуции находок мифология, литература, эпиграфический материал, изучение монет и утвари, о комбинированных методах атрибуции находок путем сравнения, изучения места находки, ее залегания и находок, сопутствующих ей, – рассказать обо всем этом означало бы выйти за пределы той темы, которой посвящена наша книга. К тому же это сказалось бы и на ее занимательности.

Глава 4
Сказка о бедном мальчике, который нашел сокровище⁴

Это начиналось так: маленький мальчик стоял около могилы на кладбище в своей родной деревушке, расположенной высоко в горах, в немецкой земле Мекленбург. В этой могиле был похоронен злодей Хенниг по прозвищу Бранденкирль. Рассказывали, что он заживо сжег одного пастуха, а потом ударил его, уже обуглившегося, мертвого, ногой. Это не прошло Бранденкирлю даром: как говорили, каждый год его левая нога в шелковом чулке и башмаке вылезала из могилы.

Мальчик стоял и ждал. Нога не показывалась. Тогда он попросил отца раскопать могилу, чтобы узнать, куда нога запропастилась в этом году.

Недалеко от этого места высился холм. Под ним была закопана золотая колыбель. Так, во всяком случае, утверждали пономарь и няня. Как-то мальчик сказал отцу, промотавшему все свое состояние пастору: «У тебя нет денег? Почему бы нам не выкопать колыбель?»

Отец рассказывал сыну сказки и легенды. Человек, получивший классическое образование, он поведал отпрыску о борьбе героев Гомера, о Парисе и Елене, об Ахилле и Гекторе, о могущественной Трое, сожженной и разрушенной.

В 1829 году на Рождество сын получил от него в подарок иллюстрированную «Всемирную историю для детей» Эррера. Там была картинка: Эней, держа сына за руку и посадив старика-отца на спину, покидает охваченный пламенем город.

Мальчик смотрел на изображение, на крепкие стены, на огромные Скайские ворота. «Так выглядела Троя?» – спросил он. Отец утвердительно кивнул. «И все это разрушено, совершенно разрушено, и никто не знает, где стоял этот город?» – «Разумеется», – ответил отец. «Я не верю этому, – сказал маленький Генрих Шлиман. – Когда я вырасту большой, я найду Трою и сокровища царя». Отец рассмеялся.

Это не выдумка. Это даже не окрашенные в сентиментальные тона воспоминания детства, которым нередко предаются в старости люди, добившиеся успеха в жизни. Задача, которую поставил перед собой семилетний мальчик, была претворена в жизнь. А в шестьдесят один год уже всемирно известный исследователь, очутившись случайно на родине, раскопал могилу злого Хеннига.

В предисловии к его книге об Итаке сказано:

Когда я в 1832 году, в десятилетнем возрасте, преподнес отцу в качестве рождественского подарка изложение основных событий Троянской войны и приключений Одиссея и Агамемнона, я не предполагал, что тридцать шесть лет спустя, после того как мне посчастливится собственными глазами увидеть места, где развертывались военные действия, и посетить отчизну героев, чьи имена благодаря Гомеру стали бессмертными, я предложу вниманию публики целый труд, посвященный этой теме.

«Первые впечатления ребенка остаются на всю жизнь». Но недолго было суждено этим впечатлениям питаться рассказами о классических деяниях. В четырнадцать лет Шлиману пришлось оставить школу и поступить учеником в лавку в маленьком городке Фюрстенберг. Долгих пять с половиной лет он продавал селедку и шнапс, молоко и соль, крошил картошку для перегонного куба и подметал лавку. И так с пяти часов утра до одиннадцати часов вечера.

Он забыл то, что учил, то, что слышал когда-то от отца. Но однажды в лавку ввалился подвыпивший рабочий, помощник мельника, уселся на прилавок и громовым голосом, с тем пафосом, который обнаруживают люди, чему-то учившиеся, перед своими более бедными по духу собратьями, принялся декламировать стихи.

Генрих Шлиман

(1822–1890)

Шлиман был как в чаду, хотя и не понимал ни слова. Но когда он узнал, что это стихи из гомеровской «Илиады», то собрал все свои жалкие сбережения и стал покупать пьянице стаканчик водки каждый раз, как тот повторял декламацию.

Дальнейшая его жизнь похожа на приключенческий роман. В 1841 году он отправился в Гамбург и завербовался юнгой на корабль, уходивший в Венесуэлу. Через четырнадцать дней корабль попал в жесточайший шторм и затонул возле острова Тексель, а Шлиман очутился в госпитале.

По рекомендации друга семьи ему удается устроиться на службу в одну контору в Амстердаме. И если в географическом смысле его вылазка оказалась неудачной, то в духовном ему явно повезло.

В жалкой нетопленой мансарде он приступает к изучению языков. Применяя совершенно необычный, им самим созданный метод, он за два с половиной года овладевает английским, французским, голландским, испанским, португальским и итальянским языками.

Эти напряженные и чрезмерные занятия настолько укрепили за год мою память, что изучение голландского, испанского, итальянского и португальского языков показалось мне очень легким: мне понадобилось не более шести недель, чтобы научиться свободно говорить и писать!

Став корреспондентом и бухгалтером одной фирмы, которая имела торговые связи с Россией, он приступил в 1844 году, двадцати двух лет от роду, к изучению русского языка. Но никто во всем Амстердаме не владел этим труднейшим языком, и единственными учебными пособиями, которые ему удалось разыскать, были старая грамматика, словарь да плохой перевод «Похождений Телемаха»⁵.

С этим он и начал свои занятия. Он так громко декламировал выученного им наизусть «Телемаха», а голос его так звонко раздавался в пустых стенах комнаты, что это вызывало недовольство соседей: дважды ему пришлось переезжать на новую квартиру.

Наконец он решил, что ему будет полезен слушатель, и нанял за четыре франка в неделю одного бедного еврея, который должен был терпеливо сидеть и слушать «Телемаха», не понимая ни единого слова из того, что Шлиман ему декламировал.

После шести недель напряженнейших занятий Шлиман бегло объяснялся с русскими купцами, которые прибыли в Амстердам для закупок индиго, на их родном языке.

Его успехам в учебе сопутствовали успехи в делах. Бесспорно, ему везло. Следует, правда, отметить, что он принадлежал к числу людей, которые, как говорится, своего не упустят и умеют ковать железо, пока оно горячо. Сын бедняка-пастора, ученик в лавке, служащий в конторе (но одновременно и полиглот, владеющий восьмью языками), он стал торговцем, а затем в головокружительном взлете достиг должности королевского купца. В деньгах и богатстве он видел кратчайший путь к успеху.

В 1846 году двадцатичетырехлетний Шлиман едет в качестве агента своей фирмы в Петербург. Годом позже он основывает собственный торговый дом. Все это отнимает у него немало времени и стоит немалого труда. «Только в 1854 году мне удалось изучить шведский и польский языки».

Он много ездил. В 1850 году побывал в Северной Америке. Присоединение калифорнийского побережья к Соединенным Штатам давало ему право на американское гражданство. Не миновала его, как и многих других, золотая лихорадка: он основал банк для операций с золотом. Его удостаивает приемом президент.

В семь часов я отправился к президенту Соединенных Штатов; я сказал ему, что желание увидеть эту великолепную страну и познакомиться с ее великими руководителями побудило меня предпринять эту далекую поездку из России и что я считаю своим первейшим долгом засвидетельствовать ему свое почтение. Он принял меня очень сердечно, представил жене и дочери. Я беседовал с ним полтора часа.

Однако вскоре Шлиман заболел малярией. К тому же он давно тяготился своей буйной клиентурой. Все это снова привело его в Петербург.

Да, в эти годы он был настоящим золотоискателем. Во всяком случае, именно таким его описывает один из биографов (Людвиг). Но его письма, относящиеся к этому периоду, и обе автобиографии свидетельствуют в то же время о том, что и в эти годы, как, впрочем, и всегда, его не покидает юношеская мечта – посетить когда-нибудь те далекие места, где жили и совершали свои великие подвиги герои Гомера, заняться изучением и исследованием этих мест.

Его увлечение настолько серьезно, что он, этот, наверное, самый способный к языкам человек своего времени, испытывает своеобразный страх перед греческим языком и не приступает к его изучению, так как боится, что оставит ради него свои дела раньше, чем сможет обеспечить себе необходимую базу для свободных занятий наукой. Только в 1856 году он взялся за изучение новогреческого языка и, верный своей привычке, овладел им всё в те же шесть недель.

В последующие три месяца он успешно справляется со всеми трудностями гомеровского гекзаметра, что требует от него колоссальной траты сил. «Я штудирую Платона с таким расчетом, что, если бы в течение ближайших шести недель он смог бы получить от меня письмо, он должен был бы его понять».

В последующие годы он дважды чуть было не попал в те места, где жили герои Гомера. Только случайная болезнь помешала ему во время путешествия ко второму нильскому порогу – через Палестину, Сирию и Грецию – съездить на остров Итака. (Кстати говоря, во время этого путешествия он изучил латинский и арабский языки. Его дневники способен прочесть только полиглот: он всегда писал на языке той страны, в которой в это время находился.)

В 1864 году он уже было совсем собрался посетить Троянскую равнину, но, изменив своему решению, отправился в двухлетнее путешествие вокруг света, плодом которого явилась его первая книга, написанная на французском языке.

К этому времени он уже был свободным человеком. Пасторский сынок из Мекленбурга обладал великолепным деловым чутьем и принадлежал к той же породе людей, что и американские selfmademen. Вспоминая в одном из писем о том, как воспользовался в торговых операциях Крымской войной 1853–1856 годов, как нажился во время Гражданской войны в США и годом позже на торговле чаем, он сам говорит о себе как о человеке с «жестоким сердцем».

Ему всегда чертовски везло. Во время Крымской войны он однажды отправил в Мемель большой груз. Случилось так, что на мемельских складах вспыхнул пожар. Все товары были уничтожены, за исключением груза, принадлежавшего Генриху Шлиману: по чистой случайности груз разместили не в общем складском помещении, а в сарайчике, который находился несколько в стороне.

Изображение троянского коня на горлышке большой амфоры с Миконоса. Миф о падении Трои рано нашел отражение в греческом искусстве. В росписи на сосуде, созданном в IV в. до н. э., некоторые завоеватели еще смотрят наружу из оконных проемов, а другие греческие воины уже оставили деревянного коня, поставленногона колеса. (Утраты и повреждения оригинала на рисунке не показаны.)

Тогда он мог записать (какая гордость скрывается за этими словами!): «Небо чудесным образом благословило мои торговые дела, и к концу 1863 года я увидел себя владельцем такого состояния, о котором не отваживался мечтать в самых честолюбивых своих замыслах».

И непосредственно после этих строк следует прелестная в своей непосредственности фраза – констатация поступка, казалось бы абсолютно неправдоподобного, но для Генриха Шлимана совершенно закономерного. «В силу этого я отошел от торговли, – скромно замечает он, – решив целиком посвятить себя научным занятиям, которые всегда меня чрезвычайно привлекали».

В 1868 году он совершил через Пелопоннес и Трою поездку на остров Итака. Предисловие к его книге «Итака» датировано 31 декабря 1868 года. Подзаголовок книги гласит: «Археологические изыскания Генриха Шлимана».

Сохранилась его фотография петербургских времен: перед нами представительный господин в тяжелой меховой шубе. Эту фотографию он подарил жене одного лесничего, которую знал еще маленькой девочкой. На обратной стороне гордая подпись: «Фотография Генриха Шлимана, ранее ученика у господина Хюкштедта в Фюрстенберге, ныне оптового купца первой гильдии, русского потомственного почетного гражданина, судьи в Санкт-Петербургском торговом суде и директора Императорского государственного банка в Санкт-Петербурге».

Разве не похоже на сказку то, что крупнейший коммерсант, которому сопутствует в делах необыкновенная удача, находясь на вершине своих успехов, внезапно бросает все, сжигает за собой все корабли лишь для того, чтобы пойти дорогой мечты своего детства? Что этот человек, опираясь только на поэмы Гомера – здесь начинается новая глава его удивительной жизни, – посмел бросить вызов всему ученому миру и, открыто сделав Гомера своим знаменем, отвергнув все прежние труды филологов, с лопатой в руках отправился распутывать то, что до этого было запутано и перезапутано сотней трактатов?

Во времена Шлимана Гомера считали певцом давно исчезнувшего мира. Сомнения в реальном существовании Гомера переносились и на сообщаемые им сведения. Ученые того времени были далеки от смелых утверждений своих позднейших коллег, называвших Гомера первым военным корреспондентом. В достоверность его сведений о той борьбе, которая разыгралась за город Приама, верили ничуть не больше, чем в правдивость утверждений, содержащихся в древних сказаниях о героях. Некоторые вообще относили их к области мифов.

Разве «Илиада» не начинается с того, что Аполлон насылает смертельную болезнь на ахейцев? Разве Зевс не вмешивается прямо в борьбу, точно так же как и «лилейнорукая» Гера? Разве там боги не превращаются в людей, подверженных ранениям? Ведь даже богиня Афродита почувствовала железо копья.

Мифы, сказки, легенды, полные божественного огня, – создание одного из величайших сказителей, но всего лишь сказителя.

К этому надо добавить еще следующее: согласно «Илиаде», Греция того периода была страной высокой культуры. Между тем во времена, когда греки попали в поле зрения современных историков, их край ничем особенно не выделялся среди других земель – ни роскошью дворцов, ни могуществом царей, ни большим флотом.

Приписать содержащиеся в поэмах Гомера сведения фантазии поэта было, несомненно, гораздо проще, чем согласиться с тем, что за эпохой высокой цивилизации последовала эпоха упадка с его варварством, а затем новый подъем эллинской культуры.

Но подобные взгляды не могли сбить с пути Шлимана. Он жил в мире Гомера, и для него все, что сообщал Гомер, было подлинной реальностью. В этом он, в свои сорок шесть лет, недалеко ушел от того мальчика, который когда-то рассматривал рисунок, изображающий бегство Энея. Когда он перечитывал описание щита Агамемнона или те места, где во всех деталях описывались боевые колесницы, оружие, утварь, он нисколько не сомневался, что перед ним реально существовавший греческий мир.

Все эти герои, Ахилл и Патрокл, Гектор и Эней, все их деяния, их дружба, ненависть и любовь – все это лишь плод фантазии? Нет. Он верил в их существование, и он знал: его веру разделяли великие историки древности Геродот и Фукидид, которые везде говорили о Троянской войне как об истинном происшествии, а о ее героях – как о реально существовавших людях.

С этой верой миллионер Генрих Шлиман и отправился на сорок шестом году жизни в свое путешествие в царство ахейцев. Можно себе представить, насколько возрос его энтузиазм, когда он узнал, что жену кузнеца – первого из местных жителей, с которым он познакомился на Итаке, – звали Пенелопа, а ее сыновей – Одиссей и Телемах!

Это звучит неправдоподобно, но тем не менее так было: вечером на деревенской площади сидел богатый чудаковатый иностранец и читал потомкам тех, кто умер три тысячи лет назад, XXIII песнь «Одиссеи». При этом его охватило такое волнение, что он заплакал. А вместе с ним плакали местные жители – и мужчины, и женщины.

Все, что произошло затем, похоже на чудо. Где и когда в истории один лишь энтузиазм приводил к успеху? Расхожее мнение, что успех решают знания, в данном случае не вполне справедливо. Хотя бы потому, что утверждение, будто Шлиман уже в первые годы своей научной деятельности был знатоком в области археологии, по меньшей мере, спорно. И все-таки удача сопутствовала ему, как никому.

В те времена большинство ученых считали, что Троя могла находиться (если она действительно когда-либо существовала) на том месте, где стояла теперь маленькая деревушка Бунарбаши, примечательная и по сегодняшний день лишь тем, что на крышах ее домов красуется чуть ли не по дюжине гнезд аистов. Здесь протекали два ручья – это обстоятельство и навело наиболее смелых археологов на мысль, что именно тут и была расположена древняя Троя.

 
До родников добежали, прекрасно струящихся.
Два их Бьет здесь ключа, образуя истоки пучинного Ксанфа.
Первый источник струится горячей водой. Постоянно
Паром густым он окутан, как будто бы дымом пожарным.
Что до второго, то даже и летом вода его схожа
Или со льдом водяным, иль со снегом холодным, иль с градом…⁵
 

Так говорится в XXII песни «Илиады» Гомера.

Наняв за 45 пиастров проводника с неоседланной лошадью, Шлиман вскоре очутился в стране своих мальчишеских грез.

Сознаюсь, я с трудом справился с охватившим меня волнением, когда увидел прямо перед собой огромную Троянскую равнину, какой она часто являлась мне в грезах и сновидениях.

Но уже с первого взгляда Шлиману стало ясно, что Троя не могла быть расположена здесь, в трех часах езды от моря. Ведь герои Гомера по нескольку раз в день сходили с кораблей в город. И потом, неужели город Приама со своими 62 зданиями, с циклопическими стенами и воротами, через которые в город был внесен деревянный конь хитроумного Одиссея, мог разместиться на этом холме?

Шлиман осмотрел источники и покачал головой. На площади всего лишь в 500 квадратных метров он насчитал не 2, как об этом говорил Гомер, а 34 источника. Более того, проводник еще принялся уверять его, что он обсчитался: их не 34, а 40, недаром эта местность называется Кыркгёз, то есть «сорок глаз».

Но разве Гомер не говорил об одном теплом и одном холодном источнике? Шлиман, который так же свято верил каждому слову Гомера, как теологи прежних времен – Библии, вытащил термометр и измерил температуру во всех 34 источниках. Она везде была одинаковой: 17,5 градуса.

Но и на этом он не успокоился. Он открыл «Илиаду» и перечитал то место, где Гомер рассказывает об ужасном поединке Ахилла и Гектора, о том, как Гектор бежал от «грозного бойца», и они «трижды кругом на проворных ногах обежали город великий владыки Приама», и «все боги смотрели» на это.

Он решил проделать тот же путь. В одном месте он натолкнулся на такой крутой спуск, что вынужден был преодолевать его чуть ли не на четвереньках. Сомнения всё возрастали. Разве мог Гомер – а его описания местности были для Шлимана равносильны топографической карте – заставить своих героев трижды сбегать по такому спуску?

С часами в одной руке и томиком Гомера в другой, Шлиман шагал по дороге между холмом, который должен был прикрывать Трою, и мысом, у которого должны были стоять корабли ахейцев. В точном соответствии с содержащимся в «Илиаде» описанием (II–VII песни) он восстановил весь ход сражения, разыгравшегося в первый день Троянской войны, и пришел к выводу, что, если бы Троя действительно находилась на месте Бунарбаши, ахейцы должны были бы за девять часов проделать путь по меньшей мере в 84 километра.

Но окончательно убедило его в своей правоте полнейшее отсутствие каких-либо руин. Даже черепков нигде не было видно. Тех самых черепков, о которых кто-то заметил: «Судя по находкам археологов, древние народы только тем и занимались, что изготовляли вазы, а прежде чем погибнуть, они, проявляя низменные стороны своего характера, всегда эти вазы уничтожали, оставляя последующим поколениям лишь изуродованные осколки самых лучших своих творений».

«Микены и Тиринф, – писал Шлиман, – были разрушены 2335 лет назад [он писал это в 1868 году], и, несмотря на это, их руины находятся в таком состоянии, что, наверное, простоят еще 20 000 лет». Троя была разрушена всего на 722 года ранее. Циклопические стены не могли исчезнуть бесследно. И тем не менее нигде не было видно ни малейших их следов.

В то же время даже при поверхностном, беглом осмотре следы этих стен обнаруживались среди развалин Нового Илиона (ныне известного под названием Гиссарлык, что означает «крепость, дворец»), расположенного в двух с половиной часах езды к северу от Бунарбаши и всего лишь в часе езды от моря.

Шлиман дважды осмотрел вершину одного холма, представлявшую собой четырехугольное плоское плато, каждая сторона которого имела в длину 233 метра, и пришел к убеждению: под этим холмом лежит Троя.

Он стал наводить справки и выяснил, что является не единственным сторонником данной гипотезы, хотя разделяли ее немногие. Фрэнк Калверт, американский вице-консул, англичанин по происхождению, которому принадлежала часть холма Гиссарлык (там располагалась его вилла), произведя небольшие раскопки, пришел к тому же убеждению, что и Шлиман, но не сделал никаких окончательных выводов. Того же мнения придерживались шотландский ученый Макларен и немец Эккенбрехер, но к их голосам никто не прислушивался.

Ну а как обстояло здесь дело с источниками, о которых упоминал Гомер? Ведь именно они послужили основным доказательством известной нам уже теории, утверждающей, что Троя была расположена на месте Бунарбаши. Неуверенность в своей правоте охватила Шлимана, когда выяснилось, что у Гиссарлыка, в отличие от Бунарбаши, где он обнаружил 40 источников, нет вообще ни одного ключа.

Впрочем, сомнения его быстро рассеялись. И в этом ему помогли наблюдения Калверта, подметившего, что в вулканической почве Гиссарлыка за сравнительно небольшой период исчезло и появилось несколько горячих источников. Это случайное наблюдение помогло Шлиману отвести, как несущественное, обстоятельство, которое до сих пор казалось ученым столь важным.

Наконец, то, что лишало веры в Бунарбаши, здесь ее укрепляло: бой Гектора и Ахилла уже не казался таким неправдоподобным, если происходил здесь, где склоны холма были отлогими. Для того чтобы в пылу жестокой схватки трижды обежать вокруг стен Трои, им требовалось покрыть всего лишь 15 километров. Учитывая ожесточенный характер поединка, Шлиман не находил это невероятным.

Портрет Александра Македонского на греческой тетрадрахме. Македонский царь изображен с царской повязкой на голове и символом божественного происхождения – рогами Зевса-Аммона.

Таким образом, вновь решающую роль сыграли свидетельства античных авторов, а не теории современных Шлиману ученых. Разве Геродот не сообщал, что Ксеркс посетил Новый Илион, осмотрел руины «Приамова Пергама»⁶⁷ и принес в жертву илийской Минерве тысячу быков? То же самое, как свидетельствует Ксенофонт, сделал полководец лакедемонян Миндар и, согласно Арриану, Александр Великий, который к тому же забрал из Трои оружие, приказав своей личной охране носить это оружие во время сражений перед ним как талисман. Разве не сделал для Нового Илиона много и Цезарь? Во-первых, из восхищения перед Александром, а во-вторых, потому, что он, как ему казалось, располагал достоверными сведениями о своем родстве с илийцами⁸.

И что же, все они лишь фантазировали? Или, быть может, они были сбиты с толку неверными сообщениями современников?

В конце той главы, где Шлиман приводит одно за другим все эти доказательства, он отбрасывает всю свою ученость и, словно очарованный развернувшимся перед его глазами пейзажем, восклицает, как, наверное, воскликнул бы в свои мальчишеские годы:

…мне хочется добавить: когда попадаешь в долину Трои, первое, что бросается в глаза, это красивый холм Гиссарлык, самой природой, кажется, предназначенный для того, чтобы на нем возвышался большой город со своей цитаделью. И в самом деле, если его как следует укрепить, этот пункт господствовал бы над всей Троянской равниной. Во всей округе нет ни одного места, которое могло бы с ним сравниться… С холма Гиссарлык видна и Ида – гора, с вершины которой Зевс взирал на Трою.

Теперь он как одержимый принялся за работу. Всю свою неукротимую энергию этот человек, проделавший путь от ученика в лавке до миллионера, посвятил осуществлению своей мечты. Этому он без колебаний отдал и душу, и состояние.

В 1869 году Шлиман женился на гречанке Софье Энгастроменос, прекрасной, как Елена. Вскоре она, так же как и он, с головой ушла в поиски страны Гомера. Она делила с супругом и тягостный труд, и невзгоды.

Раскопки начались в апреле 1870 года. В 1871 году Шлиман посвятил им два месяца, а в последующие за этим два года – по четыре с половиной месяца. В его распоряжении была примерно сотня рабочих. Он трудился, не зная ни сна, ни отдыха. И ничто не могло задержать его в работе: ни коварная и опасная малярия, ни острая нехватка хорошей питьевой воды, ни несговорчивость рабочих, ни медлительность властей, ни неверие ученых всего мира, которые считали его просто безумцем, ни многое другое, еще худшее.

В самой высокой части города стоял храм Афины, вокруг него Посейдон и Аполлон построили стену Пергама – так говорил Гомер. Следовательно, храм нужно было искать посредине холма. Там же должна была находиться возведенная богами стена.

Разрыв вершину холма, Шлиман обнаружил стену. Здесь он нашел оружие и домашнюю утварь, украшения и вазы – неоспоримое доказательство того, что на этом месте был богатый город. Но он нашел и кое-что другое. И тогда впервые имя Генриха Шлимана прогремело по всему свету.

Под развалинами Нового Илиона он обнаружил другие развалины, под этими – еще одни. Холм походил на какую-то чудовищную луковицу, с которой нужно было снимать слой за слоем. Как можно было предположить, каждый из слоев относился к определенной эпохе. Жили и умирали целые народы, расцветали и гибли города, неистовствовал меч и бушевал огонь, одна цивилизация сменяла другую – и всякий раз на месте города мертвых вырастал город живых.

Каждый день раскопок приносил новую неожиданность. Шлиман предпринял их для того, чтобы разыскать гомеровскую Трою, но за сравнительно небольшой период он и его помощники нашли не менее семи исчезнувших городов, а позднее еще два – девять окон в прошлое, о котором до того времени ничего не знали и даже не подозревали!

Но какой из этих девяти городов был Троей Гомера, городом героев, городом героической борьбы? Не вызывало сомнений, что нижний слой относится к отдаленнейшим временам, что он самый древний – настолько древний, что люди той эпохи еще не знали металлов. А верхний слой, очевидно, являлся самым молодым. Здесь и должны были сохраниться остатки того Нового Илиона, в котором Ксеркс и Александр совершили свои жертвоприношения.

Шлиман продолжал раскопки. Во втором и в третьем слое снизу он обнаружил следы пожара, остатки гигантских валов и огромных ворот. Без колебаний он решил: эти валы опоясывали дворец Приама, эти ворота были Скайскими.

Он открыл бесценные сокровища с точки зрения науки. Из всего того, что он отсылал на родину и передавал на экспертизу специалистам, постепенно все яснее вырисовывалась картина жизни далекой эпохи во всех ее проявлениях, представлялось лицо целого народа.

Это был триумф Генриха Шлимана, но одновременно и триумф Гомера. То, что считалось сказками и мифами, то, что приписывалось фантазии поэта, на самом деле когда-то являло собой действительность – это было доказано. Волна воодушевления прокатилась по всему миру.

Теперь Шлиман, который переворотил во время раскопок более 250 000 кубометров земли, почувствовал, что имеет право сделать передышку. Он уже начал задумываться о новых исследованиях. Пятнадцатое июня 1873 года было ориентировочно назначено последним днем раскопок. И вот тогда-то, всего за сутки до этого срока, Шлиман нашел то, что увенчало всю его работу, то, что привело в восторг весь мир…

Это событие было поистине драматическим. Даже сегодня о нем нельзя вспоминать без волнения. Утром жаркого дня Шлиман вместе с женой наблюдал за обычным ходом раскопок, не слишком рассчитывая найти что-либо новое, но тем не менее, как всегда, полный внимания. На глубине около 28 футов была обнаружена та самая стена, которая, по убеждению Шлимана, опоясывала дворец Приама.

Внезапно взгляд Шлимана привлек какой-то предмет. Всмотревшись в него, Шлиман пришел в такое возбуждение, что дальше действовал уже словно под влиянием какой-то потусторонней силы. Кто знает, что предприняли бы рабочие, если бы разглядели то, что увидел Шлиман?

«Золото…» – прошептал он, схватив жену за руку. Она удивленно уставилась на него. «Быстро, – продолжал он, – отошли рабочих домой, сейчас же!» – «Но…» – попробовала было возразить красавица-гречанка. «Никаких „но", – перебил он ее. – Скажи им все, что хочешь. Скажи, что у меня сегодня день рождения и я только что об этом вспомнил. Пусть идут празднуют. Только быстрее, быстрее!..»

Рабочие удалились.

«Принеси твою красную шаль!» – крикнул Шлиман и спустился в раскоп. Он работал ножом словно одержимый, не обращая внимания на огромные каменные глыбы, грозно нависшие над его головой.

В величайшей спешке, напрягая все силы, рискуя жизнью, ибо большая крепостная стена, которую я подкапывал, могла в любую минуту похоронить меня под собой, я с помощью большого ножа раскапывал клад. Вид всех этих предметов, каждый из которых обладал колоссальной ценностью, придавал мне смелость, и я не думал об опасности.

Тускло поблескивала слоновая кость, звенело золото…

Жена Шлимана держала шаль, наполнявшуюся постепенно сокровищами необычайной ценности. Сокровища царя Приама! Золотой клад одного из самых могущественных царей седой древности, окропленный кровью и слезами. Украшения, которые принадлежали людям, подобным богам. Сокровища, пролежавшие три тысячи лет в земле и извлеченные из-под стен семи исчезнувших царств на свет нового дня.

Шлиман ни минуты не сомневался в том, что нашел именно этот клад. И лишь незадолго до его смерти было доказано, что в пылу увлечения он допустил ошибку. Троя находилась вовсе не во втором и не в третьем слое снизу, а в шестом. И найденный Шлиманом клад принадлежал царю, жившему за тысячу лет до Приама⁹.

Таясь, словно воры, Шлиман и его жена осторожно перенесли сокровища в стоявшую неподалеку хижину. На грубый деревянный стол легла груда драгоценностей: диадемы и застежки, цепи и блюда, пуговицы, украшения, филигрань.

Можно предположить, что кто-либо из семьи Приама в спешке уложил сокровища в ларь, так и не успев вынуть из него ключ, и попытался их унести, но погиб на крепостной стене от руки врага или был настигнут пожаром. Брошенный им ларь был сразу же погребен под обломками стоявшей неподалеку дворцовой постройки и пеплом, образовавшими слой в пять-шесть футов¹⁰.

И вот фантазер Шлиман берет пару серег, ожерелье и надевает эти старинные, тысячелетние украшения на двадцатилетнюю гречанку – свою красавицу-жену. «Елена…» – шепчет он.

Но как поступить с кладом? Шлиман не сможет сохранить находку в тайне, слухи о ней все равно просочатся. С помощью родственников жены он весьма авантюристическим образом переправляет сокровища в Афины, а оттуда на родину. И когда по требованию турецкого посла его дом опечатывают, чиновники не находят ничего – золота и след простыл.

Можно ли назвать его вором? Законодательство Турции допускает различные толкования вопроса о принадлежности античных находок. Здесь царит произвол. Стоит ли удивляться тому, что человек, который ради осуществления заветной мечты перевернул всю свою жизнь, попытался спасти для себя – и тем самым для европейской науки – золотой клад?

Разве за 70 лет до этого Томас Брюс, седьмой граф Элджин (Элгин) и одиннадцатый граф Кинкардин, не поступил также?

Афины в те времена еще принадлежали Турции. В фирмане, полученном лордом Элджином, содержалась следующая фраза: «Никто не должен чинить ему препятствий, если он пожелает вывезти из Акрополя несколько каменных плит с надписями или фигурами». Элджин очень широко истолковал эту фразу: он отправил в Лондон 200 ящиков с архитектурными деталями Парфенона.

В течение нескольких лет продолжались споры о праве собственности на эти великолепные памятники греческого искусства. Лорду Элджину его коллекция стоила 74 240 фунтов. А когда в 1816 году специальная комиссия парламента признала целесообразным приобрести ее для Британского музея, лорду заплатили 35 000 фунтов, что не составило и половины ее стоимости¹¹.

Найдя «сокровища царя Приама», Шлиман почувствовал, что достиг вершины жизни. Можно ли было после такого успеха рассчитывать на что-нибудь большее?

Глава 5
Маска Агамемнона

В области археологии Шлиман достиг трех вершин. «Сокровища царя Приама», о которых мы рассказали в предыдущей главе, стали первой. Второй суждено было стать царским погребениям в Микенах.

Одной из наиболее мрачных и одновременно самых возвышенных, полной темных страстей глав истории Греции является история Пелопидов из Микен, история возвращения и гибели Агамемнона¹².

Девять лет стоял Агамемнон перед Троей. Эгисф использовал это время:

 
Тою порою, как билися мы на полях Илионских,
Он в безопасном углу многоконного града Аргоса
Сердце жены Агамемнона лестью опутывал хитрой…⁶
 

Эгисф поставил часового, который должен был предупредить его о возвращении супруга Клитемнестры, и окружил себя вооруженными приспешниками. Потом он пригласил Агамемнона на пир, но, «преступные козни замыслив», убил его, «подобно тому, как быков убивают за жвачкой». Не спасся и никто из спутников Агамемнона, ни один из тех, кто прибыл вместе с ним.

Прошли долгие восемь лет, прежде чем Орест, сын Агамемнона, отомстил за отца, расправившись с Клитемнестрой, своей матерью, и Эгисфом-убийцей.

Эти события вдохновляли многих драматургов. Агамемнону посвящена самая выдающаяся трагедия Эсхила⁷. Французский писатель Жан Поль Сартр написал драму об Оресте⁸. Память о «царе среди мужей», одном из самых могущественных и богатых правителей, владыке Пелопоннеса, никогда не угасала.

Но Микены были не только кровавыми. Троя, судя по описаниям Гомера, слыла очень богатым городом. Микены же были еще богаче: Гомер везде называет этот город «злато-обильным». Околдованный «сокровищами царя Приама», Шлиман принялся за поиски нового клада и – кто бы мог себе такое представить? – нашел его!

Микены находятся на полпути между Аргосом и Коринфским перешейком. Если взглянуть на эту бывшую царскую резиденцию с запада, прежде всего бросаются в глаза сплошные развалины. Это остатки огромных стен, позади которых вначале отлого, а затем все более круто вздымается гора Эвбея с часовней Илии-пророка.

Примерно около 170 года н. э. здесь побывал Павсаний⁹. Он описал все, что ему довелось увидеть, – безусловно, больше того, что смог увидеть Шлиман.

В одном задача археолога отличалась здесь от той, которую приходилось решать в Трое: Микены не требовалось искать, их месторасположение угадывалось совершенно отчетливо. Правда, развалины покрывала пыль тысячелетий, и там, где некогда ступали цари, ныне мирно паслись овцы. Тем не менее эти руины, немые свидетели былого могущества, роскоши и великолепия, все-таки существовали.

Главный вход во дворец, так называемые Львиные ворота, перед которыми в изумлении застывали все, кому довелось их увидеть, был открыт всем взорам, как и «сокровищницы» (в свое время их принимали за печи для выпечки хлеба), в том числе самая знаменитая из них – «Сокровищница Атрея», первого Пелопида, отца Агамемнона. Это было подземное куполообразное помещение высотой более 13 метров, своды которого сложили из циклопических камней, связанных друг с другом лишь силой собственной тяжести.

Некоторые античные писатели считали, что именно здесь, в этом районе, находится гробница Агамемнона и его друзей, убитых вместе с ним. Местоположение города вопросов не вызывало, чего нельзя сказать о гробнице.

Найти Трою наперекор всем ученым Шлиману помог Гомер. На сей же раз Шлиман опирался на одно место из Павсания, которое считал неверно переведенным и интерпретированным. По общему мнению (два крупнейших авторитета – англичанин Додуэлл и немец Курциус – придерживались именно его), Павсаний относил гробницу Агамемнона за кольцо крепостного вала. Шлиман же доказывал, что она находится внутри кольца. Подобное убеждение, опять-таки не столько научно обоснованное, сколько подкрепленное неколебимой верой в письменные свидетельства древних авторов, он высказал впервые еще в своей книге об Итаке. Впрочем, это не столь важно. Важно то, что раскопки подтвердили его правоту.

Я приступил к этой большой работе 7 августа 1876 года вместе с 63 рабочими… Начиная с 19 августа в моем распоряжении находились в среднем 125 человек и четыре телеги, и мне удалось добиться неплохих результатов.

Итак, первым, что он обнаружил, не считая бесчисленного множества ваз, оказался какой-то круг, образованный двойным кольцом вертикально поставленных камней. Ничтоже сумняшеся, Шлиман решил, что раскопал микенскую агору. Странный каменный круг он принял за скамью, на которой восседали отцы города во время совещаний и судебных заседаний, – ту самую скамью, на которой в «Электре» Еврипида стоял вестник, призывавший народ на агору.

Последнее пристанище царей: разрез и план «Сокровищницы Атрея» в Микенах на холме Панагица.

И когда Шлиман у того же Павсания обнаружил еще одно упоминание об агоре: «Здесь собирались они на свои собрания, на том месте, где покоился прах героя», то с маниакальной убежденностью, приведшей его через шесть городов к «сокровищам царя Приама», уверовал, что стоит на могиле Агамемнона.

Затем он обнаружил девять гробниц. Пять из них представляли собой шахты-могилы и находились внутри крепости. Остальные четыре, с великолепно сохранившимися рельефами, относящиеся к следующему веку, имели куполообразную форму и располагались вне крепостных стен. Теперь у Шлимана пропали последние сомнения. Присущая исследователям осторожность ему изменила, и он записал:

Действительно, я нисколько не сомневаюсь, что мне удалось найти те самые гробницы, о которых Павсаний пишет, что в них похоронены Атрей, царь эллинов Агамемнон, его возница Эвримедон, Кассандра и их спутники.

Между тем работа у «сокровищницы» возле Львиных ворот продвигалась медленно: почва была тверда как камень. Но и здесь Шлиманом руководила все та же уверенность маньяка:

Я убежден в правильности легенд, согласно которым в этих таинственных постройках хранились сокровища царей.

И уже первые находки, сделанные среди мусора, который пришлось отгребать в сторону, для того чтобы отыскать вход, намного превзошли своим изяществом, красотой и качеством материала все обнаруженное Шлиманом в Трое. Обломки фризов, расписные вазы, терракотовые статуэтки Геры, формы для отливки украшений («Эти украшения, вероятно, изготавливались из золота и серебра», – тут же заключил кладоискатель), глазурованные украшения из глины, стеклянные бусы, геммы…

О том, какую работу проделал Шлиман вместе со своими рабочими, можно судить по следующему его замечанию:

До сих пор мне еще не встретился слой мусора толщиной более чем в 26 футов, да и тот только около самой стены – здесь целый утес, но далее слой мусора не превышает 13–20 футов.

Игра стоила свеч.

Шестым декабря 1876 года датирована запись Шлимана об открытии первой могилы. Далее следовало действовать с величайшей осторожностью.

В течение 25 дней его жена Софья, верная и неутомимая помощница, работала буквально не разгибая спины. Она просеивала руками землю, рыхлила ее ножом.

Вместе они нашли еще пять могил, а в могилах – останки 15 человек. Королю Греции была отправлена телеграмма:

С величайшей радостью сообщаю Вашему Величеству, что мне удалось найти погребения, в которых были похоронены Агамемнон, Кассандра, Эвримедон и их друзья, умерщвленные во время трапезы Клитемнестрой и ее любовником Эгисфом.

Можно себе представить, какое потрясение испытывал Шлиман, когда он отрывал останки тех, кто, как ему казалось, жил в страстях и ненависти более двух тысяч лет тому назад.

Шлиман не сомневался в своей правоте. И в самом деле, разве мало было оснований придерживаться подобной точки зрения? Разве не казалось, что факты полностью подтверждают его выводы?

«Тела усопших были буквально осыпаны драгоценностями и золотом… Неужели обыкновенным смертным положили бы в могилу такие сокровища?» – спрашивал Шлиман. Было найдено дорогое оружие, призванное служить умершему защитой от всяких случайностей в царстве теней.

В то же время Шлиман указывал на совершенно явные следы того, что огненное погребение совершалось с поспешностью. Те, кто его совершал, даже не дали себе труда дождаться, пока огонь полностью сделает свое дело. Они забросали полусожженные трупы землей и галькой с торопливостью убийц, которые хотят замести следы преступления.

И хотя драгоценные украшения указывали на попытки соблюсти, хотя бы отчасти, обычаи того времени, сами могилы, не говоря уже об усопших, имели такой откровенно неприличный вид, который мог уготовить жертве только изощренный в ненависти убийца. Разве покойные не были, «словно падаль, брошены в жалкие ямы»?

Шлиман призвал на помощь авторитетных для него древних писателей. Он цитировал «Агамемнона» Эсхила, «Электру» Софокла и «Орестею» Еврипида. У него не было ни малейшего сомнения в своей правоте.

И все же – сегодня мы это знаем совершенно точно – он ошибался. Да, он нашел под агорой царские погребения, но не Агамемнона и его спутников, а людей совершенно другой эпохи – погребения, которые были по меньшей мере лет на 400 старше погребения Агамемнона.

Но это, в общем, несущественно. Важно то, что он сделал еще один гигантский шаг по пути, ведущему к открытию Древнего мира, вновь подтвердил правдивость сведений Гомера и обнаружил сокровища – не только в научном смысле слова, – которым мы обязаны сведениями о культуре, лежащей в основе всей европейской цивилизации.

«Я открыл для археологии совершенно новый мир, о котором никто даже и не подозревал».

И этот непостижимый человек, оказавшийся – в какой уже раз – на вершине успеха, телеграфирующий министрам и королям, человек, необычайно гордый, но отнюдь не высокомерный, в тот момент, когда весь мир ожидает от него новых известий, помнит о самых незначительных делах и способен до глубины души возмутиться малейшим проявлением несправедливости.

Однажды в числе многих других раскопки посетил император Бразилии. Осмотрев Микены, он, уезжая, дал полицейскому Леонардосу 40 франков (поистине царские чаевые!). Леонардос всегда дружелюбно и лояльно относился к Шлиману, и тот пришел в негодование, узнав о распространяемых завистливыми чиновниками слухах: на самом деле Леонардос будто бы получил не 40, а 1000 франков и скрыл это. Когда Леонардоса отстранили от должности, Шлиман начал действовать.

Всемирно известный ученый готов ради безвестного полицейского прибегнуть к самым важным из своих связей. Он телеграфирует прямо министру:

В награду за те многие сотни миллионов, на которые я сделал Грецию богаче, прошу оказать мне любезность – простить моего друга-полицейского Леонардоса из Нафплиона и оставить его на своем посту. Сделайте это для меня.

Но ответ задерживается, и Шлиман посылает вторую телеграмму:

Клянусь, полицейский Леонардос честный и порядочный человек. Все только клевета. Даю гарантию, он получил только 40 франков. Требую справедливости.

Более того, Шлиман идет на самый невероятный шаг: отправляет телеграмму императору Бразилии, который тем временем уже успел прибыть в Каир:

Покидая Нафплион, Вы, Ваше Величество, дали полицейскому Леониду Леонардосу 40 франков для раздачи всем полицейским. Бургомистр, стремясь оклеветать этого честного малого, утверждает, будто он получил от Вас 1000 франков. Леонардоса отстранили от должности, и только с величайшим трудом мне удалось спасти его от тюрьмы. Поскольку я уже много лет знаю его как честнейшего на свете человека, прошу Вас, Ваше Величество, во имя святой правды и человечности протелеграфировать мне: сколько получил Леонардос – 40 франков или более?

И ученый Генрих Шлиман, действуя во имя справедливости, заставляет императора Бразилии перед лицом всего мира признаться в своей скупости. Полицейский Леонардос спасен. Так действует Шлиман, фантазер и мечтатель, когда речь идет о древних мирах; холодный, рассудительный детектив, когда охотится за кладами; Михаэль Кольхаас¹⁰, когда сражается за правое дело.

Клад, найденный Шлиманом, был огромен. Лишь много позже, уже в двадцатом столетии, его превзошла знаменитая находка Карнарвона и Картера в Египте. «Все музеи мира, вместе взятые, не обладают и одной пятой частью этих богатств», – писал Шлиман.

В первой могиле Шлиман насчитал 15 золотых диадем – по пять на каждом из усопших. Кроме того, там обнаружились золотые лавровые венки и украшения в виде свастик.

В другой могиле – в ней лежали останки трех женщин – он собрал более 700 тонких золотых пластинок с великолепным орнаментом из изображений животных, медуз, осьминогов. Золотые украшения с изображением львов и других зверей, сражающихся воинов; украшения в форме львов и грифов, лежащих оленей и женщин с голубями…

На одном из скелетов была золотая корона с 36 золотыми листками. Она украшала голову, уже почти обратившуюся в прах. Рядом лежала еще одна великолепная диадема с приставшими к ней фрагментами черепа.

Достойные царских пиров золотые сосуды из Микен.

Он нашел еще пять золотых диадем с золотой проволокой, при помощи которой они закреплялись на голове, бесчисленное множество золотых украшений со свастиками, розетками и спиралями, головные булавки, украшения из горного хрусталя и обломки изделий из агата, миндалевидные геммы из сардоникса и аметиста.

Он нашел секиры из позолоченного серебра с рукоятками из горного хрусталя, кубки и ларчики из золота, изделия из алебастра.

Но, самое главное, он нашел золотые маски и нагрудные дощечки, которые, как утверждала традиция, употреблялись для защиты венценосных усопших от какого-либо постороннего воздействия.

Ползая на коленях, он соскребал слой глины (ему и на этот раз помогала жена), под которым были скрыты останки пяти человек из четвертой могилы. Уже через несколько часов головы усопших превратились в пыль. Но золотые, мягко поблескивающие маски сохранили форму лиц. Черты этих лиц были совершенно индивидуальны. «Вне всякого сомнения, каждая из масок должна была являться портретом усопшего».

Ему удалось обнаружить перстни с печатями и великолепными камеями, браслеты, тиары и пояса, 110 золотых цветов, 68 золотых пуговиц без орнамента и 118 золотых пуговиц с резным орнаментом – нет, на следующей же странице он упоминает еще о 130 золотых пуговицах, а далее о золотой модели храма, о золотом осьминоге…

Но, пожалуй, достаточно. Мы не будем продолжать: описание находок Шлимана занимает 206 страниц большого формата. И все это золото, золото, золото…

Вечером того дня, когда ночные тени опустились на микенский акрополь, Шлиман – «впервые после перерыва в 2344 года» – приказал зажечь здесь костры, напоминающие о тех, что в свое время известили Клитемнестру и ее любовника о грядущем прибытии Агамемнона. На этот раз, однако, костры должны были отпугивать воров от одного из самых богатых кладов, когда-либо изъятых из гробниц умерших царей.

Глава 6
Шлиман и наука

Третьи большие раскопки Шлимана не дали золота, но в результате их он открыл поселение в Тиринфе. Благодаря им и предыдущим открытиям Шлимана в Микенах, а также тем, которые сделал на Крите 10 лет спустя английский археолог Эванс, постепенно начали вырисовываться очертания древней цивилизации, некогда господствовавшей во всем Средиземноморье.

Но прежде чем поведать об этом, мы позволим себе сказать несколько слов о месте Шлимана в науке его времени. Этот вопрос не потерял своей актуальности. Ведь и сегодня еще каждому исследователю приходится работать под перекрестным огнем критики, исходящей как от широкой публики, так и от ученого мира.

Сообщения Шлимана воспринимались совершенно иной аудиторией, чем «Донесения» Винкельмана. Светский человек восемнадцатого столетия, Винкельман писал для людей образованных, для небольшого круга посвященных, для владельцев музеев или, по крайней мере, тех, кто благодаря принадлежности к высшему обществу имел доступ к памятникам искусства древности.

Этот узкий мирок был потрясен раскопками Помпеи. Известие о каждой новой находке приводило его в восторг, но интересы этого мирка никогда не шли дальше эстетического любования. Влияние Винкельмана было весьма действенным, однако он нуждался в посредниках, в медиумах – поэтах и писателях, которые помогли вынести его идеи за пределы узкого круга просвещенных людей.

Шлиман действовал без посредников. Он сам сообщал обо всех своих находках и сам был их первым почитателем. Его письма распространялись по всему свету, его статьи печатались во всех газетах. Если бы в те времена существовали радио, кино, телевидение, Шлиман бы первым воспользовался ими.

Его открытия в Трое вызвали бурю не в узком кругу образованных людей, но в душе каждого человека. Винкельмановские описания статуй были близки сердцу эстетов, приводили в восхищение знатоков. Шлимановские золотые клады потрясли умы людей, живших во времена экономического подъема, ценивших так называемых selfmademen и обладавших здравым смыслом, людей, которые стали на сторону Шлимана, когда «чистая наука» отвернулась от «профана и дилетанта».

Через два-три года после шлимановских газетных сообщений 1873 года некий директор музея вспоминал:

Когда появились эти сообщения, волнение охватило и публику, и ученых. Повсюду: в домах, на улице, в почтовых каретах и железнодорожных вагонах – только и было разговоров что о Трое. Удивление и любопытство охватило всех.

Если Винкельман показал нам, по выражению Гердера, «тайну греков лишь издали», то Шлиману принадлежит честь открытия всего мира Античности. С удивительной смелостью он вывел археологию из освещенных тусклым светом керосиновых ламп кабинетов ученых под залитый солнцем свод эллинских небес и с помощью заступа решил проблему Трои. Он совершил прыжок из сферы классической филологии в живую предысторию и превратил ее в классическую науку.

Темпы, которыми осуществлялась эта революция, неизменный успех Шлимана, сам он, не то купец, не то ученый, достигший, однако, поразительных успехов и на том и на другом поприще, «рекламный характер» его публикаций – все это шокировало ученый мир, и в первую очередь – немцев.

Чтобы представить себе размах вспыхнувшего против него мятежа, достаточно вспомнить, что в годы, когда Шлиман уже развернул свою деятельность, вышло в свет 90 посвященных Трое и Гомеру работ, принадлежавших перу кабинетных ученых.

Основной огонь своих филиппик противники Шлимана обрушили на его дилетантизм. (Нам и в дальнейшем, на протяжении всей истории археологии, будет встречаться мрачная фигура археолога-профессионала, который с тупой цеховой ограниченностью преследует тех, кто отваживается помыслить о новом прыжке в неизведанное.) Нападки на Шлимана носили весьма серьезный характер. Именно поэтому здесь следует привести некоторые выдержки и цитаты. Первое слово предоставляем одному весьма озлобленному философу – Артуру Шопенгауэру:

«Дилетанты», «дилетанты» – так пренебрежительно называют тех, кто занимается какой-либо наукой или искусством из любви – per il loro diletto – и испытывает от этого радость, те, кто превратил эти занятия в средство для заработка. Это пренебрежение основывается на присущем им низком, гнусном убеждении, что ни один человек никогда серьезно не возьмется за то или иное дело, если к этому его не побуждает голод, нужда или еще что-нибудь в этом роде. Публика воспитана в том же духе и поэтому придерживается того же мнения. Она обычно с почтением относится к «специалистам» и с недоверием – к дилетантам. В действительности же, наоборот, для дилетанта его дело – цель, а для специалиста оно всего лишь средство, и лишь тот с полной серьезностью отдается делу, кто интересуется им, кто занимается им с любовью, con amore. Именно такие люди, а не поденщики совершили все великое.

Профессор Вильгельм Дёрпфельд, сотрудник Шлимана, его советчик и друг, один из немногих специалистов, которых Германия дала ему в помощь, писал в 1932 году:

Он [Шлиман] так и не понял и никогда не мог бы понять, почему некоторые ученые, и в частности немецкие филологи, встретили его работы о Трое и Итаке насмешками и издевательствами. Я также всегда сожалел о том, что некоторые крупные ученые впоследствии встретили насмешками и мои сообщения о раскопках в гомеровских местах, ибо считаю их иронические замечания не только несправедливыми, но и научно несостоятельными.

Недоверие «специалиста» к удачливому аутсайдеру – это недоверие мещанина к гению. Человек, не покидающий наезженной колеи обеспеченного образа жизни, презирает того, кто выбирает нехоженые тропы, кто «поставил на ничто». Это презрение необоснованно.

Если мы возьмем историю научных открытий за какой угодно период, нам будет не так трудно установить, что многие из них сделаны «дилетантами», «аутсайдерами» или вовсе самоучками-автодидактами, людьми, одержимыми одной идеей; людьми, которые не знали тормоза специального образования, шор специализации и просто перемахивали барьеры академических традиций.

Отто фон Герике, величайший немецкий физик восемнадцатого столетия, был по образованию юристом. Дени Папен¹¹ изначально изучал медицину.

Бенджамин Франклин, сын простого мыловара, не получив ни гимназического, ни университетского образования, стал не только выдающимся политиком (этого достигали люди и с меньшими способностями), но и великим ученым.

Гальвани, один из основателей электрофизиологии, медик по профессии, как доказывает Вильгельм Освальд в «Истории электрохимии», обязан своими открытиями именно пробелам в знаниях.

До четырнадцати лет не умел ни читать, ни писать Фраунгофер, автор выдающихся работ о спектре Солнца. А сын кузнеца Майкл Фарадей, один из самых значительных естествоиспытателей, начал свою карьеру переплетчиком.

На медицинском поприще трудился Юлиус Роберт фон Майер, чьи исследования – в числе прочих – позволили обосновать закон сохранения энергии, а также Гельмгольц, когда в двадцатишестилетнем возрасте опубликовал свою первую работу на ту же тему.

Математик и физик Бюффон самые выдающиеся труды посвятил геологии. Профессор анатомии Томас фон Зёммеринг в 1809 году построил и испытал электрохимический телеграф.

Сэмюэл Морзе был художником, точно так же как и Дагер. Первый создал телеграфную азбуку, второй изобрел фотографию.

Одержимые, сотворившие управляемый воздушный корабль, – граф Цеппелин, Гросс и фон Парсеваль состояли на военной службе в офицерских чинах и не имели о технике ни малейшего понятия.

Список бесконечен. Если исключить этих людей и их достижения из истории науки, ее здание обрушится. И тем не менее каждого из них преследовали насмешки и издевательства.

Перечень можно продолжать и применительно к истории науки, которой мы здесь занимаемся. Первыми серьезными переводами с санскрита мы обязаны не ориенталисту, а судье из Бенгалии сэру Уильяму Джонсу. Георг Фридрих Гротефенд, первым расшифровавший клинопись, получил классическое филологическое образование. Его последователь Роулинсон подвизался на военной и дипломатической стезе. Первые шаги на долгом пути расшифровки иероглифов сделал врач Томас Юнг. А Шампольон, который довел эту работу до конца, был профессором истории. Пергамский алтарь раскопал железнодорожный инженер Карл Хуман.

Достаточно ли примеров, чтобы стала ясна основная наша мысль? Мы не оспариваем роли специалистов. Но разве судят не по результатам, если, разумеется, средства были чистыми? Разве «аутсайдеры» не достойны особой благодарности?

Да, во время своих первых раскопок Шлиман допустил серьезные ошибки. Он уничтожил ряд древних сооружений, он разрушил стены, а все это представляло определенную ценность. Но Эдуард Мейер, крупнейший немецкий историк, отпустил ему этот грех. «Для науки, – писал он, – методика Шлимана, который начинал свои поиски в самых нижних слоях, оказалась весьма плодотворной. При систематических раскопках было бы очень трудно обнаружить старые слои, скрывавшиеся в толще холма, а значит, ту культуру, которую мы обозначаем как троянскую».

Трагической неудачей было то, что именно первые определения и датировки Шлимана почти все оказались неверными. Впрочем, открыв Америку, Колумб полагал, что ему удалось достичь берегов Индии. И разве это умаляет хоть сколько-нибудь его заслуги?

Бесспорно одно: если в первый год Шлиман вел себя на холме Гиссарлык как мальчик, который, стремясь разобраться в устройстве игрушки, разбивает ее молотком, то человека, открывшего Микены и Тиринф, трудно не признать настоящим специалистом-археологом. С этим соглашались и Дёрпфельд, и великий Эванс (последний, однако, с оговорками).

В свое время от «деспотической» Пруссии немало натерпелся Винкельман. Шлиман также много пережил из-за того, что остался не понятым в стране, где родились он сам и его юношеские мечты.

Даже в 1888 году, когда результаты его раскопок были известны всему миру, в этой стране увидело свет второе издание книги некоего Форхгаммера «Объяснение „Илиады“» (Erklärung der Ilias), в которой делалась бесславная попытка представить Троянскую войну как борьбу морских и речных течений, тумана и дождя на Троянской равнине.

Шлиман защищался как лев. Когда капитан Бёттихер, главный его противник, додумался до утверждения, будто Шлиман во время своих раскопок специально разрушил городские стены, чтобы уничтожить все, что могло бы противоречить его гипотезам о древней Трое, тот пригласил капитана в Гиссарлык, взяв на себя все расходы по путешествию.

Присутствовавшие при встрече компетентные лица подтвердили правильность точки зрения Шлимана и Дёрпфельда. Капитан внимательно осмотрелся вокруг, скорчил недовольную мину и, вернувшись домой, принялся утверждать, будто «так называемая Троя» есть на самом деле не что иное, как огромный античный некрополь.

Вильгельм Дёрпфельд

(1853–1940)

Тогда Шлиман во время четвертых раскопок 1890 года пригласил на холм специалистов со всего мира. У подножия холма, в долине Скамандра, он соорудил дощатые домики, в которых должны были найти приют четырнадцать ученых. На его приглашение откликнулись англичане, американцы, французы, немцы (в их числе Вирхов). И, потрясенные всем увиденным, пришли к тем же выводам, что Шлиман и Дёрпфельд.

Шлиман собрал уникальные коллекции. По его завещанию они должны были перейти в собственность той нации, которую, как писал Шлиман, «я люблю и ценю больше всего». В свое время он предлагал их греческому правительству, затем французскому. Одному русскому барону он писал в 1876 году в Петербург:

Когда несколько лет назад меня спросили о цене моей троянской коллекции, я назвал цифру 80 000 фунтов. Но я провел двадцать лет в Петербурге, и все мои симпатии принадлежат России. Поскольку я бы очень хотел, чтобы коллекция попала именно в эту страну, я прошу у русского правительства 50 000 фунтов и в случае необходимости готов даже снизить цену до 40 000 фунтов.

Однако самые искренние его привязанности – он неоднократно об этом говорил – принадлежали Англии, где его деятельность нашла самый широкий отклик, где «Таймс» предоставляла ему свои полосы еще в те времена, когда все немецкие газеты были для него закрыты. Британский премьер-министр Гладстон написал предисловие к его книге о Микенах, а еще ранее знаменитый востоковед Арчибальд Генри Сейс из Оксфорда – к книге о Трое.

Тем, что коллекции все же в конце концов попали «на вечное владение и сохранение» в Берлин, мы опять-таки обязаны (какая ирония судьбы!) человеку, увлекавшемуся археологией лишь как любитель, – великому врачу Вирхову, которому удалось добиться избрания Шлимана почетным членом Антропологического общества, а несколько позже – и почетным гражданином Берлина, наряду с Бисмарком и Мольтке¹².

Глава 7
Микены, Тиринф, остров загадок

В 1876 году, 54 лет от роду, Шлиман приступил к раскопкам в Микенах. В 1878–1879 годах при поддержке Вирхова он вторично раскапывает Трою. В 1880 году открывает в Орхомене, третьем городе, который Гомер наделяет эпитетом «златообильный», сокровищницу царя Миния. В 1882 году совместно с Дёрпфельдом вновь, в третий раз, раскапывает Трою, а двумя годами позже начинает раскопки в Тиринфе.

И снова знакомая картина: крепостная стена Тиринфа находится прямо на поверхности, она не скрыта под слоем земли. Пожар превратил ее камни в известку, а скреплявшую их глину – в настоящий кирпич. Археологи принимали ее за остатки средневековой стены, и в греческих путеводителях было написано, что в Тиринфе нет никаких особых достопримечательностей.

Шлиман опять доверился древним авторам. Он начал копать с таким рвением, что разорил тминную плантацию одного крестьянина из Кофиниона и вынужден был уплатить штраф в 275 франков.

Тиринф считался родиной Геракла. Циклопические стены вызывали во времена Античности восхищение. Павсаний ставит их в один ряд с пирамидами. Рассказывали, что Прет (Проит), легендарный правитель Тиринфа, позвал семь циклопов, которые и выстроили ему эти стены. Впоследствии такие же стены были сооружены в других местах, прежде всего в Микенах, что дало основание Еврипиду называть Арголиду «циклопической страной».

Во время раскопок Шлиман наткнулся на стены дворца, превосходящего своими размерами все когда-либо виденное и дающего великолепное представление о древнем народе, который дворец построил, и о царях, которые здесь жили.

Город возвышался на известняковой скале, словно форт. Стены его были выложены из каменных блоков длиной в 2–3 метра, а высотой и толщиной в 1 метр. В нижней части города, там, где находились хозяйственные постройки и конюшни, толщина стен составляла 7–8 метров. Наверху, где жил хозяин дворца, стены достигали 11 метров в толщину, высота их равнялась 16 метрам.

Какое зрелище должны были представлять собой внутренние помещения дворца, когда их заполняли толпы вооруженных воинов!

До сих пор о планировке гомеровских дворцов ничего не было известно, ибо никаких следов не сохранилось от дворца Менелая, Одиссея и прочих властителей. Руины Приамовой Трои также не позволяли разобраться в плане построек.

Здесь же явился свету настоящий гомеровский дворец с залами и колоннадами, с красивым мегароном (залом, имеющим очаг посередине), с атриумом и пропилеями. Здесь еще можно было увидеть остатки бани, где герои Гомера мылись и умащивали себя. (Пол в бане представлял собой цельную известняковую плиту весом в 20 тонн.) Здесь под заступом исследователя открывались картины, вызывающие в памяти те места из «Одиссеи», где повествуется о возвращении Хитроумного, о пире женихов, о кровавой бойне в большом зале.

Но еще больший интерес вызывали керамика и стенная роспись. Уже с самого начала Шлиману стало ясно, что найденные им в Тиринфе вазы и глиняная посуда родственны тем гончарным изделиям, которые он нашел в Микенах. Более того, тиринфская керамика, несомненно, родственна изделиям из глины, обнаруженным другими археологами в Азине, Нафплионе, Элевсине и на различных островах, прежде всего на Крите.

Разве найденное им в Микенах страусовое яйцо (сначала он принял его за алебастровую вазу) не свидетельствовало о связях Микен с Египтом? Разве он не встретил здесь ваз с так называемым геометрическим орнаментом, таких же, какие еще за полторы тысячи лет до нашей эры финикийцы привозили ко двору Тутмоса III?

И он подбирает один аргумент за другим, чтобы доказать, что напал на след культурных связей азиатского или африканского происхождения, на след цивилизации, которая была распространена на всем восточном берегу Греции и островах Эгейского моря, центр которой, вероятно, находился на острове Крит. Сегодня мы называем эту культуру крито-микенской. Шлиман первым обнаружил ее следы, но открыть ее предстояло другому исследователю.

Все стены во дворце были побелены, их украшали расписные фризы, протянувшиеся желто-голубым поясом на высоте человеческого роста.

Одна из росписей представляла особый интерес: изображенный на голубом фоне могучий бык выкатил в бешенстве глаза, вытянутый хвост выдает дикую ярость. А на быке, держась за его рог, то ли подпрыгивает, то ли танцует всадник.

По этому поводу Шлиман приводит в своей книге о Тиринфе слова некоего доктора Фабрициуса:

Можно предположить, что всадник – это искусный наездник или укротитель быков, который показывает свое мастерство, свою готовность в любую минуту вспрыгнуть на спину разъяренного животного, так же как это делает упомянутый в известном месте «Илиады» укротитель лошадей, который, управляя четверкой коней, перепрыгивает на всем скаку со спины одной лошади на другую.

Это объяснение, к которому, очевидно, Шлиман в то время ничего не мог добавить, было, однако, недостаточным. Но если бы Шлиман исполнил намерение, к которому часто возвращался в мыслях, и поехал на остров Крит, он нашел бы там такое, что, дополнив роспись, многое бы прояснило и стало бы венцом дела его жизни.

Мысль заняться раскопками на Крите, в частности у Кносса, не оставляла Шлимана до его последнего часа. За год до смерти он писал:

Мне бы хотелось достойно увенчать дело моей жизни, завершив ее большой работой: откопать древний дворец кносских царей на Крите, который, как мне кажется, я открыл три года назад.

Но препятствия были велики.

Правда, Шлиман сумел раздобыть письменное разрешение губернатора Крита, однако владелец холма заломил сумасшедшую цену. Он запросил ни больше ни меньше как 100 тысяч франков и только за эту сумму соглашался продать свой участок. Шлиман долго торговался и в конце концов сбил цену до 40 тысяч.

Однако, возвратившись на Крит с тем, чтобы подписать договор, он пересчитал число оливковых деревьев в своем новом имении и, к своему удивлению, обнаружил, что участок отрезан совершенно не так, как было сказано в договоре: вместо 2500 оливковых деревьев там оказалось всего лишь 888.

И тогда Шлиман отказался от сделки: торговец взял в нем верх над археологом. Пожертвовав ради науки целым состоянием, он из-за 1612 оливковых деревьев лишил себя возможности отыскать ключ к тем проблемам, которые сам же выдвинул в ходе своих открытий, но сумел разрешить лишь отчасти.

Стоит ли об этом сожалеть? Нет. Смерть, вырвав в 1890 году из его рук заступ, уложила в могилу великого исследователя, жизнь которого была богата и содержательна.

Рождественские праздники 1890 года он хотел провести с женой и детьми. Его очень мучило разболевшееся ухо. Занятый новыми проектами, он ограничился тем, что при проезде через Италию проконсультировался с двумя-тремя врачами. Они успокоили его.

Но в первый день Рождества он упал прямо посреди площади Пьяцца делла Санта-Карита в Неаполе, не потеряв, правда, сознания, но лишившись речи.

Добрые люди доставили миллионера в больницу, однако там его отказались принять. Тогда его отправили в полицию. Здесь при нем обнаружили адрес одного из врачей и вызвали его. Прибывший медик опознал пациента и послал за дрожками. Оглядев лежащего на полу человека в простой, пожалуй, даже бедной одежде, кучер поинтересовался, кто, собственно, будет платить. «Он богач», – ответил доктор и в доказательство вытащил из кармана больного кошелек, туго набитый золотом.

Шлиман промучился всю ночь. Он был все время в сознании. К утру он умер.

Тело его привезли в Афины. Проститься с ним пришли король и наследный принц, дипломатические представители, греческие министры, руководители всех греческих научных институтов. Перед бюстом Гомера благодарили они друга эллинов, человека, который сделал историю Греции богаче на тысячу лет. У гроба стояли жена и дети – Андромаха и Агамемнон.

Глава 8
Нить Ариадны

Почти полностью замкнуть круг, смутные очертания которого скорее угадал, чем увидел Шлиман, было суждено человеку по имени Артур Эванс. Он родился в 1851 году, и, следовательно, в год смерти Шлимана ему было 39 лет.

Англичанин с головы до пят, Эванс являл собой полную противоположность Шлиману. Он получил образование в Хэрроу, Оксфорде и Гёттингене. Увлекшись расшифровкой иероглифов, нашел неизвестные ему знаки, которые привели его на Крит, где в 1900 году он приступил к раскопкам. В 1909 году Эванс стал профессором археологии в Оксфорде.

Медленно, но верно поднимаясь по научной иерархической лестнице, он наконец сумел добавить к своему имени «сэр». Артур Эванс был отмечен многими наградами. В частности, в 1936 году Королевское общество наградило его медалью Копли¹³.

Короче говоря, по складу характера и развитию Эванс был полной противоположностью вечно мятущемуся, необузданному Шлиману. Однако результаты его исследований оказались не менее интересными.

Артур Эванс

(1851–1941)

Эванс прибыл на Крит, чтобы всего лишь проверить свою теорию касательно заинтересовавших его письменных знаков, и не рассчитывал задержаться здесь надолго. Однако, разъезжая по острову, он обратил внимание на огромные кучи щебня и руины – те самые, которые в свое время увлекли и околдовали Шлимана.

И вот в один прекрасный день Эванс оставил свою теорию письменности и взялся за лопату. Это случилось, как мы уже упоминали, в 1900 году. Годом позже он объявил, что ему понадобится по меньшей мере еще год, чтобы раскопать все представляющее интерес для науки.

И снова ученый заблуждался. Спустя четверть века он все еще продолжал свои раскопки на том же месте. Он шел по следам легенд и мифов – совсем как Шлиман. Подобно Шлиману, он раскапывал дворцы и клады. Он завершил работу над картиной, контуры которой тот наметил, но одновременно набросал эскизы ко многим другим полотнам, для которых у нас пока еще не хватает красок.

Воткнув заступ в землю Крита, Эванс встретился с островом загадок.

Остров Крит расположен в самой крайней точке огромной горной дуги, протянувшейся из Греции через Эгейское море к Малой Азии.

Эгейское море никогда не было непреодолимым барьером между континентами. Это доказал еще Шлиман, обнаружив в Микенах и Тиринфе предметы из разных отдаленных стран. Эвансу же предстояло найти на Крите африканскую слоновую кость и египетские статуи. Хозяйственное и экономическое единство связывало острова Эгейского моря и обе метрополии.

Метрополия в данном случае не означала материк, континент, ибо очень скоро выяснилось, что настоящим «материком», откуда исходило творческое начало, являлся один из островов – Крит.

Даже сам Зевс, согласно легенде, родился здесь, в Диктейской пещере, от «великой матери» титаниды Реи, супруги и сестры титана Кроноса. Пчелы приносили Зевсу мед, коза Амалфея кормила его своим молоком, нимфы охраняли его. Юные куреты¹⁴ стояли у входа в пещеру, готовые защитить маленького Зевса от его собственного отца Кроноса, пожиравшего своих детей.

Легендарный царь Минос, сын Зевса, один из могущественнейших и прославленнейших властителей, жил и правил на этом острове.

Артур Эванс начал с раскопок близ Кносса. Античную стену здесь покрывал лишь тонкий слой почвы. Уже через два-три часа можно было говорить о первых результатах. Двумя неделями позже изумленный Эванс стоял перед остатками строений, покрывавших 8 аров, а с годами из-под земли появились развалины дворца, занимавшего площадь в 2,5 гектара.

Общей планировкой Кносский дворец напоминал дворцы в Тиринфе и Микенах, более того, находился с ними в явном родстве, несмотря на весьма существенные внешние отличия. В то же время его гигантские размеры, роскошь и простота лишний раз подчеркивали, что Тиринф и Микены не более чем второстепенные города, столицы колоний, далеких провинций.

Вокруг центрального двора – огромного прямоугольника – располагались сложенные из полых кирпичей здания с плоскими крышами, которые поддерживались колоннами. Но покои, коридоры и залы размещались в таком причудливом порядке, предоставляли посетителю столько возможностей заблудиться и запутаться, что всякому попавшему во дворец не могла не прийти в голову мысль о лабиринте, даже если он никогда не слышал о царе Миносе и детище Дедала, прообразе всех будущих лабиринтов.

Эванс, не колеблясь, объявил миру, что нашел дворец Ми-носа, сына Зевса, отца Ариадны и Федры, владельца Лабиринта и хозяина ужасного полубыка-получеловека – Минотавра.

Он открыл здесь настоящие чудеса. Населявший эти места народ (Шлиман нашел лишь следы его поселений), о котором до сих пор знали единственно из легенд, оказывается, утопал в роскоши и сладострастии и, вероятно, на вершине своего развития дошел до сибаритского «декаданса», который таил в себе зародыши упадка и регресса культуры.

Только высочайший экономический расцвет мог привести к подобному вырождению. Как и ныне, Крит в те времена являлся крупным поставщиком вина и оливкового масла. Он был центром торговли, точнее говоря, морской торговли. И то, что на первых порах, когда Эванс только приступил к раскопкам, поразило весь мир, – богатейший дворец древности не имел ни вала, ни укреплений – в скором времени нашло объяснение. Торговые склады, коммерция нуждались в более мощной защите, чем крепостные стены, сооружение чисто оборонительное. Такой защитой служил им могущественный, господствовавший на всем Средиземном море флот.

Жемчужиной моря, драгоценной геммой, вправленной в синь небес, должна была казаться эта столица приближающимся к острову морякам. Ее иссиня-белые стены, ее известняковые колонны, казалось, излучали блеск роскоши и богатства.

Реконструкция южного фасада Кносского дворца.

Эванс нашел кладовые. Там стояли богато орнаментированные гигантские сосуды-пифосы, некогда полные масла. Их изящный орнамент напоминал тот, что украшал сосуды в Тиринфе. Эванс не поленился вычислить общую вместимость всех находившихся в кладовой пифосов. Она составила 75 тысяч литров. Таким был дворцовый запас…

Кто же пользовался всем этим богатством?

Прошло немного времени, и Эванс убедился в том, что не все его находки можно отнести к одной и той же эпохе, что не все стены дворца имеют одинаковый возраст и не вся керамика, не весь фаянс, не все рисунки появились в одно и то же время.

Вскоре, пристальнее вглядевшись в даль тысячелетий, он разобрался в эпохах далекой цивилизации и разграничил ее (деление это не потеряло своего значения и поныне) на периоды: раннеминойский (III–II тысячелетия до н. э.), среднеминойский (примерно до 1600 года до н. э.) и позднеминойский – самый короткий, заканчивающийся примерно 1250 годом до н. э.

Он нашел следы деятельности человека, относящиеся к одному из самых ранних периодов, к неолиту, то есть к тому времени, когда люди еще не знали металла и все орудия, всю утварь выделывали из камня. Эванс отнес эти следы к X тысячелетию до н. э. Другие ученые оспаривают его мнение: они считают эту дату сомнительной и относят находки Эванса к V тысячелетию. На чем основаны их расчеты? Какие данные положил в основу своей периодизации Эванс?

Эванс нашел на Крите множество предметов иноземного происхождения, в частности керамические изделия из Египта, относящиеся к совершенно определенным, твердо датируемым периодам истории этой страны, ко времени господства той или иной династии.

Период расцвета этой культуры он отнес ко времени перехода от среднеминойской к позднеминойской эпохе, то есть примерно к 1600 году до н. э. – предположительному времени жизни и царствования Миноса, предводителя флота, властелина моря.

Это было время, когда всеобщее благосостояние уже начало перерастать в роскошь, а красоту возводили в культ. На фресках изображали юношей, собирающих на лугах крокусы и наполняющих ими вазы, девушек среди лилий.

Цивилизация оказалась накануне вырождения; ей на смену шла неуемная роскошь. В живописи, которая раньше подчинялась определенным формам, теперь господствовало буйное сверкание красок. Жилище служило не просто местом обитания – оно должно было услаждать глаз. Даже в одежде видели лишь средство для проявления утонченности и индивидуальности вкуса.

Стоит ли удивляться тому, что Эванс употребляет термин «модерн» для характеристики своих находок? В самом деле, во дворце, который не уступал размерами Букингемскому, имелись водоотводные каналы, великолепные бани, вентиляция, сточные ямы.

Параллель с современностью напрашивалась и при виде изображений людей, позволявших судить об их манерах, одежде, модах. Еще в начале среднеминойского периода женщины носили высокие остроконечные головные уборы и длинные пестрые платья с поясом, глубоким декольте и высоким корсажем. Теперь эта старинная одежда приобрела утонченно-изысканный вид. Обычное платье превратилось в своего рода корсет с рукавами, тесно облегавший фигуру, подчеркивавший формы и обнажавший грудь – уже из чувственного кокетства. Платья были длинные, с оборками, богатой и пестрой расцветки. Мотивом некоторых узоров служили крокусы, вырастающие из волнистой линии – условного изображения горного пейзажа. Поверх платья надевался пестрый передник. На голове дамы носили высокий чепец.

И если современные женщины в подражание мужчинам стали коротко стричь волосы, то критские кокетки были с нынешней точки зрения сверхмодницами, ибо причесывались точно так же, как мужчины!

Классический мотив минойского искусства – гимнаст на быке. Изображение с камеи, найденной на острове Крит.

Такими они и предстают перед нами на росписях. Вот критянки оживленно беседуют, сидя в непринужденных позах на садовой скамейке, в их взорах и выражениях лиц сквозит истинно французский шарм. Кажется невероятным, что эти создания жили несколько тысячелетий назад. Об этом вспоминаешь, лишь бросив взгляд на мужчин, всю одежду которых составляет облегающий бедра передник.

Среди найденных Эвансом замечательных рисунков («Даже наши рабочие чувствовали их волшебное очарование», – отмечает он) вновь мелькает нам уже знакомый – изображение плясуна на быке.

Плясун? Артист? Такое мнение составил себе Шлиман, когда обнаружил данный сюжет в Тиринфе, в этом городе-форпосте, где ничто не могло навести его на воспоминания о старых легендах, о быках и жертвах, о дымящейся на алтарях храмов крови.

Иное дело Эванс. Разве не стоял он на земле, где царствовал Минос, повелитель Минотавра – чудовища с туловищем человека и головой быка? Что гласит легенда?

Минос, царь Кносса, владыка Крита и всех эллинских морей, послал своего сына Андрогея в Афины принять участие в играх атлетов. Более сильный, чем его соперники-греки, Андрогей одержал над ними победу, но был из зависти убит Эгеем, царем Афин.

Разгневанный Минос послал в Афины свой флот, завладел городом и наложил на него ужасную контрибуцию: через каждые девять лет афиняне должны были посылать ему семь юношей и семь девушек, цвет молодежи, в качестве жертв Минотавру.

Когда подошел третий срок, Тесей, сын Эгея, возвратившийся к тому времени домой из долгого и полного героических деяний похода, вызвался поехать на Крит, чтобы убить чудовище:

 
Через Критское море помчался корабль…
Вез он Тесея, семь дев и юношей семь.
 

Черные паруса развевались на мачтах корабля. Под белыми парусами должен был Тесей вернуться домой, если замысел его удастся.

Ариадна, дочь Миноса, увидав идущего на смерть героя, потеряла покой и сердце. Она вручила Тесею меч и клубок нитей, чтобы он не заблудился в Лабиринте. Конец нити она держала в руках, когда отправился он к Минотавру.

В ужасной схватке Тесей одолел чудовище, благодаря нити нашел обратную дорогу и вместе с Ариадной и друзьями поспешил домой.

Но так взволнован был он неожиданным спасением, что позабыл сменить паруса. Эгей, отец его, увидев черные паруса, принял их как скорбную весть и, решив, что сын его погиб, бросился с высокой скалы в море.

Могла ли эта легенда объяснить содержание рисунков? На одном из них две девушки и юноша играли с быком. Но действительно ли то была игра? Не шла ли речь о чем-то более серьезном? Быть может, даже о жизни и смерти? Может быть, сюжетом послужило жертвоприношение Минотавру, чье имя означало «бык Миноса»?

Чем чаще обращались к легенде, тем больше возникало вопросов. Однако представлялось неоспоримым, что она содержит в себе зерно истины: Лабиринт лежал у всех перед глазами. Допустимым выглядело и предположение, что легендарное торжество Тесея всего лишь символическое отображение победы, одержанной прибывшим с материка завоевателем, который разрушил дворец Миноса. Но то, что акт личной мести Миноса, потребовавшего неслыханных жертв за убитого сына, мог послужить причиной гибели его царства, казалось совершенно невероятным.

И тем не менее царство было разрушено, разрушено так внезапно и так основательно, что вторгшиеся в него не успели что-либо увидеть, услышать, чему-нибудь научиться. Разрушение оказалось столь же основательным, как гибель три тысячелетия спустя империи Монтесумы, уничтоженной кучкой пришлых испанцев, которые не оставили от нее ничего, кроме мертвых камней.

Загадка происхождения и гибели богатого народа, некогда населявшего Крит, и поныне занимает умы не только археологов, но и всех ученых, занимающихся древнейшим периодом античной истории.

Согласно Гомеру, остров населяли пять различных народов. Геродот утверждает, что Минос не был греком, Фукидид же свидетельствует об обратном. Эванс, который главным образом занимался именно этим вопросом, склоняется к гипотезе об афро-ливийском происхождении критян. Эдуард Мейер, крупнейший знаток античной истории, пишет, что они, вероятно, пришли не из Малой Азии. Дёрпфельд, сотрудник Шлимана, выступил в 1932 году – ему к тому времени уже стукнуло восемьдесят – против Эванса, утверждая, что крито-микенское искусство зародилось в Финикии.

Где та нить Ариадны, которая поможет выбраться из этого лабиринта?

Такой спасительной нитью могла бы стать письменность. Из-за нее, собственно, Эванс и приехал в свое время на Крит. Уже в 1894 году он дал первое описание критских письмен. Ученый нашел бесчисленное множество идеографических надписей, а вблизи Кносса – около двух тысяч глиняных табличек со знаками линейного письма. И все же Ганс Йенсен в своем появившемся в 1935 году солидном труде «Письменность прошлого и настоящего» (1935) весьма трезво заключил, что «расшифровка критской письменности только начинается, и у нас нет пока еще никакой ясности в вопросе о том, что она собой представляла».

Столь же неясным, как происхождение народов, населявших Крит, и их письменности, предстает конец Критского царства. Смелых теорий здесь хоть отбавляй. Эванс выделял три отчетливые стадии разрушения: дважды дворец отстраивался заново, в третий раз от него остались одни развалины.

Если мы бросим ретроспективный взгляд на историю тех дней, то увидим кочующие орды пришельцев с севера, из дунайских стран, а возможно, и с юга России, которые вторгаются в пределы Греции, нападают на ее города, разрушают Микены и Тиринф. Это нашествие варварских племен все ширится и в конце концов приводит к гибели цивилизации.

Немного позже мы видим новые орды, на сей раз дорийцев. Они изгоняют ахейцев, но сами еще меньше тех способны принести какую-нибудь культуру. И если грабители-ахейцы обращали награбленное в свою собственность и удостоились упоминания в гомеровских песнях, то разбойники-дорийцы были способны лишь разрушать. И все-таки с их приходом начинается новая глава в истории Греции. Так обстояло дело по словам одних. А что говорят другие?

Эванс считал, что разрушение минойского дворца явилось следствием природного катаклизма. Классический пример – Помпеи. При раскопках Кносского дворца Эванс наткнулся на те же признаки внезапной и насильственной гибели и разрушения, что и д’Эльбёф и Венути у подножия Везувия: брошенные орудия труда, оставшиеся незавершенными ремесленные изделия и произведения искусства, внезапно прерванная домашняя работа. У него сложилась своя теория, которую ему удалось проверить на собственном опыте.

Двадцать шестого июня 1926 года, в 21 час 45 минут, Эванс, лежа в постели, читал книгу. Внезапно он ощутил сильный подземный толчок. Его кровать сдвинулась с места, стены дома дрожали. Кругом падали какие-то предметы, из опрокинувшегося ведра лилась вода. Земля сначала вздыхала и стонала, а потом взревела так, словно ожил легендарный Минотавр. Но толчок был непродолжителен, и, когда все успокоилось, Эванс соскочил с кровати и выбежал на улицу.

Он мчался к дворцу. Как оказалось, его реконструкции с честью выдержали экзамен: везде, где только было можно, он с самого начала употреблял стальные подпорки и балки. Однако во всех окрестных деревнях и в столице землетрясение произвело ужасные разрушения.

Таковы были личные впечатления Эванса, подкрепившие его гипотезу. Он исходил из того, что Крит – один из наиболее подверженных землетрясениям уголков Европы. Его гипотеза сводилась к тому, что лишь сильное и внезапное землетрясение, способное расколоть землю и поглотить все созданное человеком, лишь сильнейший подземный толчок могли настолько разрушить дворец Миноса, что на его месте не удалось уже построить ничего, кроме двух-трех жалких хижин.

Вот, собственно, и все об Эвансе. Некоторые не разделяют его воззрений. Будущее внесет ясность в этот вопрос. Несомненно одно: Эванс сумел замкнуть круг, смутные контуры которого фанатик Шлиман увидел в Микенах. Оба они – и Шлиман, и Эванс – были первооткрывателями. Теперь дело за исследователями: они должны найти нить Ариадны. Где зажжена лампа, при свете которой трудится будущий дешифровщик критской письменности? Лампа, которая способна осветить прошлое, более трех тысяч лет остававшееся в темноте?

Этим вопросом я в 1949 году и закончил главу. Но уже в середине 1950 года на него был получен первый ответ: Эрнст Зиттиг, профессор Тюбингенского университета, разрешил проблему, над которой 40 лет трудился финский ученый Сундвалл, а кроме него – немец Боссерт, итальянец Мериджи, чешский ученый Грозный (он расшифровал хеттские клинописные тексты из Богазкёя) и Алиса Кобер из Нью-Йорка, которая в 1948 году, разочаровавшись, объявила: «Не зная ни языка, ни письменности, эти надписи нельзя расшифровать».

Реконструкция культовой ниши в Кноссе, обнаруженной Эвансом. Рядом с глиняными идолами стилизованные бычьи рога, между которыми когда-то находился небольшой двуглавый топ

Казалось, Зиттиг достиг большого успеха: ему первому удалось последовательно применить в работе над расшифровкой критских письмен выработанную в ходе двух мировых войн методику дешифровки военных кодированных сообщений – своего рода искусство или даже науку, в основе которой лежат методы математической статистики. Для разрешения проблем античной филологии он расшифровал 11, а позднее 30 знаков так называемого критского линейного письма Б.

В середине 1953 года пришел второй ответ: англичанину Майклу Вентрису попала в руки найденная не так давно в Пилосе глиняная табличка с группой знаков, не исследованных Зиттигом. Вентрису удалось свободно прочитать ее, ибо оказалось, что текст написан по-гречески, хотя без использования греческого алфавита. Таким образом, отпала часть толкований Зиттига и в то же время начался новый этап борьбы, которая окончится еще не скоро¹⁵¹⁶.

Античная филология находится накануне окончательного разрешения важной проблемы. Однако ее разрешение сразу же ставит еще одну, гораздо более широкую проблему перед всей наукой о древности: почему, из каких побуждений на Крите, в самом сердце самостоятельной высокоразвитой культуры, за 600 лет до Гомера писали местными письменами по-гречески, на языке народа, который в те времена еще не достиг высокой стадии развития? Может быть, эти два языка существовали параллельно? А может быть, неверна вся наша древнегреческая хронология? Не возникает ли снова «проблема Гомера»?

Книга пирамид

Солдаты! Сорок веков величия смотрят на вас с высоты этих пирамид!

Наполеон

О мать Нейт!

Простри надо мной свои крылья, как извечные звезды…

Надпись на саркофаге

Глава 9
Поражение оборачивается победой

Рамзес II (1279–1213 до н. э.), один из самых известных правителей древнего мира.

Здесь молодой фараон Египта изображен с типичными знаками царской власти: двойная корона (пшент), покрывало (немес), змея Урей и церемониальная борода.

У истоков археологического открытия Египта стоят Наполеон I и Виван-Денон – император и барон, полководец и человек искусства. Часть пути они прошли вместе и неплохо знали друг друга, хотя натурами были совершенно разными. Оба недурно владели пером, но у одного из-под пера выходили приказы, декреты и своды законов, а у другого – фривольные, если не сказать «порнографические», новеллы и рисунки, что называется «для любителей». Так или иначе, то обстоятельство, что именно Денон, как специалист-искусствовед, сопровождал Наполеона в Египетской экспедиции, явилось одной из счастливых случайностей, значение которых в полной мере выявляет лишь будущее.

Семнадцатого октября 1797 года близ деревушки Кампо-Формио был подписан мирный договор с австрийцами. Итальянский поход окончился, и Наполеон возвратился в Париж.

«Героические дни Наполеона позади!» – писал Стендаль. Он ошибался. Героические дни только начинались. Но еще до того, как Наполеон, подобно комете, осветил, а потом опалил всю Европу, он отдался «безумному замыслу, порожденному больной фантазией».

Беспокойно расхаживая из угла в угол тесной комнатушки, пожираемый честолюбием, сравнивая себя с Александром Великим, отчаявшись в несовершенном, он писал:

Париж давит на меня, как свинцовые одежды. Ваша Европа – кротовая нора. Только на Востоке, где живут шестьсот миллионов человек, могут быть основаны великие империи и осуществлены великие революции.

(Впрочем, осознание важности Египта как двери на Восток пришло значительно раньше. Гёте предсказал и политически верно оценил значение строительства Суэцкого канала. А еще ранее, в 1672 году, Лейбниц составил доклад Людовику XIV, в котором совершенно правильно – в плане последующего политического развития – очертил роль Египта в создании Французской империи.)

Девятнадцатого мая 1798 года с флотом в 328 кораблей, имея на борту 38 тысяч солдат и офицеров (почти столько же, сколько было у Александра, когда он отправился на завоевание Индии), Наполеон вышел из Тулона в открытое море. Цель – через Мальту на Египет.

План Александра! Для Наполеона Египет тоже не являлся самоцелью: его взгляд был устремлен дальше, к Индии. Поход за море мыслился попыткой нанести Англии, неуязвимой в Европе, смертельный удар на периферии. Нельсон, командующий английским флотом, тщетно крейсировал целый месяц в Средиземном море: дважды он был от Бонапарта чуть ли не на расстоянии пушечного выстрела и оба раза упускал его.

Второго июля Наполеон вступил на Египетскую землю. После изнурительного перехода по пустыне солдаты купались в Ниле. А затем перед ними возник Каир, словно видение из сказок «Тысячи и одной ночи», с тонкими башнями своих четырех сотен минаретов, с куполом мечети Джали аль-Азхар.

Но рядом с множеством изумительных по своему изяществу и филигранной орнаментике зданий, вырисовывавшихся в туманной дымке рассвета, рядом с великолепием утопающего в роскоши волшебного мира ислама проступали силуэты гигантских сооружений. Расположенные напротив серо-фиолетовой стены гор Маккатам, они вздымались прямо из желтой суши пустыни. Это были пирамиды Гизы, холодные, огромные, отчужденные, – окаменевшая геометрия, немая вечность, свидетели мира, который был мертв, когда ислам еще не родился.

Солдатам было не до восхищения и удивления. Перед ними лежало мертвое прошлое, Каир мнился волшебным будущим, а сейчас им противостояло воинственное настоящее – армия мамлюков.

Десять тысяч великолепно обученных всадников, танцующие от нетерпения кони, сверкающие ятаганы, и впереди в окружении 23 беев – османский губернатор Египта Мурад-бей, на белоснежном коне, в зеленом тюрбане, усыпанном бриллиантами.

Указав на пирамиды, Наполеон воскликнул: «Солдаты! Сорок веков величия смотрят на вас с высоты этих пирамид!» Это было не только обращение полководца к армии, психолога к массам – это был вызов человека Запада мировой истории.

Сражение выдалось жестоким, и победил не фанатизм мусульман, а европейская выучка, победили европейские штыки. Бой превратился в бойню. Двадцать пятого июля Бонапарт вошел в Каир.

Казалось бы, половина пути в Индию уже пройдена, но 1–3 августа произошло морское сражение при Абукире. Нельсону удалось наконец обнаружить французский флот, и он обрушился на него, словно карающий ангел. Наполеон попал в западню. Египетская авантюра была обречена.

Операция тянулась еще год. Еще были победы. Одну одержал генерал Дезэ в Верхнем Египте, а под занавес – и сам Наполеон, в битве у Абукира, того самого Абукира, который оказался свидетелем разгрома и уничтожения его флота.

Но еще этот год ознаменовался нуждой, голодом, холерой. А многим он принес и слепоту, следствие египетской глазной болезни, которая превратилась в постоянного спутника всех походов и даже получила специальное название – ophthalmia militaris¹⁵.

Девятнадцатого августа 1799 года Бонапарт бежал, бросив свою армию. А 23 августа он стоял на борту фрегата «Муирон» и смотрел, как погружаются в море берега страны фараонов. Отвернувшись, он обратил свой взор к Европе.

Последствием неудавшейся в военном отношении экспедиции Наполеона было политическое открытие современного Египта и научное открытие Древнего. На кораблях французского флота находились не только две тысячи пушек, но и 175 «ученых штатских», а кроме того, библиотека, вобравшая в себя едва ли не все написанное во Франции о стране на Ниле, и несколько десятков ящиков с научной аппаратурой и измерительными приборами.

Весной 1798 года Наполеон впервые ознакомил ученых со своими планами, представ перед ними в большом зале заседаний Французской академии. Держа в руках двухтомные «Путешествия в Аравию» Нибура¹⁶ и жестко постукивая по кожаному переплету указательным пальцем в подтверждение своих слов, он говорил о задачах науки в Европе.

Несколько дней спустя на борту его кораблей стояли астрономы и геометры, химики и минералоги, инженеры и ориенталисты, художники и писатели. Среди них – весьма своеобразный субъект, рекомендованный Наполеону в качестве рисовальщика легкомысленной Жозефиной.

Его полное имя было Доминик Виван-Денон. При Людовике XV он был хранителем коллекции древностей и слыл любимцем госпожи де Помпадур. Будучи секретарем посольства в Петербурге, он пользовался расположением Екатерины II.

Доминик Виван-Денон

(1747–1825)

Светский человек, ценитель прекрасного пола, дилетант во всех изящных искусствах, всегда полный сарказма, насмешливый и остроумный, он умел поддерживать дружеские отношения со всем светом.

Находясь на дипломатической службе в Швейцарии, он частенько навещал Вольтера, которого запечатлел на знаменитом рисунке «Завтрак в Ферне». Другая его работа – живописное полотно «Молитва пастухов», исполненное в манере Рембрандта, – помогла ему даже стать членом академии.

Наконец во Флоренции, в дышавшей искусством атмосфере тосканских салонов, его настигла весть о начале Великой французской революции. Он поспешил в Париж. Еще недавно посланник, богатый, независимый человек, он нашел свое имя в списке эмигрантов, подлежащих аресту за измену отечеству, и узнал, что его поместья отобраны в казну, а имущество конфисковано.

Разоренный, одинокий, многими преданный, он влачил убогое существование. Скитался по жалким углам, жил на деньги, вырученные от продажи рисунков, бродил возле рынка, видел, как на Гревской площади слетали с плеч головы многих его бывших друзей.

Так продолжалось, пока Денон не нашел неожиданного покровителя в лице Жака Луи Давида, великого художника Великой революции. Он получил возможность гравировать давидовские эскизы костюмов, те самые эскизы, которые должны были революционизировать моду. Этим он завоевал расположение Неподкупного¹⁷.

Едва вступив на паркет после грязи Монмартра, по которой ему пришлось бродить, он вновь в самом выгодном свете явил свои дипломатические таланты и получил от Робеспьера обратно отнятые у него имения, был вычеркнут из эмигрантского списка. Он познакомился с красавицей Жозефиной де Богарне, был представлен Наполеону, понравился ему и таким образом стал участником Египетского похода.

По возвращении из страны на Ниле Денон, теперь уже испытанный, признанный, пользующийся всеобщим уважением, был назначен генеральным директором всех музеев. Следуя по пятам за Наполеоном, победителем на полях сражений всей Европы, он «организовывал» художественные трофеи (называя это «собиранием») и в результате положил основание одной из величайших коллекций Франции.

Коль скоро дилетантские занятия живописью и рисованием принесли ему такой большой успех, он имел все основания надеяться, что добьется не меньшего успеха и на литературном поприще. Невозможно, доказывали в одном салоне, написать настоящую любовную историю, сохраняя благопристойность. Денон заключил пари и через двадцать четыре часа положил на стол «Le Point du lendemain»¹⁸ – новеллу, позволившую ему завоевать особое место в литературе. Среди знатоков она известна как наиболее деликатная в своем жанре. Бальзак назвал ее «великолепным руководством для мужей, а для людей холостых – бесценной картиной нравов последнего столетия».

Денону принадлежит также и «Œuvre priapique»¹⁹ – впервые появившийся в 1793 году альбом гравюр, который содержит все, что обещает заглавие, и в своей фаллической ясности не оставляет желать ничего лучшего.

Любопытно, что публицисты-археологи, основательно занимавшиеся Деноном, кажется, даже не подозревали об этой стороне его деятельности. Не менее забавно и то, что такой добросовестный историк культуры, как Эдуард Фукс²⁰, посвятивший, как исследователь нравов, Денону-порнографу целый раздел своей книги, в свою очередь, кажется, ничего не знал о той важной роли, которую сыграл Денон в становлении египтологии.

Между тем этот разносторонний, во многих отношениях удивительный человек совершил дело, о котором нельзя забыть. Если Наполеон, завоевав Египет с помощью оружия, все-таки не смог удержать его в своих руках долее года, то Денон, завоевав страну фараонов с помощью карандаша, сохранил ее для вечности и открыл нашему сознанию.

Когда он, до того лишь салонный завсегдатай, впервые вступил на Египетскую землю, почувствовал знойное дыхание пустыни, увидел, полуослепленный, бесконечную рябь песков, то, должно быть, пришел в восторженное состояние, которое уже не покидало его. Грандиозные руины доносили до него, казалось, дыхание пяти ушедших в прошлое тысячелетий.

Его прикомандировали к Дезэ, который вместе со своей армией устремился по следам предводителя мамлюков Мурад-бея в Верхний Египет. И хотя Денону уже шел пятьдесят второй год, а генерал, выказывавший ему расположение, по возрасту годился рисовальщику в сыновья, тот не считался ни с лишениями, ни с трудностями, обусловленными климатом, вызывая восхищенное удивление солдат, многие из которых были еще совсем зелеными юнцами.

Денона можно было видеть и скачущим во весь опор на заморенной лошаденке в авангарде, и задумчиво плетущимся в хвосте обоза. Рассвет уже не заставал его в палатке. Он рисует и на остановках, и на марше, не расстается с папкой даже во время скудного обеда. «Тревога!» Он ввязывается в перестрелку, воодушевляет солдат, размахивая своей папкой… Вдруг какая-то сцена привлекает его внимание, и он забывает обо всем на свете, забывает, где находится, – он рисует…

Потом он стоит перед иероглифами. Он ничего о них не знает, и рядом нет никого, кто мог бы удовлетворить его любознательность. Денон срисовывает их на всякий случай и, не будучи специалистом, все же правильно подмечает самое главное, самое важное, различая среди них выпуклые, барельефные, и углубленные, en creux, и приходит к правильному заключению, что они относятся к разным эпохам.

В селении Саккара он делает рисунок ступенчатой пирамиды, в Дендере – грандиозных руин строений эпохи Нового царства. Он без устали носится по развалинам Стовратных Фив и впадает в отчаяние, когда приказ о выступлении приходит раньше, чем он успевает запечатлеть все, что предстает перед его глазами. Бранясь, он сгоняет двух-трех слоняющихся без дела солдат, и они еще успевают в спешке, второпях очистить от песка голову статуи, привлекшую его внимание.

Авантюристический поход продолжается. Войска доходят до Асуана, до первого нильского порога. На острове Элефантина Денон зарисовывает очаровательный, окруженный колоннами небольшой храм Аменхотепа III. И этот отличный рисунок остается единственным изображением храма, ибо в 1822 году он будет разрушен.

И когда войска поворачивают назад, направляясь домой (победа под Седиманом одержана, Мурад-бей разбит наголову), барон Доминик Виван-Денон увозит в своих бесчисленных папках добычу более ценную, чем трофеи, которыми поживились солдаты, захватившие украшения мамлюков, ибо, как бы ни воспламенялось воображение рисовальщика в чужих краях, от этого никогда не страдала точность его рисунков.

Он придерживался того вполне применимого к научным целям реализма, который отличал произведения старых мастеров и граверов на меди, не пренебрегавших ни одной деталью. Не имея ни малейшего понятия ни об импрессионизме, ни об экспрессионизме, они позволяли называть себя ремесленниками и не воспринимали это как уничижительную кличку.

Поэтому его рисунки стали драгоценнейшим материалом для научных исследований и изысканий, в том числе для фундаментального труда, положившего начало египтологии, – «Описание Египта» (Description de l’Egypte).

Тем временем в Каире был основан Египетский институт. Пока Денон зарисовывал, остальные ученые и художники обмеривали и считали, изучали и собирали то, что нашли. Материал, никем еще не обработанный и загадочный, лежал на поверхности и был так богат, что не требовалось браться за лопату.

Кроме отливок, записей, копий, рисунков, различных образцов флоры и фауны, минералов, в собрание попали 27 скульптур, по большей части разбитых, и несколько саркофагов. Была здесь и находка совершенно особого рода – черная отполированная базальтовая²¹ стела с высеченной тремя различными письменами надписью на трех разных языках. Она получила широкую известность как Трехъязычный камень из Розетты, которому суждено было стать ключом ко всем тайнам Египта.

Но после Александрийской капитуляции в сентябре 1801 года Франции пришлось, как она этому ни противилась, передать захваченные египетские древности англичанам. Генерал Хатчинсон доставил груз в Лондон, а король Георг III передал драгоценные обломки, являвшиеся в те времена необычайной редкостью, в Британский музей.

Казалось, усилия Франции остались втуне, год работы потрачен бессмысленно, а те ученые, которые пали жертвой египетской офтальмии, совершенно напрасно лишились зрения. И вдруг выяснилось, что и доставленного в Париж с избытком хватит на целое поколение исследователей. Оказалось, что со всего материала сняты копии.

И первым, кто зримо и основательно описал результаты Египетской экспедиции, был Денон, который в 1802 году опубликовал свое «Путешествие по Верхнему и Нижнему Египту» (Voyage dans la Haute et la Basse égypte).

Одновременно Франсуа Жомар, опираясь на материалы научной комиссии и, прежде всего, на материалы Денона, приступает к составлению труда, которому было суждено единственный раз в истории археологии сразу ввести в современный мир неведомую до тех пор цивилизацию, хотя и не вовсе исчезнувшую, как, например, троянская, но, по меньшей мере, столь же древнюю да и не менее загадочную, известную до того дня лишь некоторым путешественникам.

«Описание Египта» выходило на протяжении четырех лет, в 1809–1813 годах. Впечатление, которое произвели эти 24 увесистых тома, было колоссальным. Его можно сравнить разве только с сенсацией, вызванной впоследствии первой публикацией Болы о Ниневии²², а еще позднее – книгой Шлимана о Трое.

В наш век всеобщего распространения ротационных машин трудно себе представить, какое значение имели великолепные содержательные издания тех времен с бесчисленными, нередко красочными гравюрами, в роскошных переплетах, доступные лишь зажиточным людям, которые бережно хранили их, видя в них сокровищницы знания.

Свидетельство «объединения обеих земель», Верхнего и Нижнего Египта. Так называемая триумфальная палетка Нармера. Алевролит. Около 3200–3000 гг. до н. э. На изображении правитель Верхнего Египта побеждает одного из «народов папируса» в дельте Нила.

Ныне любое ценное научное открытие мгновенно становится достоянием всего света, распространяясь и тиражируясь в гигантских масштабах посредством фотографии, печати, кино, радио, сталкиваясь с другими публикациями, одна крикливее другой, которые каждый может приобрести и тут же забыть, ибо его внимание поглотит очередная новинка. Ныне ничто уже не хранится столь бережно, ценное и значительное подчас теряется среди макулатуры. Поэтому лишь с большим трудом мы можем представить себе, какое волнение охватывало людей, когда они получали первые тома «Описания» и видели невиданное, читали о неслыханном, узнавали прошлое, о котором до сих пор и не подозревали.

Заглянув в глубь минувших веков, они исполнились неведомого нам благоговейного волнения, ибо культура Египта была значительно древнее любой известной в то время. Египет был стар уже тогда, когда первые народные собрания на Капитолийском холме закладывали основы политики Римской державы. Он был древен и занесен песками, когда германцы и кельты охотились в лесах Северной Европы на медведей.

Его замечательная культура сложилась уже в самом начале правления первой царской династии. С этого времени можно говорить о начале достоверной истории Египта, а когда пресеклась XXVI династия, до начала нашей эры оставалось еще полтысячелетия. Еще предстояло минуть временам господства Ливии, Эфиопии, Ассирии, Персии, Греции, Рима, и лишь тогда взошла звезда над Вифлеемом.

Разумеется, существование каменных чудес на берегах Нила не составляло тайны, но сведения о них носили полулегендарный характер и отличались досадной неполнотой. Лишь немногие памятники попали в музеи, лишь немногие были доступны широкому обозрению.

Посетивший Рим путешественник мог полюбоваться львами на лестнице Капитолия (ныне их нет), статуями царей династии Птолемеев, то есть произведениями, относящимися к весьма поздней эпохе, когда блеск Древнего Египта уже померк, когда ему на смену пришел александрийский эллинизм. Кроме того, были известны несколько обелисков (в Риме их насчитывалось 12), несколько рельефов в садах кардиналов и скарабеи. Загадочные знаки на брюшке этого священного для египтян навозного жука послужили причиной того, что скарабеи распространились по Европе как амулеты, а в более позднее время стали использоваться в качестве украшений и печаток.

Это было все.

Очень немногое предлагали и парижские книготорговцы: книги о Древнем Египте можно было буквально пересчитать по пальцам. Правда, в 1805 году появилось большое пятитомное издание Страбона – великолепный перевод его географических сочинений (Страбон объездил Египет во времена Августа), и знание, прежде доступное лишь специалистам, стало всеобщим достоянием. Много ценных научных сведений содержалось и во второй книге Геродота, этого удивительного путешественника древности. Но кто читал сочинения Геродота? И кто удерживал в памяти все остальные, разрозненные сведения античных авторов, содержавшиеся в самых различных сочинениях?

Ранним утром солнце поднимается на голубовато-стальном небе – сначала желтое, затем ослепительно-яркое, потом увядающее. Оно движется по небосводу, отражаясь в коричневом, желтом, желтовато-коричневом, белом песке.

Словно врезанные в песок, лежат глубокие тени – темные силуэты изредка встречающихся здесь строений, деревьев, кустов.

Сквозь эту вечно залитую солнцем, не знающую непогоды пустыню (здесь не бывает ни дождя, ни снега, ни тумана, ни града), пустыню, которая никогда не слышала раскатов грома и никогда не видела блеска молнии, где воздух сухой, стерильный, консервирующий, а земля бесплодная, крупитчатая, ломкая, крошащаяся, катит свои волны отец всех потоков, «Отец всемогущий Нил».

Он берет начало в глубинах страны и, вспоенный озерами и дождями в темном, влажном, тропическом Судане, набухает, заливает все берега, затопляет пески, поглощает пустыню и разбрасывает ил, плодородный нильский ил.

Каждый год на протяжении тысячелетий он поднимается на 16 локтей – ровно столько детей резвится около речного бога в символической мраморной группе Нила в Ватикане, – а затем медленно возвращается в свое русло, сытый и умиротворенный, поглотив не только пустыню, но и суть земли, сушь песка.

Там, где стояли его коричневые воды, проклевываются ростки, произрастают злаки, давая необыкновенно обильные урожаи, принося «тучные» годы, которые позволяют прокормиться в «тощие». Так каждый год вновь возрождается Египет, «дар Нила», как его еще две с половиной тысячи лет назад назвал Геродот, «житница» Древнего мира, которая заставляла Рим голодать, если в тот или иной год нильская вода стояла слишком низко или, наоборот, паводок был слишком высок.

Там, в этой местности, с ее сверкающими куполами и хрупкими минаретами, в городах, переполненных людьми с разным цветом кожи, сынами сотен различных племен и народов – арабами, нубийцами, берберами, коптами, неграми, – в городах, где звучат тысячи разных говоров, возвышались, словно вестники из другого мира, развалины храмов, гробниц, остатки колонн и дворцовых зал.

Там вздымались ввысь пирамиды (на одном лишь поле близ Каира их 67), выстроившиеся в выжженной зноем пустыне, на «учебном плацу солнца» чудовищные склепы царей. На сооружение только одного из них ушло 2,5 миллиона каменных плит, 100 тысяч рабов на протяжении долгих 20 лет воздвигали его.

Там разлегся один из сфинксов – получеловек-полузверь с остатками львиной гривы и дырами на месте носа и глаз: в свое время солдаты Наполеона избрали его голову мишенью для своих пушек. Он отдыхает уже многие тысячелетия и готов пролежать еще немало. Он так огромен, что какой-нибудь из Тутмосов, мечтая получить за это трон, мог бы соорудить храм между его лап.

Там стояли тонкие, как иглы, обелиски – часовые храмов, пальцы пустыни, воздвигнутые в честь царей и богов. Высота многих из них достигала 28 метров. Там были храмы в гротах и храмы в пещерах, бесчисленные статуи – и деревенских старост²³, и фараонов, – саркофаги, колонны, пилоны, всевозможные скульптуры, рельефы и росписи…

И все на этом грандиознейшем из существующих кладбищ испещрено иероглифами – таинственными, загадочными знаками, рисунками, контурами, символическими изображениями людей, зверей, легендарных существ, растений, плодов, различных орудий, утвари, одежды, оружия; геометрическими фигурами, волнистыми линиями и изображениями пламени.

Они были выполнены на дереве, камне и бесчисленных папирусах, встречались на стенах храмов, в камерах гробниц, на заупокойных плитах, на саркофагах, на стенах, статуях божеств, ларцах и сосудах; даже письменные приборы и трости были испещрены иероглифами. «Тот, кто пожелал бы скопировать надписи на храме Эдфу, даже если бы трудился с утра до вечера, не управился бы с этим и в двадцать лет».

Реконструкция фасада храма Гора в Эдфу.

Таким был мир, открытый «Описанием» изумленной Европе, той самой ищущей Европе, которая занялась исследованием прошлого, которая по настоянию Каролины, сестры Наполеона²³, с новым рвением принялась за раскопки в Помпеях и чьи ученые, восприняв у Винкельмана методику археологических исследований и толкования находок, горели желанием проверить его методы на практике.

Однако после стольких похвал «Описанию Египта» нужно сделать одну оговорку: представленный в нем материал – описания, рисунки, копии – был, несомненно, доброкачественным, но там, где речь шла о Древнем Египте, авторы ограничивались голой регистрацией. В большинстве случаев они ничего не объясняли, да и не могли ничего объяснить. Там же, где они все-таки пытались что-то растолковать, толкования оказывались неверными.

Представленные ими памятники оставались немыми. Попытка их систематизации была искусственной, ибо в ее основе лежало не знание, а наития. Непонятными оставались иероглифы, неясными – знаки, чужим – язык.

«Описание Египта» открыло совершенно новый мир, но связи и отношения этого нового мира, его устройство, его роль в древнем окружении оставались неразрешенной загадкой.

Как много нового удалось бы узнать, сумей кто-нибудь расшифровать иероглифы!

Но возможно ли это?

Де Саси, крупнейший французский ориенталист, объявил: «Проблема слишком запутанна и научно неразрешима». Но, с другой стороны, разве скромный учитель из Гёттингена по фамилии Гротефенд не опубликовал исследование, которое указало путь к расшифровке клинописи Персеполя? Разве он не поделился в этом исследовании первыми результатами своей дешифровки? А ведь в распоряжении Гротефенда имелся весьма незначительный материал. Здесь же бесчисленное множество иероглифических надписей лежало, так сказать, на поверхности, доступное всем.

А разве один из солдат Наполеона не обнаружил странную плиту из черного базальта, способную, как утверждалось в журнале, поместившем сообщение о счастливой находке, дать ключ к расшифровке иероглифов? Впоследствии это утверждение поддержали все ученые, которым удалось ее увидеть.

Где тот исследователь, который сумеет использовать плиту? Заметку о Розеттском камне журнал «Курьер Египта» (Courier de l’égypte) напечатал 29 фрюктидора VII года революции со ссылкой: «Розетта, 2 фрюктидора VII года». И надо же было такому случиться, что благодаря счастливому стечению обстоятельств этот номер издававшегося в Египте журнала попал в дом человека, чей сын 20 лет спустя, проделав поистине гениальную, беспрецедентную работу, прочтет надпись на черном камне и тем самым разрешит загадку иероглифов.

Глава 10
Шампольон и Трехъязычный камень

Когда знаменитый основатель френологии Галль²⁴, популяризируя свою теорию, разъезжал по городам и весям, сопровождаемый благоговейным восхищением одних, бранью и насмешками других, ему как-то в Париже представили в одном обществе совсем юного студента. Едва успев бросить взгляд на череп юноши, Галль воскликнул: «Ах, какой гениальный лингвист!» Шестнадцатилетний малый, которого представили Галлю, – прославленный френолог, разумеется, не мог этого знать (хотя, может, все это было обычным шарлатанским трюком?) – владел в то время, не считая латыни и греческого, по меньшей мере полудюжиной восточных языков.

В XIX веке укоренилась странная манера написания биографий. Составители жизнеописаний рьяно выискивали и сообщали своим читателям факты такого рода: трехлетний Декарт, увидев бюст Евклида, воскликнул: «А!» Или же старательнейшим образом собирали и изучали предъявленные Гёте прачкой счета за стирку белья, пытаясь даже в складках жабо и манжет усмотреть признаки гения.

Первый пример свидетельствует о грубом методическом просчете, второй – просто нелепость, но и то и другое – источник анекдотов, а что, собственно говоря, можно возразить против анекдотов? Ведь даже история о трехлетнем Декарте достойна сентиментального рассказа, если, разумеется, не рассчитывать на тех, кто все двадцать четыре часа в сутки пребывает в абсолютно серьезном настроении. Итак, откинем сомнения и расскажем об удивительном рождении Шампольона.

В середине 1790 года Жак Шампольон, книготорговец в местечке Фижак, позвал к своей полностью парализованной жене – все врачи оказались бессильны перед недугом – местного «колдуна», некоего Жаку.

Жан-Франсуа Шампольон

(1790–1832)

Фижак расположен на юго-востоке Франции, в Дофине – «провинции семи чудес», одной из самых красивых в стране, где, как говорят, обитает сам Господь Бог. Эти края населяют люди жесткого, консервативного склада, которых нелегко вывести из летаргии (хотя однажды они оказались способны на проявление невероятного фанатизма). При всем том они строгие католики и легко верят всему волшебному.

Колдун приказал положить больную на разогретые травы (и этот факт, и все последующие подтверждены несколькими свидетелями), заставил ее выпить горячего вина и, объявив, что она скоро выздоровеет, предсказал ей – это более всего потрясло все семейство – рождение мальчика, который со временем завоюет немеркнущую славу.

На третий день больная встала на ноги. Двадцать третьего декабря 1790 года в два часа утра у нее родился сын – Жан-Франсуа Шампольон, человек, которому удалось расшифровать египетские иероглифы. Так сбылись оба предсказания.

Если дети, зачатые дьяволом, и впрямь рождаются с копытцами, нет ничего удивительного в том, что вмешательство колдунов приводит к не менее заметным результатам. Врач, осматривавший юного Франсуа, с большим удивлением констатировал, что у него желтая роговица глаз – особенность, присущая жителям Востока, но крайне редкая для европейцев. Более того, у мальчика была необычайно темная, почти коричневая кожа и восточный тип лица. Двадцать лет спустя его везде называли «египтянином».

Он был сыном революции. В сентябре 1792 года Фижак присягнул на верность Республике. С апреля 1793 года начался период «великого страха». Дом Шампольона-отца стоял в тридцати шагах от плаца (впоследствии эта площадь будет названа именем Шампольона), на котором было посажено «дерево свободы». Первое, что Франсуа услышал уже вполне осознанно, стал плач тех, кто искал в родных для него стенах убежища от разбушевавшейся черни. Среди них был и священник, который стал его первым учителем.

«Пяти лет от роду, – отмечает один растроганный биограф, – он осуществил свою первую расшифровку: сравнивая выученное наизусть с напечатанным, сам научился читать». В семь лет мальчик впервые услышал волшебное слово «Египет» в связи с обманчивым блеском «фата-морганы» – намеченным, но так и не реализованным планом участия его брата Жака Жозефа, который был старше Франсуа на 12 лет, в Египетской экспедиции Наполеона.

В Фижаке Франсуа учился, по словам очевидцев, плохо. Из-за этого в 1801 году старший брат, одаренный филолог, очень интересовавшийся археологией, увозит мальчика к себе в Гренобль и берет на себя заботу о его воспитании.

Когда вскоре одиннадцатилетний Франсуа проявляет удивительные познания в латинском и греческом языках и делает поразительные успехи в изучении древнееврейского, его брат, также человек блестящих способностей, как бы предчувствуя, что младший когда-либо прославит фамильное имя, решает впредь именоваться Шампольоном-Фижак. Впоследствии его называли просто Фижак.

В том же году с юным Франсуа беседовал Жозеф Фурье. Этот знаменитый физик и математик участвовал в Египетском походе, был секретарем Египетского института в Каире, французским комиссаром при египетском правительстве, начальником судебного ведомства и душой Научной комиссии. Теперь он был префектом департамента Изер и жил в Гренобле, собрав вокруг себя лучшие умы города. Во время инспекции школ он вступил в спор с Франсуа, запомнил его, пригласил к себе и показал ему свою египетскую коллекцию.

Смуглолицый мальчик, словно зачарованный, смотрит на папирусы, разглядывает первые иероглифы на каменных плитах. «Можно это прочесть?» – спрашивает он. Фурье отрицательно качает головой. «Я это прочту, – уверенно говорит маленький Шампольон (впоследствии он будет часто рассказывать эту историю), – я прочту это, когда вырасту!»

Не напоминает ли вам это историю о другом мальчике, который однажды так же убежденно, с той же маниакальной уверенностью сказал своему отцу: «Я найду Трою!» Но какими различными путями шли они к осуществлению своих детских мечтаний! Сколь различными оказались их методы!

Шлиман был самоучкой чистейшей воды. Шампольон ни на шаг не отклонился от намеченного пути в овладении науками (кстати, он прошел этот путь настолько быстро, что обогнал всех товарищей по учебе). Шлиман начинал свои исследования, не имея никакой специальной подготовки, Шампольон – во всеоружии научных знаний своего века.

О его образовании заботился брат. Он пытался сдерживать невероятную жажду знаний, обуревавшую мальчика. Тщетно! Шампольона интересовали самые отдаленные вопросы, и он протаптывал тропинки ко всем монбланам наук.

В двенадцать лет он опубликовал свою первую книгу, название которой говорит само за себя: «История знаменитых собак».

Отсутствие систематического исторического обзора мешало ему в занятиях, и он сам составил хронологическую таблицу, озаглавив ее: «Хронология от Адама до Шампольона-младшего». (Старший брат отказался от родовой фамилии, предчувствуя, кому из двух братьев суждено отбрасывать большую тень. Шампольон-младший, называя себя так, намекал на существование Шампольона-старшего.)

В тринадцать лет Франсуа начинает изучать арабский, сирийский, халдейский, а затем и коптский языки. Заметим, кстати, что какой бы предмет он ни осваивал, что бы ни делал, чем бы ни занимался, все это в конечном счете было связано с проблемами египтологии. Так, он взялся за древнекитайский, только чтобы попытаться доказать родство этого языка с древнеегипетским.

Он знакомится с текстами на древнеперсидском, пехлевийском, персидском, казалось бы очень далеких от предмета его интересов и только благодаря Фурье попавших в Гренобль, собирает все, что только может собрать, и летом 1807 года, семнадцати лет от роду, составляет первую географическую карту Древнего Египта, первую карту времен царствования фараонов.

Всю дерзость этого труда можно оценить, лишь зная, что Шампольон не располагал (да и не мог в то время располагать) никакими источниками, кроме Библии да отдельных латинских, арабских и еврейских текстов, большей частью фрагментарных и искаженных, которые он сравнивал с коптскими. Только коптский язык, известный благодаря тому, что в Верхнем Египте на нем изъяснялись вплоть до XVII века, и мог служить своего рода мостиком к языку Древнего Египта.

Одновременно юноша собирает материал для книги и принимает решение переехать в Париж, но Гренобльская академия желает получить от него заключительный труд. Господа академики имели при этом в виду обычную, чисто формальную речь. Шампольон же представляет целую книгу – «Египет при фараонах» (L’Egypte sous les Pharaons).

Первого сентября 1807 года он зачитывает введение. Стройный, высокий юноша, болезненно-красивый, как все рано созревшие люди, – таким он предстал перед академией. То, что он сообщает, сформулировано в смелых тезисах и излагается с покоряющей силой логики.

Результат необычаен! Семнадцатилетнего юношу единогласно избирают членом академии. Ренольдон, президент академии, поднимается и заключает его в объятия: «Если академия, несмотря на вашу молодость, избирает вас своим членом, она тем самым отдает дань вашим заслугам, тому, что вы уже совершили. Но в еще большей степени она рассчитывает на то, что вам суждено совершить. Она убеждена, что вы оправдаете возлагаемые на вас надежды и в тот день, когда вы своими трудами создадите себе имя, вспомните, что первое поощрение вы получили от нее». За одни сутки вчерашний школяр превратился в академика.

Выйдя из здания лицея, Шампольон теряет сознание. Он вообще страдает в это время болезненной чувствительностью. Натура впечатлительная, подверженная меланхолии, он был не только необычайно развит духовно – многие уже открыто называли его гением, – но и не по годам зрел физически. (Когда он, едва покинув школьную скамью, решил жениться, им руководило нечто большее, чем первое увлечение школьника.)

Он знает: впереди новый этап жизни. И перед его внутренним взором возникает огромный город, центр Европы, средоточие духовной, политической и культурной жизни.

Когда после семидесятичасовой тряски тяжелый экипаж, в котором он вместе с братом совершает путешествие, наконец приближается к Парижу, он успевает уже многое передумать, не раз переходя от грез к действительности.

Он видит пожелтевшие от времени папирусы. В его ушах звучат слова на добром десятке языков. Ему мерещатся камни, испещренные иероглифами, а среди них – таинственная стела из черного базальта, тот самый камень из Розетты, копию которого он впервые узрел незадолго до отъезда при прощании с Фурье. Письмена на этом камне буквально преследуют его.

Внезапно он наклоняется к брату и – это не вымысел – говорит вслух то, о чем постоянно думает, на что всегда надеялся и в чем сейчас вдруг обрел уверенность. «Я расшифрую их, – говорит он, – я расшифрую эти иероглифы, я уверен в этом».

Утверждают, что Розеттский камень нашел некий Дотпуль. Однако на самом деле Дотпуль, командовавший инженерными отрядами, был всего лишь начальником того, кто обнаружил стелу.

Другие источники называют имя некоего Бушара, но этот офицер просто руководил работами по укреплению разрушенного форта Ар-Рашид, стоявшего в семи с половиной километрах к северо-западу от Розетты, на Ниле, и уже переименованного в форт Жюльен. Позднее Бушар возглавил работы по перевозке камня в Каир.

На самом деле Розеттский камень нашел неизвестный солдат. Мы никогда не узнаем, был ли он человеком образованным, сумевшим сразу же, как только его кирка наткнулась на камень, оценить все значение находки, или же малограмотным суеверным малым, вскрикнувшим при виде покрытой таинственными письменами плиты из страха перед колдовскими чарами.

Обнаруженная в развалинах крепости плита, величиной со столешницу, была вытесана из мелкозернистого черного базальта и с одной стороны отполирована. На ней проступали три надписи, три колонки знаков, полустертых в результате выветривания, под воздействием миллионов песчинок, тысячелетиями царапавших поверхность камня. Из трех надписей первая, в 14 строк, была иероглифической. Вторая, в 32 строки, – демотической. Наконец, третью, в 54 строки, начертали по-гречески.

По-гречески! Следовательно, ее можно прочесть, можно понять!

Один из наполеоновских генералов, страстный поклонник эллинистической культуры, тотчас приступает к переводу. Это, констатирует он, относящееся к 196 году до н. э. постановление верховных жрецов Мемфиса о восхвалении царя Египта Птолемея V Эпифана за его пожертвования.

Вместе с другими трофеями французов после капитуляции осажденной англичанами Александрии плита попала в Британский музей в Лондоне. Но Египетской комиссии удалось своевременно снять с нее (как, впрочем, и с других находок) слепки и изготовить отливки.

Отливки доставили в Париж, и ученые занялись их исследованием и сличением, в первую очередь – сличением. Ибо что могло быть важнее заключения об аутентичности текстов? Именно такая мысль прежде всего приходила в голову.

Ключ к расшифровке. Розеттский камень с надписью на трех языках – двух вариантах египетского (иероглифами и демотическим письмом) и на греческом – позволил наконец расшифровать египетские иероглифы. С Розеттским камнем неразрывно связано имя Жана-Франсуа Шампольона, которому удалось расшифровать иероглифы в 1822 г.

Впрочем, об этом в свое время писал еще журнал «Курьер Египта». Еще на его страницах доказывалось, что плита является ключом к вратам исчезнувшего царства, что благодаря ее находке появилась возможность «объяснить Египет с помощью самих египтян». Вряд ли после перевода греческой надписи составит большой труд определить, какие иероглифы соответствуют тем или иным греческим словам, понятиям и именам.

И тем не менее лучшие умы того времени спасовали перед этой задачей. Над ней ломали головы не только во Франции, но и в Англии, где находился камень, Германии и Италии. Но все усилия оказались тщетными, ибо исследователи, все до одного, исходили из ложных предпосылок. Все они, без исключения, жили теми представлениями об иероглифах, которые частично восходили еще к Геродоту. И эти представления с поистине чудовищным упорством, присущим многим заблуждениям человечества, затуманивали ученые головы.

Для расшифровки иероглифов требовался чуть ли не коперниковский переворот, наитие провидца, смело рвущего с традиционными представлениями, способного, словно молния, озарить тьму.

Когда семнадцатилетний Шампольон был представлен братом своему будущему учителю Сильвестру де Саси, человеку маленькому, незаметному, но широко известному за пределами Франции, юноша не испытал ни смущения, ни робости и, так же как когда-то при встрече с Фурье, очаровал собеседника.

Де Саси был недоверчив. Вооруженный к сорока девяти годам всеми достижениями науки того времени, он вдруг увидел перед собой молодого человека, с невероятной смелостью приступившего в своей книге «Египет при фараонах» к осуществлению плана, время которого, как заявлял сам де Саси, еще не настало.

О чем же он находит нужным сказать в своих воспоминаниях? Умудренный жизнью человек, он пишет о «глубоком впечатлении», которое произвела на него эта встреча! Удивляться здесь нечему. Книга – де Саси видел тогда только введение к ней – уже через год была почти полностью готова. Таким образом, де Саси уже признает за семнадцатилетним Шампольоном те заслуги, которые все остальные признали лишь семь лет спустя.

Шампольон с головой уходит в учебу. Презрев соблазны парижской жизни, он зарывается в книги, бегает из института в институт, выполняет тысячу и одно поручение гренобльских ученых, буквально засыпавших его письмами, изучает санскрит, арабский и персидский – «итальянский язык Востока», как называет его де Саси, – а между делом еще просит в письме брату прислать ему китайскую грамматику – «чтобы рассеяться».

Он так проникается духом арабского языка, что у него даже меняется голос, и в одной компании какой-то араб, приняв его за соотечественника, раскланивается с ним и обращается к нему с приветствием на своем родном языке.

Познания Шампольона о Египте, которые он приобрел лишь благодаря своим занятиям, настолько глубоки, что поражают известнейшего в то время путешественника по Африке Шарля Соннини де Манонкура. После одной из бесед с Шампольоном тот удивленно воскликнул: «Он знает страны, о которых у нас шел разговор, так же хорошо, как я сам».

Спустя всего лишь год Шампольон до того хорошо овладевает коптским языком («Я говорю сам с собой по-коптски…») и демотическим письмом, что практики ради транскрибирует демотическими знаками ряд коптских текстов. А через 40 лет (надо же было случиться такой невероятной истории!) некий незадачливый ученый опубликовал один из этих текстов как египетский документ времен императора Антонина, снабдив его глубокомысленными комментариями… Вот вам французский вариант истории Берингера и его книги об окаменелостях.

При всем том Шампольону приходится туго, отчаянно туго. Если бы не самоотверженная поддержка брата, он бы умер с голоду.

Он снимает за 18 франков жалкую лачугу неподалеку от Лувра, но очень скоро, задолжав за жилье, обращается к брату, умоляя помочь. В отчаянии, что не может свести концы с концами, он приходит в полнейшее замешательство, когда получает ответное письмо, в котором Фижак сообщает, что ему придется продать свою библиотеку, если Франсуа не сумеет сократить расходы.

Сократить расходы? Еще? Но у него и так рваные подметки, его костюм совершенно обтрепался, ему стыдно показаться в обществе!

В конце концов он заболевает: необычно холодная и сырая парижская зима дала толчок развитию болезни, от которой ему суждено умереть. И все-таки два раза ему повезло. Удача заставила его несколько воспрянуть духом.

Императору нужны солдаты. В 1808 году начинается всеобщая мобилизация: в армию забирают всех, включая шестнадцатилетних. Шампольон приходит в ужас. Все его существо восстает против насилия. Он, который свято соблюдает строжайшую дисциплину духа, не может без содрогания видеть марширующих гвардейцев с их глупейшей, нивелирующей дух дисциплиной. Разве еще Винкельман не страдал от угроз милитаризма? «Бывают дни, – в отчаянии пишет Франсуа своему брату, – когда я теряю голову!»

Брат помогал всегда, помогает и на этот раз. Он пускает в ход свои связи, пишет заявления, рассылает бесчисленные письма, и в результате Шампольон получает возможность продолжать учебу, изучать мертвые языки – и это в то время, когда все вопросы разрешались силой оружия.

Второе, что его занимает, нет, чем он увлекается, порой забывая даже об угрожающей ему мобилизации, – это Розеттский камень. И странно: так же как впоследствии Шлиман, в совершенстве освоивший чуть ли не все европейские языки, долго не смел взяться за изучение древнегреческого, ибо чувствовал, что, начав, должен будет отдаться этому всей душой, так и Шампольон, постоянно возвращаясь мыслями к Трехъязычному камню, приближаясь к интересовавшему его предмету, словно по виткам спирали, подходит к нему все медленнее, все нерешительнее. Ему постоянно кажется, что он еще не в состоянии решить эту проблему, что он еще не вооружен всеми знаниями своего времени.