Kitobni o'qish: «Сказки на костях», sahifa 3

Кощей не отличался терпением, а потому попросту сунул под нос гостье пузатую кружку с чаем и ломоть куриного пирога.

– Как звать-то тебя, красавица? – с привычной веселостью спросил он. – Имя назовешь или гадать заставишь?

Я едва не закатила глаза к потолку. Вот уж правда, дух балахвоста неистребим. Кощею и дела нет, сколько лет собеседнице: он пылко ухаживает и за молоденькой невестой, и за старухой, едва держащейся на ногах. Даже не знаю, чего в таком поведении больше: охотничьего задора, своеобразной учтивости или искренней любви к каждой представительнице женского рода.

– Аленка, – ответила гостья и тяжело вздохнула. – Красавицей уж давно никто не кличет…

Она заглянула в кружку, словно пыталась увидеть в отражении свое лицо, а затем отвела взгляд и сгорбилась, как если бы ей на плечи водрузили пуд соли.

– Как же ты к нам забрела, душенька?

Кощей вел разговор так ловко, так сочувственно смотрел на Аленку, с таким радушием подкладывал угощение, что на миг я позабыла о том, как все это странно. И сама почти поверила, что передо мной лишь гостья – незваная, но желанная. А расспросы, они лишь для поддержания беседы – доверительной, душевной – и ни для чего больше.

Умеет, конечно, этот негодник зубы заговаривать…

Аленка, от слов ли Кощея, от взгляда ли его медового, расслабилась. Даже дрожь, сотрясавшая ее прежде, отступила, как ночной туман поутру.

– Долго шла, не одну седмицу, – медленно проговорила она и робко потянулась к пирогу. В руку взяла, но не надкусила, – видать, кусок в горло не лез. Синие глаза подернулись пеленой непролитых слез. – Брожу по свету я уже два лета, но только пару лун назад услышала про ведьму, на окраине леса живущую. Про ученицу ее новую, сильную, про избушку, на костях стоящую… Сказали мне: если где помощь и найду, то только там.

Тень, заглянувший в окно, громко каркнул. Вороновы когти прошлись по резным ставням, оставляя на дереве тонкие борозды. Я медленно подняла руку, и черная наглая птица уселась мне на локоть. Глаза-бусинки взглянули на меня пристально, с подозрением.

Тень меня не жаловал, но в отсутствие наставницы признавал за старшую.

– Не в тебе дело, – тихо сказала я птице. – Яга не по твою душу ворожить собралась.

Ворон задумчиво склонил голову набок, грозно щелкнул клювом, когда в его сторону потянулся Кощей, и, взмахнув крыльями, перелетел на печь.

– Вот черная зараза, – буркнул Кощей и тут же участливо обратился к гостье, будто и не отвлекался вовсе: – Аленушка, ласточка моя, от чего ты бежала? Не таись, поведай нам свою печаль, выпали как на духу! Полегчает ведь, поверь.

Я опустилась за стол и, подперев кулачком подбородок, приготовилась к долгому и обстоятельному рассказу. Мои чаяния оправдались целиком и полностью. Видать, кто-то сверху услышал желание ребенка о мрачной сказке на ночь и от всей широты души исполнил его.

– Мороз на те Святки выпал жгучий. От него дыхание перехватывало, а ресницы серебрились от инея. В такую погоду колядовать – своего здоровья не пожалеть. Матушка отговаривала, просила дома отсидеться, но я ее не послушала. Убежала с подружками уже под вечер, когда на мрачное зимнее небо высыпали первые звезды.

Сначала веселье лилось рекой, ну точно хмельной квас на свадьбе. Дружной троицей мы обходили избу за избой да колядные песни заводили так хорошо, что душа радовалась. Нас щедро одаривали: дырявым ли блином, куском каравая или припасенным леденцом – мы всему были рады, каждого благодарили.

И уже когда корзинка наполнилась, а ночь почти сменила вечер, подружка моя припомнила, что на окраине деревни живет старуха. От нее люд простой шарахался, как от прокаженной. Вроде ничего плохого никому не сделала, но было что-то такое в ее темных глазах, что пугало не хуже припасенного за пазухой ножа.

Не хотела я идти: как чуяла – добром не кончится, но спорить не стала. Вместе со всеми постучала в покосившуюся дверь, больше всех улыбалась, громче всех пела и смеялась. Жаждала я страх из сердца вытравить, показать всем, что не боюсь ее.

– Ее?

– Не знаю имени, но образ не забыть. Навечно он теперь со мной!

На комнату сбитой птицей упала тишина. Под ее покровом стало неуютно и душно, захотелось впустить больше воздуха в трапезную, но я осталась сидеть на месте. Взгляд был прикован к Аленке. На ее испещренном морщинами лице застыла горечь потери.

– Одарила она одну меня – яблоком красным. Пахло оно медом так сладко, что голова кружилась, а живот сводило голодом. Его бы выбросить, забыть о нем, как о страшном сне, но… Как одурманенная, я приложила яблоко к губам и надкусила. Помню, как брызнул липкий сок, как сладкой отравой он коснулся языка, а потом скрутило меня всю болью, будто кожу заживо сдирали. Кричала я так громко, что распугала подружек, унеслись они от меня прочь встревоженными зайцами.

Не помню, как добрела домой. Сгибаясь в муке, звала матушку. Стоило ей меня увидеть, как пустилась она в крик. Не признала меня. Назвала старухой и велела убираться. И сколько я ни молила, ни говорила, что я – ее дочь, не поверила она мне. Рассмеялась да под нос чашу с водой подсунула. Тогда-то я и прозрела…

Аленка помолчала, собираясь с силами. Ее голос подрагивал, глаза заволокла пелена непролитых слез. На поникших плечах серебристыми лентами лежали седые, выбеленные солнцем и временем неприбранные волосы.

– Забрала ведьма мою молодость, а мне подсунула свою старость. Обменяла, яблоком со мной расплатившись.

Аленка всхлипнула: раз, другой, третий… По морщинистым щекам покатились слезы – сразу градом, и она торопливо вытерла их рукавом грязной рубашки. На лице осталась тонкая темная полоса.

Я моргнула. Стылая зимняя ночь растаяла перед моим взором, на ее место пришел жаркий полдень. Пальцы бездумно обвели узор вышивки на скатерти-самобранке. В горле стоял такой ком, что чудилось, будто его оттуда вовек не выколупаешь.

– Сколько тебе было, красавица, годков, – мягко спросил Кощей, – когда ведьму ты встретила?

– Шестнадцать, – тихо ответила Аленка.

С моих губ сорвался вздох. Совсем молоденькая!

– Жизнь у меня отняли, украли под шумок, – едва слышно продолжила она. – С каждым днем мне все хуже и хуже, смертушка уже за спиной стоит и в затылок дышит. А я все думаю: за что мне такой крест достался? Разве обязана я чужую шкурку донашивать да в могилку за другого ложиться?

Кощей впервые за все это время промолчал, отрешенно всматриваясь куда-то за плечо Аленки. Взгляд его потемнел, сделался мрачным. С лица сползла привычная улыбка. От нее осталась лишь тень, притаившаяся в уголках чуть приподнятых губ.

– Не должна, – сурово бросила я и поднялась из-за стола. – И не станешь!

– Кем ты себя возомнила? – буркнул Кощей мне в спину.

Я обернулась лишь на миг и серьезно ответила:

– Костяной ведьмой.

Скрипнули плохо смазанные петли, дверь отворилась, и на меня пахнуло теплотой и куриным пометом. Солнечный свет, бьющий из-за моей спины, клинками разрезал земляной пол курятника, мазнул стены и позволил рассмотреть соломенные гнезда. Сидящие в них несушки при виде меня подняли недовольный гвалт, но я лишь поморщилась. Даже шикать не стала: бесполезно.

Взгляд метнулся к жердочкам у стены. Там, нахохлившись, дремал петух – мой защитник от теней, друг по полуночным бдениям. Пышный черно-алый хвост сонно покачивался, как лодка на волнах. Из клюва вырывалось тихое посапывание – столь беззаботное, что к горлу подступил ком.

Стоило сделать шаг, как шелест соломы на полу разбудил петуха. Ярко-оранжевые глаза с черным зрачком распахнулись и воззрились на меня с недоумением. Чем дольше мы смотрели друг на друга, тем явнее недоумение в петушином взгляде сменялось подозрением. В какой-то миг я готова была на крови поклясться, что умная птица все поняла. Ее клюв широко, изумленно распахнулся.

– Прости, Петя.

С моих губ сорвался тяжелый вздох, я чуть покачнулась вперед, и тотчас же петух стремительно, точно горный орел, метнулся в мою сторону. Он проскочил между моими ногами так ловко, что я и охнуть не успела. Рука схватила пустоту и краешек хвоста. В воздухе заплясали короткие черные перья, а еще парочка осталась в моей ладони.

– Петя! – в сердцах воскликнула я. – Не делай мою ношу тяжелее!

В ответ до меня донеслось кукареканье – мрачное и приглушенное. Как только я вышла из курятника, оно оборвалось резко, будто гусельная струна. Коварная птица спряталась где-то во дворе и разумно не подавала голоса, чтобы ее не нашли.

– Петя-петушок, – ласково позвала я. – Выходи, дружок!

Прогуливающиеся рядом куры посмотрели на меня, как на дитя неразумное. Казалось, даже они понимали, что последует за поимкой беглеца.

Я обошла колодец, гору дров под навесом и направилась к баньке. На душе скребли кошки, да так лихо и настойчиво, как умеют разве что уличные разбойницы. Где-то внутри разрасталась ноющая рана. Взгляд то и дело возвращался к воткнутому в пень топору. Его острое лезвие играло на солнце растекшимся серебром. На миг даже почудилось, что на холодном железе промелькнуло лицо Красна Солнышка – любопытное, насмешливое. Я моргнула – и морок пропал.

– Петя-петушок, дам тебе зерна мешок!

Голос сорвался на крик, и мне самой от себя стало тошно. Грусть, злость, отчаяние – все смешалось и рвало сердце на части, как свора собак брошенного им зайца. Ветер швырнул в лицо костяную пыль и пару зеленых листочков. Они мягко коснулись щеки, а затем прилипли к губам, точно ласковый, украдкой подаренный поцелуй. Я осторожно поймала листок и повертела его на свету: мать-и-мачеха. В горле запершило, и пришлось кашлянуть разок-другой, чтобы унять закипающие в уголках глаз слезы.

– И тебе привет, матушка…

Беглец нашелся за баней – в узком проеме меж ней и забором из черепов.

Петух взглянул на меня как на предательницу и угрожающе наклонился вперед. Алый гребешок криво свесился с головы, будто наспех надетая шапка. Лапы со шпорами прошлись по песку, оставляя на нем росчерки когтей. Всем своим видом птица говорила, что не сдастся без драки и станет биться до последней капли крови.

Все решилось проще. Как оно зачастую в жизни и бывает. Из узкого окна бани высунулся ее хозяин и набросил на петуха рыболовную сеть. Миг – и барахтавшаяся в ней птица оказались в моих руках.

– Благодарствую, – крикнула я баннику. – Забыт твой должок, но за мной больше во время купания не подглядывай!

Банник буркнул в ответ что-то отдаленно похожее на извинения и торопливо скрылся. Оно и к лучшему, у нас с ним вечно не ладилось – ни разговор, ни дела. С домовым было полегче.

Оплетенный сетью, точно паутиной, петух застыл и даже не дернулся, когда я потащила его к старому пню с воткнутым в него топором.

– Васька-охотница добычу несет, – заметил Кощей, когда я прошла мимо избушки. – Нет-нет, яхонтовая моя, не волнуйся, птиц она рубить умеет. Справится.

Последнее уже было сказано не мне, а нашей гостье, да с таким медом, что я лишь фыркнула. Пускай резвится, – видать, совсем заскучал в избушке. Я-то к его чарам привыкшая, к Яге и вовсе на кривой козе не подъедешь, а Кощею чувства да страсть подавай… Он без этого хиреет, загибается, как сад без должного ухода.

Пень возник на пути так резко, что я едва не налетела на него. Петух, кажется, даже дышать перестал. Разделяющий нас топор мрачно сверкнул в лучах солнца.

Я ухватилась за гладкую, затертую многочисленными прикосновениями ручку и, потянув на себя, забросила топор на плечо. Курицы, гуляющие по двору, рассыпались в стороны и исчезли, как леденцы, вытащенные из кармана и брошенные перед детворой.

– Ку-ка…– мрачно начал петух, точно ему позволили сказать последнее словечко. – Ку-ка-ре-ку!

И вновь наши взгляды встретились. Мой – уставший, полный печали, и его – заволоченный мольбой и надеждой.

– Да не по своей я воле, Петя…

Тот повесил яркую головушку так быстро, будто в чистый омут заглянул и в отражении, идущем рябью, свою долю и признал. Оранжевые глаза моргнули и зажмурились.

В этот миг я приняла окончательное решение.

Где-то далеко в бескрайней синеве неба раздался задорный мужской смех.

– Принесла?

Я кивнула и протянула Яге куриные лапы. Она не глядя бросила их в котелок, откуда уже валил серый дым вперемешку со смрадом. Я прикрыла рукой нос, но запах был столь едкий, что едва глаза не выжег.