Kitobni o'qish: «Древо ёкаев»

Пролог. Корни Древа

Библиотека при храме досталась Хане от бабушки вместе с маленьким домом, где пахло ладаном и старыми книгами. Здесь она выросла, здесь научилась читать и писать, здесь впервые услышала легенды о ёкаях — существах, которые живут в тени мира, невидимые для обычных людей. Бабушка рассказывала их шёпотом, будто боялась, что кто-то услышит.

— Хана, — говорила она, — не все двери нужно открывать. Некоторые нужно держать закрытыми.

Хана слушала, кивала, но не понимала. Ей было восемь, и ёкаи казались сказками для маленьких. Потом она выросла, бабушка состарилась, а сказки забылись. Остались только книги и запах ладана.

Бабушка умерла в конце осени. Тихо, во сне, с улыбкой на губах. Хана сидела у её постели до утра, держала холодную руку и не плакала. Слёзы пришли позже, когда некому было их вытирать.

Она похоронила бабушку на маленьком кладбище за храмом, заказала поминальную службу и вернулась в пустой дом. Три дня она просто сидела у окна и смотрела на сад, где ветер сдувал последние листья. На четвёртый день она решила разобрать бабушкины вещи.

Сундук стоял в углу спальни, обитый потёртой медью. Хана не открывала его с детства — бабушка хранила там что-то важное и не разрешала трогать. Теперь запретов не было.

Ключ нашёлся под матрасом. Хана вставила его в замок, повернула. Механизм щёлкнул тяжело, нехотя, будто не хотел открываться. Внутри лежали старые фотографии, выцветшие кимоно, пачка писем, перевязанных красной лентой. И свиток.

Она сразу поняла, что это он. Длинный, с золотыми завязками. Бабушка говорила о нём только однажды, когда Хана спросила про татуировку на её руке — ветвистое дерево с девятью отходящими в стороны линиями.

— Это Древо, — сказала бабушка. — Наша семья хранит его сотни лет. Но ты не должна его видеть. Не сейчас.

Хана тогда обиделась, но спорить не стала. Бабушка никогда не говорила ничего просто так.

Теперь она развязала завязки и развернула свиток на столе. Бумага была старой, пожелтевшей, но рисунок сохранился. Дерево. С девятью ветвями. Каждая ветвь была подписана иероглифами, которые Хана не узнала. Не потому, что не знала язык — они были слишком древними, забытыми. И на каждой ветви висела маленькая печать, похожая на каплю застывшей смолы.

Хана провела пальцем по стволу. Бумага была тёплой. Живой. Как будто внутри свитка что-то дышало.

Она заметила письмо только когда собралась свернуть свиток. Маленький конверт, приклеенный с обратной стороны, такой же старый, как и сам свиток.

Она вскрыла конверт. Внутри — короткая записка, написанная бабушкиным почерком. Крупным, дрожащим, каким она писала в последние годы.

«Дитя моё, не распечатывай все ветви. Первая расскажет, кто ты. Остальные принесут боль. Я люблю тебя. Прости, что не рассказала правду при жизни».

Хана перечитала письмо три раза. Потом посмотрела на свиток. Первая ветвь была слева, самой нижней. На ней висела печать, которая казалась светлее других.

— Что ты скрываешь? — спросила она вслух.

Свиток молчал. Но Хана чувствовала — он ждал. Все эти годы, десятилетия, века — он ждал, когда его откроют.

Она коснулась печати на первой ветви. Бумага под пальцами нагрелась, и Хана отдёрнула руку. Но было поздно. Печать треснула, и из свитка вырвался свет — не белый, не золотой, а живой, переливающийся, как радуга на воде.

Хана зажмурилась. А когда открыла глаза, она стояла не в своей комнате.

Вокруг был лес. Древний, густой, с деревьями, которых она никогда не видела. Небо было тёмным, но светилось изнутри, будто над головой горели тысячи фонариков. И посреди леса стояла девочка. Лет пяти, в белом кимоно, с чёрными волосами до пояса. Она сажала семечко в землю.

Хана хотела спросить, кто она, но не смогла. Она была здесь лишь наблюдателем, которого никто не видел.

Девочка полила семечко из маленькой лейки, и из земли пробился росток. Он рос на глазах — тянулся вверх, выпускал ветви, покрывался листьями. Через минуту это уже было не семечко — дерево. Такое же, как на свитке. Девять ветвей. И на каждой — светящаяся почка, готовая раскрыться.

Девочка улыбнулась и погладила ствол.

— Расти, — сказала она. — Ты будешь хранить их всех.

Из корней дерева вышли тени. Хана не испугалась — она узнала их. Это были ёкаи. Кицунэ с девятью хвостами. Тэнгу с длинным носом. Рокурокуби, вытягивающая шею к небу. Другие, чьи лица она не различала, но чувствовала — их было много. Девять. Девять теней, девять историй, девять жизней.

Девочка повернулась и посмотрела прямо на Хану. Сквозь время, сквозь сон, сквозь границу между живыми и теми, кто только снится.

— Ты помнишь? — спросила она.

Хана проснулась.

Свиток лежал на столе. Печать на первой ветви исчезла, оставив маленькую трещинку на бумаге. Иероглифы, которые Хана не могла прочитать минуту назад, вдруг стали понятными.

«Кицунэ. Лиса-оборотень. История о любви и памяти».

Хана сидела за столом до рассвета, глядя на свиток. Внутри неё что-то изменилось. Как будто проснулась память, которую она носила в себе всю жизнь, но не знала об этом.

За окном вставало солнце. Где-то запели птицы. Обычное утро. Но Хана знала — отныне ни одно её утро не будет обычным.

Она взяла свиток и прошептала:

— Кицунэ. Расскажи мне свою историю.

И ветвь засветилась.