Kitobni o'qish: «Продавец обуви. История компании Nike, рассказанная ее основателем. Фил Найт. Кратко»

Серия: «Бестселлер Amazon. Кратко»

Фил Найт

Продавец обуви. История компании Nike, рассказанная ее основателем.

© Культур-мультур, 2025

Рассвет

Я проснулся раньше всех, раньше птиц, раньше солнца. Выпил чашку кофе, проглотил тост, надел шорты, толстовку и зашнуровал свои зеленые беговые кроссовки. Затем тихо выскользнул через заднюю дверь.

Я потянул ноги, подколенные сухожилия, поясницу и застонал, делая первые несколько неуверенных шагов по прохладной дороге, в туман. Почему всегда так трудно начать?

Машин не было, людей не было, никаких признаков жизни. Я был совсем один, весь мир принадлежал мне, хотя деревья, казалось, странным образом знали о моем присутствии. Впрочем, это был Орегон. Деревья всегда, казалось, знали. Деревья всегда были на твоей стороне.

«Какое прекрасное место для рождения», – подумал я, оглядываясь. Спокойный, зеленый, умиротворенный – я гордился тем, что называю Орегон своим домом, гордился тем, что называю маленький Портленд местом своего рождения. Но я почувствовал и укол сожаления. Хотя Орегон и был красив, некоторым он казался местом, где никогда не происходило ничего значительного и вряд ли когда-либо произойдет. Если мы, орегонцы, и были чем-то знамениты, так это старой, старой тропой, которую нам пришлось проложить, чтобы сюда попасть. С тех пор все было довольно спокойно.

Лучший учитель, который у меня когда-либо был, один из самых прекрасных людей, которых я когда-либо знал, часто говорил об этой тропе. «Это наше право по рождению, – рычал он. – Наш характер, наша судьба – наша ДНК. Трусы так и не отправились в путь, а слабые умерли по дороге – и это оставило нас».

Нас. Мой учитель верил, что вдоль этой тропы был обнаружен некий редкий штамм пионерского духа, некое огромное чувство возможностей, смешанное с уменьшенной способностью к пессимизму, – и нашей задачей как орегонцев было поддерживать этот штамм в живых.

Я кивал, выказывая ему все должное уважение. Я любил этого парня. Но, уходя, я иногда думал: «Боже, это же просто проселочная дорога».

В то туманное утро, то знаменательное утро 1962 года, я недавно проложил свой собственный путь – домой, после семи долгих лет отсутствия. Было странно снова быть дома, странно снова быть избитым ежедневными дождями. Еще более странным было снова жить с родителями и сестрами-близнецами, спать в своей детской кровати. Поздней ночью я лежал на спине, глядя на свои учебники из колледжа, на свои школьные трофеи и синие ленты, и думал: «Это я? Все еще?»

Я двигался быстрее по дороге. Мое дыхание образовывало округлые, морозные клубы, кружащиеся в тумане. Я наслаждался этим первым физическим пробуждением, этим блестящим моментом, прежде чем разум полностью прояснится, когда конечности и суставы только начинают расслабляться, а материальное тело начинает таять. Из твердого в жидкое.

«Быстрее», – говорил я себе. «Быстрее».

На бумаге, думал я, я взрослый. Окончил хороший колледж – Университет Орегона. Получил степень магистра в ведущей бизнес-школе – Стэнфорде. Пережил годичную службу в армии США – Форт-Льюис и Форт-Юстис. Мое резюме гласило, что я образованный, опытный солдат, двадцатичетырехлетний мужчина в полном расцвете сил… Так почему же, задавался я вопросом, я все еще чувствую себя ребенком?

Хуже того, таким же застенчивым, бледным, тощим ребенком, каким я всегда был.

Может быть, потому что я все еще ничего не испытал в жизни. По крайней мере, ее многочисленных искушений и волнений. Я не выкурил ни одной сигареты, не пробовал наркотиков. Я не нарушил ни одного правила, не говоря уже о законе. 1960-е только начинались, эпоха бунта, и я был единственным человеком в Америке, который еще не взбунтовался. Я не мог вспомнить ни одного случая, когда я бы оторвался, сделал что-то неожиданное.

У меня даже никогда не было девушки.

Если я и склонен был зацикливаться на всем том, чем я не был, причина была проста. Это были вещи, которые я знал лучше всего. Мне было бы трудно сказать, кем или чем именно я был или мог бы стать. Как и все мои друзья, я хотел быть успешным. В отличие от моих друзей, я не знал, что это значит. Деньги? Может быть. Жена? Дети? Дом? Конечно, если повезет. Это были цели, к которым меня учили стремиться, и часть меня действительно стремилась к ним, инстинктивно. Но в глубине души я искал что-то другое, нечто большее. У меня было ноющее чувство, что наше время коротко, короче, чем мы когда-либо осознаем, коротко, как утренняя пробежка, и я хотел, чтобы мое время было значимым. И целенаправленным. И творческим. И важным. Прежде всего… другим.

Я хотел оставить след в мире.

Я хотел побеждать.

Нет, это не так. Я просто не хотел проигрывать.

И тут это случилось. Когда мое молодое сердце начало колотиться, когда мои розовые легкие расширились, как крылья птицы, когда деревья превратились в зеленоватые пятна, я увидел все это перед собой, именно то, какой я хотел видеть свою жизнь. Игра.

Да, подумал я, вот оно. Вот это слово. Секрет счастья, я всегда подозревал, сущность красоты или истины, или все, что нам когда-либо нужно знать о них, лежит где-то в том моменте, когда мяч находится в воздухе, когда оба боксера чувствуют приближение гонга, когда бегуны приближаются к финишу, и толпа поднимается как один. В этой пульсирующей половине секунды до того, как решается победа или поражение, есть какая-то бурная ясность. Я хотел, чтобы это, что бы это ни было, стало моей жизнью, моей повседневной жизнью.

В разное время я мечтал стать великим романистом, великим журналистом, великим государственным деятелем. Но конечной мечтой всегда было стать великим спортсменом. К сожалению, судьба сделала меня хорошим, но не великим. В двадцать четыре года я наконец смирился с этим фактом. Я занимался легкой атлетикой в Орегоне и отличился, получая награды три из четырех лет. Но на этом все и закончилось. Теперь, когда я начал отмерять одну быструю шестиминутную милю за другой, когда восходящее солнце зажгло самые нижние иголки сосен, я спросил себя: а что, если бы был способ, не будучи спортсменом, чувствовать то, что чувствуют спортсмены? Играть все время, вместо того чтобы работать? Или же наслаждаться работой настолько, чтобы она, по сути, стала тем же самым.

Мир был так переполнен войной, болью и страданиями, ежедневная рутина была такой утомительной и часто несправедливой – возможно, единственным ответом, подумал я, было найти какую-то огромную, невероятную мечту, которая казалась бы достойной, веселой, подходящей, и преследовать ее с целеустремленностью и упорством спортсмена. Нравится вам это или нет, жизнь – это игра. Тот, кто отрицает эту истину, тот, кто просто отказывается играть, остается на обочине, а я этого не хотел. Больше всего на свете, именно этого я и не хотел.

Что, как всегда, привело меня к моей «Безумной идее». Может быть, подумал я, просто может быть, мне нужно еще раз взглянуть на мою «Безумную идею». Может быть, моя «Безумная идея» просто… сработает?

Может быть.

Нет, нет, думал я, бегу быстрее, быстрее, бегу, как будто преследую кого-то и одновременно меня преследуют. Это сработает. Богом клянусь, я заставлю это сработать. Никаких «может быть».

Я вдруг улыбнулся. Почти рассмеялся. Обливаясь потом, двигаясь так грациозно и легко, как никогда, я увидел свою «Безумную идею», сияющую впереди, и она не казалась такой уж безумной. Она даже не походила на идею. Она походила на место. Она походила на человека или какую-то жизненную силу, которая существовала задолго до меня, отдельно от меня, но также и часть меня. Ждущую меня, но также и прячущуюся от меня. Это может показаться немного высокопарным, немного безумным. Но именно так я себя тогда чувствовал.

А может, и нет. Может быть, моя память преувеличивает этот момент эврики или сжимает много моментов эврики в один. Или, может быть, если такой момент и был, то это было не что иное, как эйфория бегуна. Я не знаю. Не могу сказать. Так много о тех днях, и о месяцах и годах, в которые они медленно складывались, исчезло, как те округлые, морозные клубы дыхания. Лица, числа, решения, которые когда-то казались неотложными и бесповоротными, – все они исчезли.

Однако остается одна утешительная уверенность, одна якорная истина, которая никогда не исчезнет. В двадцать четыре года у меня действительно была «Безумная идея», и каким-то образом, несмотря на головокружение от экзистенциальной тоски, страхов о будущем и сомнений в себе, как у всех молодых мужчин и женщин, я решил, что мир состоит из безумных идей. История – это одна длинная процессия безумных идей. Вещи, которые я любил больше всего – книги, спорт, демократия, свободное предпринимательство, – начинались как безумные идеи.

К тому же, немногие идеи так же безумны, как мое любимое занятие, бег. Это тяжело. Это больно. Это рискованно. Награды немногочисленны и далеко не гарантированы. Когда вы бежите по овальной дорожке или по пустой дороге, у вас нет реального пункта назначения. По крайней мере, такого, который мог бы полностью оправдать усилия. Сам акт становится пунктом назначения. Дело не только в том, что нет финишной черты; дело в том, что вы сами определяете финишную черту. Какие бы удовольствия или выгоды вы ни извлекали из акта бега, вы должны найти их внутри. Все дело в том, как вы это обрамляете, как вы это себе продаете.

Каждый бегун это знает. Вы бежите и бежите, милю за милей, и никогда до конца не знаете, почему. Вы говорите себе, что бежите к какой-то цели, гонитесь за каким-то кайфом, но на самом деле вы бежите, потому что альтернатива, остановка, пугает вас до смерти.

Так что в то утро 1962 года я сказал себе: пусть все остальные называют твою идею безумной… просто продолжай идти. Не останавливайся. Даже не думай об остановке, пока не доберешься туда, и не особо задумывайся о том, где это «там». Что бы ни случилось, просто не останавливайся.

Это был тот преждевременный, пророческий, настоятельный совет, который мне удалось дать себе, ни с того ни с сего, и который мне каким-то образом удалось принять. Полвека спустя я считаю, что это лучший совет – возможно, единственный совет, который кто-либо из нас должен когда-либо давать.

Часть первая

1962

Когда я затронул эту тему с отцом, когда набрался смелости поговорить с ним о моей «Безумной идее», я убедился, что это был ранний вечер. Это всегда было лучшее время для разговора с папой. Он был расслаблен, сыт, сидел растянувшись в своем виниловом кресле в телевизионном уголке.

Моя «Безумная идея» родилась на одном из моих последних занятий в Стэнфорде, на семинаре по предпринимательству. Я написал исследовательскую работу об обуви. Будучи бегуном, я кое-что знал о кроссовках. Будучи любителем бизнеса, я знал, что японские камеры серьезно потеснили немецкие на рынке фототехники. Таким образом, в своей работе я утверждал, что японские кроссовки могут сделать то же самое. Эта идея сначала заинтересовала меня, затем вдохновила, а потом и вовсе захватила. Она казалась такой очевидной, такой простой, такой потенциально огромной.

Я неделями работал над этой статьей, переехал в библиотеку, поглощая все, что мог найти об импорте и экспорте, о создании компании. В конце концов, я представил свою работу одноклассникам, которые отреагировали с формальной скукой. Профессор счел мою «Безумную идею» заслуживающей внимания и поставил мне «отлично». Но на этом все должно было закончиться. Однако я так и не перестал думать о той работе. Я размышлял о поездке в Японию, о поиске обувной компании и представлении им моей «Безумной идеи».

Я также подумывал о том, чтобы совершить экзотический обходной путь по пути в Японию и обратно. Как я могу оставить свой след в мире, думал я, если сначала не выйду и не увижу его? Прежде чем умереть, стать слишком старым или погрязнуть в повседневной рутине, я хотел посетить самые красивые и удивительные места планеты. И ее самые священные места. Я жаждал связи с большой буквы. Прежде чем отправиться в свое личное жизненное путешествие, я хотел сначала понять великое путешествие человечества.

Но сначала мне нужно было одобрение отца. И, что еще важнее, его деньги. Я уже упоминал о большой поездке в прошлом году, и отец, казалось, был не против. Но он наверняка забыл. И я, конечно, перегибал палку, добавляя к первоначальному предложению эту «Безумную идею». У меня было около полутора тысяч долларов сбережений от службы в армии и подработок, но мне не хватало еще тысячи. Я изложил ему все, пока он смотрел телевизор.

«Помнишь, как мы говорили, папа? Как я сказал, что хочу увидеть мир? Гималаи? Пирамиды? Мертвое море, папа? Так вот, я также думаю заехать в Японию. Помнишь мою «Безумную идею»? Японские кроссовки? Это может быть огромным делом, папа. Огромным». Я усердно продавал ему эту идею, хотя и ненавидел продажи, потому что у этой конкретной продажи не было никаких шансов. Мой отец только что заплатил сотни долларов Университету Орегона и тысячи – Стэнфорду. Он был издателем «Орегонского журнала», что обеспечивало все основные удобства, но он не был миллионером.

Кроме того, это был 1962 год. Путешествия на самолете были редкостью и считались опасными. Мой отец ценил респектабельность превыше всего, и такая авантюра шла вразрез со всем, за что он выступал. Я ожидал, что он откажет. Однако, к моему удивлению, он согласился. Он сказал, что всегда жалел, что не путешествовал больше в молодости, и что эта поездка может стать завершающим штрихом к моему образованию. Он дал свое благословение и деньги.

Моя бабушка была в ужасе от идеи поездки в Японию, помня о войне. Но я ее успокоил. Моя мать молчала, но ее молчание означало согласие и даже гордость.

Я решил, что в путешествии мне понадобится компаньон, и выбрал своего однокурсника по Стэнфорду, Картера. Он был легким в общении и согласился с энтузиазмом. Мы упаковали по чемодану и рюкзаку, взяв только самое необходимое, и 7 сентября 1962 года отправились в путь.

Нашей первой остановкой был Гонолулу. Мы были так очарованы Гавайями, что решили остаться. Мы нашли работу – продавать энциклопедии по домам. У нас было много времени для серфинга, и я быстро научился хорошо держаться на доске. Мы сняли квартиру-студию и наслаждались жизнью. Однако я оказался ужасным продавцом энциклопедий. Моя застенчивость и неприятие отказов делали эту работу пыткой.

Я уволился и устроился в компанию Investors Overseas Services продавать ценные бумаги. Здесь дела пошли лучше. Я знал цифры и умел говорить правду, что, казалось, нравилось людям. За неделю я заработал достаточно, чтобы оплатить свою долю аренды на полгода вперед.

Мы с Картером проводили вечера в дайв-барах, чувствуя себя избранными, потому что мы «жили моментом». Наше чувство carpe diem усиливалось новостями о Карибском кризисе. Мир стоял на пороге ядерной войны, но в итоге кризис миновал. После этого я почувствовал беспокойство и предложил Картеру продолжить путешествие. Но он встретил девушку и решил остаться.

Я был подавлен. Я не хотел возвращаться в Орегон, но и путешествовать в одиночку мне не хотелось. Внутренний голос велел мне продолжать. Я уволился, купил билет на самолет, действительный в течение года на любые рейсы, и в День благодарения 1962 года попрощался с Картером.

В самолете в Токио я почувствовал страх. Мы только что воевали с этими людьми. Приземлившись, я увидел город, все еще носящий шрамы войны. Обширные районы были погружены во тьму – результат американских бомбардировок. Мой отель оказался убогим хостелом в промышленном районе, полном руин.

На следующий день я связался с друзьями отца из United Press International. Они помогли мне найти приличный отель и посоветовали поговорить с двумя бывшими американскими солдатами, издававшими журнал «Импортер». Прежде чем заняться делами, я решил осмотреть город. Я часами сидел в садах, читал о буддизме и синтоизме, восхищаясь концепцией кэнсё – внезапного просветления. Я посетил Токийскую фондовую биржу, но ее хаос и одержимость деньгами меня оттолкнули.

В поисках умиротворения я отправился в сад императора Мэйдзи и поднялся в горы Хаконэ, к озеру у подножия горы Фудзи, которая напомнила мне родную гору Худ. Я решил, что вернусь, чтобы подняться на нее, когда у меня будет что праздновать.

Вернувшись в Токио, я встретился с издателями «Импортера». Они с интересом выслушали мою «Безумную идею». Я сказал, что меня интересует бренд Tiger от компании Onitsuka из Кобе. Они дали мне ценные советы по ведению бизнеса с японцами: быть терпеливым, не навязываться, так как японцы ценят уклончивость и избегают прямых отказов.

В тот же день я сел на поезд до Кобе. Поездка была долгой и утомительной, поезд был грязным и переполненным. Прибыв, я снял комнату в дешевом рёкане. На следующее утро, надев свой лучший костюм от Brooks Brothers, я отправился на встречу в Onitsuka, но перепутал адрес и опоздал на полчаса.

Меня встретила группа из четырех руководителей. После экскурсии по фабрике меня проводили в конференц-зал и усадили во главе стола. Я должен был произнести речь, от которой зависело все мое будущее. Я чувствовал напряжение, связанное с недавней войной, но старался отбросить эти мысли.

Когда меня спросили, какую компанию я представляю, я, вспомнив о своих школьных наградах за бег, выпалил: «Blue Ribbon Sports из Портленда, штат Орегон». Затем я изложил им свою идею, по сути, пересказав свою студенческую работу. Я говорил о потенциале американского рынка и о том, как обувь Tiger может конкурировать с Adidas.

Руководители выслушали меня, оживленно заговорили между собой на японском, а затем вышли. Я был в недоумении. Но через несколько минут они вернулись с образцами обуви. Оказалось, они давно думали об американском рынке. Они показали мне три модели, и я, с трудом сдержав смех над названием одной из них («Throw Up» – «блевать»), сказал, что смогу продать их тренировочную модель «Limber Up». Я попросил выслать мне образцы и пообещал отправить денежный перевод на пятьдесят долларов. Мы ударили по рукам.

Сразу после встречи я отправил отцу телеграмму с просьбой выслать деньги. Я был одинок и хотел домой, но любопытство победило. Я продолжил свое путешествие. Я посетил Гонконг, Филиппины, Таиланд, Вьетнам, Индию, Кению, Египет, Иерусалим, Стамбул. Затем была Европа: Рим, Флоренция, Милан, Венеция, Париж, Мюнхен, Берлин, Вена и Лондон.

Каждое место оставляло свой след. Я размышлял о Конфуции в Гонконге, о генерале Макартуре на Филиппинах, о Будде в Бангкоке. В Калькутте я чуть не умер от болезни. В Варанаси я видел погребальные костры на Ганге. В Катманду я заметил, что начал обращать внимание на обувь людей. Я поднимался к подножию Гималаев, стоял у подножия Сфинкса и пирамид, молился в Иерусалиме. Я бродил по улицам Стамбула, Рима, Флоренции, Милана. В Сикстинской капелле я размышлял о муках творчества Микеланджело. В Париже я прошел по следам великих писателей и освободителей. В Берлине я увидел нищету Восточного блока и детей в картонной обуви.

Но ярчайшим впечатлением стала Греция. Стоя перед Акрополем, я почувствовал мощное чувство узнавания. Слева был Парфенон, справа – храм Афины Ники. Ника – победа. Афина была также покровительницей переговорщиков. Я не знаю, сколько я там простоял, впитывая энергию этого места. Покидая храм, я заметил на мраморном фризе изображение богини, которая наклонилась, чтобы поправить ремешок на своей сандалии.

24 февраля 1963 года, в свой двадцать пятый день рождения, я вернулся домой. Заросший, с длинными волосами, я вошел в дом на Клэйборн-стрит. После радостных объятий и смеха, я, измученный, упал на кровать в своей комнате. Проснувшись через час на ужин, я обнял отца. Он хотел услышать все подробности. Но сначала я хотел знать только одно.

«Папа, – спросил я, – моя обувь пришла?»