Kitobni o'qish: «Песня окраин. Городская лирика»

© Лесневская К., 2025

Стихотворения 2025 года

Я совесть для тебя. Увы и ах

 
Я совесть для тебя. Увы и ах.
Я то, что душу угрызеньем мучит.
Вся мировая скорбь в моих глазах
Тебе конечно радостно наскучит.
 
 
Я по тебе грущу как по кресту,
Ты ж на меня глядишь как чёрт на ладан,
Я припадаю как к ручью к листу,
А ты к телам – дремуч и не разгадан.
 
 
Да, совесть я, и потому меня
Ты сторонишься самой страшной силой.
Не вспоминай священного огня,
До самой не проснувшись до могилы,
 
 
Но я и покаяние твоё,
И примиренье – покаянье это.
Растёшь как в поле дикое быльё —
В тени, но не прожить тебе без света.
 

Я не боюсь разлук, я есть разлука

 
Я не боюсь разлук, я есть разлука.
Бегу куда-то – ветр по городам.
Не протяни ко мне священно руку,
Своей тебе руки я не подам.
 
 
Ты часть лишь мимолётного недуга,
У птички не увязнет коготок.
О, если что – печаль, моя подруга,
Подаст мне в утешение платок.
 
 
Прошли года, когда была любовью,
Прошли года, когда была пьяна.
Теперь не лету радуюсь – зимовью,
Не солнце теплота моя – луна.
 
 
И выходя так тихо-тихо к лесу,
Не ставя одиночество в вину,
Сквозь жизни этой мутную завесу
Разлукою я к смерти проскользну.
 

Ещё немного в клёнах поброжу

 
Ещё немного в клёнах поброжу,
Бездомным сном пути себе прорежу.
Я только тень, сестрица миражу,
Такой порыв безликий, тонкий, свежий.
 
 
Вздыхаю всё о ком-то ли, молчу:
Не различит никто ни слов, ни стонов.
Я ветром в листьях прелых хохочу,
Я плачу шумом дрогнувших вагонов.
 
 
А раз я тень, к любимого окну
(Развоплощеньем птицы не спугну)
Могу припасть я, не страшась мученья
И не страшась теперь разоблаченья.
 
 
А люди любят мёртвых и больных,
Печальных, уходящих в злые дали.
Никто-никто из неуёмных их
Не углядит теперь моей печали.
 
 
Меня полюбит призрачный туман,
Такой, как я – неведомый, нездешний.
Вся жизнь – туман, вся жизнь – святой обман,
И только правда – ветер судеб вешний.
 

Ещё не раз пройдусь по саду

 
В дубы стрелой впилась ограда
Своим плетением тугим.
Ещё не раз пройдусь по саду
Я с кем-то мне недорогим,
 
 
Ещё не раз войду в святое,
Я с кем-то в суе, не тая
Своё печальное, златое
В искринках первых ноября.
 
 
А этот сад, он всяк был нашим,
Мой ангел, нашим храмом был.
По акварелям и гуашам
Ступал со мной ты сизокрыл,
 
 
По акварелям лилий чада.
Теперь куда цветенье мне?
Теперь цветения не надо
И звёзд не надо в вышине.
 
 
Зачем мне сад, но всё ж чеканя
Свой шаг, гуляю до луны.
Хожу одна и с женихами,
Что мне противны и чудны.
 
 
Чего ищу я здесь годами,
Твой след ли шалый подо льдом?
Я так завидую той даме,
Что спит в граните над прудом.
 

Дождик

 
Дождь дробит собою день
На «сегодня» и на «было».
В ливне много сна и пыла;
Город стёрт, размыта тень.
Дождь дробит собою день.
 
 
Барабанщик стук да стук,
Дирижёр лихих симфоний.
Всё смешалось в мятном фоне,
Лижет холод окон круг.
Барабанщик стук да стук.
 
 
С кем-то тайным снова врозь.
И казалось дождик – малость,
Но так много вспоминалось,
Намывалось, что сбылось,
С кем-то тайным снова врозь.
 
 
В дальнем городе в сторонке
Тот далёкий. Стихла мгла,
И в прокуренной потёмке
Влага мысли искрой жгла.
 
 
Дождик, дождик, ты же лекарь,
Врачеватель духа мой,
Размывай же что нелепо,
Унеси с собой и смой.
 
 
Уплывали окна, блёкли,
Утекали фонари.
Дальний город из подтёков
Ты для сердца собери.
 

А может даже старость ничего

 
А может даже старость ничего,
По крайней мере радует усталость.
И меньше мыслей скверных от того,
И позади вся гонка жизни, сталось.
 
 
Болит лишь плоть, не сердце по тебе.
Болит лишь что-то костное, и может
Ещё немного мышца при ходьбе,
Но вот тоска прогулку не тревожит.
 
 
Тоска уже тогда по небесам,
По ангелам и по заветам бога.
И разговоры только образам,
Такая трансцендентная тревога.
 
 
И может даже немощь будет в прок,
Телесное заглушит дух и совесть.
Переболи несданный мой урок,
О верная моя угасни псовость.
 

Ночь скорбит по осенности сада

 
Ночь скорбит по осенности сада,
Надевая вороний наряд.
Чёрным кружевом встала ограда,
Шум листвы как усмешки наяд.
 
 
Как сиамские сёстры хрущёвки
Постаревший беспомощно двор
Бельевой обнимают бечёвкой,
Точно пряник, макая забор
 
 
В сущность мрака, как в чайную чашку,
Силуэты как буквы меж строк,
И ворота, как медная бляшка,
Закрывает уснувший мирок.
 
 
Где же грани и дали без края,
Заносимые снегом мечты?
Голова точно гиря, кивая,
Опускается вниз пустоты.
 
 
И не станет давно уж плошее.
Сад прозрачный под хаос продрог.
Всё повисло распятьем на шее,
Почерневшем от дальних дорог.
 

Лес словно терем, а стволы – колонны

 
Лес словно терем, а стволы – колонны,
Толпой на берег вышли, наступая.
Комки деревьев словно бы со склона
Катились в реку, зелену купая.
 
 
Катились и касались водной глади,
А листья как постиранное платье.
Тряслись, сушились, песенку заладя
О днях июля сизой благодатью.
 
 
Куда идти, какой теперь тропинкой,
Чтоб быть твоей, лесное моё чудо?
Чтобы остаться листиком, травинкой
У божьего пугливого этюда.
 

Клубок тумана серо-голубой

 
Клубок тумана серо-голубой
Шагами ты выматывал из сада.
За что-то я наказана тобой,
И это же теперь моя награда.
 
 
Ты розового эха тихий смех,
Дрожь рук и откровенно самовольство,
Ты непременно самый страшный грех
И самое высокое геройство.
 
 
На лавочку как в лодочку сажусь —
С тобою говорить в волне и в качке.
Не сходятся моя с твоею грусть,
Как будто два условия в задачке.
 
 
Задачник жизни отлистну сильней,
Как на краю сидим с тобою света.
И на последней на странице дней
Не будет ни подсказки, ни ответа.
 

Луна запуталась в берёзе

 
Луна запуталась в берёзе,
Средь нитей веток замерла
В нелепой неба полупозе,
Сгорая блеском до бела,
 
 
Клубком горя небесной пряжи
И сухарём макаясь в тьму,
Где чёрный сумрак разбодяжит
Её крыло, её кайму.
 
 
Лес разжигал костёр зелёный
И искры-звёзды брызгал в ночь,
И поля купол оголённый
Шум леса целил превозмочь.
 
 
Топчу шагами подмаренник,
Полынь невольно я топчу,
Как ночи самый явный пленник,
И плен прервать тот не хочу.
 

Кую себя

 
Не вместе мы. Пустынные пески
Моих садов засыпали чертоги.
Кую себя из серебра тоски,
Сшиваю кости нитью безнадёги.
 
 
Не клею разлетевшийся хрусталь,
Но как гончар творю себя, а глина —
Моя перебродившая печаль,
Леплю себе вторую половину.
 
 
Вторую половину бытия
И первую долепливаю бойко.
Печаль, печаль… по горю лития,
Моё нутро укрепишь ты, и только.
 
 
Нельзя, нельзя печали забывать,
Свежо старинных лет ещё преданье.
Нельзя тоску как строку обрывать:
Полезное и сладкое страданье.
 

Тополиный пух

 
Гнетётся дух, туманит дикий сердце,
Всё снова словно: быть или не быть.
На тополиный пух бы разлететься
И белизной по улочке поплыть.
 
 
В окошки вдруг влетая и обратно,
Из рамы выплывая, точно тень,
Седлая ветер крайне аккуратно
И обнимая душную сирень,
 
 
Летя туда, где солнце золотится,
Июня вновь и лёгкости гонец.
И в щель забиться или закатиться:
Пересидеть несчастье наконец.
 
 
Пересидеть все войны и невзгоды,
Громадой что предстали на пути.
И может быть в спокойственные годы
Зелёным тополёнком прорасти.
 

Лазурь разлита в воздухе утра

 
Лазурь разлита в воздухе утра.
Как речкой из низины сладко тянет!
По вихрям травянистого ковра
Я выйду босиком к лесной поляне.
 
 
Где под ногами – шкурой мягкой мох,
Болотце спит звериным водопоем.
И мошкары лесной переполох
Над травяным и хвойным вьёт прибоем.
 
 
Бутон качнётся, зяблик пролетит,
В низине дымка дышит, пышет в травы.
Всё живо здесь среди седых ракит,
Всё так ясно и жизнью вешней право.
 
 
А мне претит теперь лесной правёж,
Я возвращаюсь в джунгли дня, бетона.
И если смерть есть непременно ложь,
Я не умру значительней бутона.
 

Скрутился день баранкой облаков

 
Скрутился день баранкой облаков
И тополиным пухом обрядился,
Стал лёгок – и у мокрых берегов
Он в вечность взвил, как в небо метит птица.
 
 
А там он встретил бархатную ночь
И к выси пригвоздил её напором,
Как энтомолог бабочку точь-в-точь,
Любуясь её сумрачным узором.
 
 
Ночь дрогнула, посыпалась пыльца,
И темнота над миром наступила,
По воле глаз всевышнего Отца
Рекою звёзд раздолье окропила.
 
 
Глотая лес, глотая дол и сны
Людские, в чашу мрака собирая.
Спокойствие теряя от весны
И все дороги прошлого стирая,
 
 
Рисует людям новые пути.
За то люблю я сердцем ночь и словом,
Что после ночи, как ты ни крути, —
Жизнь с чистого идёт листа, по новой.
 

Качнулся сад

 
Качнулся сад в янтарном диком смоге.
Я отпускаю день на самотёк.
Печаль напоминает мне о Боге
И возвращает мысль в свой исток.
 
 
Те думки точно плавают в эфире,
Друг друга подмывая и дробя,
Печаль напоминает мне о мире,
О том, что наполняешься скорбя,
 
 
Всем-всем людским приходит омовенье
Рассудка среди праздной кутерьмы.
Печаль напоминает о забвенье,
Но и о том, что были живы мы.
 
 
Какое неуёмное страданье,
Но как оно полезно, и в ответ
От отпусканья и от обладанья
Печаль выводит ищущих на свет.
 

Мы взаперти упрямства на просторе

 
Мы взаперти упрямства на просторе,
Нет теплоты в предвечных ноябрях,
«Mementо», – я скажу, ответит: «Mоri»
Мне ветер в пьяных листьях янтарях.
 
 
Я тайну не пойму, печаль такую:
И кажется мы встретились, чего ж?
Но я с тобою по тебе тоскую,
И на душе идёт то снег, то дождь.
 
 
О, я судьбе своей не доверяю,
Но зная, отчего вскипает кровь,
С тобою я опять тебя теряю
По капле, по минуте вновь и вновь.
 
 
По капле сантиметра, капле звука,
И, понимая в разогретой мгле,
Что надо всем всегда стоит разлука
На этой неприкаянной земле.
 
 
Над всем, над всем законом мирозданья,
Где жизнь целует в лоб седую смерть,
Там как завет, как воздух расставанья
И снега неземная круговерть.
 

Я жду тебя, я заклинаю время

 
Я жду тебя, я заклинаю время,
Как заклинают самых едких змей.
Я жду тебя меж миром и меж теми,
Кто этот мир не делает ясней.
 
 
Я жду тебя, секунды загибая,
Как пальцы или листьев уголки.
Я жду тебя… живая – не живая,
Не ждавшая ни сердца, ни руки.
 
 
Я жду тебя, зубами сжав минуты
И разжевав в труху минуты те.
Я жду тебя как вёсны почему-то,
Я жду тебя с тоской по чистоте.
 

В окне

 
Соседский смолк за стенкою притон,
И загудели львами в стенах трубы.
В окне моём безжалостный бетон,
И день пошёл как будто бы на убыль.
 
 
Не жду и жду, тоскую – не тоскую.
Не сплю и сплю сомнамбулой с утра.
Сады шумят, волну неся морскую,
Машины в нём летят как катера.
 
 
А лодочка моя в плачевном виде.
Давнишний такелаж судьбы и брешь,
Но всё же сад, как омут в индивиде,
Так тёмен, но однако как же свеж.
 
 
Так тёмен, как твои лихие бездны,
Твои моря из слов и воды снов.
Куда я даже с лодкой не полезу,
Куда не окунусь я, милый, вновь.
 
 
И даже если буду я в пустыне,
И нужно будет вод найти исток,
Я в омут твой не выплыву в помине.
Здесь ставлю точку. Комкаю листок.
 

Поля в октябрь, нет, всполохи календул

 
Поля в октябрь, нет, всполохи календул —
Копна волос сияющих твоя.
Ты по закону мирозданья центр,
Омфал судьбы, средина бытия.
 
 
Сошёлся мир там, где твои веснушки
Прочертят путь для солнца и луны,
И осень твоей выжженой макушки
Покажет мне объятия весны.
 
 
Ты мой Иерусалим, ты моя Мекка.
Я говорю, а кажется – молюсь.
Не человек, далёк от человека,
Мой ангел грусти или сама грусть.
 
 
О всех, о всех ты горестно вздыхаешь.
И мир тобой любуется сполна.
И я, залюбовавшись, утихаю.
Уязвлена и мороком пьяна.
 

Дай руку мне

 
Дай руку мне, такая доля —
Бродить как инок по земле.
Идём в леса, штурмуя поле,
К сосновой припадать смоле.
 
 
В фарфоре рек, в озёрном свете
Охотник, егерь, дичь пленя,
Ты был конечно не в ответе
За приручённую меня.
 
 
А поле словно было минным,
Морзянкой стыли фонари.
И небо стало красно-винным
И нас венчало до зари.
 
 
Мы знаем это точно оба,
Что истина – она в вине,
Но горсть земли на крышку гроба
Не ты просыплешь, милый, мне.
 

Фантомно то, что мне желанно

 
Фантомно то, что мне желанно,
Уходит дымною грядой.
Вся жизнь моя – фата-моргана
Над неуёмною водой.
 
 
И ты лишь призрак в беспробуде.
Твои черты как на крыле
Птенцы приносят снова люди
В вечернем сне, в вечерней мгле.
 
 
Гнездишься в каждом силуэте,
Ты тень, фантом, ты лис, ты ночь.
Но эти тени, тени эти —
Они не могут мне помочь.
 
 
Без привилегий лет и выслуг
Мой след смешон, мои черты,
Вся жизнь – мираж, и в ней я призрак,
Как ты, мой милый, как и ты.
 
 
Но я тебе явлюсь нескоро.
Лишь ты по снам моим ходил
Без взгляда и без разговора.
Ты был мне всем. Ты всем мне был.
 

Кусочек неба и леска

 
Кусочек неба и леска
В окне вагона – это много.
За что любовная тоска,
Как дар от сердца ли от Бога?
 
 
За что мне сизое окно,
За что гудение вокзала?
Наверно тоже я давно
Кого-то исподволь спасала.
 
 
И вот теперь подарок мне —
Такое летнее свеченье,
И стать еловая в окне,
И поля о реку сеченье.
 
 
Вагоны с полем говорят
И сказки по лесу разносят.
И славят, славят всё подряд,
И остановки в поле просят.
 
 
Я выйду вольно на перрон.
За что деревен мне сердечность?
За что мне даль, что ластит склон?
И вечность, вечность, вечность, вечность…
 

Закрутит кружево судьба

 
Закрутит кружево судьба,
Как снег седых метелиц.
Я для самой себя раба,
И я ж рабовладелец.
 
 
Я розгой лязгаю в глуши
Своих мечтаний строго.
Я на плантациях души
Ищу живого Бога.
 
 
Я жгу посевы серых дней,
Я восстаю, я маюсь.
Я против быта всё сильней,
Но снова покоряюсь.
 
 
Я в рабстве воли. Чаши гнёт
И горечь осушаю.
Желать того, кто не придёт,
Самой себе внушаю.
 
 
Стегаю я себя сполна
Надеждой и сомненьем.
В ГУЛАГ любви заточена
Своим же самомненьем.
 
 
У власти две есть стороны,
Как скажут в обиходе.
И обе, две не без вины,
Не приведут к свободе.
 

Обрызгал вечер листья

 
Обрызгал вечер листья
Багрянцем во дворах.
Ухмылка ветра лисья
Свистит на всех парах.
 
 
Закат идёт! Не даром
В триумф район одет.
Как мантия пожаром
Горит пурпурный след.
 
 
Закат идёт! Надёжей
На новый славный день.
Шумят своей одёжей
Деревья и плетень.
 
 
Закат как лев, рычанье —
Как назиданье вслед
И горечи венчанье
С возможностью побед.
 
 
Закат – печаль и радость,
Торжественность у тризн,
И тяжесть, и крылатость,
И сон судьбы, и жизнь.
 
 
И вот утёк под ветер
Змеёй, струёю вод.
И мрак тоскою светел,
Запал свой не дожжёт.
 
 
Он станет дымкой белой,
Неся свою вуаль.
Я снова не поспею
Испить свою печаль.
 

Сумрак

 
Взвив туманов пудру
Из ночной тиши,
Выплавляться, утро,
Светом не спеши!
 
 
Мгла, ещё немного
Нежь ночную тень.
В полутьме дороги
Затеряйся, день.
 
 
Рощи ли напевы
В сосен льются медь.
Дебри сада чрева
Распускают цветь.
 
 
В сумраке у леса
Неба янтари.
Зяблик служит мессу
В голубой дали.
 
 
Скоро утро, скоро.
Только средь тиши
Под лесным убором,
Утро, не спеши.
 
 
Стань длиннее, ночка,
Статна, не быстра:
Снов пурпурных дочка,
Дум седых сестра.
 

Туман целует сизые макушки

 
Туман целует сизые макушки
Дерев уснувших за слепым холмом.
Дождя волна крадётся по опушке,
В лесочке утонув глухонемом.
 
 
Потом пойдёт на улицы, бульвары,
За шиворот к прохожим без зонта.
И окропятся вновь священно пары,
И одиночек вся неполнота.
 
 
Весь город вдруг омоется спасеньем.
Осядет пыль, прибитая к земле.
Кропильница, вся в кураже весеннем,
Подопустеет лишь к вечерней мгле.
 
 
Дождь будет кончен – таинство свершилось,
И чистота, и свежесть так сладка,
Пусть не на век, однако всё же милость,
До первого палящего денька.
 

Берёза ластится к окну

 
Берёза ластится к окну
(Где ветру выпало заладить),
Как будто всю мою судьбу
Листвой пытается загладить.
 
 
Утешить, словно ветра свист,
В ней утопая, смог смирится.
К стеклу как к коже мокрый лист
Через стекло ко мне стремится.
 
 
И, мягкий, жизнью пышет он,
Не то что колкой дикой елью.
Спешит сквозь холодок окон,
Укрыть как чадо колыбелью.
 
 
Ещё порыв, ещё и я,
Я закрываю свои веки,
И шелест, шелест втихаря:
«Усни, забудь, забудь навеки
 
 
Всех тех, кто очень далеко,
И слушай, слушай только это».
Шуршанье льёт как молоко
От засыпанья до рассвета.
 

Скребутся когти утра

 
Скребутся когти утра
Об окна вдалеке,
Читает ветер сутры,
Дубраве налегке
 
 
Зашепчет сны, молебны,
По сизым волосам
Своим небесным гребнем
Пройдётся по лесам.
 
 
Расчешет аккуратно
Долину старых ив
И поспешит обратно,
Дорогу позабыв,
 
 
Свои сказанья вторить
И падать к соснам ниц,
Соревноваться вскоре
С печальным пеньем птиц.
 
 
Но небу ветра мало,
Пыхтя роняя дрожь,
Оно наколдовало,
Сварило в тучах дождь.
 
 
И грянул он на ели,
Шумливо по траве.
И ели зашумели,
Поддавшись той молве.
 

О, если б я ждала письма

 
Леска сентябрьская тесьма:
Шумит от ветра алость.
О, если б я ждала письма,
Я б так же волновалась.
 
 
Шумела б в поле резеды,
У речки, у обвала.
Письмо! Письмо! – на все лады
Я б миру ликовала.
 
 
Я б поднималась, как волна,
И на дыбах, как птица,
Я б счастья, заговорена,
Не стала бы стыдиться.
 
 
Но я не жду давным-давно,
Я знаю, не тоскуя,
Что всё листвой занесено,
Как в осень городскую.
 
 
Как ночью скрыта темь окна,
И будто знака вместо
Даль снегом припорошена,
Как вечная невеста.
 

Любви предвечен сон и дух

 
Любви предвечен сон и дух,
Он всяк везде уместен.
Ты прост, как у реки лопух,
И этим ты прелестен.
 
 
Ты как травинка, как бутон,
Как колышек в заборе.
Есть жизни мировой закон
В твоём зелёном взоре.
 
 
Пусть нет в тебе заумных дум,
Судьбы святых эллегий,
Ты для меня как клёнов шум,
Как песнь о первом снеге.
 
 
Как многолистный клеверок,
Удачею снабжённый.
О, мне твой громкий голосок,
С весною сопряжённый.
 

Осколок утра канул в чашу дня

 
Осколок утра канул в чашу дня,
А солнце, обтираясь платом леса
От рос и слёз ромашек и плетня,
Тумана жгло небесную завесу.
 
 
Я шла к реке, забыв треклятый быт,
В травы вступая в мягкость одеяла.
Кобыла роща быстротой копыт
Бесшумно мимо поля проскакала.
 
 
А иван-чай, поля собой затмив,
Лиловый сон нечаянный о счастье
Навеял мне, и нити спящих ив,
Блистая у ветров, тряслись во власти.
 
 
И по моей спине бежала дрожь
От зелены и дикой жизни нежной,
Хотелось быть, и то, что ты живёшь,
Казалось длинной вехой и безбрежной.
 

Путь зерна

 
Столетьями лежу в пустыне.
Кругом пожарище, оно
Меня иссушивает ныне.
Я запустелое Зерно.
 
 
Я камень нежного сознанья,
Блюсти приучен чистоту.
Мне б влаги нежной подаянье —
Тогда я тут же прорасту!
 
 
Но нету влаги в мире этом —
Вокруг пустынная страна.
Она, оставленная светом,
На тьму ночей обречена.
 
 
Я ноль, я обнуляю душу,
Я в простоте сухой лежу.
Я чище, чем пожары, суше,
Я счастье духа погожу.
 
 
Трудна́ и тру́дна жизнь земная,
Жизнь измождённого зерна.
Но я, про влагу вспоминая,
Уже ей становлюсь пьяна.
 
 
На Бога денно не пеняя,
Молитву небесам твердя,
Всю суть свою я сохраняю,
О, дотерпеть бы до дождя.
 

Чем лучше для небес

 
Чем лучше для небес, тем плоше для земли:
Извечный стон и скрежет человечий.
О сердце, от обиды не дремли,
Сгорает жизнь, как алтарёвы свечи.
 
 
И каплет память густо, точно воск,
И дымом страх кончины отзовётся.
Извечная война и страха лоск
С потугами покоя разминётся.
 
 
В чём бунт святой, не в скорби ли иной?
Коптит свеча, и оседает сажа:
Фитиль, как оголённый дух земной,
Небесность схватит лишь как часть пейзажа.
 
 
А ангелок махнёт своим крылом,
Что не увидит в отдаленье птица.
И совесть спросит Бога о былом,
Заплачет где, а где опять скривится.
 
 
И крик ворон, и городской уклад:
Тюремного записки альманаха.
Где, как и много тысяч лет назад,
Вора простят и вновь распнут монаха.
 

А жизнь как лодочка

 
А жизнь как лодочка. Плыву,
Качнётся в свет, качнётся в темень.
Ловлю проспектову молву —
Как улиц тёмен миг, тюремен.
 
 
Качнётся в быт, качнётся в смерть,
И гаснет ласковый румянец.
Качнётся в дух, качнётся в твердь,
И ветер, плут и самозванец,
 
 
Направит парус в немоту
Средь улиц тихих и колючих,
Где мы ходили, суету
Буравя, ив среди плакучих,
 
 
И сами плача и любя.
Качнётся в страсть, качнётся всуе,
Как страшно, боже, без тебя
Причалить в гавань городскую.
 

Город ластится к саду

 
Город ластится к саду,
Утопая в сирени,
Словно ластит дриаду
Резвый юноша, вспеня
 
 
Её волосы-листья,
Её белую кожу.
Ветер, крадучись лисьи,
Сны берёз растревожил.
 
 
Где покоя найти мне?
И остаться мне где бы?
Как деревья стремлюсь я
В бесконечное небо.
 
 
Как клочок листопада,
Зелена лишь мгновенье.
Город ластится к саду,
Утопая в сирени.
 

На погосте нету смерти

 
На погостной травы тверди
Хвоя жмётся в сизый лист.
На погосте нету смерти,
Только птичий рьяный свист.
 
 
Только солнечное утро,
Только поле из осок,
Только сено, златокудро
Шелестящий колосок.
 
 
Догоревшая лампадка —
Завсегдатай этих мест.
Процвели люпины сладко
Через старый дряхлый крест.
 
 
Где же смерть тогда лихая?
Где кончина, баста, швах?
Где судьбина утихает?
Не в могилах. В головах.
 

Перекипела кровь и годы

 
Перекипела кровь и годы,
Всё дым, ничто и суета.
Я жажду чуда и свободы,
Вокруг же бедность и тщета.
 
 
Хожу босячкой, иноверцем,
Мне неги чужд давно дурман,
Как без любви беднеет сердце,
Так без монеты пуст карман.
 
 
Я только сном не бедновата
И всё же, всё же – влюблена:
Я без зазрения богата
Лесочком сизым из окна.
 
 
Богата смелым птичьим криком,
Тропинкой с травами при том.
И мыслью бренной о великом
И переливчатым листом.
 

Удар, сгорание, разрыв

 
Удар, сгорание, разрыв,
Желание, голод и несытость.
Судьбу, как ларчик свой, раскрыв,
Я берегу свою разбитость.
 
 
Я берегу свой тяжкий гнёт,
Он как укус и яд от змея.
Свою печаль который год
Я надеваю как камею.
 
 
И с крайней гордостью ношу
На той камее горький профиль.
Страданье, равное грошу,
Что было кратно катастрофе.
 
 
Воспоминаний дым тягуч,
Печаль неутолима слова.
Однако рана – это ключ
К себе… вернуться снова, снова.
 
 
Без разрешенья бьётся пульс,
Душа не ищет утешенья,
Мечта наметит новый курс
На пробужденье, отрешенье.
 

Старая колокольня

 
Не городской, а бутафорский вид,
Кирпич бордовый выложен продольно.
Стоит три века, новый век стоит
Фасад разбитой старой колокольни.
 
 
Среди домов заброшена она,
Среди всего изменчивого мира.
Не изменилась, кажется, одна
Барочным сном помпезного ампира.
 
 
Стоит высокой статной госпожой,
Что от ветров и ветхости нищает,
Я бесполезной также и чужой
Себя в минувшем веке ощущаю.
 
 
Она теперь молчит который год,
Колоколов забытое журчанье.
Вот так и я, мне кажется, вот-вот
Приму монаший постриг на молчанье.
 
 
Слова есть ложь, молчанье – благодать,
И потому умолкнет моя лира,
Я буду тоже с немотой стоять
И нависать судьбой своей над миром.
 

Свежесть серая клубится

 
Свежесть серая клубится,
Утро приводя,
Умывается столица
Опосля дождя.
 
 
Блеск окутал морок древний,
Улиц зеркала.
Распаляются сирени
В омуты двора.
 
 
Больше в свежем аромата,
Как на белый лист,
Тоном, божия, объята,
Опускалась кисть.
 
 
И душистость в миг выводит:
Клякса, полоса.
Ветви тянет, верховодит —
Прямо в небеса.
 

Проплыв туманом вдоль окон

 
Проплыв туманом вдоль окон,
Вдыхая хлад оконной рамы,
Пытаюсь вынуть рифмы сон
Из неуснувшей панорамы.
 
 
Кусает темень вновь фонарь,
Берёзы бредят кривоножки,
В пейзаж запрятаны, в янтарь
Дома и улицы, как мошки.
 
 
Шумит сентябрь глухой в трубе.
Деревья в ветре огрубели.
Качает месяц на себе
Пятно небес как в колыбели.
 
 
Качает звёздочку в ночи
Бубенчик, вверенный вселенной,
И по забытому звучит
Покой над лесом неизменный.
 

К печали сердце не готово

 
К печали сердце не готово.
Ветра лютуют под луной.
Мой ангел, о, скажи хоть слово,
Поговори в ночи со мной.
 
 
Спустись ко мне в окно сторожки,
Лесную оставляя высь,
По лунной блещущей дорожке
Ко мне в обитель постучись.
 
 
И расскажи мне небосвода
Законы, мудр и вдохновен,
Что невзаимность – то свобода,
Очарованье – страшный плен.
 
 
И я поверю, я поверю
И ничего не попрошу.
Как дар снесу свою потерю.
Как мёд разлуку я вкушу.
 

Закат свечою канул в темень

 
Закат свечою канул в темень,
Не смог предвечность превозмочь.
Ветров над полем свист надменен,
Лакает ил в озёрах ночь.
 
 
Клубок луны запутав дали,
Погряз в бездонных облаках.
Листва молитвы и печали
В ветвях качала, как в руках.
 
 
Всё позабыто, всё былое,
Гуляй ундиной до утра!
Прошло ли время удалое?
Прошла ли юности пора?
 
 
Нет-нет, такое не проходит.
Пусть тело дрябнет и болит,
Но дух играет, любит, шкодит,
Мечтает в ночь и день велит.
 

Любимый мой безрадостный апрель

 
Любимый мой безрадостный апрель,
Ты холоден душевно, словно зимы.
И вот – летит расколотая бель
На травы на мои, вдоль крыш и мимо.
 
 
Как можно больше льдом своим задень
Мои цветы, всю нежность урожая.
Твой снег, летящий на мою сирень,
Невинное с невинным сопряжает.
 
 
Невинна нежность, и невинен хлад.
Ты так боишься теплоты и мая,
Моим ты песням зяблика не рад,
И поросль чужда тебе немая.
 
 
Я выстилаю крокусом свой брег,
Я для тебя ручей пускаю прыткий.
Я принимаю твой небесный снег
Прикосновеньем эго к маргаритке.
 

Распалила черёмуха гроздья

 
Распалила черёмуха гроздья,
Удушь веток, цветов аромат.
Неземная весенняя гостья
Переливчатых ветра сонат.
 
 
Нежный цвет – лепестковая вата,
Белых звёзд лепесткова вуаль.
Ароматом своим горьковатым
Раствори всю людскую печаль.
 
 
Пусть из горечи отцвет твой только
К небесам нежным саваном льнёт.
А живётся на свете не горько,
И судьба за судьбу не клянёт.
 
 
А живётся пусть словом и делом,
И для каждого жившего пусть
Как цветок твой божественно белый
В белый трепет окрасится грусть.
 

Черёмуха переплелась с сиренью

 
Черёмуха переплелась с сиренью,
И издали сращён их аромат.
О, городское тихое цветенье,
Среди бетонных бешеных громад
 
 
Ты оправданье всей моей печали,
Свежеющей как ты после дождя.
В тебя весну как в нежность облачали,
Цветы как звёзды в небо громоздя.
 
 
Ты оправданье всей вселенской грусти,
Тобой когда осыпаны пути.
Ты только будь уверенно и густо.
Цвети земною правдою, цвети!
 
 
Цвети земною верой и надеждой,
Горчащую эпохой и такой,
Безвременностью божию, а прежде —
Цвети моей небрежною тоской.
 

Скатилась ночка как слезинка

 
Скатилась ночка как слезинка
Топлёным мраком мне в ладонь.
В окошке птичка-сиротинка
Взлетит – чуть раму тихо тронь.
 
 
И я такая же трусиха,
Чуть тронь: и нет меня, взлечу.
Как будто знала много лиха,
И вот – любовь не по плечу.
 
 
Прикосновенья птицам чужды,
Не кошка гладиться, мурчать.
Издалека своею песней
Я буду радостно звучать.
 
 
И о тебе слагать с лихвою
Миноры, ладя птичий крик.
Люблю, люблю. Качнутся хвои.
Люблю, люблю. Чирик-чирик.
 

Майская Дубна

 
Ты помнишь, милый, или же едва ли,
Тот трепет волн, что веял до темна?
По набережной мы с тобой блуждали,
И нас венчала майская Дубна.
 
 
Ротонды где ловили крышей тени,
И ветер сеял запах естества.
Где наши горизонт хранил сплетенья,
И нежные сплетались дерева.
 
 
И в Волге таял яблонь цвет летучий,
И белым ароматом рисовал
Закат в волнах, как лодочка плавучий,
Небесных красок яркий карнавал.
 
 
Ты говорил, что вечны тени эти,
Но даже выси бренен лазурит.
Разлука после в яблоневом цвете
Черёмухой в груди ль переболит?
 

Душа как будто бы собачья

 
Душа как будто бы собачья
Бежит за солнцем – за мячом,
Душа как будто бы ребячья,
Но уже знает – что почём,
 
 
Летит за поездом, вагоны,
Душа подобна миражу,
И я за нею полусонно
В чертоги тамбура вхожу.
 
 
Душа как временная искра,
Коптит цигарка в темноте.
В окошках Дедовск, позже Истра:
Трущобы области и те
 
 
Ещё стоят, скрипят с Советов,
Смеясь разрухе-палачу,
И я ещё на этом свете
Совсем немного попыхчу.
 
 
Пока душа летит, не тает,
Не толп желая, а безлюдств.
Пока она подобна стае
Не перелётных – верных чувств.
 

Фонарь стучится светом в окна

 
Фонарь стучится светом в окна.
Не сплю, апрелями больна.
Как сердце птица где-то ёкнет —
И воцарится тишина.
 
 
Приснился ты, а лучше б строчка
Иль даже рифма наконец.
В окне всё так же тлеет ночка,
И месяц как её венец
 
 
На лоб ей давит звёздной кручей,
Галактик выкрутя юлу,
Как у Булгакова, что мучил
Так Маргариту на балу.
 
 
Как чаша, что не миновала,
Вот так быть проклятой луной.
И также образ твой немало
Довлеет прямо надо мной.
 
 
Он лоб саднит, висков стенанье,
И я никак не разберу:
Красно ли это испытанье,
Как угасанье на миру?
 

Не надо больше глубины

 
Не надо больше глубины,
Я погибаю с глубиною.
Пойдём со мной на свет луны,
О звёздах говорить со мною.
 
 
И без усилий называть
Всё, что сложнее единицы,
И пред рассветом белым ждать,
Как запоют о тайном птицы.
 
 
Не надо больше глубины —
За ней вещей больших не видно,
Мои мечты покорены,
Когда ты говоришь наивно.
 
 
Большое малым назовя,
Без слова сложного нахлёста.
Как хорошо любить тебя
И говорить об этом просто.
 

Память

 
Память, память, что ты ноешь?
На погоду ли болишь?
На весну волчонком воешь,
На апрель скребёшься, мышь?
 
 
Всё прошло, тебе не знать ли?
Всё повяло, замерло.
Не тебе ли убирать ли
То, чем разум замело?
 
 
Не тебе ли брать метёлку,
Ты с каких халтуришь пор?
Не тебе ль былое с толком
Заметать, как праздный сор?
 
 
Под скамейки и в подстолья
Все седины и года,
Словоблудья, слововолья,
Память взмолится тогда:
 
 
Я с того болю и плачу,
Я мету, сметаю быль,
Только сердце, совесть пряча,
Поднимает всё как пыль.
 

Забыть теперь, нельзя запомнить

 
Забыть теперь, нельзя запомнить.
Куда поставить нужный знак?
Исповедимы ли Господни
Пути, иль я шагаю так?
Должна в себе с тобой проститься,
Чтобы хоть как-то сохраниться.
Сначала песней, позже камнем.
И быть сегодняшним и давним,
Приливом смысла тихим томным,
Для Бога может, для Мадонны.
И нрав мой тихий и овечий
Не для общины человечьей.
И нрав мой будничный и пряный
Не для мужичины, для поляны.
И мысль моя, за нею точка —
Нет, не для сцены, для кусточка.
А рифма точная, и взгляды
Для птиц и для речной наяды.
Судьба – она и мим, и комик.
Судьба у леса справить домик.
Судьба у леса примоститься,
Чтобы хоть как-то сохраниться
И быть сегодняшним и давним,
Сначала песней, позже камнем.
 

Домов лавина набежала…

 
Домов лавина набежала
Волной на выщербленный двор.
Насадит башенное жало
Небес ненастия в упор.
 
 
И небо чёрное порвётся,
И разорвётся чёрный век
И на балконы, на оконца
Посыпет белый-белый снег.
 
 
И на дороги хватит снега,
И на макушки горожан,
Во снов твоих немую негу
Снег как спектакль будет дан.
 
 
Тоннели улиц, дайте мрака,
Фонарный свет, на парки брызнь.
И смерть придёт в партер без фрака,
Её во фраке встретит жизнь.
 

Печаль

 
Хмельная ночь так очумело
Фонарным светом зрит в окно.
Печаль – подруга самых смелых,
Кому понять её дано,
 
 
Плывёт во тьме, крадётся кошкой.
На мрак минором отвечать,
Дарить раздумия немножко
И рифмы звонкие мурчать,
 
 
Вползает в разум мягкой лапой.
Лес словно воет на луну.
Он тянет ветви тихой сапой,
Небес цепляя рыжину.
 
 
А без печали кто я буду?
А без печали я слепа!
Качает ветер беспробуду,
И к речке тянется тропа.
 
 
Я вижу ясно грани мира,
Хоть предо мною ночь и мгла.
Печаль, тебе в моей квартире
Не пожалею я угла.
 

Весна, опасная как финка

 
Травинка жёлтая к травинке,
Сошедший снег теперь вода.
Весна, опасная как финка,
Вошла как в тело в города.
 
 
Тепло вонзая ножевое
В заснувший улиц хоровод,
Казалось, даже неживое —
О майской живости поёт.
 
 
Бандитка ты, сады взлохматя,
Зазеленея впереди,
Буди весь мир во всех полатях,
Но моё сердце не буди.
 
 
Ручьёв пускай по лесу пресность
И листья с почек распусти.
Я с ними не хочу воскреснуть,
Я не хочу теперь цвести.
 
 
Ты не тревожь душевья спячку,
Храня за пазухой тепло.
О, не сковыривай болячку,
Зимой лишь только зажило.
 

В апреле снег. Метель бушует

 
В апреле снег. Метель бушует.
Весна отброшена назад.
А у меня душа ликует,
Ликует хладная за хлад.
 
 
И сердце радуется вою
Снегов остылой бахромой,
И сердце радуется бою
Зимы с весенней кутерьмой.
 
 
Хотя я знаю, что ты, что ты,
Весны предвечен глас, мотив,
И – да, с зимою мы в пролетё,
Весны зелёной супротив.
 
 
Но пусть ещё немного – чтобы
Снежинок закружилась власть,
Немного царствуют сугробы,
Из леса холод дует всласть.
 
 
Ещё чуть-чуть зимы одиозной
Для тех, кто верует в весну,
Пуши, метель, стальные сосны,
И длиться вдоволь сердца сну.
 

Всё растворится, растворится

 
Всё растворится, растворится —
Не возродится оным вновь.
Всё раз творится, раз творится:
И мир, и солнце, и любовь.
 
 
И Бог рукой своею может,
Перелистнув пучину лет,
В мои страницы жизни вложит
Моей любови сухоцвет.
 
 
И я, дошедши до границы,
Концу отдавшись своему,
Не отлистну назад страницы
И цветик в руки не возьму.
 
 
Не потому, что он не важен,
А потому что тот цветок
Среди всех выцветших бумажек
Своею былью так жесток.
 

Вечер тенью слепой надломился

 
Вечер тенью слепой надломился,
В парк разлился креплёным вином.
Город светом фонарным умылся
И обтёрся садов полотном.
 
 
Завтра бродит как пьяный бродяга,
По дворам не находит покой,
Ждёт бардового звёздного стяга
Над рассветной немою рекой.
 
 
Подрастает луна-одиночка,
Все мы луны на этой земле,
Эпитафии краткая строчка
Да лампадка слепая во мгле.
 
 
Все мы луны, но более солнца
Среди быта заядлого туч:
Ты припомни, как милый смеётся,
То ль не майский нечаянный луч?
 

Ночь омертвелым представала склепом

 
Ночь омертвелым представала склепом,
И свет луны горчичный неживой.
Придавленность под серо-синим небом,
И деревов толпы торчавших вой.
 
 
То дикая, больная голосина,
Мир-болоть замешал звезду во мрак,
Какая-то неясная трясина,
Неясен мой по ней нетвёрдый шаг.
 
 
Неясен день, что «завтра» называют,
И ангелы, как будто в тишине,
С душою вместе ветром обвывают
Тот путь, что приготовил морок мне.
 

Где ночь души, рассветность не близка

 
Где ночь души, рассветность не близка.
Там снов дневных мешается трясина.
За каждой дверью лается тоска,
Как злая, но привязанная псина.
 
 
И воет из-за каждого угла
Она, осознавая свою гласность,
Жила я без неё иль не жила:
Одновремённость и однообразность.
 
 
Здесь затхлый воздух, не открыть окна.
Мне светлячком поймали душу в банку.
Где свежесть дней? В меня заключена
Надетая улыбка наизнанку.
 
 
А может, вся игра не стоит свеч,
И мир как неуютный колкий свитер.
И падает с небес «Дамоклов меч»
На цепь тоски, предвечный избавитель.
 

Соловей и роза

 
Персидских дум, восточности кровей.
Про нас была написана та проза…
И я была в той сказке – соловей,
А ты – ты неприкаянная роза.
 
 
Тебя, мой нежный, вижу я цветком,
Среди благоуханья мая-бала.
Ты был колюч и дикостью влеком,
А я из терниий к звёздам не летала
 
 
(Тогда ещё). О, как же ты был ал!
Как будто всей планеты эта алость.
В саду своём, о, как же ты был мал.
И между нами оставалась малость.
 
 
Один лишь шип, как птичий коготок.
Начало означало окончанье.
Подумать только: птица и цветок —
Такое же нелепое слиянье.
 
 
О, как хотела розу я воспеть,
Топя сердец февралевость и наледь.
О, как хотела розу я воспеть,
А роза же хотела только жалить.
 
 
А роза же хотела прорасти
Сквозь тело птицы сорною ковылью.
А роза же хотела процвести
Шипом своим безрадостным сквозь крылья.
 
 
Но крылья птице для того даны,
Чтобы она искала в небе Бога.
Не розам отнимать среди весны
К отцу благому птичью дорогу.
 
 
И рано ты, как водится, увял.
Такое у цветов оно бессилье.
Воспела я твой, роза, идеал,
Но и свои не потеряла крылья.
 

Ночь в фонарях стоит как в пятнах света

 
Ночь в фонарях стоит как в пятнах света,
Как будто кто прожёг её бычком.
Небесная рука и сигарета.
Бульвары чёрным скомканы клочком.
 
 
Эх, развернуть бы тот клочок мне кабы,
Шагами мир подлунности пыля.
Иду: одни ухабы да ухабы,
А лучше бы поля, одни поля.
 
 
Какое-то нехитрое убранство,
Лакает свет как кошка-темнота.
А лучше бы – открытое пространство,
А лучше бы – открытая мечта.
 

Лес зарёванный усталый

 
Лес зарёванный усталый
После бури утихал.
Выси крыло одеяло
Перепуганный квартал.
 
 
Первых гроз раскаты гасли,
Дней цветение бело.
А раскатами не нас ли
Небо издали звало?
 
 
И не нас ли привечала
Капель тихая роса,
Нам ли молния рычала —
Поглядеть на небеса?
 
 
В небеса, где ангел сонный
На житьё благословит.
В небеса, где тучек сомны.
Всё о вечном говорит.
 

Весенность – мартовский обман

 
Весенность – мартовский обман.
Вдоль елей холод хороводит.
Бродячей кошкою туман
На мягких лапах в лес заходит.
 
 
Тоска. Тоскливая тоска.
Никак не хочет веселиться
Ни дол, ни роща. Лишь дерзка
Кричит о чём-то живо птица.
 
 
Всё серо, голо и скучно,
И снег на части режет ловко
Полей грубелое сукно,
Травинок серые головки.
 
 
О, как же хочется уже,
Чтоб встрепенулась морось эта.
Иль вьюги власть на рубеже,
Иль мир давно тепла и света.
 

Постоянство в изменном, не так ли?

 
Постоянство в изменном, не так ли?
Старый сад перед ветром продрог,
И берёзы в объятьях обмякли
Вечеров и коптящих дорог.
 
 
Были серые – стали с цветами
Вишни белые, день зеленя.
Что же будет с отцветшими нами
После почек и мая огня?
 
 
Постоянство во временном тает,
Долго птицам о вечности петь.
Только каждая стая взлетает,
Где кружит мимолётная цветь.
 

Сносно утро, терпима весна

 
Сносно утро, терпима весна,
Келью-мир предо мной раскрывая.
Далеко до помпезного мая.
Далеко до апрельского сна.
 
 
Снег идёт никуда не спеша,
Старый домик от снега продрог.
Как серебряный крестик, душа
Почернела от дальних дорог.
 
 
Эта патина – всё, что я есть?
Близоруко лишь видеть могу,
Сколько мне пустоцветом процвесть,
Как былинка на божьем лугу?
 

Идёт весна. Я прячусь от весны

 
Идёт весна. Я прячусь от весны
В холодных чащах голубого леса,
Где снег ещё пушит стопу сосны,
Где декабря гудит ветрами месса.
 
 
Я ненавижу март. Я не шучу.
Душа моя совсем не хочет греться.
Я жара глаз и улиц не хочу,
Что заразят доверчивое сердце.
 
 
Пьянящий воздух не хочу вдыхать
И обнажать пред солнцем свои плечи.
Что мозг и душу будет колыхать,
Останься от меня теперь далече.
 
 
И приструни, апрель, свой ярый май,
Пусть снег ещё спадает на ресницы.
Чёрт знает что под мая шум и лай
Мне про былое верится и снится.
 

Долина брег как пальчик обожгла

 
Долина брег как пальчик обожгла
О фонари, что загорались ниже.
Кобыла высь кусала удила
Тумана, где пролесок был недвижим
 
 
И гол листом, лишь в ветер был одет
И в травы как в обувку, мимоходом,
Лес точно речка слов и море лет,
А рощица пусть назовётся бродом.
 
 
Бреду к тебе, но след не нахожу
Твой лисий, запетляющий свободу.
Ты волю дашь гагарке и чижу,
Я волю дам отринувшему броду.
 
 
Как будто ты шумишь на том конце
Вселенной мне о чём-то горемычном.
И узь дорог на мировом лице
Скукожит пасть проходкою столичной.
 
 
Окраин свет та скомкает как лист
Бумаги, предъявляя полномочья.
Но птичий лязг, скорее птичий свист
Прорвётся как живое, споря с ночью.
 
 
Прорвётся как осмысленность разлук,
Озвученность страданий в белом поле.
Что если клёст – и тот, рождая звук,
Рождает песнь, как и поэт, от боли?
 

Фотоальбом

 
Старый дом, как забытое слово,
Отзвучало в немой правоте,
И часы не ударят в столовой
По ноябрьской ночной пустоте.
 
 
Вновь тащу я из тумбочки прытко
И обложку уже узнаю —
То ль альбом, то ли может калитку
В захудавшую юность мою
 
 
Открываю я сердцу в угоду,
Открываю, шагнув не спеша,
И скрипят позабытые годы,
Словно петли, и лязгнет душа.
 
 
Я шагаю, кино вспоминаю,
Зная всё то, что было в конце,
И себя я уже не узнаю
В бледнолицем поджаром юнце.
 
 
Фотокарточки девочек в пёстром…
Нам живым ли по вам горевать?
Привечайте на небе как сёстры
Вы мою опочившую мать.
 
 
Жили-были, а нажили ль что-то,
Уходили то все налегке.
Голубая в окошке зевота
В небеса пронеслась вдалеке.
 
 
Эти подписи, старые даты,
Кто писал вас, цедя маету?
Как и я, кто-то тоже когда-то
Перелистывал жизнь и мечту.
 
 
И когда-то в ноябрьскую замять
На обратной листка стороне
Кто-то чиркнул: «на долгую память»
И как будто заплакал по мне.
 

Стихотворения 2024 года

Прощанье

 
Прощанье – колыханье мерзлоты.
Затишие недавно певшей птицы.
О, то, как хладно отвернулся ты, —
Затяжка в сердце, как на рукавице.
 
 
Прощанье – беглость духа, но не ног.
По лестнице шаги, они гремели,
Вопили: одинока, одинок,
Но этот вопль пусть по крайней мере
Проделан лишь одним (одним из двух),
Драконя или заполняя слух.
 
 
Прощанье – это ветреный оскал.
Он слово сжал в губах, отрезал куце.
Когда в себе ты силы отыскал
Уйти – и мыслью нет, не обернуться.
 
 
Как «рыба» в пресловутом домино.
В какой-то мере тягостная милость:
Кристальное прозрачнейшее дно,
Куда сознание тихо приводнилось.
 
 
Прощанье – то молчанья длинный след,
Как хвост, который ящер грусти носит,
И лишь как стихнет гулкой муки бред,
Его однажды в памяти отбросит.
 

Державы, жизни, мир гудений

 
Державы, жизни, мир гудений,
А я, о нежности трубя,
Я в веке сломов и падений
Потоком падаю в себя.
 
 
Потоп сознания трепещет,
Я в лодке рифм дрейфую в нём,
Смотрю свой сон печали вещий
И вижу: всё горит огнём.
 
 
Век сломов тлеет, яро тает,
Финал – на дно уходит глыбь.
Смотрю что вместо наступает:
Один виток ещё и зыбь.
 
 
Слова – то оторопь печали,
(Как из письма изъяли ять),
То, что давно обозначали,
Вдруг перестали означать.
 
 
И всё вверх дном, без совпадений,
Все смыслы, правды загубя.
А я в век сломов и падений
Потоком падаю в себя.
 

День пьян капелью как вином

 
День пьян капелью как вином,
Он мартом празднично искрится,
Лучами солнца, как зерном,
Весны приманивает птицу.
 
 
Тиха же птица и скромна,
Пугливо щиплет лучик нежный,
Отступит: снег пойдёт, зима,
Вперёд шагнёт: тепло забрезжит.
 
 
Неся цветенье на крыле,
Она то рядом, то отпрянет,
Привыкнет вскоре на земле —
Вот-вот и жизнь в сады нагрянет!
 
 
И перьев будет белизна
Не холод чествовать грубелый.
Где приручённая весна —
Там яблонь цвет приручен белый.
 

Когда не пишутся стихи

 
Когда не пишутся стихи,
Влагаешь ручку в стол как в ножны,
Когда все музы так глухи,
Что далеки и невозможны,
 
 
Берёшь пальтишко и рюкзак,
Превозмогая в сердце дрёму,
Идёшь куда-то просто так,
Идёшь куда-то к водоёму.
 
 
Садишься рядом у волны.
Ты – нерв, симфония, броженье.
Там станут все растворены
Твои немые раздраженья.
 
 
Коснись воды, коснись песка,
Гаси о волны горя пламень.
Представь, как тёплая тоска
Идёт из пальцев в хладный камень.
 
 
Возьми тот камень и плашмя
Пусти, пусть взмахом волны точит.
(Как в детстве, помнишь, ребятня)
И сколько раз от волн отскочит,
 
 
И сколько прыгнет он на глаз,
Скакавши, как живая рыба,
Ты, глядя в небо столько раз,
Скажи за этот день спасибо.
 

Зачем весна отвергнутым

 
Зачем весна отвергнутым,
Отверженным весна?
Зачем грачовым стрекотом
Приходит ночь без сна?
 
 
Зачем мечтает рощица
Зелёный лист плодить?
Зачем мне снова хочется
Вдоль улицы бродить?
 
 
Идти как будто к милому,
Не пряча в шараф лица.
Зачем птенцу бескрылому
Небесность утреца?
 

Сколько жизни отнято любовью

 
Сколько жизни отнято любовью —
Бесполезной, давящей и жадной.
Сколько пыла отдано зимовью,
Вьюге безраздельной, беспощадной.
 
 
Гнётся ива чёрным силуэтом,
Ломится от холода, порыва.
Принимать учусь судьбу, как эта
Ива над обгрызенным обрывом.
 
 
Выхожу больным зверёнком в люди,
Выхожу подбитой тихой ланью.
Разве место выстрадано будет?
Место мне у края мирозданья?
 
 
Или быть лишь только серой тенью,
Ветер укрощать осатанелый.
Я хочу успеть ещё к забвенью,
Чтоб из слов опавших вышло дело.
 

Отпеванье

 
Жгло солнце взгляды. Мирозданье
Февральским силилось огнём.
Гроб привезли на отпеванье,
И ангел светлый крылся в нём.
 
 
Размах всех крыльев уместился
В дубовом тяжком сундуке,
И чёрной тучею клубился
Народ у церкви весь в тоске.
 
 
Зажглись в притворе храма свечи,
И, крышку гроба отворя,
«Лети, мой ангел, ну, до встречи», —
Сказала тихо-тихо я.
 
 
Метель овеяла дорогу,
И сумрак сад сковал немой,
И был давно уже у Бога
Мой ангел тихий, ангел мой.
 

О бабушка, разлуки

 
О бабушка, разлуки
Не знали мы скорбей.
Твои сухие руки
Я тронула своей.
 
 
Больничный холод вздрогнул,
И ручка под рукой.
В твоих глазах я помню
Неведомый покой.
 
 
Холодный и послушный,
О божия раба,
Читалась равнодушно
В них целая судьба.
 
 
И я тогда не знала,
Поправя платьицо,
Что смерть уже дышала
Тебе и мне в лицо.
 
 
Что смерть уже ходила
Кругами у окна,
Что смерть уже удила
Туман полей, бледна.
 
 
Тебе свивала саван
Из нитей февраля.
И каждый был бесправен
Пред ней – и ты, и я.
 

Ушла во сне

 
Ушла во сне в своей постели,
Был рядом нежный ангелок.
Закончен гнёт больного тела,
Тюрьмы закончен тяжкий срок.
 
 
Как кокон, груз, душа девчонки,
Телесность сбросила на век.
И полетела хрупкой тонкой
Туда, где волен человек.
 
 
Она летела еле-еле,
Где снега утренность полна.
Она летела… пели, пели
Чижи, что ждёт её весна.
 
 
А где-то там скорбели внуки,
И дети ждали литию,
Чтоб небеса, расправив руки,
Дитя приветили свою.
 

Юноше

 
Молодой шиповник без шипов
Ничего не знает о судьбе,
Средь травы нескошенных снопов
Видит сон о летней ворожбе
 
 
Ивняка зелёного наспех,
Где вьюнком пространство поросло,
Ничего не знает он про грех,
Ничего не ведает про зло.
 
 
Молодой шиповник, ото всех
Мне в садочке прятаться светло.
Я сама не ведала про грех,
Я сама не ведала про зло.
 
 
От того и шрамы на руках,
От того и горько мне цвести.
Поскорее, отбросив всякий страх,
Молодой шиповник, подрасти.
 

Когда же нечего терять

 
Когда же нечего терять,
Тогда есть смысл потеряться.
Висит оранжевая гладь,
И звёзды в смоге золотятся.
 
 
А ты идёшь, но не домой,
Во тьму со станции лужайкой.
Ну хорошо же, боже мой,
Не быть любовной попрошайкой.
 
 
И никому не опалять
Души разверзнувшимся бредом.
Как хорошо в сердцах опять
Не быть кому-то надоедой.
 
 
Не быть сгущённою смолой,
Не лезть в глаза, не литься в уши.
Пусть смогом городок былой
Вечерне улицы задушит.
 
 
Дороги скомкана тесьма,
Но вот бы дать себе отсрочку
И в этот май не ждать письма,
Тепла ни скобочки, ни строчки.
 

Масляная краска на рубашке

 
Масляная краска на рубашке,
Дырочка от гвоздика в стене,
Краешек загнутый на бумажке,
Ямочка от шага в целине,
 
 
Слово, начерчённое с ошибкой, —
Всяко ты судьбу мою клеймишь,
Слово опрометчивое шибко,
Слово, размыкающее тишь.
 
 
От него не спрячешься, и сила
У меня для битвы не годна.
И какое драмы нужно мыло
От разлуки едкого пятна?
 
 
Где возьму я времени иголку,
Кружевами дней сплетая нить,
Если прямо по сердцу наколка,
Как второе сердце отрастить?
 

Когда ты исчерпаешь пыл огня

 
Когда ты исчерпаешь пыл огня,
Состарясь, красоту теряя в датах,
Ты вспомнишь всё же дурочку меня,
Что я была, такая вот, когда-то.
 
 
Не вспомнишь глаз, но взгляд вдруг упадёт,
Как жизнь в квадрате скомкана на фото.
И день закатом горьким промелькнёт,
И молодость навеет отчего-то.
 
 
Изрядно подурнев и поседев,
У смерти непреклонного порога,
В грехах и в грусти всяк поднаторев,
Ты вспомнишь вдруг про истину и Бога.
 
 
Не вспомнишь слов молитв, но упадёт
На образа взгляд в старом ветхом доме.
Ушли друзья, любовницы – и вот:
Душа. А есть её ли что-то кроме?
 

Ветер хладом лижет рамы

 
Ветер хладом лижет рамы
Ночью у окон.
Гаснет свечкой месяц ранний
У полей-икон.
 
 
Травы шепчут, тьмою маясь:
Надоело цвесть.
Кот-туман, в траве катаясь,
Вздыбил дымкой шерсть.
 
 
Лес ежом насупил ёлки,
Тропы свил в клубок.
Тучи белой втихомолку
Взвился голубок.
 
 
Мне не спится, не лежится,
Сном среди былья,
Словно зверь ночной иль птица —
Поброжу и я.
 

Остаться чем-то между

 
Я не хочу ни жить, ни умереть…
Остаться чем-то между, с жизнью сжиться?
Пока в садах оранжевая медь
Ещё неутешительно кружится.
 
 
Я словно загостилась на пиру,
И от хмеля стою я еле-еле.
Меня здесь не уложат на полу
И в комнатах ночевья не постелют.
 
 
Нежданный гость, нежданные слова.
Я занимаю место жадновато.
За всё, за всё, за то, что я жива,
Я перед всеми буду виновата.
 
 
Но речью я собью свою вину,
Я не хочу, товарищи, поверьте,
Сама здесь гнить и выбирать одну
Лишь только жизнь, забыв давно о смерти.
 
 
И меж миров я призрак, я волна
В чистилище от ада и до рая,
И всё же здесь, и всё же я одна,
Из двух миров ничто не выбирая.
 

Печаль завещана весне

 
Луна укроет ночь шальную.
Печаль завещана весне.
Когда ты руки мне целуешь,
Ты плачешь, но не обо мне.
 
 
И я, страдая втихомолку,
Коснусь щеки твоей рябой,
Увы, безрадостно и колко
Другого вижу пред собой.
 
 
Твой взгляд его таит ухмылку,
Чужой огонь висок таит.
О дальних рощах нежно пылко
Он словно вспомнить мне велит.
 
 
И я к далёкому, к лесному,
К нему тянусь в твоей судьбе.
Когда же «нет» скажу я снова,
То это будет лишь тебе.
 

Письмо к тебе

 
Как урну погребу внутри стола,
Письмо к тебе натужно и келейно.
Как хоронильщик тел не весела,
И как могильщик дней первостатейный.
 
 
Ни слова не нашёл, ни буквы, чтоб
Никто в письме, ни доли ликованья.
Вмещу себя я в тот же ящик-гроб
И буду ждать от утра отпеванья.
 
 
Стол отверну от мира и себя
Укрою в саван штор и пыли снова.
А смерть, она не мрака толщея,
А в большей мере невозможность слова.
 
 
А смерть, она, ты знаешь, – тишина.
Отсутствие сердечных ирритаций.
И невозможность, стоя у окна,
За всё, за всё, что было, оправдаться.
 

Раненый птенец страшится мук

 
Раненый птенец страшится мук,
Ведь вокруг отъявленные звери.
Раненый птенец страшится рук,
Зная, что бывает за доверье.
 
 
Раненому дай, да в небеса,
Но не может выбраться из мрака.
Милый, я не хищная лиса.
Я скорее верная собака.
 
 
Я скорее лунность на краю,
Далеко заснеженная замять,
Я тебе ладошки не даю,
Я могу плечо тебе подставить.
 
 
Только если хочешь, милый мой,
Покажу, каким бывает солнце.
Ну а что, апрелем ли, зимой
Вдруг оно возьмёт, да и срастётся?
 

О музе

 
Как для художника Лира
Сердцу мила.
Ты с одного нас кормила
Чудо-котла.
 
 
Ты как птенцов миловала,
Зная, спасёшь,
Как беднякам подавала
Милости грош.
 
 
В мире материй лазейка,
Шёпот твой тих.
Рифмы звенела копейка,
Золотом стих.
 
 
Режешь Оккамовой бритвой,
Зелен осот.
Ты за какие молитвы
С вешних высот?
 
 
Лира, ты муза, весенне
Веешь точь-в-точь.
Ты моя дочь ли, спасенье,
Я ль твоя дочь?
 

Я дарю тебе

 
Любимый, я дарю тебе весь мир!
С барханами, лесами и морями.
Пусть время, наш незримый конвоир,
В минуты счастья от тебя отпрянет.
 
 
Отпрянет, хоть немного отойдёт,
Не тронув твою молодость и ярость,
А как вернётся в жизни натюрморт,
Пусть мудрость принесёт, а не усталость.
 
 
Весь мир тебе, весь-весь с его ничто
И что, с великодушными дарами,
В весенний морок надевай пальто
И растворяйся в синей панораме.
 
 
И растворяй в себе холодный лес,
С ним ручейка изгибистое устье.
Весь мир дарю, однако только без,
Без глаз моих, а значит и без грусти.
 

Ты ладонь мне сожмёшь аккуратно

 
Ты ладонь мне сожмёшь аккуратно:
Так касается холодом смерть,
А касанья – родимые пятна,
Что не смыть и никак не стереть.
 
 
Но зато самолюбие стёрто,
Вместе с гордостью стёрто как хлам.
Я бы выжгла те пятна бы к чёрту,
Но ведь так мне останется шрам.
 
 
Но ведь так мне останется больше,
Чем весна и заплаканность крыш,
Когда ты, от апреля замёрзший,
Не дождавшись тепла, улетишь.
 
 
И дождям перевитости станций,
И платформам глухой суховей.
Так что пусть мне клеймённой остаться
Каторжанкой, беглянкой твоей.
 

Весенний «чир» приносит птица

 
Весенний «чир» приносит птица
В панельность грусти февраля.
Вот-вот и солнце заискрится,
Лучами улицу пыля.
 
 
А мне б и дальше только зиму,
И зимний морок и покой.
Когда в морозец нелюдимы
Бульвары с серою тоской.
 
 
Когда в садке осиротелом
Во льды одета гать и муть.
Когда снежок проложит белый
Среди развалин к небу путь.
 

Лицедеять я профи

 
Лицедеять я профи,
Вешать на душу грех.
У него же твой профиль,
У него же твой смех.
Знаю, знаю – воровка
У другой от того.
Так печально, неловко
Я гляжу на него.
Я в глаза гляжу эти
Зеленее змеи.
У меня будут дети,
И как будто твои.
Дым глотая истому,
Вновь проглатывал день.
Как он ходит по дому:
Полуты, полутень.
И весна на поруки
Ночь берёт, не тая.
Как тяну к нему руки,
Полусмерть, полуя.
 

Я говорю

 
Тишь ночи громом разорял
Часов в столовой бой,
Всё чаще с Богом говоря,
Я говорю с тобой.
Как будто ты, ты рядом с ним,
Как ангелок точь-в-точь.
Как будто ты конечно сын,
А я отнюдь не дочь.
А я отродье, я бастард,
Не мне озорничать.
Умерить страсть, тушить азарт
И о любви молчать.
И я молчу, весной горя,
Под сердца гордый бой,
И только с Богом говоря,
Я говорю с тобой.
 

Как ты живёшь, я не знаю

 
Как ты живёшь, я не знаю.
Куталась ночь в паранджу.
В сад наш неслышно ступаю,
Там до рассвета брожу.
 
 
Звёзды ль небесная сажа
Знают в гаданиях толк?
Листик ли правду расскажет?
Иль подзовёт лепесток?
 
 
Речки изгиб ли нашепчет,
Где ты, гонимый судьбой?
Ландыш ли знал белозвёздчат,
Лютик ли знал голубой?
 
 
Розана нежная алость,
Клонит головку скорбя.
Значит вся жизнь мне осталась,
Где увядать без тебя.
 

Свежесть утра

 
Свежесть утра, морок пыльный,
Мир играет новый лад.
Хлад напротив не могильный,
Жизни требующий хлад!
 
 
Свежесть утра воздух точит,
Точно червь упавший плод.
Кто остался после ночи,
Кто проснулся в завтра – тот
 
 
Будет благий солнцеликий,
Обнимая мира сень,
Будет жить ещё великий:
Универсум, вечность – день.
 

Про ночь

 
Ночь – идиллия колдовская,
Дама в порванной фате.
Ночь вдыхает, выдыхая
Тени мира в темноте.
 
 
На руке колечком вертит
Месяц тонкий золотой.
Серьги – звёзды в неба тверди,
Брошь – созвездья под фатой.
 
 
Платьем лес, опушка – юбка,
Сосен шлейф – воротничок.
Снег как белая голубка
Прилетает на плечо.
 
 
Бус агатовых дорога,
Отблеск веток вороной.
Ночь, побудь ещё немного,
Посиди в шелках со мной.
 

Свидание

 
Только нетленное важно,
Всё остальное – вода!
«Вечность», – ты скажешь отважно.
«Звёзды», «любовь», «навсегда».
 
 
Словом бросайся, мальчишка,
Точно костями в собак,
Точно в бродяг мелочишкой,
Точно событьем в зевак.
 
 
Скажешь «душа», скажешь «небо»,
Что ещё вымолвить мог
В страстном признанье любовном?
«Судьбы», «забвенье» и «Бог».
 
 
В кучу все святости смолвил,
Молодость, ярость и пыл.
Только про «правду» не вспомнил,
Только про «верность» забыл.
 

Печаль

 
Печаль – то дама в чёрном,
то вдруг в белом,
Когда она наивна и светла.
Входи, садись, блистательная дева,
Что хочешь мне сказать ты, раз пришла?
 
 
Сегодня платье белое ты носишь.
И так же, как и платье, ты бледна.
Memento mori, ну а carpe noctem —
Стоишь и тихо шепчешь у окна.
 
 
А что ещё помимо истин в душу
Ты семенем заронишь, не достать?
Ты обнимаешь шею, даже душишь
В объятьях как сестра, подруга, мать.
 
 
Ты мне близка как ангел, в этом роде,
Скажи, печаль, всю правду не тая:
С тобой любовь рука об руку ходит?
И смерть, и жизнь? Теперь хожу и я.
 

Мастер по потерям

 
Кто что: кто в бизнес верит,
Кто жнец, кто скалолаз.
Я ж мастер по потерям —
Гроссмейстер, профи, ас.
 
 
Я по потерям дока,
В потери мой уклон.
Вот вы проснулись только,
Я ж потеряла сон.
 
 
Вот вы на завтрак вяло
Идёте в неглиже,
Я голод потеряла
И жажду всю уже.
 
 
Идёте на работу,
Закрывши дверь рукой.
Теряю я зевоту,
Теряю я покой.
 
 
Теряю в ссоре друга,
Любимого в судьбе,
Не заберёшь в потугах
Здесь ничего себе.
 
 
Богов не умоляю,
Мне некому помочь.
Теряю и теряю
Я день за днём и ночь.
 
 
Но всё, что я теряю,
Я как за слоем слой
От плевел отделяю
Остаток быта свой.
 
 
Я отделяю, братцы,
И чаясь, и любя,
В желании добраться
Однажды до себя.
 

Птичка плачет по волку

 
Что от горести толку?
Что б исправила месть?
Птичка плачет по волку,
Что хотел её съесть.
 
 
Птичка плачет по зверю
И не спит в облаках,
Помня, как были крылья
В его острых клыках.
 
 
Как она повредила
Об оскалье крыло.
И как чудо ветрами
От беды унесло.
 
 
Звёзды рвутся с насеста,
Шепчет ветер в лесах,
Что убийцам нет места
В голубых небесах.
 
 
Что податься лишь в черти
Той душе, что грязна.
Что убийц после смерти
Не встречает весна.
 
 
Не встречает отрада,
Лишь печаль нелегка.
И от божьего сада
Их пустынь далека.
 
 
Как прискорбно однако
Птичке ведать дрожа,
Что ещё одна мраку
Отдаётся душа.
 
 
Что от горести толку?
Что б исправила месть?
Птичка плачет по волку,
Что хотел её съесть.
 

Почтовый ящик пуст и старомоден

 
Почтовый ящик пуст и старомоден.
Как зверя пасть, он жалок и фатален.
Как гроб дыряв и ни на что не годен,
Ни для кого теперь неактуален.
 
 
Кто в наши дни почитывал газеты?
Живой мертвец из траурного века?
Я от тебя хочу, ты знаешь это…
Хочу письма, как дух от человека.
 
 
Хочу письма с самим горящим маем,
Запечатленье буквы или звука.
А я хочу мирок, что осязаем,
А я хочу твой почерк, раз не руку.
 
 
Раз не руки коснусь твоей далёкой,
Что пиксель мне под пальцами экрана?
Раз не руки коснусь твоей широкой,
Коснусь слогов твоей весенней раны.
 

Забудь меня, пожалуйста, забудь

 
Забудь меня, пожалуйста, забудь.
Нет памяти страшнее в мире этом.
Как голову клала тебе на грудь,
Считай лишь сна диковинным сюжетом.
 
 
Забудь и на себя же не пеняй.
Будь далеко: звездой, дорогой млечной.
И мыслями того не оскверняй,
Что было мне божественным и вечным.
 
 
Стань мигом пуст и словом тоже пуст.
Не очерняй и звуком милость божью,
Ведь названое из болтливых уст
Становится всегда большою ложью.
 
 
Не подзывай пустышкой воробья.
Нет памяти страшнее в мире этом.
И если на земле бывала я,
То только сна диковинным сюжетом.
 

Я ночь творю

 
Я ночь творю. Ночь жизни у окна:
Дорога, лес – штрихами отсебятин.
Ночь долгая доподлинно черна,
Хоть много в ней незнанья белых пятен.
 
 
Клокочет ветр сомненья моего,
Вдыхаю привидения былого.
Богоискатель-дух как естество,
Делириум небес же как основа.
 
 
Завял фонарь, как старые цветы,
Он дует в полуправды перелесиц.
На нерве обречённой красоты:
На проводах висит забвенья месяц.
 
 
Увязли коготки, носы, хвосты
Той памяти, что тени обеляет.
Но блеск ума, как блеск ночной звезды,
Над всем ещё уверенно сияет.
 

Женихам

 
Не подходи, вопросы засучивши,
Не трать запалы своего огня.
Я всем бедна шутиха-арлекинша —
Ни взять, ни дать, ни выкрасть у меня.
 
 
Есть только смех – и то сквозь слёзы марта,
А нрав гудит, как вьюги январей.
Душа побита подкидною в карты,
И нет любви, как нету козырей.
 
 
Я дол пустой, безлюдность сна и леса,
И в ранах дней нет никого за мной,
И бог, и чёрт, и ангелы, и бесы —
Все за моей распущены спиной.
 
 
Не человек уже, а дух разумный,
Витающий один среди полей.
Ни зёрен правды, ни неправды гумна,
Ни нежности не нужно мне твоей.
 

Ночь. И строчка жмётся смыслом к строчке

 
И строчка жмётся смыслом к строчке
И буквой что-то говорит.
Фонарь у леса одиночка
О чём-то горестно горит.
 
 
Роняет слёзы – смолы света,
А ночь наденет чёрный фрак
И вольнодумство света это
Заманит тенями во мрак.
 
 
И ветер ей на побегушках
Метель ночную гонит, рад,
Заговорит берёз опушку
И пустит сильный снегопад.
 
 
Заговорит погаснуть дали
И в этот частый вьюговей
Дороги спутает, рыдая
Переплетеньями ветвей.
 
 
Уснуть бы тотчас же и разом
И не глядеть в немую хмарь.
Но вот не спит над строчкой разум,
Не гаснет и лесной фонарь.
 

Как сотни ангелов глядел в мои глаза

 
Как сотни ангелов глядел в мои глаза,
Как светом поцелованный на муки,
И праведником клялся в образа,
И под объятья протянулись руки,
Как под распятье, как под небо лес,
Как под дожди июльская прохлада,
А оказалось – как под пламя бес,
И мук чужих тебе лишь было надо.
Не каждый в люде люд, и жизнь строга,
Порой от нас вся истина сокрыта
И не видны нам корысти рога,
И не видны предательства копыта.
Но так огромен ли у мрака вес?
Иль недостаток, недостача это?
Ведь слово «бес» – всего лишь слово «без»,
Без Бога значит, значит лишь без света.
 

И отждало, и отгорело

 
И отждало, и отгорело,
Всё так банально и смешно.
Душа старела, позже тело,
Смотря в открытое окно.
 
 
А за окном завязли зимы
В дорогах грязных и косых.
И воздух стал непроходим,
Густы минуты и часы,
 
 
Что не хватало сил для вдоха,
И не хватало, милый, вас.
Я отпадала от эпохи
И от сегодня и сейчас.
 
 
Я мыслей пленница из пленниц,
Их тёмный лес, их бурелом!
И я от мира отщепенец —
Одна барахтаюсь в былом.
 
 
А солнца всхлипнет вдруг искринка
Во мраке сосен за спиной,
И всё мерещится тропинка —
Из чащи выход из больной.
 

Не откровенье – упоенье

 
Не откровенье – упоенье,
Что я с собой теперь честна.
Сама себе успокоенье,
И полумгла, и тишина.
 
 
Такая вот провозглашённость.
Из зол ничто не выбрав двух,
От мира тела отрешённость
И обращённость в вечный дух.
 
 
Я убываю к лучшей доле,
За мною сказов едких нет.
Отнюдь не выжженное поле,
А мёрзлый наст и белый снег.
 
 
И одиночество чертога —
Освобожденье для идей.
Чем лучше стану я для бога,
Тем хуже буду для людей.
 

Не ваша звёздочка, не ваша

 
Не ваша звездочка, не ваша
Осталась в блёклой полутьме.
Ночную хладность ошараша
В ночной свободе и тюрьме.
 
 
Не ваша кроха с тьмою бьётся,
Не ваша дальняя тоска.
Вы не её зовёте Солнце,
Она и тенью не близка.
 
 
Не ваша исторгает млечность
И греет вечер без труда.
Не вы собрали слово «вечность»
Из переломанного льда.
 
 
Не вам теперь подранок светел,
Не вам её касаться влас.
Вы лишь собрали слово «ветер»,
А «вечность» – это не про вас.
 

Вокзал. Полусветло-полутемно

 
Вокзал. Полусветло-полутемно.
Плывёт туман как будто бы по зале,
Вползает вечер томный сквозь окно,
Тоска через проём дверей вползает.
 
 
Старинных люстр невесомый дым,
Настенные смущённые камеи.
Часы и стрелки – маленькие змеи.
Я время так ценить и не умею
И потому швыряюсь снова им.
 
 
Спит редкий пассажир, сейчас сурок,
За окнами фонарь в огне по шею,
И старый сторож дико одинок
Вышагивает снежную траншею.
 
 
Мне скоро в путь, мне надо уходить,
Кульки собрав и жизнь свою в манатки.
О времени лазоревая нить,
Не рвись, твои минуты едко сладки.
 
 
Оставь меня печальной от того,
От слёз свеченья фонарей не зрящей,
Оставь меня такою от него —
Не вышедшей, а вечно уходящей.
 

Повседневность

 
Шагом взбивши повседневность,
В улиц выбегу вдовство.
Всюду хтонь и всюду древность,
Зим и хлада торжество.
 
 
Снега грязные сугробы,
Как весна далёк протест.
И глядит опрично, строго
На часовне старый крест.
 
 
Как живой мертвец мерцает,
Отражая злато в лёд,
О холопстве восклицает,
Рабства эру воспоёт,
 
 
И бесхозны, и нелепы:
Страх, печаль, апофеоз.
Что гудите, склепы, скрепы,
Ленин нужен иль Христос?
 

Вот почему люблю вагонов трель

 
Вот почему люблю вагонов трель,
И то, когда о рельсы в дали рвутся,
Вагон напоминает колыбель,
А я хочу к истоку дней вернуться.
 
 
А я хочу понять и рассудить:
Откуда дух и что тому причиной.
Дороги обвивающая нить
Была моей с рожденья пуповиной.
 
 
Как повитуха даль, и медсестра
Полынями горчащими вскормила,
Поля и запах дикого костра —
Огня в полях, огня в сознанье сила.
 

Ночь. Новогоднее метро

 
Ночь. Новогоднее метро.
Подростков пьяная отара.
Как будто из тоннельных недр
Несло парами перегара.
 
 
Хлопушек, блёсток бисер, сор.
Пред кем и для кого метали?
Ночь поцелуев, криков, ссор —
Всего перроны повидали.
 
 
И над сиденьями и под
Лежало, ехало, вплывало.
Вошёл ли в город Новый год?
Меня конкретно волновало.
 
 
Иль та же всё была среда,
И продолжался морок прежний?
И та же всё была беда,
И тот же восклик неизбежный?
 
 
Кто скажет мне, какой исход,
Круговорот, венок терновый.
Вошёл ли в город Новый год?
Вошёл ли год, вошёл ли Новый?
 

Ночь – холодная рыба

 
Ночь – холодная рыба
В море сумрачных дней.
Сада чёрная глыба
За террасой моей.
 
 
Сада глыба нагая,
Скинет снег – белый мех.
Я молитву слагаю
О себе и о всех.
 
 
Ангел нежный услышит,
И Иисус и Аллах,
В небо вынесет выше
На блестящих крылах
 
 
Все слова, белооко
Улыбнётся луна.
Оставайся далёкой
И кончайся, война.
 

Колокол-вечер над чадом оконным

 
Колокол-вечер над чадом оконным,
Небом качается он.
Колокол-вечер над городом сонным
Тихий настраивал звон.
 
 
Что же звучит в его тающей дрожи:
Будущность, горечь иль страх?
Отзвук по паркам бежал, по прохожим,
Отзвук клубился в садах.
 
 
Звёзды достать своей песней охочий,
Месяц подыгрывал, брат.
Вскорь зазвучит наступающей ночи
Чёрный истошный набат…
 

Я думала, ты солнце и весна

 
Я думала, ты солнце и весна,
Я думала, ты молодость и юность.
А ты одна холодная Луна,
А ты одна затерянная лунность.
 
 
Я думала, ты белоснежный май.
Ты памятник тяжёлый из латуни.
Ты, оказалось, камень или Кай,
Который был во власти у колдуньи.
 
 
И вот, когда ты вырастешь, Луна,
И перестанешь быть горяч и молод,
На медь волос придёт не седина,
А обнажится то сердечный холод.
 
 
Усохнут словно ниточки уста,
И жадная душа твоя без доли
Останется нетронута, пуста,
Как пустоцветье пред зимою в поле.
 

Забралом шарф, войду в пальто как в латы

 
Забралом шарф, войду в пальто как в латы,
Зонт будет мне подобием меча.
И в день ворвусь несносный и крылатый
С любовью жить, а значит сгоряча.
 
 
С кем воевать, себя же одолея,
Былую память ворошить чутка,
Как труп врага, с него снимать
трофеи,
Трофеи рифм, и пишется строка.
 
 
О, этот обыск памяти священен,
Как и её святые образа.
Трофей печаль – он более всех ценен:
Катись строка, катись за ней слеза.
 

Уехал цирк

 
Уехал цирк, афиши поразвеся.
Не навсегда, не вечно, крайне слёзно.
Зачем звезда да с неба клоунeссе,
Она сама не знает, где серьёзна.
 
 
Смеяться плача можно арлекине.
Идёт весенний гул, гремит по роще.
Весь мир к ногам твоим как фантик кину:
Люби других поярче и попроще.
 
 
Весь мир тебе от ада и до рая,
От понедельника до воскресенья.
А мне лишь хватит скомканного края,
Насильно обречённой на спасенье.
 
 
И в том краю шутихи ли паяца
Я не зайдусь в отчаянном укоре
И буду арлекинить и смеяться,
Когда хочу, а не когда от горя.
 

Спать пора, но вот не спится

 
Пью небрежно света реки:
Фонарей ситро.
Ночь втекает через веки
Темнотой в нутро.
 
 
Тараканом, даль утюжа,
Тишина юлит,
Глубоко вползает в уши,
Душу шевелит.
 
 
Леса щётка тычет в выси
Хвоею легка,
Словно мех щекотит лисий,
Звёзды, облака.
 
 
Спать пора, но вот не спится,
Думаю о том,
Что всё небо – это птица
С веером-хвостом.
 

Глухие времена

 
Ночь одета на янтарный
Бусиной на столб фонарный,
А в округе тишина
Жжёт глухие времена.
 
 
Глаз луны глядит понуро,
Смута здесь и нищета.
Лес растянут тёмной шкурой
У равнинного хребта.
 
 
Неба лоб роняет звёзды
На размахи плеч земли,
По морщинам – по бороздам
Туч проводит корабли.
 
 
Альбиносовая кожа —
Даль раскинулась в полях,
Аж топтать её негоже,
Вся в дрожащих соболях.
 

Беспризорна душа

 
Беспризорна душа —
Несмеяна, весталка.
Мир не стоит гроша,
Но терять его жалко.
 
 
Хоть себя изорви,
По себе же тоскуя.
Мир не стоит любви.
Не любить не могу я.
 
 
Не любить не могу,
Как иначе – не знаю.
Словно бусы судьбу
На себя нанизаю:
 
 
И печаль янтарём,
И сомненья подвеской.
В подсознанье своём
На сознание леску.
 
 
Изумрудом беду.
Перед зеркала морем
Любоваться пойду,
Как сокровищем горем.
 

Ты умер. Мир не замер, не погиб

 
Ты умер. Мир не замер, не погиб
И даже почему-то не качнулся.
Дороги не сменили свой изгиб,
Петлёй проспект смурной не затянулся.
 
 
И почему-то белый цвет свой крыл
На чёрный не сменили невелички.
И то, что ты вообще когда-то был,
Кресты лишь подтверждают и таблички.
 
 
И даже больше: город в праздный цвет,
Украшенный гирляндами в уборе.
И даже капли грусти в этом нет
В огромном лиц и ликований море.
 
 
Одно лишь объясненье, почему
Сей мир о своих детях не заплачет:
Душа не умирает по сему,
Наш ум печалью голову дурачит.
 
 
Мир не скорбит, не надо то и нам,
Он музыкою говорит, цветами
Всем дочерям и всем своим сынам,
Что что-то есть за вечными вратами.
 

Царство белое

 
Царство белое в тумане,
Вяжет в сети снег.
Просыпаюсь на диване
От тяжёлых нег.
 
 
Царство белое в окошке,
Выворот степи,
Говорит: ещё немножко,
Милая, поспи.
 
 
Вся природа спит подснежно,
Словно спать ей век.
Отчего не спит небрежно,
Бродит человек?
 
 
Оттого не сплю, что гостья
В мире, посему.
Спит любимый на погосте
У тебя в дому.
 
 
Спит любимый без просвета
Под ветровий вой.
По весне проснётся цветом,
Порастёт травой.
 

Ночь. Дорога

 
Покатилась с крыши края
Лунность бела и кругла.
Ночь хрущёвки укрывает,
Точно ангела крыла.
 
 
Дотянулась до заставы,
Дышит мраком на вокзал,
Где с вагонов и с составов
Город кружев навязал.
 
 
Узелки затянет улиц,
Сад наклонит на ночлег.
И на язвы всех распутиц
Бинт положит белый снег.
 
 
Света лунного настойку
На платформу вдруг прольёт.
Тереблю в кармане тройку,
На часов гляжу отсчёт.
 
 
Ночь, ты небом черноока,
Ты ветрами можешь дуть,
Покажи звездой далёкой
Путеводной добрый путь!
 

Вся жизнь прошла на чемоданах

 
Сегодня просыпаюсь рано,
Столица в километрах ста.
Вся жизнь прошла на чемоданах,
Вся жизнь в дрожащих поездах.
 
 
Как за окном верста носима,
Не остановишь сей мираж,
Так дни, они промчались мимо:
Весной затронутый пейзаж.
 
 
Колёсным стоном отшумели,
Дверями тамбура зашлись.
Котомок много не имели,
Багаж – лишь прожитая жизнь.
 
 
На полку – прожитое лето,
Воспоминанья на крючок.
И не в куда-то и не где-то,
А в годы новые скачок.
 
 
А в годы новые вольёмся,
Нам быль отпетая тесна.
Станица: Мартовского Солнца!
Платформа: Новая Весна!
 

Вечер – конь вороногривый

 
Вечер – конь вороногривый —
Проскакал по кочкам звёзд.
Снега буйные порывы
Вдоль дорожных мчат борозд.
 
 
Заметёт – не видно следа
Неуверенной ходьбы.
Так и нас с тобой отседа…
Заметёт печать судьбы.
 
 
Что нам, горестным скитальцам,
Искрой вспыхнуть по весне.
Сохраниться бы, остаться —
Хоть в бумагах, хоть во сне.
 

Хоть в молитве, хоть в печали

 
Хоть в молитве, хоть в печали,
Отменяя слёзность тризн,
Хоть частушкой, хоть речами.
В слове сила, в слове жизнь.
 
 
Ничего не радует, не ранит,
Ни к чему не тянется душа.
Как на этой, на прозрачной грани
Тишина рассудка хороша.
 
 
Тишина кристальна, точно льдинка,
Никогда не ждавшая весны.
И молчит заевшая пластинка:
Старые стенания и сны,
 
 
Песни о любви, надежды трели —
Отболела сладостная боль.
Далеки горячие апрели,
Дальше только юности юдоль.
 
 
Сколько пережёг сердечной силы
В унисоны неустанный бой.
Бог с тобою, непутёвый милый.
Чёрт с тобой.
 

Ум блуждает

 
Нет ничего и никого —
Лишь серый гул в полатях мира.
И ум блуждает оттого,
Как пыль поднятая в квартире.
 
 
Он серебрится в свете дня,
Он как ошпаренный кружится
И взглядом поперёк меня
На стол заваленный ложится.
 
 
В быту пустом, глухонемом
На листик белый, как начало,
Он хочет выстрадать письмо,
Но лишь косится одичало.
 
 
И грустен разум от того,
Что сотворил себе кумира.
Когда на деле никого
И ничего в полатях мира.
 

Побудь со мной ещё немного

 
Побудь со мной ещё немного,
С плеча уходом не рубя.
Как не достроен мир без Бога,
Так я нецельна без тебя.
 
 
Не надевай от мира латы,
Ведь я не назначала бой.
Быть одинокой – это плата
За то, чтоб быть самой собой.
 
 
Но не сейчас. Сквозь обаянье
Я не хочу в глубины нор.
Сейчас мне время быть в слиянье
В вечерний призрачный минор.
 
 
Ещё успею быть изгоем
И встать в ряды, а ты смотри,
Как за окном в озябшей хвое
Двоятся мёдом фонари.
 
 
В стекле двоится, оттеняя
На крышах снежный палантин.
Как будто так соединяя
Два взгляда-космоса в один.
 

Мой зверь

 
В вагонных окнах – снега трель,
В вагонных окнах – лесовьюга.
И где-то там бежит мой зверь,
Мой зверь без правды и испуга.
 
 
Он не выходит к людям, нет.
Он где-то чащи слышит вирши.
Пушит хвостом свой дикий след,
Чтоб не узнал двуногий хищник.
 
 
Он к солнцу бросился вдогон,
Он раны жаром рыжим лижет.
А я гляжу через вагон,
Быть может вдруг его увижу.
 
 
И я скажу ему вполне
Движеньем губ, несясь покуда:
Не доверяй сердечно мне,
Не доверяй сердечно люду.
 
 
В лесах далёких сохранись,
Не подходи как по привычке,
Беспечно взгляд роняя вниз
К красноголовой электричке.
 
 
Мы верим в разные миры.
Мой милый, это без сомненья,
Моей любви к тебе дары
Сокрыты в нежном отдаленье.
 

Везде снега, снега повсюду!

 
Везде снега, снега повсюду!
Белят затылки городов.
Перрон – заснеженная груда,
На спинах снег у поездов.
 
 
И вьюга выпадала зыбко
На крыши и на кирпичи,
Как белоснежная посыпка
В весенний день на куличи.
 
 
Тонули в ней немые дали,
И было так вокруг бело,
Что сумерки не наступали —
Им небо мрака не дало.
 
 
Лишь фонари зажглись, охочи
Сиять как жизнь и как мечта.
Не петербургской белой ночи
Ждала над лесом пустота.
 

Шепталась ночь со взмахами-садами

 
Шепталась ночь со взмахами-садами,
Со всполохами тёмными вдали,
Швырялась, как дано капризной даме,
Алмазами-снегами в тишь земли.
 
 
И снег летел фатой, платьёв полами
На дальний лес, витая в кураже.
На чёрное оттлеевшее пламя,
Не погасить которое уже.
 
 
Чумной пожар метаний, чёрный, поздний,
Теперь царит стернёй глухой везде.
Фонарь с насмешкой вглядывался в звёзды,
Горел, не позавидовав звезде,
 
 
Небесной не завидовав трясине,
Земельную трясину полюбя.
Рассвет как вор прокрался по низине,
Идиллию мерцания губя.
 

Читаю жизнь до нового абзаца

 
Читаю жизнь до нового абзаца,
Листы-дороги комкая дугой.
Свобода есть уменье расставаться,
И я свободна как никто другой.
 
 
Чижей из клеток распускаю – сила!
Любимых, нежных – праздная гульба.
Я и себя, конечно, отпустила:
Палить мосты на вольные хлеба.
 
 
Я и себе развязывала путы,
Травила душу, вытравя концы.
Мимо меня носили почему-то
И горечь чаш, и колкие венцы.
 
 
Будь впредь без терний, горе-Одиссея,
Ваяй мне дом на разных адресах.
Пускай, надежду по ветру просея,
Сомненья ветр не дует в парусах.
 

Стихами заслужить любовь?

 
Стихами заслужить любовь?
Всё это бред, побойтесь бога.
В заката холодность и кровь
Макает голову дорога.
 
 
Чащобы ловят облака,
Глотая их немыми ртами.
А мне б пристать куда слегка,
Причалить к пристани бортами.
 
 
Куда б дыхнуть, куда б завыть
И где бы годы подытожить.
Иссякла я, мне негде быть.
И возрождаться негде тоже.
 
 
Лишь только путь мне близок впредь
В бумагою измятый вечер.
Шагами можно лишь стереть
Былых дорог песок увечий.
 
 
Сквозь землю, без вестей – и вновь
Пропасть, как даль во время смога.
Стихами заслужить любовь?
Смешно, друг мой, побойтесь бога.
 

День прожит

 
Когда темнеет – горы с плеч!
Гляжу на снежную дорогу:
День прожит вновь – и слава богу,
Без лишних дум и лишних встреч.
Когда темнеет – горы с плеч.
 
 
Когда темнеет, блеск огней
Фонарных – тающие свечи,
Ночь как дитя качает вечер
И говорит мне быть светлей.
Как переливы у огней.
 
 
Всё прощено, и всё прошло,
С тем днём, что угасает тихо,
Всё позади – печаль и лихо,
Мир выбрил судьбы наголо.
Всё прощено, и всё прошло.
 
 
Костьми как будто бы скребя,
В порыве свежем ждут дубравы.
И каждый вновь имеет право
Ваять, вытачивать себя.
Костьми как будто бы скребя.
 

Я принимаю серость

 
Подобно небо – пеплу, земь – углю.
За серостью туманов преют башни.
Я принимаю серость и люблю,
За ней кристальный мир совсем не страшен.
 
 
За серостью садов, как за бронёй,
Всяк угол мягок, лезвие пространно,
Где дымка укрывает простынёй,
Не точно расставанье, а туманно.
 
 
Не точна смерть, не точна жизнь и дно
Её не точно, может даже глухо.
Не точно то, что выбрано одно,
Не точны годы и печаль для духа.
 
 
Идёшь в туман за далью городской,
И не поймёшь – там ад иль веет раем?
Там чудеса поборются с тоской,
Всё измениться может вдруг за краем.
 
 
Ведь за туманом тайну декабрю
Дарует мир волшебно и миражно.
Я принимаю серость и люблю.
За ней свершённость бренна и не страшна.
 

Старуха ночь, навьюченная снами

 
С тюками звёзд, с надлунными кульками,
От площадей и всех вокзалов от,
Старуха ночь, навьюченная снами,
Согнувши спину медленно бредёт.
 
 
Сама строга, луной беловолоса,
Подставит лик фонарному лучу,
И из тюка вдруг выкатится грёза,
А я её возьму и подхвачу.
 
 
Волшебный свёрток с пеленой златою
В своём кармане тихо утаю.
Приду домой, ту пелену раскрою
И грёзу эту выпущу свою.
 
 
Пусть снится вновь мне тёмными часами,
Как площадей и всех вокзалов от,
Старуха ночь, навьюченная снами,
Согнувши спину медленно бредёт.
 

Молчанье

 
Молчанье слов на ветер бережёт,
Болтая вдоволь, если его слушать.
Я слушаю его который год,
Не ухо подставляя в тишь, а душу.
 
 
Молчание твоё далёких звёзд,
Иголка льдов и жарких прерий жало.
Молчание – июль и певчий дрозд,
Оно вселенной вечность содержало.
 
 
В нём всё и все, и нету ничего,
И всё же то молчание всеядно,
Что в печь не кинь горения его,
Всё прогорит, растает безвозвратно.
 
 
Молчанье – стол, и я пойду к столу,
Молчанье – лист, и я его сминаю.
До слова что? До слова – бог во мглу.
Молчанье – бог и прихоть неземная.
 
 
Вот и молчишь, как ангел на крестах,
Без слов оковы и без клятв скопа.
И я в ответ с молчаньем на устах
С такой же мудрой вечностью без трёпа.
 

Рыба-ночь

 
Оттерзался закат-полынья,
Заплыла необъятная глыба:
Ночь – огромная чёрная рыба
В сети быта и зимнего дня.
 
 
Море жизни не знало о том,
Но силки не наполнятся эти.
Тут же рыба вильнула хвостом,
Порвала непутёвые сети.
 
 
Рыба-ночь поплыла за дома,
За больницы, за банки, озимки,
Раскидала себя – полутьма,
Звёзд над миром златые икринки.
 
 
Чешуёй бесконечной луной
Осветила свой морок над миром.
И тот маленький косм надо мной,
То болотце в забытой квартире.
 

Увидеть бога – значит умереть

 
Увидеть бога – значит умереть,
И потому я б не хотела встречи,
Мой бог печали, золотая медь
Пшеном волос спадёт тебе на плечи,
 
 
Я в мыслях эти реки октября
Задумчиво кручу себе на пальчик.
Горишь незнамо где, моя заря,
Мой дикий бес, лесной лилейный мальчик.
 
 
Увидеть солнце, не отвесть глаза:
Ослепнуть значит от такого света,
И потому письмо моё назад
Ты отошлёшь, не подарив ответа,
 
 
Не подарив луча и искры впредь.
И если вдруг в толпе тебя увижу
(Увидеть Бога – значит умереть),
Я в этот миг не пожелаю выжить.
 

Первое декабря

 
Утра приход шифруется под вечер,
Снежок лежит по улице-дуге,
И фонари стоят на нём – как свечи
На именинном белом пироге.
 
 
В приход зимы хорошая примета
Свечам шептать желанья о судьбе,
Но скоро их задует день и ветер,
Не загадав желание себе.
 
 
И с торжеством декабрь пройдёт садами,
В асфальта пыль кладя свою фату.
Подолом – город, башни – рукавами,
Всю льдом покроет грязи теплоту.
 
 
И станет именинник править балом,
И мудростью снежинок холодеть:
За каждым чудом трепетным и малым
Огромный праздник можно разглядеть.
 

Мне жизнь дана, чтоб встретиться с тобой

 
Мне жизнь дана, чтоб встретиться с тобой,
Учитель строгий мой, учитель нежный,
Спадает снег на город голубой,
На городок безвестный и безбрежный.
 
 
Где я иду на луг, на бугорок,
Пушу ногой песок, а с ним и время,
Я прогулять хотела тот урок,
Где расставанья объяснялось бремя.
 
 
С волос сняла свой школьный белый бант
И побрела туда, где волн вещанье.
Я неуд получила за диктант,
Где нужно было выписать прощанье.
 
 
Я руки опустила в кудри вод,
Я в пену Волги окунула ноги.
Я на второй ещё останусь год.
Учитель мой, не будьте крайне строги.
 
 
Я докажу все правды теорем
О двух углах, двух душах локоть к локтю.
Я напишу эссе Carpe diem,
Я напишу балладу Carpe noctem.
 

Деревьев мётлы словно чистят небо

 
Деревьев мётлы словно чистят небо,
Ночное небо от звезды и света.
Впиваясь в облака как будто пыли,
И лун на горизонте ночи нету.
 
 
Ночной фонарь стыдится реять ярче,
Священный мрак пощупывав украдкой.
Далёкий город мается горячий,
Далёкий город плавится лампадкой.
 
 
За лесом, за горою дней и вёсен,
И провода воздушными путями
Жуют не мысли – вольты среди сосен
И не протянут нити между нами.
 
 
Молитвы не дотянут, боги где бы
Ни ждали наши службы и ответы.
Деревьев мётлы словно чистят небо,
Ночное небо от звезды и света.
 

В стране холодной и солёной

 
Ноябрьский вихрь обозлённый
Срывает царство янтарей
В стране холодной и солёной
От слёз сестёр и матерей.
 
 
Он до окопов долетает,
Промёрзший разворочав ад,
И где заря встаёт златая,
Не будит стихнувших солдат.
 
 
Лишь пролепечет песнь о ночи
Снегам и льдинкам-хрусталям,
О длинной ночи, длинной очень,
Псалмом растая по полям.
 
 
Я зиму чествую за то,
Что день, скукожившись от хлада,
Быстрее гаснет над плато
И над оборванностью сада.
 
 
Быт удалялся на покой,
Свистела ветреная сутра,
И все тревоги над рекой
Не подтверждали тяжесть утра.
 
 
Былого меркла тишина,
И не свербит печали рана,
Когда гляжу в глазок окна,
Где всё стемнело крайне рано.
 
 
Все грусти победила ночь!
Жизнь отодвинула беспечно.
Припадки ностальгии – прочь.
Всё в зиму крайне скоротечно.
 

Декабрь песцом на белых лапах

 
Декабрь песцом на белых лапах
Вползает в сад, из пасти пар.
Машины в белых снежных шляпах
Разрежут ночь свеченьем фар.
 
 
Идёт, вагонами буравит
Состав вчерашний колкий мрак.
Декабрь над городом не правит,
Он влез на ветки кое-как.
 
 
Он знать не знал, что зябнут люди,
Он пузом шлёпнул поперёк,
Он в этой косма беспробуде
Всего лишь маленький зверёк
 
 
И вот – уснул под вихрей пенье
И дрогнул шёрсткой невпопад,
И из-за серого сопенья
Пошёл над людом снегопад.
 

Тоска

 
Донимает, донимает
Боль из серого виска.
Дожимает, дожимает
Кости лютая тоска.
 
 
Кто же знал, что в настоящий
Морок руки окуну,
Перед взлётом что протащит
По заиленному дну.
 
 
Кто же знал, что мимоходом
Выть горнисту и трубе,
Что займёт проехать годы
Шаг один ходьбы к себе.
 
 
Только некогда учиться,
Когда нужно просто жить.
Только некогда у птицы
Крылья новые растить.
 

За три версты

 
Снег ссыпает на кресты
Неба лист потёртый.
Я хожу за три версты.
Примеряюсь к мёртвым.
 
 
Мир живых истлел вдали,
Близко увяданье.
Дней кривые костыли,
Хромота молчанья.
 
 
Смотришь в небо из-под век,
Боже, – шепчет разум, —
Разве правда человек
В мире одноразов?
 
 
Эпитафии тетрадь,
Птицы – пятна сажи.
Ходишь что-то поминать,
Что не вспомнить даже.
 
 
Мира два лишь: быт и смерть,
Негде разгуляться.
Цвета два лишь: бель и медь —
Ноябрёво царство.
 

Поминки

 
И дом не мой и мир не мой,
Неглубоки глубинки.
День каждый – сгусток метаной
И по себе поминки.
 
 
Огонь свечи не чистит дом —
Бросает отблеск сальный.
Мне каждый стол (и что на нём)
Стал горько поминальный.
 
 
О мёртвой или литию,
Или молчанье просто.
Закуской нехотя жую
День горестный и постный.
 
 
Сажусь за стол, вино вины
Всё пью за смерть, не веря.
Кутья и сладкие блины,
Как сладкий мёд потери.
 
 
И слышу птичью тризну-трель.
Ты не узнаешь, милый,
Что тело мне – и колыбель,
И тёмная могила.
 

Расставания

 
Слагая слово как молитву,
Я вызов сделаю уму.
Я расставания как битву
Со всем достоинством приму.
 
 
Кусает змей шестиголовый,
А я играю, я юлю,
Две головы взрастают снова,
Когда одну главу срублю.
 
 
Одна глава – печаль, другая —
Досады изрекает глас.
Одна глава меня ругает,
Другая слёзы льёт из глаз.
 
 
И я от этого пьянею,
Но вдруг в отчаянной борьбе
Гляжу – рублю главу не змею,
Рублю главу самой себе.
 
 
И нет чудовищ и кого-то,
С кем расставалась и клялась.
И нет печального оплота,
И не с печалью сердца связь.
 
 
Нет ни чистилища, ни рая,
Я отбиваюсь, я смеюсь,
Сама с собой в себя играю,
Себе в любви не сознаюсь.
 

О Волге

 
Я в Волгу – точно в трепет первозданный,
Ладони в волны пенные тяну,
Как будто бы персты влагаю в раны,
В божественный прилив и в тишину.
 
 
С тоской в улыбке старого паяца,
Безумного солдата над рекой,
С такой тоской не следует справляться,
А продолжать сживаться с той тоской.
 
 
Как с волновым соединяясь клиром,
Свой охлаждая каждодневный бунт,
Сплавляю скорбь свою со скорбью мира:
Предвечное с конечностью секунд.
 
 
Моя печаль журчала как награда,
Шептались вишни маем у ротонд.
Свои ушли, чужих теперь не надо.
Не надо туч, лишь чистый горизонт.
 

Серость

 
Во льдах проспект. Какая смелость
Сегодня выйти во дворы.
Неподражаемая серость
Неподражаемой поры.
 
 
Холодный вихрь желает власти
Над всеми щелями вокруг.
День распадается на части,
Летящим снегом в чашу рук.
 
 
В пучинах луж истлели чащи,
Ноябрь расхлябан, крайне тих.
Плюётся в спины уходящих
И не печалится о них.
 
 
Учиться впору у погоды,
Из всех людских капризных сил.
Как ни вздыхают пешеходы,
Она не сменит хладный пыл.
 

Ночевье города

 
Ночевье города пестро:
Москве велели освещаться.
Ночные парочки в метро
Никак не могут распрощаться.
 
 
Быстрее ходят поезда,
Спешат закончить день и смену.
Неинтересна череда
Пьянчуг ночному полисмену.
 
 
Он доживает поздний час,
Как станций выкрики и тени.
Покой с колоннами увяз
В ночном московском политене.
 
 
Покой на лавочки прилёг
К бродяге спящему валетом.
Учуяв в воздухе хмелёк,
Укрылся прожитой газетой.
 
 
Но не оставлен будет он
Под фреской древней и ажурной,
Тот сладкий и недолгий сон
Идёт развеивать дежурный.
 

Нагатинский затон. Окраины

 
Окраины конечно же темны,
И фонари конечно же в полтона.
Прожжённая проплешина луны
Вползает в небо терпкого затона.
 
 
Излучина реки и бережок
Слились в объятьях городского гама.
Щепотками идёт, летит снежок
На бедноту и кривость панорамы.
 
 
В волне растают прожитые дни,
Где улицы – реликтовые глыбы.
Чешуйки окон – белые огни,
Дома – доисторические рыбы.
 
 
И ты – песчинка, что горою мнит
Себя, царём бетонности природы,
Застывший в переулке аммонит,
Ушедший в будни, словно бы под воды.
 

Темнолицая дикарка

 
Ночь в огнях плясала ярких
Танго до зари.
Темнолицая дикарка.
Бусы-фонари.
 
 
Брякнет яркая браслетка
Дворовых огней.
Веток жёлтых платье в сетку
Хорошо на ней.
 
 
Завтра белая невеста
В снежной бахроме,
А сегодня все проезды
В чёрной полутьме.
 
 
Вьюги в ветре наготове,
Парка завиток
Вяжет небо – словно вдовий
Осени платок.
 

Сложилась жизнь, а как сложилась

 
Сложилась жизнь, а как сложилась…
Как стопка книжек вразнобой,
Как незаслуженная милость
И вверх тормашками судьбой.
 
 
Как домик карточный, топорщась,
Вальтов и дам не скрывши черт.
Как неотправленная почта
И незаклеенный конверт.
 
 
Передрожала передрягой,
Как полевой плыла раздол.
Сложилась скомканной бумагой,
Как черновик летя под стол.
 
 
Не в божьих пальцах оригами,
А в парке замкнутом пустом
Кленовым серым под ногами
Упавшим (выпавшим) листом.
 

Истерзалась, потрепалась

 
Истерзалась, потрепалась
Жизни ниточка моя.
Не сложилась, не связалась
В прочный свитер бытия.
 
 
Танцевала с ветром польку,
Не плела ажур цепей.
Нацепляла пыль и только
Придорожности репей.
 
 
Наплела словесность строчек
И петлёй тяжёлость строк.
Только ты мой узелочек,
Судьбоносный узелок.
 
 
Не развяжется, не станет
Снова ниточка прямой.
Узелок тяжёл как камень,
Невзаимный милый мой.
 

Зверьё

 
Я сплю, иль это крутит мысли?
Я выхожу, иду в народ.
И вижу в лицах рожи лисьи,
Где лисья пасть сменяет рот.
 
 
Хоть африканец, хоть китаец —
Везде зверьё, табун зверья.
Но кто же я? Вдруг только заяц?
Гляжу в витрины спешно я.
 
 
Но нету, нету отраженья,
Как будто мной играет бес,
Зайду в вагон без промедленья —
В вагоне снег, в вагоне лес.
 
 
Сиденья – белые сугробы,
На каждом лис сидящий есть.
А морды хитры узколобы,
Скрипят зубами, хочут есть.
 
 
Идут менты – охрана века,
И контролёр рычит смурно:
Мы рыщем, ищем человека!
Быть людом здесь запрещено!
 
 
В военном мире в новой эре,
Где нет пощады никому.
Мы все здесь хищники и звери
По сердцу, духу и уму!
 
 
Я испугалась: надо драпать!
Я не такая, я же люд.
Гляжу в их руки – вижу лапы.
Сейчас же схватят, изобьют.
 
 
Идут всё ближе псы закона,
Я зажимаюсь в уголке,
Глядят в меня, в снегах вагона,
Проходят мимо налегке.
 
 
Не верю, что всё это вижу!
Касаюсь уха своего,
Клочок нащупываю рыжий
И просыпаюсь от того.
 

Ноябрь не может быть самим собой

 
Ноябрь не может быть самим собой.
Всё где-то между он и где-то мимо,
То снег его притягивает в зиму,
То теплотой октябрь голубой.
 
 
То встанешь: за окном белит сугроб,
То августа восторженная радость,
То увяданье, то казалось – младость.
И много перемен и много проб.
 
 
Сегодня вьюжит,
завтра палый лист,
Сегодня кружит,
завтра птичий свист.
 
 
Вот так и я не разберусь сама,
Кто я теперь, янтарность мне по воле?
Всё не моё, всё словно наносное,
Ну а потом же всё равно зима.