Kitobni o'qish: «Южные помидоры. Рассказы о доме с синей дверью и черешневом компоте»

© О. Куприн, текст, 2020

© Е. Карпович, рисунки, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Основы правильного питания

Во время еды обязательно запоминайте, сколько и чего вы съели, чтобы, когда мама задаст вопрос насчет того, что вы сегодня кушали, вы могли дать четкий и вдумчивый ответ. Все остальное не важно.

Олеся, 30 годиков

Посвящается моей Ба, снова и навсегда.

Юг

Хороший день

Крохотный, всем похожий на такие же южные провинции, как и он сам, стоит вдалеке от дороги и воды раскаленный низким солнцем и не отмеченный на карте город Т.

Внутри него есть небольшая река, пригодная для ловли карасей и щук, есть городской рынок с рядами душистого масла, тяжелыми розовыми помидорами и киоском с газводой у самого входа.

В городе есть дверь, за которой давно, еще в моем детстве, был магазин с большими светлыми полками, широкими окнами и стеллажами горячего хлеба. Магазина сейчас нет, а вот дверь осталась, поэтому можно не забывать.

В городе есть дом с синими ставнями. По ту сторону окон в нем кружевной тюль, вышитая салфетка на тумбе под телевизором, а в буфете всегда найдется немного карамельных конфет.

Ребенком я засыпала в этом доме, разглядывая причудливый узор ковра, в нем виднелись принцессы и чудовища, велись чаепития и бои. Стоило моей голове коснуться подушки, как дедушка убавлял радио, складывал газету и убирал очки. Бабушка заглядывала к нему и очень мягко, шепотом просила убавить радио еще чуть-чуть. Эти теплые вечера под утихающий гул приемника согревают меня и сегодня.

Перед домом есть небольшой сад, скамейка для двух человек и место, где когда-то рос могучий орех. Но самое важное происходит не здесь, особенно интересное случается позади дома. Там, отгороженный сеткой от соседних участков, отороченный плодовыми деревьями и кустами малины, разбит бабушкин огород. Сегодня он кажется мне небольшим: несколько десятков шагов от края до края, мимо персиковых деревьев, маленькой груши, на месте которой прежде росла айва, мимо разросшегося старого дерева абрикоса, к островку осенних астр и георгинов, по узкой плиточной дорожке, – и на этом все. Но когда наступает длинное южное лето, с самой весны с душистыми кустами цветов в палисаднике и до поздней осени и тех самых астр, огород занимает собой всех жителей дома.

Густые помидорные заросли ежедневно требуют воды, новые побеги клубники обещают нам горсти ягод, стройными рядами, не нарушая геометрию грядки и никого не тревожа, растет морковь. И только тыква, не ограниченная ни в чем, существует сама по себе. Немного в стороне выпускает листья и привлекает жуков молодой картофель, рядом с ним, цепляясь за ветви деревьев и шаткий забор, разрастается огуречная лоза. Перекатываясь с бока на бок, спеют под южным солнцем крупные кабачки.

Сегодня за огородом ухаживает уже мама: что-то она делает так, как рассказывала бабушка, что-то совсем по-своему. Говорит, что помидоры в этом году пощадило солнце, что особенно большими уродились свекла и морковь. Рассказывает, что укроп, как и много лет тому назад, растет где ему вздумается, а абрикосовое дерево плодоносит от года к году. Молодой картофель все так же хорош, особенно когда попадет с грядки на обеденный стол, а маленькая груша уже подросла – мы просто с ней давно не встречались. И только своевольная тыква по-прежнему продолжает завоевывать огород. Она растет большой, тяжелой, отлеживает бока на потрескавшейся летней земле, ее кожура грубеет под ветром и набирает цвет от южных закатов. Мне нравится, что тыква не несет с собой перемен, не следует правилам, не думает о зиме.

Всю осень и все холода бабушкин огород будет кормить нас ужинами и обедами, тыквы и картофель долежат до весны, огурцы и помидоры займут свое место в стеклянных банках среди рассолов, а фрукты и ягоды непременно станут вареньем.

Когда-нибудь за этим огородом стану ухаживать я. Разумеется, буду немного ворчать, буду поливать грядки из резинового шланга, подвязывать огурцы и пропалывать перцы, а еще обязательно заведу традицию угощать соседей яблоками и сливой.

Это будет конец августа или начало сентября, это будет хороший день.

Южный словарь

– Бабушка, что ты варишь?

– Картошку у мундире.

Бабушка всегда говорила «у». И очень любила картошку. Жаренную на толстой чугунной сковороде, тушенную в овощном рагу и вываренную до прозрачности в курином супе.

* * *

– Доча, я за тобой скучаю! Приезжай, мы тут блины печем. Хочешь, блинов? Хочешь, я тебе отправлю у Ленинград?

Я была для бабушки и дочерью, и внучкой, и маленьким человеком, который давно стал выше нее самой, но все еще продолжает смотреть мультики по воскресеньям и первым бежит встретить маму с работы, чтобы проверить, не принесла ли она конфет или жвачку с переводными картинками.

* * *

– Я в борще только юшку люблю, а мама твоя такого густого наварила, что ложка стоит! Валентина, иди сюда, спрошу за борщ!

Юшка случалась не только в супах – самая вкусная бывала в салатах. Если большими кусками нарезать тяжелые южные помидоры, полить их пахучим маслом и посыпать крупной солью, то они дадут сок. Потом придут гости, съедят все котлеты, жаренные на смальце, выпьют компот и обязательно станут хвалить бисквиты. А когда придет время расходиться, кто-нибудь скажет папе моей подруги: «Размик, допей салат!» – и это будет значить, что сегодня юшка не пригодилась.

* * *

– Вот ты приедешь, и я тебе синеньких пожарю. Я опять буряк посадила, а то весь выбрали. Укропу насеяла, а огурцы – те до ноября расти будут, хоть людям иди раздавай. В сентябре приезжай, доча, кавуны пойдут, обрежем виноград, соку наварим. Приезжай, я тебя всегда жду.

Бабушка и правда меня всегда ждала. Сначала я возвращалась, когда в университете были каникулы, потом приезжала, когда брала отпуск, а еще позже, уже вдвоем с Н., просто когда находилось свободное время. Но этого всегда было слишком мало.

Она умела ждать, умела готовить большие застолья к нашему приезду и трепетно любила Н. за то, что он хорошо кушал и всегда просил добавки.

В обычной жизни не таившие в себе ничего особенного баклажаны на ее кухне назывались «синенькими» и запекались в печи до румяной нежности, буряк, вместе с морковкой и луком, служил свекольно-овощной заправкой для борща, а кавуны были спелыми арбузами, которые трескались и хрустели, стоило только прикоснуться к ним ножом.

Дома всегда было особенно вкусно, а на бабушкиной кухне каждому находилось место.

* * *

– Жарища такая, что все помидоры попеклись, а кабаки растут, им ничего, не жарко. Захватили весь огород, картошку посадить негде!

Никакие тыквы в бабушкином огороде не росли, оттого их не собирали, не готовили супов, не жарили и не пекли. На самом деле южная земля выращивала кабаки – именно так Ба называла тыквы. Тяжелые, с толстой коркой и широкими листьями, цвет их менялся от светло-зеленого до насыщенно-ржавого, а соседями неизменно становились уже знакомые синенькие и буряк.

Кабаки зрели и сохраняли пятна на тех местах, где касались земли, иногда росли, избегая привычной формы, и обязательно зимовали в кладовой. Вечерами, особенно крепкими на морозы, варилась «кабашная» каша и пеклись яблоки.

Прилегающая к дому веранда была перевалочным пунктом между осенью и зимой и до первых холодов хранила в своих стенах плоды, не согласные менять свой линялый цвет ни на какой другой.

Бабушка, особенно недовольная тем, что помидоры не уродились, картошку поел жук, а плодовые деревья обморозились еще в начале весны, никогда не жаловалась на кабаки. Занявшие почти весь огород и часть сада тыквы, которые так никто не называл, росли самостоятельно, без постороннего присмотра, повинуясь одной лишь стихии.

* * *

– Я тесто на пирожки поставила, жерделю на базаре взяла. Там у соседей нападало, лежит, никто не собирает, мне тожа така не нужна, я на привозе купила. Хотела с абрикосами делать, но ее мороз весной побил, не уродилась.

Я никак не могу представить себе учебник ботаники, на страницах которого соседствуют айва, пастернак и жерделя. Но потом бабушка приносит большую эмалированную чашку ярко-оранжевых плодов, так похожих на персики, и все вопросы остаются где-то по ту сторону сада. Пусть и никто от расстояния вытянутой руки до бесконечного количества километров вокруг не называл мягкие пушистые плоды с мелкой косточкой иначе.

Жерделя – это небольшие дикие абрикосы, я не буду знать этого очень долго, потому что в пирожках, пересыпанные сахаром, они намного вкуснее, чем в скучных садовых энциклопедиях.

* * *

– Доча, что ты мне показываешь, принеси очки, я ничего не бачу! Бабушка уже старенькая, чуешь, что говорю?! Там они, на трюмо лежат, у телевизера.

Бачу и чую значило «вижу и слышу», «зипуном» бабушка называла зимой шубу, а осенью теплую кофту – обе служили для того, чтобы надевать их, выходя во двор. Были между нами истории про «вовка»: когда мама была маленькой, соседкин мальчик дразнил ее, выкрикивая, что «уши у нее большие, как у серого вовка!», были и рассказы про загадочных птиц «Худутутов», размером с сегодняшних городских голубей, было много разных диковинных слов, и только «люблю и помню» всегда звучали одинаково.

Я помню тебя и люблю, Ба, снова и навсегда.

Я, моя мама и бабушка

Три женщины родились мартом, июлем и сентябрем. Жили под одной крышей, любили друг друга, ссорились, но неизменно находили прощение еще до обеда. Ни в чем между собой не похожие, забывшие про отличия и объединенные одной историей, три поколения моей семьи – я, моя мама и бабушка.

Летом мы несли повинность у мясорубки, прикрученной к круглому деревянному столу, проворачивали через ее нутро помидоры. Осенью срезали виноград и жгли костры, зиму не ждали и не надеялись на ее приход. Немного боялись весны, с ее южными ветрами и несомненными переменами.

По особым случаям пекли вафли. Сворачивали в трубочки тонкие хрустящие листы, а вечерами разогревали кофе и под глухое ворчание телевизора вели неспешные разговоры.

Можно я еще немного вам о нас расскажу?

Мама

Мама громко смеется. У нее звонкий, чеканящий поздравления стихами, голос пионервожатой. Если бы ей дали отряд, она могла бы им руководить. Отправляла бы людей с утренней зарядки на завтрак и дальше сразу на обед, лучше без перерывов, потому что регулярное питание – это залог приемлемого размера щек в частности и всего достоинства целиком.

У мамы аккуратная подвижная голова, как у редкой птички, и взгляд, который всегда чем-то заинтересован. Лучше не попадаться ей на глаза, если вы не успели запомнить, что сегодня ели, потому что, очевидно, снова доводите себя диетами до изнеможения, что и «память уже не работает».

Мама смешно растопыривает пальцы и вытягивает вперед руки, чтобы посмотреть, каким получился новый маникюр. Щурится, но не носит очки, иногда примеряет бабушкины, «просто из интереса».

У мамы крошечный 36-й размер ноги. И она переживает за мое будущее с тринадцати лет, когда «нога пошла в отца» и выросла до 40-го. Однажды, чтобы не очень расстраивать маму, мы с ногами на всякий случай перестали расти, так и оставшись на полпути между родителями.

Мама никогда не мельчит: салаты режет крупно, с соседями разговаривает наотмашь, меня любит невыносимо (но только если я убираю волосы с лица и «вот так вот хорошо закалываю, чтобы лоб было видно»).

Мама всегда хвалит мои ключицы, даже в те периоды, когда я питаюсь усерднее положенного и тонкие косточки у плечей перестают быть видны. При встрече, особенно после долгой разлуки, она меня долго ощупывает на предмет изменений, проверяет родинки на лице, придирчиво осматривает волосы и почти всегда остается недовольна увиденным – не подводит один только нос, он хранит маме верность и всегда остается тем же, каким она его запомнила в прошлый раз.

Мама, и это у меня от нее, всей еде в мире предпочитает шоколадные конфеты, можно, конечно, и торт, но вы сами понимаете, что особенно хорошо, если все вместе.

Мама густо красит брови, любит помаду цвета молодой моркови и тени, которые подчеркивают ее светлые глаза. Она хорошо печет бисквиты, любит семейные праздники и красивые платья, но так редко наряжается без повода.

У мамы неприлично тонкая талия, уже взрослой я примеряю ее юбки и сарафаны, те, что сохранились со времен, когда меня еще не было, – ничего из них на мне не застегивается, но я стремлюсь.

Мама любит историю и литературу, громко плачет, закрывая полотенце лицом, когда читает мои рассказы. Часто спорит с бабушкой – как правило, все их споры о доме и обо мне.

Бабушка

– У меня за тебя душа болит. Ты поела?

Бабушка сильнее мамы переживает о моем рационе. Сама, оставаясь прохладна к сладкому, уважает только хрупкую стеклянную карамель. Иногда покупает засахаренный мармелад, в прозрачных кульках, и хранит его на дверце холодильника, рядом с сиропами и другими лекарствами. Мармелад, как и «барбарыски», сладостями не считаются, потому что они «кыслинки».

Самым главным из всех компотов считает черешневый. Бабушка закатывает банки сначала ранней белой, а затем, когда приходит время, под крышки попадает тяжелая красная черешня. Такой компот нельзя открывать до зимы. Детям в нашей семье редко в чем-то отказывают, но эти домашние заготовки так и остаются непобежденными. Холодные банки с конца лета и до начала зимы растят на своих крышках невесомые пыльные шапки в самой глубине прохладного погреба и одним своим присутствием обещают хорошую зиму.

Бабушка разговаривает негромко и очень тепло смеется, зато шумно удивляется, вскидывая брови! В этом ее удивлении участвует все лицо – глаза округляются, губы складываются в трубочку, а из-под платка обязательно выбивается прядь волос, очевидно, чтобы узнать, что же случилось?!

Бабушка смотрит фильмы и сериалы про любовь, но не верит в придуманные истории. А когда я говорю, что это вымышленный сценарий и такого никогда не случалось, спокойно объясняет, что мир большой и мы всего знать не можем.

Часто, теплыми вечерами, она выходит посидеть на скамейке со своими подругами, но быстро возвращается, каждый раз сообщая, что они все старые и с ними не о чем говорить. Бабушке скоро будет 80 лет.

Когда я покупаю новые вещи, то по дороге из магазина в мой шкаф они проходят бабушкину таможню. Во многих она сомневается и, рассматривая, приговаривает: «Вот жинсы у дырках, ну, их точно кто-то носил! А какие ботинки красивые, большие, жаб пойдешь у огороде давить!» Бабушка любит, чтобы я носила платья, и я часто для нее наряжаюсь.

Я

Я ребенок, который должен хорошо есть. А ведь долг превыше всего, и я ем, не упуская ни единой возможности. Дома завтракаю котлетами и бутербродами с колбасой, пью чай, вылавливая беспокойную заварку из большой кружки, обедаю жареной картошкой и снова котлетами, оставшимися с завтрака, летом получаю абрикосовые пироги, а зимой тот самый компот. Ба считает, что как внучка я состоялась, по аппетиту нареканий нет.

У меня большая голова, тоже в папу. Мы с ним оба лохматые и с носами, вот только мой нос немного с акцентом – смотришь на него, и хочется пританцовывать, а папин ничего такой, без всяких танцев. Мама иногда дразнится, что я папина дочка, но мы и правда есть друг у друга, и это важно.

Раньше я умела хорошо рисовать, но не умела готовить, теперь все наоборот. Аппетит же сохранился без особенных изменений.

Я люблю, когда идет дождь.

Не люблю, когда идет дождь.

Иногда я забываю, сколько мне лет, и тогда звоню своей подруге, у нее очень хорошая память. На праздники на меня надевают банты и вручают букеты для учителей, и тогда мне кажется, что меня украшают, как призовую лошадку – лентами и цветами.

Мне нравится примерять мамины украшения, надевать много-много колец на пальцы и рассматривать их, повторяя за ней, вспоминая, как она вытягивает руки подальше от лица.

Я не хочу идти на дни рождения других детей, если мне очень нравится подарок, который мама купила для именинника, а его нужно отдать. Слово «подарить» здесь неуместно.

В детстве я всегда дружу с мальчишками: с ними можно подраться, поиграть в «казаки-разбойники», и они учат меня плавить свинец и заливать его в разные формочки, чтобы оставались фигурки на память.

Я не умею ездить на велосипеде, кататься на роликах и коньках. Потом, когда уже взрослыми мы отправимся с Н. на каток, я буду постоянно падать и кричать, что зато я плаваю хорошо!

* * *

Я пишу это, и кажется, что сегодня почти ничего не изменилось, разве что помидоры теперь вертятся по механической воле блендера и живем мы с мамой и бабушкой в несовпадающих городах. Ежедневно ведем длинные телефонные разговоры, словно за ночь что-то могло измениться, варим супы и каши каждая на своей кухне и иногда предаемся воспоминаниям.

А хорошо бы быть рядом, проснуться и спросить о том, как спалось, кто снился и кто тревожил сон. Затем собраться вместе за одним столом, словно не существует между нами бессмысленных километров, вспомнить старые проверенные рецепты и отыскать новые. В выходные обязательно поставить тесто, утром любого дня снова испечь вафли, а вечером приготовить несложный ужин, чтобы просто посидеть рядом, узнать, как прошел день.

Платье

В 45-м году моя бабушка выжила. У нее остались мама и папа, взрослая сестра, старший и младший братья. Не стало только самого большого – Паши: он ушел на фронт, чтобы маленькая Лидочка, моя Ба, могла отметить свой восьмой день рождения.

Подарков не было. Праздника тоже. Никто не готовился и не наряжался, не заворачивал в бумагу сокровища, не говорил долгих речей. Было нечем, не во что и нечего. Семья собиралась за столом, ела простой ужин или обед из того, что удавалось вырастить, и на этом все – торжества никто особо не ждал.

Но в распоряжении у детей была осень – с яблоками из соседского двора, с тыквами и сладкой «кабашной» кашей, с поспевающими орехами и последним солнцем, которое готовилось к зиме.

Зимы не боялись – встречали ее на печи с горячим чаем, поглубже завернувшись в лохматые шерстяные платки. Бабушка рассказывала, что их маленький дом заметало почти полностью, и ее отец, раскапывая снег, рыл длинные тоннели от входной двери до калитки и протоптанной дороги. Зимней одежды у детей не было – ее негде было достать, не на что было купить. Но у бабушки, у ее сестры и братьев было детство, и они, не вспоминая о холоде, каждый день выбегали на улицу потрогать снег, чтобы потом снова спрятаться на печи и отогревать ледяные ладони и лица.

Весной оттаивал небольшой ручей, дети отправлялись к нему ловить лягушек и бояться змей. Вниз по берегу была река, там водились и попадались на крючок жирные караси, а ближе к лету можно было купаться и делать свистки из листьев и стебельков камыша.

А потом снова наступала осень и школа. Из всех детей училась только старшая Надя, она была умницей и красавицей, надеждой семьи. Ее не баловали, но все же водили к портной, и та, измеряя тонкой полоской сантиметровой ленты всю бабушкину сестру целиком, делала важные заметки в потрепанной тетради. Наде шили новые платья. Не много и не часто – так, чтобы было в чем пойти на занятия, но эти платья выкраивали из больших рулонов ткани, к ним пришивали гладкие блестящие пуговички, а к некоторым еще полагался и пояс.

Когда платья становились Наде малы, их отдавали маленькой хрупкой Лидочке, немного перекраивали, ушивали – новых платьев у нее не было никогда. Бабушка очень любила свою сестру и во всем хотела быть на нее похожей, ничему не завидовала, а оставаясь одна, осторожно мечтала, что и ей когда-нибудь купят тонкий легкий сарафан или даже самое настоящее платье. Простое, ситцевое, в мелкий частый цветочек, можно еще и с белым воротничком.

Лидочка подрастала, а вместе с ней росла и ее мечта. Став самостоятельной и взрослой, но сохранив всю свою хрупкость, она собрала вещи и отправилась искать работу, далеко от дома, ближе к городу. Она всегда знала, на что потратит первые заработанные деньги: часть обязательно отправит родителям, немного оставит себе на повседневные хлопоты и нужды, а еще непременно сходит к портной, чтобы та закрутила ее швейной лентой, записала все окружности и полуобхваты и заставила выбирать пуговички к воротнику.

И действительно, все случилось, все удалось. Это был самый первый раз, когда мечта ребенка, желающего только новое платье, чтобы пойти учиться, сбылась. И пусть школа осталась далеко позади, но платья вот они – висят на плечиках, зацепившись за дверной косяк, и даже не одно, а целых два. И все как она загадывала.

Эти платья бабушка берегла, тем же вечером убрала в шкаф и только иногда доставала, чтобы на них посмотреть. Моя Лидочка, она даже не смела их носить.

В один из дней, переложив платья бумагой и перевязав свои покупки тугим шпагатом, она отправилась домой навестить родителей, луг и небольшой ручей, который уже оправился от зимы.

Ситцевые сокровища решено было сохранить дома, спрятать на глубокой полке и оставить дожидаться подходящего дня. Когда пришло время возвращаться к работе, к городской суете и прочим трудностям, она получила от своей мамы домашней еды в дорогу и ворох наставлений, которых хватило бы до следующего ее приезда. С легким сердцем и тяжелыми сумками, моя Лидочка отправилась обратно, зная, что мечта сбылась и важный день для платьев тоже скоро наступит.

Моя бабушка всегда много работала, до самой старости, до самого последнего дня, работала и точно знала, ради чего. И тогда, когда ее темные волосы заплетались в длинные косы, руки были полны сил, а характер – решимости, она трудилась усерднее всего, ни на минуту не забывая о ситцевых платьях. Они стали подарком на все прошедшие и забытые дни рождения, стали символом чего-то большего, настоящего – они обещали другую жизнь, давали надежду, что все может сбыться. Что даже маленькая девочка, которая не ходит в школу, потому что у нее нет пальто и ботинок, обязательно вырастет и все сможет.

В следующий раз, когда представилась возможность вернуться домой – к парному молоку, к любимой с детства кукурузной каше и карасям с переливчатой чешуей из всем уже знакомого ручья, Лидочка была счастлива уже только тем, что скоро придет автобус и ее будет ждать дорога.

Но дома было неспокойно, темно и тревожно. Полка с платьями оказалась пуста. Бабушка бросилась к маме с расспросами, и та призналась, что платья давно продала. Денег не хватало, а их все равно никто не носил.

И это было как начало конца: маленькая девочка, которая давно выросла, до самого утра рыдала над потерянным и никого не винила. Ее мама не была жесткой или бессердечной, просто не разделяла этой одержимости, оставаясь всегда сдержанной и практичной.

Позже мою бабушку ждало еще много трудностей и потерь, тяжелая работа и тяжелые люди. Но было и много хорошего: дом, который они построили с дедушкой вдвоем, не теряя надежды, что вместе со всем справятся, дети, которых вырастили честными и умными, и даже чулки и платья, которые много позже наполнили ее шкафы. Но тех, самых первых, желанных нарядов ей было не забыть.

Ребенком, впервые услышав эту историю, я горько плакала и обещала купить бабушке все платья в мире! И важно было только одно – сдержать слово теперь, когда я могла.

Торт

170 см назад меня не было.

Не было носа с горбинкой, родинки на коленке, не было крохотного шрама под левой лопаткой. Мои волосы не вились бесконечными спиралями, коленки не стукались и не саднились об асфальт. Никто не рисовал на обоях в прихожей, не украшал синим фломастером гарнитур и не резал из штор елочки. Некому было покупать желтого жирафа, верблюжий свитер и скакалку. Не было ничего, так мне казалось.

Тогда моя мама разбирала в кинотеатре тяжелые бобины и ставила фильмы, строго наблюдая за тем, чтобы пленка крутилась верно. У мамы были светлые волосы, высокие каблуки и красивая плиссированная юбка – я это помню по черно-белым снимкам из семейного альбома, который теперь у нас есть. Папа наблюдал за мамой, решал, что она красивая и им надо дружить. Я не делала ничего, я даже не знала, что буду.

28 лет назад меня не было. Но было имя, которое любила моя мама, и назвала бы им любого ребенка, который бы у нее только родился, мальчика или девочку, это совсем не важно. Был папа, который возил домой огромные связки зеленых бананов, исчезавших, так и не успев созреть, и не спорил насчет имени, в уме прикидывая, что все-таки будет, если родится парень.

А потом был март, северный снежный месяц, не похожий на южную весну, март, который не знал, что зима закончилась. В марте случилась я – девочка с большими глазами и носом. Папа стал папочкой, и все сложилось.

А после были торты, тяжелые и густые, с увесистыми масляными розами, складками крема и безе, и обязательные тюльпаны – мне и сегодня дарят их в тот самый день. Когда цветочные рынки наполняются хрустом ломких тюльпановых стеблей, я знаю наверняка: скоро мой день рождения. Я жду, что кто-то из моих друзей приготовит мне торт, ведь праздник не наступит, если не съешь кусок шоколадного пирога, – если не попробуешь сладкого, то совершенно никакого чуда не произойдет.

Бабушкина кухня

Слева от входа стоит комод, не такой грузный, как я всем рассказываю: не такой важный. За комодом, по левую руку, если стоять лицом к раковине, маленькое хрупкое окошко в прихожую: одну его половину, выглядывая из соседней комнаты, заслоняет шкаф, через вторую тоже ничего не видно.

Над раковиной сетка с тарелками, большой жестяной стакан со столовыми приборами и дуршлаг. Зимой дуршлаг остается забытым – он ждет лета и спелых ягод, но сейчас не о нем.

За раковиной снова окна, но эти два ведут во двор. Летом через них видно густой виноградник, поздней осенью и зимой окна показывают снег. Чуть правее от окон плита, старенькая, с тяжелой скрипучей дверцей и большими железными конфорками: они светят ровным синим пламенем, когда затевается обед или подогревается чайник.

Следом за плитой стол – круглый, деревянный, немного рассохшийся от жара плиты. Первым к нему придвинут дедушкин стул – он широкий, с высокой спинкой, иногда стул думает, что он важнее и значительнее комода, в такие минуты на нем становится неудобно сидеть. Затем, прячась под краем скатерти, стоит задвинутый синий табурет – широкие негладкие доски его сиденья щиплют тебя за ноги, если ты недоволен ужином и ерзаешь в нетерпении, желая уйти. Рядом с табуретом два строгих подтянутых стула: они выглядят так, словно на них надеты тесные костюмы, и им не вздохнуть. Стулья остались от какого-то гарнитура и, очевидно, совершенно без уважения относятся к синему табурету, мнят себя аристократами.

Над столом обязательно висит календарь, сначала пухлый отрывной, собранный железной скобой из невесомых листочков, а затем тонкий и современный, на светлой пружине – в нем 12 листов на каждый месяц года и картинки на обратной стороне каждой страницы. Мне нравится, чтобы в доме не случалось перемен.

На столе сахарница, всегда с маленькой торчащей ложкой, конфетница, глубокий полый хрусталик, и бумажные салфетки в пластиковом держателе.

А за столом мы все. Нас обязательно пятеро: я, на неотесанном табурете – для меня его застилают колючим шерстяным одеялом, дедушка, на стуле со спинкой, папа и мама, на стульях важных и неудобных, и бабушка, которой некогда присесть. Мы шумим, спорим и смеемся, родители приносят пуф, мы снова все пересаживаемся, меняясь местами. Из рук в руки передаются тарелки, кто-то роняет салат на новое платье, и это маленькая трагедия.

А потом горят бенгальские огоньки, мы в расстегнутых пальто выбегаем на улицу смотреть салют, вокруг и посреди нас происходит праздник.

Позже нужно будет заменить календарь, убрать со стола посуду, раскрыть подарки, важно будет посмотреть «Голубой огонек» и не уснуть до поздней ночи. Но это все потом, позже, кто-то даже пошутит, что не сегодня, что это уже в следующем году.

А сейчас важно загадать желание – одно, самое важное, и не нужно никаких конфет, просто остаться в этом дне, и чтобы мы никогда не расставались.

P. S. Если сейчас, когда вы читаете эту книгу, все еще не декабрь и Новый год не скоро, то попробуйте приготовить самое уютное, что есть в зимних праздниках, – орешки со сгущенкой. Обязательно в старинных семейных орешницах, и чтобы было много начинки. Рецепт у них самый простой, смотрите сами.

Орешки со сгущенкой

140 г сливочного масла 82,5%

70 г сахара

1 яйцо

250 г пшеничной муки

1/3 ч. л. соды

1 щепотка соли

200–250 г вареного сгущенного молока

1. Сливочное масло комнатной температуры разотрите вместе с сахаром. К ним в компанию добавьте яйцо и снова хорошо перемешайте. И тут уж вы постарайтесь, чтобы все получилось как надо.

2. После этого добавьте муку, соду и соль. Замесите хорошее гладкое тесто, заверните его в пленку и уберите в холодильник, пусть полежит там примерно час, остынет и станет поплотнее.

3. В это время поставьте вариться сгущенку, только не упустите ее: важно, чтобы банка всегда была в воде. Я так сразу покупаю готовую, на всякий случай, чтобы потом не отмывать стены и потолок, сами знаете почему.

4. Когда тесто остынет, выньте его и обомните, скатайте небольшие шарики, подходящие под размер вашей орешницы, и распределите их по формам. Это такое тесто, оно ко всему подходит – и к электрической орешнице, и к той, что разогревается на плите, и к маленьким формочкам, которые надо ставить в духовку. Выпекайте песочные скорлупки по 2–3 минуты, приноровитесь к своей плите.

5. Когда тесто закончится, а половинки печенья остынут, соберите их попарно, наполняя вареной сгущенкой. И обязательно съешьте столько готовых орешков, сколько вам повелит сердце, а не здравый смысл – он в этих вопросах ни к чему.

Хлеб

Уже привычная окружность стола, стены небольшой кухни и распахнутые во двор двери. На юге горячится лето.

Бабушка совсем еще молодая, мои родители, немногим старше меня сегодняшней, и, собственно, я сама, в синей юбке и красных сандаликах, должно быть, мне 5 лет.

Через открытые двери мне видно трехколесный велосипед – он стоит у кирпичной стены соседского дома, видно следы каблуков, оставленные на растаявшем от жары асфальте, я слушаю, о чем говорят взрослые, и немного сожалею о том, что у меня все еще нет собаки.

Голоса за кухонным столом ничего не знают о моих сожалениях, они ведут спор, решают, кто должен идти за хлебом. Идти, очевидно, никому не хочется.

Здесь, в тени кухни, стены которой с одной стороны увиты виноградом, а с другой защищены от солнца навесом, сохраняется прохлада. Но стоит их покинуть, и тебя охватит июльский зной, температура лета, с которой никому не справиться, прилипнет к коже, ухватит за нос и обязательно обожжет его.

За хлебом идти недалеко: сначала откинуть щеколду с кружевной калитки, затем повернуть направо и идти вдоль соседских клумб ровно два дома, по пути необходимо поесть шелковицы. Через много лет от этого дерева ничего не останется, большое и сильное, оно исчезнет и забудется, но в тот день его ветви спускаются низко к дороге и теряют плоды – те падают, оставляя на земле темные пятна.

Потом следует пройти еще три двора и повернуть за угол. Дальше, изнывая от жары, шагать, не оглядываясь на киоск с мороженым, – всем известно, что вафельный рожок лучше купить на обратной дороге, чтобы он не растаял раньше времени и не испачкал рук.

Уже в магазине взять горячий кирпичик хлеба, отломить и съесть кусок хрустящей корочки, забыться и принести домой буханку, с одной стороны приветливо глазеющую на всех одним только мякишем.

Но мне все еще 5 лет, и самостоятельные походы за хлебом начнутся намного позже, а сегодня, устав от взрослых разговоров, я выбегаю за порог, огибаю бабушкин дом и рву там малиновые листочки, собираю их, сколько влезает в руки. Кричу, пробегая мимо окон кухни, что я нарвала денег и сама схожу за хлебом.

Папа перехватывает меня у дверей, хохочет, обещается сам добраться до магазина.

Мои родители очень любят эту историю. Бабушка всегда смеется, когда ее рассказывает.

Ряженка

Городской рынок работал до двух часов дня, но мою бабушку это совершенно не интересовало. Выходить из дома следовало никак не позднее 8 утра. В половине девятого предприятие становилось бессмысленным. Было очевидно, что все нужные продукты раскупят: расхватают парное мясо, помидоры оставят только морщеные, а сметана… о ней даже и разговор не стоит начинать, и так все ясно.

Самым важным на всем рынке был большой синий павильон. Рядом, из старенького прицепа, продавали горячий хлеб, немного в стороне оставались овощные ряды с безжизненными пучками редиса, пахучей кинзой и всегда хрустящей, невзирая на температуру и время года, белокочанной капустой. Там же можно было купить обжигающие маслом чебуреки или пышные жирные беляши в вощеной бумаге.

По правую руку от рыночной кулинарии располагались ряды подсолнечного масла – аккуратно перелитое в пластиковые бутылки, оно было совершенно одинаковое у каждого из десятка торговцев в этой части южного базара. Но каждый из покупателей знал «того самого», у которого масло настоящее, неразбавленное и пахнет семечкой. К обеду все масло бывало распродано, а правильного продавца в действительности не существовало – каждый разбавлял одинаково.

Миновав все овощные ряды и собрав полные сумки продуктов, мы добирались до павильона. Внутри было неизменно холодно, справа и слева от входа снова стояли продавцы и зазывалы, а в самом павильоне соседствовали молочники и мясники. Там мы покупали творог у женщины в цветастом переднике и сметану из большой кадки – ее раскладывали по банкам половником с длинной железной ручкой. В мясном отделе обязательно брали сырокопченую колбасу и немного докторской – для бутербродов с горячим чаем.

Именно там, в этом изобилии и прохладе, я впервые заметила и возненавидела ряженку. Густая, она лежала в прозрачных стаканах и сверху была покрыта коричневатой коркой. Отношения у нас не заладились сразу – не то чтобы я ее пробовала, нет, но восхищенных чувств прочих покупателей не разделяла.

В ту пору многие продукты не проходили жесткий отбор на пути к моей тарелке. Фаршированные перцы, например, отклонялись из-за тонкой кожицы, которая отделялась после запекания. Я отказывалась их есть, даже если ее убирали, потому что уже знала – она там была. Такая же участь постигала манную кашу за консистенцию и комочки, горячее молоко – за пенку и пленочку, цепляющуюся за края кружки, и даже варенные в супе овощи оставались лежать на краю тарелки за свою мягкость. Но хуже всех, разумеется, была ряженка – на нее просто было неприятно смотреть. Отлучение от кухни было пожизненным.

Спустя годы я покинула дом. Изредка вспоминала рынок с большим синим павильоном, часто звонила бабушке и даже вернула на кухню часть ранее изгнанных продуктов. Ряженка же пропала из виду, забылась, и казалось, совсем исчезла с прилавков магазинов.

Но однажды в глубине холодильника нашелся пластиковый стакан, прихлопнутый крышкой. Внутри было что-то пышное и густое, теплого карамельного цвета. Это что-то было неминуемо выпито, а опустошенный стакан с грохотом обрушен на обеденный стол.

На шум подоспел Н. Обнаружил следы преступления и раздосадованно отметил, что я выпила его ряженку.

Я была возмущена, как могла намекала на наши с ней отношения и аргументированно отказывалась признавать содеянное. Так мне казалось.

Н. вытер у меня под носом молочные усы и вернулся к работе. А я, разоблаченная и удивленная произошедшим, вспомнила, что он тоже думает, что не ест капусту и баклажаны.

Запеканка

Но не ряженкой единой можно было привести меня в ужас, самым большим испытанием в детстве был обед, обед, в который подавали рассольник. Сам же рассольник был супом с огурцами, которые солили в бочках перед тем, как проварить в бульоне. Хуже рассольника могла быть только та самая манка – дрожащая белая лужица с комочками, а если нянька вдруг возьми да и зазевайся, то вместо лужицы в тарелке могло быть целое озерцо. Няньку вместе с ее манными комочками мы не любили.

Но если ненависть к супам и кашам была очевидной, ее разделяли и поддерживали даже взрослые, сочувственно пожимавшие плечами, разглядывая наше меню на день, то с творожной запеканкой мы вели молчаливую войну. Запеканка, она кто? Она десерт. Сладкая формованная размазня с корочкой. Десерт есть ты не обязан, десерт – это как бы вознаграждение за то, что ты разделался с рассольником и лужицей, поэтому можно отказаться и попросить хлеб с маслом, а потом самому присыпать его сахаром. Такой хлеб куда вкуснее запеканки, но это работает, пока никто не услыхал, что вы с ней враждуете. Только взрослые прознают о твоих чувствах, так сразу откроют массу полезных качеств, и запеканка войдет в состав испытаний.

Запеканку положено было ненавидеть на расстоянии – холодно отодвигать в сторону блюдце с запеченным творогом и никогда не пробовать, ни за что не сдаваться.

Так, следуя ряду нехитрых правил, я пережила завтраки в детском саду, школьные обеды и студенческую столовую. Я бы и дальше продолжала вычеркивать всех троих из гастрономической карты, если бы не усталость и голод, притупившие мою оборону. Из магазина вместе с остальными продуктами в дом попал квадратик творога, с корочкой и белыми боками, все как положено. В тот день, забыв о детской войне и предав все свои идеалы, я попробовала запеканку.

Попробовала и пропала. Наутро, скупив в округе весь творог и яйца, я намешала, согласно рецепту, целую миску. Подержала ее в печи, затем дала немного остыть, и тут уже оставалось только взять себя в руки, чтобы не съесть все разом.

Конечно, рецепт претерпел изменения и сделал все, чтобы выглядеть приличным, но я должна признать, что нашу с запеканкой войну я проиграла, собственноручно сдалась в плен, и моя кухня уже никогда не будет прежней.

Если вам вдруг очень захочется запеканки, то вот имеется небольшой рецепт.

Классическая запеканка

180 г сметаны 20–25%

100 мл молока

60 г манной крупы

500 г творога

1/2 ч. л. соды

100 г изюма

2 яйца

70 г сахара

Сахарная пудра для украшения

1. Сметану перемешайте с молоком и добавьте к ним в компанию манку. Оставьте все это дело минут на пятнадцать постоять, чтобы манка немного разбухла.

2. Творог протрите через сито или измельчите блендером, чтобы он был гладенький и однородный. Смешайте его с содой и щедрой горстью изюма.

3. В большую миску выложите творожную смесь и к ней сметанную, все перемешайте ложкой.

4. Отдельно хорошо взбейте яйца с сахаром. Взбивайте усердно, чтобы пена получилась пышная и тягучая – лучше всего это сделать миксером, чтобы и время не терять, и руки не мучить. Когда все будет готово, миксер надо убрать и снова достать ложку.

5. К творожной смеси выложите взбитые яйца и аккуратно, не торопясь перемешайте все до полного объединения. А уже после возьмите форму для выпечки – мне нравятся разъемные, такие, чтобы у них отсоединялось дно. Очень большая не нужна, пусть будет в диаметре 18–20 сантиметров. Смажьте форму маслом и выложите творожную смесь.

6. Потом поставьте форму с будущей запеканкой в духовку, разогретую до 180°С, и выпекайте 40–45 минут. Смотрите по своей плите, чтобы запеканка слишком быстро не румянилась и не подгорала. А как приготовится, сразу доставайте, дайте немного остыть, пройдитесь по бортикам формы ножом и вынимайте запеканку. Чтобы потом переложить ее на красивую тарелку, посыпать сахарной пудрой и вынести на веранду, где уже чай разлит по чашкам и только вас с ней и ждут.

Что я люблю

Я люблю купить большую банку шоколадной пасты, сесть поглубже в кресло и съесть все так, чтобы не надо было делиться. Если кресла нет, это ничего, шоколадную пасту можно поесть и стоя.

Я люблю, чтобы новогодняя ель сильно пахла хвоей, а коты приходили на нее посмотреть. А еще чтобы Н. говорил, что до елки ему нет дела и он покупает ее только для меня, а сам садился бы близко-близко и вдыхал лесной аромат.

Еще я люблю притворяться спящей, когда все уже проснулись и стараются не шуметь. В детстве в такие минуты ко мне в комнату заглядывала бабушка и звала завтракать. На завтрак бабушка любила жарить котлеты с пюре. И именно за это через очень много лет Н. так сильно полюбит мою Ба – за котлеты, разумеется. А она его за то, что он так хорошо кушает.

Я люблю, чтобы дедушка пришел с рыбалки и принес больших рыб мне и маме, а еще маленьких – для уличного кота. Чтобы бабушка ругалась, что придется чистить карасей, а они, неблагодарные, окажутся такими костлявыми. Я люблю, когда в стороны летит рыбья чешуя, а кот трется о ноги, требуя угощения.

Еще я очень люблю, когда мама красится – у нее от этого делаются «выразительные глаза», мне папа сказал.

Я люблю, если утром идет сильный дождь, а мне не нужно никуда идти и можно попросить у бабушки чай и бутерброд.

Я люблю, когда Новый год и маме на работе дают для меня большой подарок, а в нем много шоколадных конфет и немножко печенья. Печенье, конечно, намного хуже шоколада, но если есть все вместе, то это почти незаметно.

Я люблю снег. Когда он выпадает, папа сажает меня на санки и катает по улицам, и совсем не важно, сколько мне сейчас лет.

Я люблю, что я выросла и у меня есть Н., а еще что он делает мне подарки без повода, просто так, потому что шел домой и потому что он хороший.

Я люблю ходить в красивом пальто, и чтобы все смотрели и говорили: «Какое у вас пальто красивое!»

Я люблю встать пораньше, собраться, а потом вспомнить, что сегодня выходной. И ничего страшного, что не выспалась, зато впереди целый день и можно остаться дома.

Я люблю купить зимой мороженое в рожке, доесть до конца, и чтобы у рожка оказался шоколадный хвостик.

Я люблю, чтобы варежки были обязательно на резинке и продеты в рукава – так они не потеряются.

Я люблю зиму, потому что зимой можно доставать из погреба закатанные банки с черешневым компотом, кабачковую икру и помидоры с тонкой кожицей. А потом просить маму, чтобы она сделала «пятиминутку» – это такая рыба, она тоже в банке, но только ее достают из холодильника.

Я люблю новогодние каникулы больше всего на свете за то, что мы проводим их вместе, за то, что они есть.

Я много всего люблю.

Что я не люблю.

Если вы меня спросите, что я не люблю, я скрывать не стану.

Например, я не люблю, когда мне семь лет и день рождения у кого-то другого, а не у меня.

Не люблю, когда мы с бабушкой смотрим индийское кино, а она засыпает и потом не помнит, кто чей брат.

Я не люблю заполнять прописи, потому что я неаккуратно пишу. Нас таких только двое: я и наша курица, но у нее, понятное дело, лапы.

Я не люблю, когда мне не приносят гостинцы. Сначала смеюсь и думаю, что взрослые шутят, а потом не люблю, если это оказывается правдой.

Я не люблю смотреть страшные фильмы – когда они идут, мне приходится прятаться за креслом и наблюдать оттуда, чтобы всякие жуткие чудища меня не увидели.

Молоко с маслом тоже не люблю, но его заставляют пить, если я болею.

Я не люблю теть-Ларисиных гусей – они больно щиплют за ноги, если догонят, а бегать я не люблю больше, чем гусей.

Не люблю, когда надо рано ложиться спать или рано просыпаться, спать тоже не очень люблю. Всегда представляю, сколько всего можно было бы сделать, если бы не сон.

Не люблю, когда заканчиваются бутерброды.

И когда что-нибудь интересное начинают без меня.

P. S. Вспоминая «Денискины рассказы».