Kitobni o'qish: «Ник и Ясмина»

«Найди внутри себя радость, и эта радость исцелит боль»

Джозеф Кэмпбелл

Ник

Неподъемная тяжесть век. Тело, налитое привычной проклятой усталостью. Расплывчатое восходящее солнце за окном атакует мои глаза, и я, задыхаясь от мысли о сегодняшнем дне, с головой зарываюсь под одеяло. Раньше мне было невдомек, что можно жить, ничего при этом не желая. Требовательное «хочу» вдруг исчезло, и ему на смену пришло совершенно бесстрастное равнодушие. Не настолько глубокое, чтобы убить, но достаточно сильное, чтобы превратить меня то ли в зомби, то ли в переваренный овощ.

Сегодня день моего легендарного возвращения на учебу. Уверен, все жаждут увидеть мои ввалившиеся глаза и посеревшую болезненную рожу. Уже представляю, какими жалостливыми и наигранно сочувствующими будут их взгляды. Лучше бы им отнестись ко мне с насмешкой и жестоким пренебрежением, чтобы в очередной раз убедить меня в мысли, что я, как ни крути, ничего в этой жизни не стою.

Мама традиционно без стука врывается в мою комнату с утренней порцией таблеток разной формы и стаканом воды.

– Просыпайся! – Она принимается раскачивать мое свернувшееся в клубок тело, пока я недовольно мычу под одеялом. – Не вынуждай меня снова приносить холодную воду.

Она не понимает. А я не могу объяснить, что не все происходящее зависит от меня. Иногда я выхожу из-под собственного контроля.

– Сегодня обойдемся без ледяной воды, – отвечаю я, выбравшись из-под теплого одеяла.

– Ну, рассказывай, как настрой? Боевой? – Она смотрит на меня с плохо скрываемой надеждой в светлых глазах.

– Конечно, ма, по мне разве не видно? – Я давно перестал натягивать на лицо счастливую маску, потому что улыбка все равно выходит какой-то жалкой кривой гримасой.

– Но врач сказал… – Ее голос окрашивается внезапным разочарованием.

– Мы все знаем, что он сказал, ма, но это не значит, что все так быстро вернется в прежнее русло.

Из любви к ней я просто не могу сказать, что как прежде уже ничего не будет.

– Что ж, – она кивает в сторону таблеток и направляется к выходу, – надеюсь, завтра тебе станет чуточку лучше.

Само только слово «завтра» должно вселять надежду, ведь новый день всегда несет в себе перемены, возможности и шанс что-то изменить. Но для меня существует только «сегодня», да и то только если повезет (везением я называю дни, когда моя крыша не подтекает и остается сухой).

Мне никогда не нравилась зима со всеми ее неизменными атрибутами: нелепыми праздниками, теплой одеждой, удушающими шарфами, постоянно теряющимися перчатками, скользкими дорогами и метелями, превращающими меня в злобного замерзшего снежного тролля. Но в этом году мне абсолютно плевать на все вышеперечисленное.

Из-за подтормаживающего сознания у меня уходит несколько минут на то, чтобы рассмотреть высокие, кажущиеся мягкими, сугробы. Я подхожу к образовавшемуся пригорку и, повернувшись к нему спиной, падаю прямо в объятия снега. Если мама сейчас посмотрит в окно и увидит эту изящную картину, ее точно хватит инфаркт.

Я лежу и пытаюсь понять собственные чувства, набираю в руки снег и жду, пока он растает. Делаю так до тех пор, пока покрасневшие ладони не начинают гореть. Вместо того чтобы подняться, я равнодушно бросаю небольшую горсть январского снега себе в лицо. Его часть попадает в глаза, и мне приходится их закрыть, погрузившись на какое-то время в мир кромешной тьмы и холода.

– Ник! – Откуда-то со стороны раздается звонкий встревоженный женский голос, который я узнаю в любом состоянии.

Я лениво поворачиваю голову и замечаю бегущую ко мне Лунару. Дуреха снова вышла из дома без шапки. Куда только смотрит ее писатель?

– Ты, ты… – Она тяжело дышит после пробежки по сугробам. – Ты чего тут валяешься?

– Тебя жду. – Я снова перевожу взгляд на бледно-голубое небо и солнце, спрятанное где-то там за лохматыми облаками.

– В снегу?!

– А что? Ты же любишь нашу планету, а это… – Я хлопаю ладонями по снежному покрову вокруг себя. – Это настоящее единение с природой.

– Холодно ведь, – осторожно говорит она, явно волнуясь из-за моей возможной реакции.

– Э-э-эх, думал, вместе полежим. – Приходится подняться, потому что в последнюю очередь мне хочется огорчать Лу.

Не успеваю я сделать несколько шагов, как она рывком останавливает меня и принимается молча стряхивать с моей одежды снег. На это «мероприятие» у нас уходит несколько минут, во время которых у подруги в глазах стоят слезы. Не в силах примириться с собственным бессилием я отворачиваюсь.

– Тебе не обязательно было за мной заходить, – замечаю я, когда мы уже сидим в забитом до отказа автобусе.

– Обязательно, – строго отвечает подруга, поправляя растрепавшиеся от ветра темные волосы.

– Я не собирался лежать там весь день. Просто стало интересно.

– Интересно, каково это – замерзнуть насмерть?

Порой Лу становится такой беспощадной, что ее трудно узнать.

– Веришь или нет, но умирать я там не планировал.

– Неужели? – она делает удивленное лицо. – В любом случае больше так не делай.

– Ладно, Лу, – я бережно касаюсь ее руки, – извини за это.

– Просто я так испугалась. – Подруга смотрит мне прямо в глаза. – Понимаешь? Ты выглядел таким потерянным и беззащитным.

– Прости, я как-то не подумал. Мне очень стыдно, веришь?

В общении с подругой я всегда становлюсь тем самым рыжим котом из Шрека с огромными жалостливыми глазами. Раньше мне не приходилось извиняться перед ней так часто, а теперь это стало повседневной рутиной. Я косячу – она злится; я извиняюсь – она прощает. И так по кругу.

– Как дела у твоей мамы? – неожиданно интересуется Лу.

– Нормально, и когда только вы успели с ней сдружиться?

Не покидает ощущение, что пока я находился в больнице, они сблизились и стали лучшими подружками. Не то чтобы мне это не нравится, но, когда они наседают вдвоем – им тяжело противостоять, ведь никого другого на моей стороне просто нет.

– Нас сплотила любовь к тебе, – невозмутимо отвечает подруга и показывает кончик языка. Ну точная мартышка с этими ее большими карими глазами!

– А как дела у твоего писателя, чье настоящее имя до сих пор никому не известно?

– Его зовут Флориан. Это все, что тебе и другим нужно знать. – Она не сдерживается и громко по-заговорщицки хихикает. – У него все хорошо, начал работу над новой книгой.

– Снова детектив?

– А вот и нет. – Лу довольно улыбается, будто успехи ее парня – их общее достижение. – Макс, редактор Фло, предложил ему рискнуть и написать сентиментальную прозу.

– Про любовь, значит? – Я качаю головой, потому что из жанров уважаю только триллеры и ужасы.

– Уверена, там будет что-то большее.

– Не сомневаюсь.

Вера в других людей – дар Лунары, и в этом никто другой с ней посоревноваться не может. Именно она поддержала меня, когда я решил создать канал на YouTube. И совершенно неважно, что в какой-то момент все это стало мне ненавистно. В моем бегстве от себя она точно не виновата.

Остаток дороги мы проводим молча. Лу сосредоточенно читает конспекты по зоологии, а я слушаю музыку и рассеянно смотрю на пролетающие за окном белоснежные пейзажи. В уши неспешным потоком льется мелодия «Street spirit» Radiohead, и мысленно я перевожу несколько первых строк:

Эти здания вгоняют меня в депрессию,

Я чувствую касание их холодных рук,

Теперь это повсюду.

Однажды мы целиком поглотим всё это,

А затем медленно исчезнем…

***

В институт я захожу без всякого энтузиазма. Пока сидел дома, успел понять, что уже не имеет никакого значения, пригодится мне в жизни это образование или нет. Надо – значит сделаю. Одним бессмысленным делом больше, одним меньше – особой роли не играет. Другие говорят: «Не опускай руки», будто сами пробовали их поднять. Ежедневная борьба видится мне несусветной глупостью и игнорированием очевидных фактов. Все в этой жизни напрасно, и я это с достоинством принял.

Лу – не ярая оптимистка, но моего мнения не разделяет. Ей кажется, каждый наш шаг имеет значение, и что мы все важны для этой вселенной. Она постоянно талдычит, что я весь из себя особенный, другого такого экземпляра на всем белом свете не найти.

В кабинет, где проходит первое сегодня занятие, мы с подругой заходим под руку, и все взгляды моментально обращаются к нам. Я тупо не знаю, куда себя деть от прожигающих насквозь любопытных глаз одногруппников. Лу держит меня так крепко, будто боится, что от шока я грохнусь в обморок или натворю что похуже.

Дэн, мой единственный хороший приятель из группы, первым поднимается с места и подходит ко мне, протягивая ладонь для привычного рукопожатия.

– С возвращением, дружище! – Он быстро и неуклюже приобнимает меня и тут же отстраняется.

– Спасибо, – я глупо улыбаюсь ему в ответ и направляюсь к своему месту, Лу следует за мной.

Удивительно, но все складывается донельзя хорошо. Никто не подходит и не справляется о моем самочувствии, они не задают идиотских вопросов и практически игнорируют мое присутствие в комнате. Луну это почему-то злит.

– Доброго слова от них не дождешься, – яростно шипит она, доставая из рюкзака тетради и учебники для занятия.

– По-моему, все отлично. – Я пожимаю плечами. – Их игнор – это именно то, что мне нужно.

– Сам не знаешь, что тебе нужно, а что нет, – недовольно фыркает подруга, продолжая с грохотом заваливать наш стол книгами и разными канцелярскими принадлежностями. С тех пор, как она после недолгого перерыва вернулась на учебу и «взялась за ум», Лу стала перегибать в своем желании стать хорошим биологом. Но это определенно лучше моей расхлябанности.

– Им на меня и раньше было плевать. Пытались подружиться только ради того, чтобы засветиться у меня в соцсетях или попасть ко мне на стрим.

Я вырос закрытым человеком и никогда не любил заводить новые знакомства. Всех, кто набивался ко мне в друзья, приходилось вежливо отшивать. Не потому, что я раскусил их корыстные мотивы, а потому, что никогда и ни в ком не нуждался. Злясь на мои отказы, они сами себя выдавали, над чем оставалось только посмеяться. Но иногда их отношение действительно причиняло боль.

– Говорю же, свиньи. – Лу зло трясет волосами, собранными в высокий пучок.

Когда занятие начинается, у меня никак не получается сконцентрироваться на речи преподавателя. Кажется, я отвык от учебы и монотонных лекций. Подруга, сидящая рядом, сосредоточенно выводит в тетради каждое слово, успевая при этом выделять ярко-желтым маркером важные определения. Покачав головой и закатив глаза, я решаю даже не пытаться записывать конспект. Все равно ничего путного из этого не выйдет.

В какой-то момент я отчетливо ощущаю на себе чей-то взгляд. Резко повернув голову влево, мне удается засечь наблюдателя. Это незнакомая мне девушка с каре. Она мгновенно отворачивается и прикрывает лицо правой рукой. Кажется, мы с ней уже встречались раньше, но где? А потом меня пронзает осознанием, что только у одной девушки в нашей группе такие светлые волосы. Осмотрев аудиторию и присмотревшись к ней еще раз, я понимаю, что не ошибся.

Интересно, зачем Ясмине понадобилось на меня пялиться? И что, черт возьми, такого случилось, раз она избавилась от своих прекрасных длинных волос?

Ясмина

Отвращение. Ничем не прикрытое и выставленное напоказ. Да и с чего бы ей скрывать охватившую ее неприязнь? Перекошенный от недовольства рот, холодный резкий взгляд, заставляющий с головой окунуться в ледяное озеро стыда. Это мамино выражение лица хорошо знакомо мне с самого детства.

– Зачем ты это сделала? – спрашивает она сдержанно, но с присущей ей тихой яростью.

– Мне показалось, что… – Я тяжело сглатываю образовавшийся в горле комок. – Мне просто захотелось перемен.

– Почему ты не посоветовалась со мной? – Мама всегда делает акцент на слове «ты», чтобы я никогда не забывала, кого следует винить на самом деле.

– Я не думала, что это так важно. – У меня непроизвольно дергаются плечи. – Это всего лишь волосы.

– Складывается впечатление, что тебе ни до чего нет дела.

– В каком смысле? – Мне чудится, что под ногами образовывается гигантская воронка, в которую меня вот-вот засосет.

– Ты переписала курсовую работу, которую тебе с позором вернули?

Как глупо, должно быть, стоять и бояться собственной матери, но я боюсь. Всегда боялась.

– Многим вернули курсовые на доработку, – несмело замечаю я, – никакого позора в этом нет.

Мамино лицо делается уставшим, мое присутствие явно ее утомило.

– Хорошо, но, если тебе интересно мое мнение, в чем я, конечно, сомневаюсь, – она бросает на меня очередной презрительный взгляд, – мне твоя новая прическа не нравится, она тебе совершенно не идет.

– Ладно, – выдыхаю я вслед ее удаляющейся из моей комнаты спине.

Поездки на собственном автомобиле радовали только первое время. Мой собственный маленький мир, где я чувствовала себя под защитой невидимого кокона, перестал быть безопасным после того, как здесь побывала мама. Какие глупые и странные мысли. В последнее время они посещают меня все чаще, и в такие моменты я самой себе кажусь какой-то пугающе нездоровой.

Институт стал местом, куда я могла ненадолго сбегать и делать вид, что все в порядке. Жизнь здесь походит на пребывание в спокойной тихой гавани, где глубокий лазурный цвет моря бесконечно радует глаз.

Сегодня все идет своим чередом: я благополучно добираюсь до учебной аудитории, с натянутой улыбкой приветствую одногруппников и, разглаживая помявшуюся по дороге блузку, занимаю свое место. Алина, сидящая рядом, оценивает мою новую стрижку.

– Ты теперь похожа на Марго Робби, – подмечает приятельница, широко улыбаясь.

– М-м, спасибо. – Я рассеяно киваю, и в этот момент все присутствующие шумно оборачиваются на дверь.

Конечно, мы знали, что с ним случилось что-то плохое. Но на меня новость о случившемся оказала ошеломительное влияние. Я постоянно думала об этом, пыталась понять, из-за чего конкретно Ник попал в больницу, но так ничего и не поняла. Он всегда казался мне легкомысленным, не имеющим серьезных намерений на жизнь человеком. Было непросто поверить в произошедший у него тяжелый нервный срыв. Да и что могло подкосить его так сильно?

Ник и Лу, держась за руки, проходят на свои места, и все остальные охотно возвращаются к пустой болтовне.

– Говорю же, свиньи, – неожиданно выпаливает Лу, будто намеренно повысив голос.

Не похоже, что сам Ник на кого-то злится. Он выглядит как человек, который вообще ничего не испытывает по отношению к окружающим его людям. Когда начинается лекция, я не могу удержаться и не повернуть голову в их сторону. Лу, моя бывшая лучшая подруга, кажется, не замечает ничего вокруг, кроме тетради и монотонной речи преподавателя. Но Ник… Он никого не слушает и определенно ничего не записывает.

Видимо, я переборщила с наблюдением, потому что Ник ловит меня с поличным. Он так резко оборачивается, что я не успеваю скрыть следы постыдной слежки. Теперь, когда у меня короткая стрижка, не выходит полностью спрятаться от внешнего мира с помощью волос. Кожей чувствую, как он пристально меня разглядывает. Наверное, хочет мне так отомстить. Мол, нечего пялиться, дрянь такая.

Всю лекцию мне приходится просидеть, отчаянно прикрываясь рукой и короткими прядями, но и это меня не спасает. На перерыве справа от себя я слышу шаги и нехотя поворачиваю голову, заранее зная, кто там стоит.

– Яс? – У него болезненный хрипловатый голос, идеально подходящий под его бесцветное лицо и блеклые серые глаза. – Все нормально?

– Чего? – Я перевожу растерянный взгляд на Лунару, но та выглядит такой же недоумевающей, как я. – Ну да, нормально, а ты?

– Лучше всех. – Не демонстрируя ни единой эмоции, он кивает и неторопливыми шаркающими шагами возвращается на место.

Ник

Что-то едва уловимое пробегает тенью по ее лицу, но хватает и доли секунды, чтобы узнать в ней себя. Дело не только в том, что она, как и я двумя месяцами ранее, изменилась внешне. Тут есть что-то еще – в ее стеклянном обеспокоенном взгляде. Неужели он всегда был таким? Точно нет, я бы заметил. Хотя… Что вообще мне известно о Ясмине? Кроме того, что она притворялась подругой Лу, чтобы свести ее со своим братом, таким же неприятным человеком, каким является сама.

– Что на тебя нашло? – шепотом спрашивает подруга, когда я сажусь обратно за наш стол после короткой беседы с Яс.

– Ты о чем?

– Зачем ты к ней подошел?

– Решил поздороваться. – Я пожимаю плечами. Как жаль, что минуту назад мне не пришло в голову задать себе тот же самый вопрос.

– Сначала утренняя выходка с сугробом, теперь это… – Лу сильно хмурится и качает головой.

– Не будь в нашей жизни последних месяцев, ты бы никогда так не отреагировала. – Я чувствую, как теряю нечто важное, и меня это очень злит. – Раньше ты бы прыгнула в соседний сугроб и начала бы обстреливать меня снежками.

– Раньше. – Она словно перекатывает это слово на языке, пробуя его на вкус. – Раньше, когда мы еще учились в школе, ты так не смотрел. Когда видишь такой взгляд у кого-то, кто тебе важен, внутри все переворачивается. И, поверь, в этот момент нет никакого «раньше». Есть только «сейчас», в котором мой лучший друг равнодушно лежит в снегу и смотрит в никуда.

– Еще немного и ты начнешь вслед за своим Флорианом писать книги. – Подмечаю я, ухмыляясь. – Красиво стелешь, Лу.

– Да иди ты. – Она демонстративно отворачивается и, к моему облегчению, возвращается к чтению конспектов.

К концу дня мне уже надоедает раз за разом ловить на себе быстрые взгляды Ясмины. Она будто проверяет, на месте ли я, с детским усердием стараясь оставаться незамеченной.

Ни с ней, ни с ее братом Савой, бывшим парнем Лу, у меня нет ничего общего. В нашу первую совместную встречу эти двое окрестили меня глупым и бесполезным ютубером и с тех пор обращались ко мне исключительно так. Я не оставался в долгу и каждый раз давал им новые прозвища. Интересно, как Ясмина будет называть меня теперь, когда больше нет никакого YouTube канала?

Я не похож на Лу, мне не свойственно изучать других людей, пытаться познать их внутренний мир и понять мотивы чужих поступков. Какое мне может быть дело до остальных? У них своя жизнь, у меня остатки своей. Поэтому тот факт, что я начинаю следить за Ясминой в ответ, не на шутку меня пугает.

Вот, что мне удается узнать за сегодняшний день: Яс – правша, а еще на каждом перерыве она достает зеркало и проверяет лицо, будто оно может неожиданно измениться.

– Зачем ты за ней следишь? – интересуется Лу, когда замечает, как я после занятий взглядом провожаю уходящую из аудитории Ясмину.

– С ней что-то не так, – я прищуриваюсь, осматривая подругу, – как и с тобой, ботаничка.

– Со мной все в порядке. – Луна гордо вскидывает подбородок. – Я намерена идти к своей цели.

– Ага, оно и видно, совсем помешалась на своих конспектах.

– Что до Ясмины, – задумчиво начинает она, – то новая стрижка ни о чем не говорит. А даже если и так, мы с ней теперь чужие друг другу люди.

– Не переусердствуй, – бурчу я под нос, когда мы, надев верхнюю одежду, выходим на улицу и направляемся к остановке.

– В чем? – недоуменно спрашивает Лу, уже потерявшая нить разговора.

– Круто, что ты думаешь о своем будущем, но не обязательно же становиться такой стервой.

– Я не… – Она растерянно останавливается посреди дороги.

– Извини, я снова перегнул палку. – Я притягиваю ее к себе, крепко обнимая. Мех от ее пуховика щекочет мне нос, и у меня вырывается непроизвольный чих. Лу тихо смеется, а потом неожиданно отходит, заметив кого-то за моей спиной.

Недалеко от нас стоит Флориан. Со своими кудрями, нелепо торчащими из-под шапки, он кажется каким-то придурочным и совсем не серьезным. Но за этой незамысловатостью скрывается не только издающийся писатель, но и человек, разделивший со мной несколько интересных и философских разговоров.

Подруга, завидев его, пытается сохранить спокойствие, но в итоге все равно ускоряет шаг и на скорости влетает в его распростертые объятия.

– Ты чего тут забыл? – удивляется Лу и пылко целует его в щеку.

Флориан протягивает мне руку, и я быстро ее пожимаю.

– Решил развеяться, а то у меня начал формироваться рвотный рефлекс на новую книгу. – Он вроде как шутит, но лицо его при этом остается серьезным и даже встревоженным. – Давайте сходим куда-нибудь перекусить?

Лу сразу же переводит взгляд на меня.

– Ник, ты идешь с нами, – безапелляционно заявляет она.

– А вот и не иду. – Я качаю головой. – У меня сегодня встреча с псих… со специалистом.

– Ах да, точно, это уже сегодня. Совсем забыла, прости.

– Не извиняйся. Ладно, хорошей вам прогулки. – Я уже двигаюсь вперед к остановке, как вдруг Лу придерживает меня за рукав куртки.

– Будь честен, – по-настоящему просит она.

– Ага, – неуверенно киваю я. – Ну, пока.

Быть честным с незнакомым человеком. Да, именно этого мне сейчас и не хватало. От абсурдности собственной жизни хочется смеяться, но даже на это у меня не находится сил.

Ясмина

Ходили слухи, что у Ника случился далеко не обычный нервный срыв. Некоторые уверенно заявляли, что тот намеревался что-то с собой сделать. Все то время, что он отсутствовал на занятиях, ребята из института строили догадки, как именно Ник хотел уйти из жизни. А я все сидела и не могла понять, почему подобная тема нас не пугает, почему мы обсуждаем ее с такой легкостью, как какую-то выдуманную байку или чью-то несмешную шутку?

Из-за всех этих разговоров я полезла в гугл и нашла статистику с жуткими цифрами. Около миллиона человек каждый год. Вдруг Ник мог стать одним из них? Тогда я задумалась, а так ли важна эта самая жизнь, раз люди с такой легкостью с ней расстаются? Важно ли мое собственное существование, кому оно вообще нужно? Моим родителям? Моему брату? Моим одногруппникам? Мне? Вряд ли.

Смотря на Ника, я пытаюсь докопаться до истины. Почему это случилось именно с ним? А не… например, со мной? Чем ему, популярному ютуберу, живется хуже, чем остальным? Неужели и в его жизни есть нечто настолько плохое, что лишает его желания просыпаться по утрам?

После занятий приходится не просто уходить, а спешно бежать, потому что Ник однозначно засек мою непрерывную слежку и в ответ организовал свою собственную. По-детски, наверное, вот так переглядываться. Но я никогда не осмелюсь задать ему все эти терзающие мой разум вопросы. Выходит, что и говорить нам с ним не о чем.

Официально после занятий я направляюсь на курсы визажистов, которые с удовольствием оплачивают мои родители. На деле же я заезжаю в первый попавшийся двор и сижу два часа в машине, слушая музыку и смотря перед собой.

Так продолжается уже три с половиной месяца. Сначала это представлялось временной мерой, пока я не наберусь храбрости рассказать обо всем маме. Она считала, что мне не хватает ни знаний, ни практики, но, когда я пришла на пробное занятие и показала преподавателям свои умения, они лишь пожали плечами. Им оказалось нечему меня учить. «Ты – готовый визажист» – сказали они мне на прощание.

Как только я собралась заикнуться об этом перед мамой, то осознала, что заранее знаю ее ответ. Она посчитает преподавателей некомпетентными, раз им нечего мне предложить. Я не хотела начинать поиски новых курсов, и поэтому решила промолчать. Только так меня могли оставить в покое.

Забываться, на удивление, легко. Сознание словно отключается, погружаясь в некий транс, где ничего не существует и не способно меня потревожить. Гораздо тяжелее продолжать изо дня в день просыпаться в нашем доме и ждать, когда очередная истонченная до предела нить оборвется.

Когда приходит время, я снова завожу машину и нехотя разворачиваюсь в сторону дома. С каждой минутой внутренняя тревога нарастает все сильнее, и даже «Let's Love» в исполнении David Guetta и Sia оказывается не способна поднять резко ухудшившееся настроение. Я прибавляю до максимума звук, открываю все окна, позволяя холодному зимнему ветру танцевать с тем, что осталось от моих волос. Мне вдруг хочется подпевать, и я что есть мочи кричу на весь салон:

So take my hand, don't be afraid

(Так возьми мою руку, не бойся)

This too shall pass, this too shall pass

(Это тоже пройдет, тоже наладится)

And we'll get through it all together

(И мы преодолеем всё это вместе)

Дома оказывается только Сава, мой старший брат. Он, лениво потягиваясь, выходит в коридор и окидывает меня подозрительным взглядом.

– Ты как-то рано.

– Что? – Я ахаю и одним быстрым движением руки достаю из кармана куртки телефон и смотрю на время. Кажется, я ехала на слишком высокой скорости, раз добралась на двадцать минут раньше обычного. – Ой да, нас отпустили немного раньше.

– Как дела в универе? – вроде как невзначай интересуется брат, но мне-то уже давно известны его корыстные мотивы.

– Нормально в универе. Тебе же нет никакого до этого дела, зачем спрашиваешь? – Я нервно сбрасываю с себя сапоги и убираю их в платяной шкаф.

– Почему нет никакого дел…

Я прерываю его, громко хлопнув в ладони.

– Сав!

– Да что не так-то, а?

– Ты ведь не это хочешь спросить.

– Да. – Он тяжело вздыхает и опускается в небольшое кресло. – Не про это, а про нее. Как она там?

– Там? – Я сажусь в другое кресло напротив него. – С ней все хорошо, учится, пишет конспекты, ничего и никого вокруг не замечает.

– И…? – Мне казалось, что Сава уже успел свыкнуться с мыслью, что они с Лунарой больше не вместе, но он раз за разом доказывает обратное.

– И встречается с другим, – заканчиваю я за ним. – Сколько еще ты будешь изводить меня этими расспросами? Неужели ты думаешь, что однажды она подойдет ко мне и спросит о тебе?

– Нет, ей на меня плевать.

– Лу не плевать, но после того, что мы с тобой натворили, ее можно понять. Я бы тоже послала нас далеко и надолго.

– Мы ничего такого не сделали. – В знак несогласия он скрещивает на груди руки.

– Ради тебя я притворялась ее подругой, чтобы ты мог с ней почаще видеться, когда она приходит ко мне в гости.

– Я лишь хотел ее добиться. Разве это так плохо?

– Ты мог добиться ее иначе, мне стыдно за нас.

Лу предельно ясно высказалась на наш с братцем счет. Даже мои извинения не смогли ничего изменить.

– И все же ты наплела ей чушь, – фыркает Сава.

– Это никакая не чушь.

– Ты совсем завралась, Яс.

– О чем ты вообще?

– Ты сказала Лу, что общалась с ней исключительно по моей просьбе.

– Все так и было, – подтверждаю я.

– Да, я несколько раз просил тебя подстроить нашу с ней встречу, но вы с Лу проводили вместе гораздо больше времени. Порой я возвращался домой и слышал, как вы громко смеетесь в твоей комнате. – Он поднимается с места. – Я никак не пойму, зачем понадобилось разрывать вашу дружбу?

– Я лишь не хотела, чтобы она… – У меня не выходит договорить, потому что входная дверь открывается, и на пороге появляется мама с привычным рассерженным выражением лица.

Ник

Абсолютно лысый мужчина средних лет с непропорционально большими ушами сидит напротив меня в удобном кожаном кресле. В то время как я вынужден мучиться на неудобной кушетке. Он предлагает прилечь, если так мне будет проще изливать наружу мысли и чувства. Но проблема в том, что ни в лежачем, ни в сидячем, ни в стоячем, ни в каком-либо другом положении желание говорить не появляется.

Его, моего психотерапевта, зовут Антон Владимирович. Он уже полчаса рассказывает о пользе таких встреч и о том, что совсем скоро я смогу полностью уйти от медикаментозной терапии, если прогресс станет внушительным, и длительное время не будет регрессий.

– Под регрессией вы понимаете мой новый нервный срыв?

– Да, именно это я и имею в виду. Мне приятно, что вы меня так внимательно слушаете, – отвечает Антон с совершенно непроницаемым лицом.

– Судя по вашему хладнокровию, вы достаточно насмотрелись на таких, как я.

– Допустим. – Он даже не моргает.

– И чем обычно все заканчивается?

– Все люди заканчивают одинаково, Никита.

– Не называйте меня так, – я непроизвольно морщусь, – просто Ник.

– Хорошо, Ник, тогда я просто Антон и предлагаю перейти на «ты».

– Понял, это такой прием. Сейчас по записанному в вашем блокноте плану мы проходим стадию сближения.

– Правильно. А что, по-твоему, будет дальше?

– Дальше я рассказываю о том, что чувствовал на протяжении долгих месяцев перед попаданием в больницу. Вы в ответ качаете головой, говорите мне несколько приятных и мотивационных слов. Я искренне благодарю вас за помощь, мы обнимаемся и расходимся по домам.

– А затем все повторяется, тебе становится хуже и случается что-то похуже потери сознания. – Он произносит это настолько холодно и отстраненно, что мне хочется чем-то укрыться от его стального взгляда.

– А вам можно так говорить? Я же вроде как нестабилен и все такое.

– Достаточно стабильный, чтобы поговорить со мной начистоту.

– Ага, как же. – Я фыркаю и отворачиваюсь, только бы не смотреть на его самоуверенную рожу.

– Думаю, ты и сам не понимаешь, что с тобой происходило и происходит по сей день. Ты умный парень, Ник. Если бы мог, ты бы решил эту проблему самостоятельно. И я уверен, что ты точно не стал бы доводить себя до такого состояния. – Антон поджимает губы. – Но мы оба видим: что-то пошло не так, и ты не смог с этим справиться. Думаю, все еще не можешь.

Я молчу, у меня не находится ни единой колкости, ничего из того, чем можно парировать. Все-таки существуют фразы, окончательно вбивающие гвозди в крышку приоткрытого гроба. Он отправляет меня в нокаут, и я вполне согласен с собственным поражением. Я потерял абсолютно все, не за что больше бороться. Единственное занятие, которое приносило радость, привело меня сюда. И ничего другого, ради чего стоило бы извиваться и сбивать руки в кровь, в моей жизни нет. Пусть меня закроют крышкой, я готов безропотно лежать здесь и дальше.

– Не хочешь рассказать, о чем ты сейчас задумался? – тихо интересуется Антон, вырывая меня из забвения, в котором я мысленно лежу глубоко под землей в деревянном гробу.

«Будь честным!» – неожиданно всплывает в моей голове. Лунара так отчаянно просила меня открыться врачу. Я судорожно сглатываю образовавшийся в горле комок и тяжело вздыхаю. Так и быть, Лу, твоя взяла.

– Думаю о том, что мое любимое хобби перестало приносить мне радость. Может, расскажешь, как так вышло? Потому что лично я ни хрена не понимаю.

– Видишь ли, твое увлечение здесь ни при чем. – Его уверенный тон меня раздражает, но любопытно узнать, что он скажет дальше. – Проблема в твоей самоидентификации.

– В моей чем? – Я делаю вид, что понятия не имею, о чем он толкует, но Антон выгибает дугой бровь и предпочитает оставить мой вопрос без ответа.

– Творчество, Ник. Оно играет важную роль в осмыслении и определении личности. Знаешь ли ты, что человек считается человеком, когда осознает свою идентичность в различных сферах?

– Я думал, что человек считается человеком, если родился человеком, а не собакой или голубем. – Мне кажется, что он вот-вот хлопнет себя ладонью по лицу и закатит глаза, но Антон хорошо держится.

– Лишь с биологической точки зрения, – спокойно парирует он.

– Какое все это имеет отношение ко мне? Творческим я никогда не был.

– Но твой канал…

Я резко его прерываю.

– Моего канала больше нет.

– И все же, – не унимается надоедливый психотерапевт, – ты долгое время отдавал себя этому увлечению. В какой-то момент оно стало своего рода работой, не так ли?

– Это стало петлей на моей шее, которую хотелось сбросить. Что я, собственно, и сделал.

– Да, хорошо, наверное, было освободиться от такой ответственности.

– Ага, – киваю я, надеясь, что мы вот-вот закроем эту тему, но он неожиданно продолжает.

– Но что произошло, когда ты избавился от этой петли? – Он словно подводит меня к какому-то страшному осознанию, и мне определенно не хочется продолжать наш разговор.

– Давайте заканчивать. – Я спрыгиваю с кушетки и спешно направляюсь в сторону двери. Мне думается, что Антон сейчас подскочит к двери и преградит мне путь, но он остается на месте и кажется совершенно равнодушным.

А потом он произносит то, в чем я все это время боялся признаться. Спокойно, без всякого надрыва, лишь несколько слов, но этого хватает, чтобы я рухнул на колени прямо на пороге его кабинета.

Раз и ты стал никем.

Как же он чертовски прав. В тот вечер, когда мне пришла «гениальная» идея удалить YouTube канал, который приносит одну только боль, я надеялся получить освобождение, почувствовать легкость дыхания. Но вместо этого появилась незнакомая прежде потерянность. Внутри стало так пусто, будто душа навсегда покинула тело. Было не за что ухватиться, невесомый мир ускользал сквозь пальцы, воздух стал чем-то чужеродным и представляющим опасность. Я не мог сделать вдох, грудь сдавило мощной волной паники, а в висках стучало так, что хотелось биться головой об стены, только бы это прекратить. Никогда не думал, что приду к такому. Но я, обливаясь потом и слезами, приблизился к окну. Мне так хотелось сделать хотя бы один вдох, даже если он станет последним. Но я не успел ничего предпринять, потому что внезапно потерял сознание и очнулся уже в больнице.

Ясмина

Она никогда не устраивает сцен при Саве. Каждый раз, когда я сталкиваюсь с ее неприглядной жестокой стороной, никого не оказывается рядом, чтобы прийти мне на помощь. Но иногда кажется, что будь на моей стороне сотня или даже тысяча человек, ничего не изменится. Никто не запретит ей говорить, и никто не помешает ей так на меня смотреть.

Мама демонстративно целует в обе щеки Саву и любезно интересуется его делами на работе.

– Выглядишь совсем не отдохнувшим. Может, еще поспишь? – Когда она говорит с братом, ее голос светится от нежности и любви.

– Все нормально, мам, – он лишь отмахивается и забирает из ее рук пакеты с продуктами. – Такие тяжелые, ты как их из машины дотащила-то?

– Обыкновенно, – она пожимает плечами, в упор не замечая моего присутствия.

– Нужно было позвонить, – вмешиваюсь я, – мы бы вышли и помогли.

Мама переводит на меня ничего не выражающий взгляд. Когда она смотрит в мои, так похожие на ее собственные глаза, я не нахожу на ее лице ни единой эмоции. Нет даже привычной ненависти или презрения. Сейчас ей на меня все равно. Исчезну, растворюсь в воздухе, убегу на другой континент или даже умру – маме будет плевать.

– А как тебе, – обращается она к Саве, вернувшемуся с кухни, – новая прическа сестры?

– Я в этом ничего не понимаю. – Брат старательно на меня не смотрит, он никогда не показывает ей, как сильно мы на самом деле близки. – Да и какая разница, это всего лишь волосы.

Мама театрально смеется и ласково трепет Саву по голове.

– Ты прав и ничего не понимаешь в таких вопросах. – Она широко улыбается. – Это тебе не в химии разбираться. Тут особую науку нужно знать.

– Это какую? – Я прекрасно знаю, что при Саве она грубить не станет.

– То, что ты меня об этом спрашиваешь, уже говорит о многом, – сквозь зубы отвечает мама.

– Например, о чем?

Сава быстро и незаметно для нее дергает меня за рукав блузки, тем самым призывая остановиться.

– Впрочем, неважно, пойду к себе. – Перед уходом я благодарно киваю брату.

Ее гнев всегда разгорается постепенно. Наши с мамой быстрые стычки лишь репетиция. Настоящая агрессия проявляется в те моменты, когда ее совсем не ждешь. Помню, как однажды подошла поздравить ее с днем рождения и получила звонкую пощечину за неправильно выбранный подарок. Или как она позвала меня пройтись с ней по магазинам и на протяжении всей прогулки критиковала мой вкус в одежде. В другой же раз мама зашла ко мне перед сном подоткнуть одеяло, а в итоге в порыве злости вырвала у меня клок волос.

Но по-настоящему страшны не ее поступки, а то, что раньше я и правда считала себя их достойной.

В детстве я каждый раз мысленно пыталась ее оправдать.

Тебе стоило лучше подбирать для нее подарок. Ты подарила ей ерунду, а ведь она столько всего для тебя делает!

Мама такая красивая. Конечно, она права, моя одежда уродует меня еще больше.

Мне не следовало спрашивать, почему папа не пришел пожелать мне сладких снов вместе с ней. Я же знаю, что иногда он не ночует дома, и маму это расстраивает. Я такая дура, раз напомнила ей об этом. Получила и поделом тебе, тупая Ясмина. В следующий раз будешь думать.

Раз за разом ее ярость преобразовывалась в мою собственную ненависть к себе. Так продолжалось бы и дальше, если бы я не познакомилась с Лунарой. С этой странной девчонкой, увлекающейся экологией и растениями.

Она держалась особняком и общалась только с Ником, который оказался ее школьным другом. Иногда он не приходил на учебу, и Лу оставалась совсем одна, но ее это, кажется, не заботило. Она раз за разом оказывалась вне зоны досягаемости, порой напоминая мираж: коснешься – и она растворится в воздухе. Мне так хотелось с ней познакомиться. Я раз за разом пыталась ее разговорить, просила о помощи, задавала разные вопросы, но ничего не выходило, будто сама вселенная выступала против нашей дружбы. Но однажды, когда я уже отчаялась, случилось чудо.

Дружба со мной и отношения с Савой сделали Лу частым гостем в нашем доме. Она помогала мне оттачивать навыки нанесения макияжа и поддерживала как никто другой. Иногда мы просто валялись в гостиной, смотря молодежные комедии и поедая кукурузные сырные снэки. Рядом с Лу собственный дом казался уютным и безопасным. Место, из которого обычно хотелось бежать, становилось тихой гаванью, и это так странно. Я не понимала, как она это делает, каким волшебством обладает, раз способна менять мое восприятие.

А потом все изменилось. Она перестала приходить, находила самые разные предлоги, лишь бы снова не оказаться у нас дома.

– В чем дело? – спросила я ее после очередного отказа прийти в гости.

– Ни в чем, – Лу беззаботно пожала плечами, но ее выдала напряженная поза, в которой она застыла после моего вопроса.

– Почему ты больше не приходишь? Скажи мне правду.

Ее лицо в тот момент напомнило мне мое собственное. Она будто оказалась в моем теле и почувствовала все то, что я сама испытывала, находясь дома: страх, злобу, обиду, ненависть, желание исчезнуть. Ее словно накрыло лавиной из всех существующих отрицательных эмоций.

– Лу! – Я схватила ее за плечи и легонько потрясла.

– Прости, это связано с твоей мамой, – призналась она.

Сердце мое тогда упало куда-то вниз. Тело сковало от ужаса, неужели мама как-то ей навредила? Такому чувствительному человеку, как Лу, нельзя общаться с людьми вроде наших с Савой родителей. Она ведь не привыкла к подобному отношению. Одно только мамино слово могло ранить ее на всю оставшуюся жизнь. Как мы с братом могли это допустить, почему заранее не подумали о последствиях их знакомства?

– Ты в порядке? – Я непроизвольно прижалась к подруге, про себя молясь, чтобы через это прикосновение все плохое от нее ушло ко мне. Только бы ее внутренний свет не был омрачен маминой ядовитой гнилью. Лу обязана продолжать мечтать, записывать идеи для будущих проектов по экологии в свой потрепанный блокнот и улыбаться так широко, как умеет только она.

– Яс, ты меня сейчас задушишь. – Подруга выпуталась из объятий и с удивлением заглянула в мои, должно быть, до чертиков испуганные глаза.

– Пожалуйста, расскажи, что случилось, – попросила я ее.

– Только не рассказывай Саве. Не хочу, чтобы он знал.

– Знал что, Лу?

– Мое мнение о вашей маме. – Подруга говорила извиняющимся тоном. – Она показалась мне довольно грубой. К тому же… она попыталась меня унизить и высмеять.

– Лишь попыталась? – Я слушала ее, задержав дыхание.

– Ну… – Лу опустила глаза. – Она сказала, что я слишком громко разговариваю и смеюсь. И отчитала за то, что я не повесила в шкаф верхнюю одежду. Прости, это такая ерунда, не знаю, почему мне стало так неприятно.

Все дело в том, как именно говорит мама. Порой комплименты из ее уст звучат так, будто тебя окатили помоями, а не приятными словами.

– Она так себя и с вами ведет? – поинтересовалась подруга, продолжая с подозрением всматриваться в мое лицо. Лу чувствовала неладное, но я не могла допустить, чтобы она узнала.

– Конечно, нет, – я выдавила из себя натянутую полуулыбку. – У нее, видимо, был плохой день. Извини за это.

– Наверное, ты права, – она кивнула, – у всех случаются плохие дни. Однако это не повод срываться на других.

– Я уверена, что в любой другой день все сложилось бы иначе. – Мне хотелось добавить, что все могло быть еще хуже и что Лу повезло услышать от мамы именно эти слова.

– Мне так не показалось. – Лу покачала головой. – В любом случае, Яс, я бы предпочла больше с ней не встречаться. От таких людей хочется держаться подальше.

– Но ведь она мама твоего парня.

– Это не делает ее особенной. Мне до сих пор не по себе от общения с ней. Почему я должна над собой издеваться?

– Издеваться? – У меня не укладывалось в голове, что за одну короткую встречу она обличила все то, на что я годами закрывала глаза.

– От людей, которые причиняют нам боль, лучше держаться подальше. – Казалось, что каждое слово Лу предназначалось лично мне.

Я не рассказала ей о том, какая на самом деле наша мама. Ни в тот день, ни после этого, ни в день разрыва нашей дружбы. Сначала потому, что не хотела выставить в плохом свете брата, дабы она не подумала, будто однажды в нем проявится подобная жестокость. А затем потому, что это перестало иметь какое-то значение.

Наш с ней разговор помог до конца осознать, что все эти годы мама была неоправданно жестока, а я слишком долго ее оправдывала. Она год за годом уничтожала мой рассудок, пока от него не остались лишь обломки, которые мне уже ни за что на свете не собрать воедино.

Ник

Предполагалось, что после встречи с психотерапевтом станет лучше. Тогда почему у меня невыносимо зудит под кожей от непреодолимого желания исчезнуть прямо сейчас? Я хочу быть стертым с лица этой планеты. Неужели это мысли адекватного человека, вернувшегося с терапии? Точно нет.

Мы с Антоном условились, что увидимся снова на следующей неделе. Не знаю, надолго ли меня хватит. Он говорит правильные слова, помогает докопаться до сути произошедшего кризиса и вместе со мной ищет выход из лабиринта. А я слишком устал, так что позволяю Антону вести меня в нужную сторону.

Но придя домой в совершенно разбитом состоянии, я начинаю сомневаться в его методах. Что если он сделает хуже? Что если вместо восстановления, он превратит руины в пыль?

Мама встречает меня не просто крепкими объятиями. Она внимательно осматривает мое тело, будто ищет на нем повреждения, которые я тщательно пытаюсь скрыть. Убедившись, что руки, ноги и голова сына на месте, она позволяет себе громко выдохнуть и поцеловать меня теплыми губами в лоб.

– Как ты? Как встреча с психотерапевтом? Как тебя встретили одногруппники, не докучали вопросами? А преподаватели? – Кажется, ее сейчас разорвет от переизбытка чувств.

Мама тревожится слишком сильно, из-за этого у нее постоянно повышается давление и краснеет лицо. Видя, как все происходящее влияет на ее здоровье, я ненавижу себя еще сильнее. Удивительно, что решение наплевать на собственную жизнь кажется взвешенным и правильным ровно до того момента, пока ты не осознаешь, что вместе с тобой на дно идут и самые близкие люди. Как глупо было считать, что мое состояние не повлияет на родителей.

– Все хорошо, ма, не переживай ты так. – Я беру ее за руку и веду на кухню, где за столом уже сидит отец. – Привет, па.

– Сын. – Он кивает и продолжает ужинать.

– Ну, скорее рассказывай, я весь день не могла найти себя места. Все думала, как ты там, – мама неожиданно умолкает и опускает глаза. Она точно знает, что перегибает палку, но ничего не может с собой поделать. – Прости, ты только пришел, а я уже налетела с вопросами. Поговорим потом.

Я быстро переодеваюсь в домашнюю одежду, мою руки и присоединяюсь к семейному ужину. Родители трапезничают в абсолютной тишине, лишь иногда переглядываясь между собой. Теперь они постоянно теряются, когда мы оказываемся вместе. Раньше мы болтали без умолку: папа рассказывал жуткие истории с работы, а мама постоянно его одергивала. Я всегда увлеченно слушал отца и часто пересказывал его страшилки на стримах. Людям нравилось слушать о буднях полицейских и о тех кошмарах наяву, с которыми им приходится сталкиваться по долгу службы.

Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как папа взахлеб делился с нами новостями. Сможет ли он снова говорить со мной так открыто и свободно, как делал, не задумываясь, раньше?

– Как дела на работе, пап? – неожиданно для самого себя интересуюсь я.

Он мрачно хмурит густые темные брови и переводит взгляд на маму, будто ищет у нее поддержки. Выражение его лица так и говорит: «Избавь меня от этого полудурка за нашим столом». Я почти уверен, что папа окончательно и бесповоротно во мне разочаровался. Первое время после моего возвращения из больницы он выглядел напуганным и растерянным, а затем сделался абсолютно равнодушным. Словно в его сердце перегорела вся отцовская любовь, и ему больше нечего мне предложить. Лишь мимолетные пустые взгляды и бесцветные приветствия. Я до сих пор так и не понял, поведение кого из родителей ранит меня сильнее.

– У нас с папой на работе все по-старому, милый, – мама аккуратно накрывает мою руку ладонью, – лучше расскажи, как прошел этот день у тебя?

Я еще немного жду, давая отцу возможность ответить на заданный ему вопрос, но он продолжает сурово молчать.

– В универе все спокойно, никто не приставал с расспросами, – спешу я успокоить маму, пока ей снова не стало плохо. – С Антоном тоже нашли общий язык, следующая встреча ровно через неделю. У меня все нормально, ма.

– Я так рада это слышать. – В ее глазах блестят слезы, и она сильнее сжимает мою ладонь. – Это прекрасные новости, сынок.

Теперь мне известно, как выглядят слезы облегчения. Маме сейчас для счастья достаточно лишь знать, что ее сын жив и что я продолжаю бороться. Видя такую искреннюю улыбку на ее лице, я вдруг осознаю, что больше этого не вынесу. Истязать себя – одно, но причинять боль ей – это уже слишком даже для такого дерьмового сына, как я.

– Думаю, мне нужно съехать.

– Что?! – Мама роняет из рук вилку, и та со звоном падает на тарелку. Лицо отца при этом остается невозмутимым.

– У меня накоплено достаточно средств, чтобы содержать себя в ближайшие несколько месяцев.

– Да, но зачем? Почему? Мы тебя чем-то обидели? – Мамин шокированный взгляд мечется от меня к отцу и обратно.

– Нет, мам, дело не в этом.

– Тогда в чем? Как ты вообще мог до такого додуматься, Ник? – она хватается за голову. – Ты же только недавно вышел из больницы.

– Мне намного лучше, и я больше не хочу заставлять тебя волноваться.

– Думаешь, если ты будешь неизвестно где, мне станет легче? Ты точно задумал что-то нехорошее! – Мама вскакивает из-за стола и в слезах убегает в другую комнату.

Я хочу пойти за ней, но отец тихо откашливается, привлекая мое внимание.

– Оставь ее, – спокойно заявляет он, – ей нужно свыкнуться с этой мыслью.

– Ей просто не все равно, – вырывается у меня, и папа снова хмурится.

– Думаешь, мне на тебя все равно?

– А что нет? – Я усмехаюсь, глядя ему в глаза.

– Поверь, гиперопеку двух родителей ты бы точно не выдержал. – Он позволяет себе расслабленно откинуться на спинку стула, чем вызывает у меня вспышку неконтролируемого гнева.

– Так ты сделал мне одолжение, когда решил вести себя так, словно я сдох в тот день?

Отец крепко сжимает руки в кулаки, явно пытаясь совладать с собой, чтобы не наброситься на меня.

– Съезжай и не возвращайся, пока не научишься ценить данную тебе жизнь. – Он тихо поднимается и, снова нацепив на лицо маску равнодушия, уходит в гостиную.

Я остаюсь сидеть за столом в гнетущем одиночестве. Нетронутая еда лежит на маминой тарелке, она так и не поела. Внутри все сжимается в тугой болезненный комок грусти. Разве можно тосковать по человеку, если он находится в соседней комнате? Каким же глупым ты меня воспитала, мама…

Она появляется так же неожиданно, как ушла. Молча возвращается на свое место, где ее ждет уже остывшая картофельная запеканка. Под глазами черные разводы, наверное, из-за потекшей туши. В детстве я часто наблюдал за тем, как она наносит на лицо макияж. Постоянно спрашивал, зачем она это делает, ведь ей хорошо и без косметики. Помню, как ребенком лепетал ей, что она самая красивая и лучшая мама на свете. Как же так вышло, что теперь вместо комплиментов я говорю слова, заставляющие ее плакать?

– Ма, – неуверенно шепчу я.

– Делай, что хочешь, Ник. – Она накалывает на вилку картофель, но так и не подносит его ко рту. – Я не стану тебя удерживать.

– Ты же видишь, что сейчас мы только и делаем, что вредим друг другу.

– Мне казалось, что это называется поддержкой. – Мама горько хмыкает. – Но, если ты считаешь, что с нами тебе плохо, значит так и есть.

– Твоя забота обо мне сказывается на тебе самой, ма. Не хочу, чтобы ты превратилась в такого же зомби, как я.

– Прости, но иначе не получается. Ты должен понимать, что творится у меня внутри после всего произошедшего.

– Поэтому мне и нужно уйти. – Я протягиваю ей раскрытую ладонь в знак примирения. – Не обижайся.

– Я просто боюсь. Ведь если ты будешь жить один, никого не окажется рядом, если вдруг тебе станет хуже. Врачи говорят, при депрессии могут появляться разные нехорошие мысли.

– Никаких «вдруг» не случится, – заверяю я ее, не позволяя маме закопаться еще глубже в собственные страхи.

– Может, найдешь себе соседа? – Она с надеждой заглядывает мне в глаза. – Так и за аренду придется платить вдвое меньше.

Я прекрасно знаю, что ни за что на свете не захочу делить с кем-то свое новое жилье. Но мама…

– Посмотрим, – я лишь пожимаю плечами, – обещаю, подумать.

– Вот и хорошо, – она облегченно выдыхает и улыбается.

Похоже, мне и правда придется найти себе соседа. Вот блин.

Ясмина

Стол, как обычно, накрыт на четверых, но, несмотря на позднее время, папа все еще не вернулся с работы. Маму нервирует пустой стул, она то и дело бросает на него полный ярости взгляд. Сава как может пытается ее отвлечь, тарахтит без умолку, но это не помогает. Мамины холодные голубые глаза как зачарованные возвращаются к месту, где сейчас должен сидеть ее муж. Будь мы с ней в других отношениях, я бы ее сейчас поддержала, но ей вряд ли нужно мое сочувствие.

– На следующей неделе у нас начнутся новые клинические испытания. Этот препарат пролонгированного действия, поэтому сокращается количество приемов и…

– Не перестаю тобой восхищаться, сынок, – говорит мама, когда он заканчивает свою длинную и скучную речь о работе в лаборатории.

– Он еще ничего не сделал, – процеживаю я и залпом осушаю стакан с яблочным соком.

– Даже интересно, что ты можешь об этом знать, если ни дня в своей жизни не работала, – она награждает меня весьма красноречивым взглядом. – Что ж, раз уж ты заговорила, то поведай нам о своих успехах на курсах.

– Все отлично, – отвечаю я, глядя в тарелку с грибным супом. – Сегодня изучали вечерний макияж в карандашной технике и сухое скульптурирование.

У меня поразительно легко получается врать. Мою ложь даже можно назвать искусной. Еще на первом пробном занятии я переписала себе план всего курса, а потому без труда отвечаю маме во время ее допросов.

– И что говорят преподаватели? – она не унимается, продолжая выводить меня из себя.

– По поводу?

– По поводу твоих навыков. По их мнению, есть улучшения? – Ее язвительный тон уже не задевает за живое, лишь вызывает сильное раздражение.

– Они говорят, что у меня неплохо получается. – Я опускаю руки под стол и сжимаю их в кулаки, больно впившись ногтями в кожу. – Но могло быть и лучше.

Мама довольно улыбается, ей нравится, когда другие соглашаются с ее мнением касательно моей бездарности.

– О чем я тебе без конца и говорю. – Она поднимается с места. – Старайся лучше, Ясмина, работай еще усерднее. И тогда тебя, возможно, ждет успех.

Под этим подразумевается, что ничегошеньки у меня не получится.

Ужин заканчивается, и мы с Савой принимаемся убирать со стола. Мама в это время молча наблюдает за нашими методичными движениями. Когда брат тянется за так и оставшейся пустой тарелкой отца, она его останавливает.

– Не трогай.

Перед уходом к себе в комнату, я оборачиваюсь и замечаю, что ее взгляд по-прежнему прикован к стулу, где должен сидеть папа. Я ненавижу себя за жалость к этой женщине, но в эту секунду мне и правда хочется ее крепко обнять.

***

Следующий день начинается с пронзительной головной боли. Я наощупь нахожу в ящике прикроватной тумбы блистер с обезболивающим. Не задумываясь, проглатываю сразу четыре таблетки и запиваю их большим количеством воды. В сознании проносится странная мысль, а что будет, если выпить слишком много? Неужели так все и происходит? Одумавшись и смутившись собственных размышлений, я инстинктивно прикрываю руками лицо, словно кто-то может подсмотреть творящийся в голове хаос.

По моим подсчетам никого, кроме меня, сейчас дома нет. Облегченно вздохнув и представив, как вот-вот окажусь в объятиях горячей воды, я направляюсь в ванную, чтобы перед занятиями принять душ. Уже схватившись за ручку, я слышу шум на кухне. Не может быть, что кто-то из них решил пропустить работу. Это совсем не в их правилах.

Тихо идя по длинному коридору, я обдумываю самые худшие варианты развития событий. Удивительно, но забравшийся в дом грабитель пугает не так сильно, как шанс столкнуться один на один с мамой. Когда отца и брата нет рядом, она без преувеличения становится другим человеком, с которым никто из них не знаком. Наверное, открывшись мне, она хотела показать, насколько «особенной» меня считает.

На кухне оказывается завтракающий папа, и это не самый плохой исход.

Заметив меня на пороге комнаты, он молча кивает и возвращается к еде.

– Привет, а ты чего дома? – Я еще раз осматриваюсь, опасаясь, что мама все-таки здесь.

– Вчера допоздна работал и на один день взял отгул. Лара (так он называет маму) справится с сегодняшними встречами и без меня.

– Понятно, – я киваю, понимая, что наш очередной разговор зашел в тупик. – Я пойду в душ, мне на учебу скоро.

– Скажи, Ясмина, – начинает он таким требовательным тоном, что у меня подкашиваются ноги, – правда, что у тебя ухудшилась успеваемость? Лара сказала, что тебе единственной вернули на переработку курсовую работу. Ты же понимаешь, что это недопустимо?

– Не единственной, – я тут же умолкаю, решив не оправдываться. Он сам учил меня никогда не сравнивать себя с другими. – Мне осталось переделать совсем немного.

– Хорошо, мне не хочется переживать еще и о подобной ерунде. – Он берет бумажное полотенце и медленно вытирает испачкавшиеся уголки рта. – Вы с братом уже достаточно взрослые, чтобы решать свои проблемы самостоятельно, не втягивая в это нас.

– Я и не собиралась, пап. – Я закусываю нижнюю губу, но все равно произношу то, что собиралась. – Мама, как всегда, преувеличивает.

– Довольно. – Он поднимает руку. – Поведение твоей матери – не тема для обсуждения. Отправляйся на учебу. Я надеюсь, что разговор на подобную тему состоялся у нас в последний раз.

– Так и есть. – Мне ничего не остается кроме как кивнуть и уйти прочь.

Именно папа причиняет маме так много боли, именно он сделал ее такой, и я искренне не понимаю, почему в таком случае он всегда ее защищает? Как так выходит, что никто из родителей никогда не оказывается на моей стороне?

Ник

По дороге на учебу я делюсь планом переезда с Лунарой. Она целых полчаса пытается меня переубедить, но, осознав всю тщетность этой затеи, соглашается помочь. Сидя в автобусе, мы вместе просматриваем объявления, пытаясь найти наиболее удачный вариант. Какие-то квартиры отпадают из-за удаленности от университета, какие-то из-за цены, а какие-то из-за негативных отзывов об арендодателе.

– Может, стоит рассмотреть студии с небольшой площадью? – предлагает Лу, когда мы уже выходим из транспорта и движемся в сторону универа.

– Утром мама снова говорила про соседа. – Я устало вздыхаю. – Сказала, что обязательно хочет с ним познакомиться.

– Знаю, что врать нехорошо, но ты можешь привести ей под видом соседа абсолютно любого парня с учебы.

– Ты всерьез советуешь мне обмануть маму? Твою, на минуточку, новую лучшую подругу! – Я делаю вид, что шокирован и оскорблен ее предложением.

– Замолчи. – Она яростно пинает меня в бок локтем, и я едва не падаю в сугроб. – Просто лично мне невыносима мысль жить с незнакомцем. Я бы что угодно сделала, лишь бы избежать такой участи.

У меня вырывается смешок, чего не случалось уже очень давно. Мы с Лу переглядываемся, одновременно удивившись и обрадовавшись этой маленькой победе.

– Как представлю, что кто-то лежит в моей ванне! – Подруга хватается за голову. – Бррр!

– А вдруг получится найти кого-то из знакомых? Пустим клич по универу.

– Хорошая идея, – кивает она, – уж точно лучше обмана моей дорогой подруги.

Я снова коротко смеюсь. Может, постепенно все и правда вернется в прежнее русло. Сейчас мне тяжело и больно даже надеяться, но эта мысль яркой вспышкой проносится в сознании, и ничто не способно ее остановить.

На первых двух занятиях я снова ловлю на себе взгляды Ясмины, но теперь она обнаглела настолько, что даже не пытается это скрыть. Мое относительно умиротворенное состояние дает трещину. Яс подобным вниманием в очередной раз напоминает мне о том, что случилось. На перерыве я не выдерживаю и срываюсь с места, следуя за ней в коридор.

– Куда это ты собрался? – окликает меня Лу.

– Нужно кое с чем разобраться, дай мне пять минут.

– Хорошо, но…

Она говорит что-то еще, но я уже ничего не слышу, потому что выбегаю из кабинета и принимаюсь глазами искать эту негодяйку. Ясмина, скрестив руки на груди, стоит у окна и смотрит в пол.

– Что интересного показывают? – ехидничаю я, подойдя к ней.

Она окидывает меня с головы до ног небрежным взглядом, словно говорить с ней запрещено законом.

– Ты о чем?

– Ну, ты так внимательно изучала пол. – Я пожимаю плечами. – Вот я и спрашиваю, что там такого интересного?

Она даже не удосуживается хоть что-то ответить и демонстративно поворачивается ко мне спиной. Вот же…!

– Я – парень не гордый, обойду. – Несколько шагов, и я снова оказываюсь перед ней.

– Что тебе нужно, Ник?

– Чего, блин? – Хочется рассмеяться ей в лицо. – Это же ты задалась целью проделать во мне дыру.

– Да о чем ты? – Ей удается сохранять невозмутимость. Вот это выдержка. Годами что ли практиковалась в изображении показного равнодушия?

– Ты серьезно будешь отрицать, что пялишься на меня часами напролет?

– А что, есть на что смотреть? – Казалось сделать еще более скучающий вид уже нельзя, но нет – можно.

– Ты так решила надо мной поиздеваться? – Мне представлялось, что все только и будут, что жалеть меня. К подобной жестокости я оказался не готов. Не понимаю, как Лу могла дружить с таким человеком?

– Почему же поиздеваться? – Она задумчиво подносит указательный палец к подбородку. – Ты же в курсе, какие о тебе ходят слухи?

– Слухи? – Я слышу, как в висках громко стучит кровь.

– Пока тебя не было, Ник, – она говорит настолько отстраненно, что мне становится жутко при виде ее пустого невидящего ничего вокруг взгляда, – все только и делали, что болтали о том, что с тобой случилось на самом деле. Знаешь, о чем все подумали, когда ты попал в больницу?

– Догадываюсь, – будто не своим голосом отвечаю я. Лунара не раз слышала разговоры одногруппников. Они судачили о том, что я намеревался что-то с собой сделать. И они не так далеки от истины. – Ты поэтому так на меня смотришь?

– Я сама не своя с тех пор, как узнала, что ты, возможно, не хотел больше жить.

У меня внутри все замирает. Еще никто так открыто не говорил со мной о случившемся. Ни у кого не поворачивался язык говорить о смерти как о чем-то обыденном. В тот день я думал об этом всего несколько секунд, зато в больнице и после выписки часто размышлял о том, к чему все шло.

– Почему? – У меня неожиданно пересыхает во рту. – Почему ты сама не своя?

– Я не могу перестать спрашивать себя. – Прикусив нижнюю губу, она ненадолго замолкает, а затем продолжает. – Почему не я оказалась в такой ситуации, ведь мне тоже иногда хочется все прекратить.

– Что? – Я настолько шокирован услышанным, что с трудом держусь на ногах.

– Не переживай, Ник, – успокаивает она меня перед тем, как уйти, – говорить – это все, на что я способна.

– Подожди! – Я вижу, как она возвращается в кабинет, и понимаю, что должен сказать что-то еще. – А как же…

Она оборачивается и прерывает меня.

– Обещаю больше на тебя не смотреть.

Я оказываюсь не в силах идти вслед за ней, потому что у меня нет так нужных ей слов. Пропустить чужой крик о помощи тяжелее, чем свой собственный. Но я по-прежнему бессилен и ничего не могу изменить. Ни для себя, ни для нее, ни для кого-либо еще на этой планете. Мы все не более чем никто, и быть нам никем до конца этой гребаной жизни.

Ясмина

Случаются дни, когда я не чувствую. Знаю, что должна сказать, в какой момент улыбнуться, а в какой расстроиться. Знаю, когда следует радоваться, а когда предаваться печали. Знаю, но не могу заставить себя почувствовать. Я – чайник без воды, который пытается закипеть. Сегодня – как раз один из таких дней.

Еще вчера мне казалось, что Ник никогда не узнает о том, что творится у меня в голове, а уже сегодня я выливаю на него все без остатка. Он так сильно напуган из-за моих слов, будто прежде никто не говорил с ним о смерти. Стоит остановиться, перестать напоминать ему обо всем, через что ему пришлось пройти, но я не могу.

Ник не сразу возвращается в кабинет, а, когда наконец появляется, на нем нет лица. Еще более бледный, чем обычно. Я вижу, как он замыкается в себе, как не реагирует на прикосновения Лу и не отвечает ни на один из ее вопросов. Из-за меня он тоже лишается чувств и, наверное, думает, что я сделала это специально. Больно ранить людей – это ведь так на меня похоже.

На следующем перерыве я остаюсь на месте, а Ник молча собирает вещи и уходит с занятий. Лу пытается его остановить, но безуспешно. Он, что для него не свойственно, грубо вырывается из ее рук и, ни с кем не попрощавшись, пулей вылетает из кабинета. Как только он исчезает из виду, бывшая подруга переводит взгляд на меня. Мне в новинку подобная ярость в ее глазах. Похоже, случившееся с Ником, оставило отпечаток и на ее душе.

– Что ты ему сказала?! – Она никогда не говорила со мной в подобном тоне, но я понятия не имею, что чувствую по этому поводу.

– Ничего.

– Теперь, когда у тебя нет возможности донимать меня, ты решила переключиться на Ника? – Лу бесцеремонно кладет руку на мое плечо и легонько толкает. – Ты же знаешь, что был в больнице! Почему ты такая жестокая, Яс?

Ее темно-карие глаза блестят от выступивших слез. Она одергивает руку, словно вспомнив, что я чумная, а моя кожа ядовита. Может, так оно и есть.

– Ник явно поехавший, вот и все, – говорит один из наших недоумков-одногруппников. – Думаю, ему стоит вернуться туда, откуда его недавно выпустили.

– Что ты сказал? – Лу оборачивается, и я вижу, как подкашиваются ее ноги, но она продолжает стоять и смотреть обидчику в глаза. В этом вся она.

– Он прав, – соглашаюсь я, – Нику нужна помощь.

– Может, нужна, и он ее получит. А кто поможет вам с вашими гнилыми сердцами? – Она снова поворачивается ко мне и почти шепотом добавляет: – Не смей на него смотреть, не смей напоминать ему о произошедшем, не смей с ним даже говорить, ты меня поняла?

– Могу сказать тебе то же самое. – Я поднимаюсь с места, небрежно сбрасываю все вещи в сумку и направляюсь к выходу, напоследок бросив еще пару фраз для бывшей лучшей подруги. – Забудь о моем существовании Лу.

Уже за дверью я слышу, как кто-то говорит, что в группе завелось сразу два психованных неадеквата. Очевидно, речь обо мне и Нике. Видимо, мои попытки все скрыть с треском провалились. Какое счастье, что мне по-прежнему плевать.

Я выбегаю из института и через пять минут уже сажусь в свою машину. Бросаю сумку на заднее сидение, включаю музыку и закрываю глаза. Как по заказу играет «Меня не будет» ANIKV feat. SALUKI.

Сколько всего ещё ты сломаешь?

Как лавина скрыла метель

Половину наших недель.

К сожалению, я ломаю не только свою жизнь, но и паразитирую на окружающих. Лу должна сказать мне «спасибо», что мы перестали общаться. Как только она избавилась от нашего с Савой общества, ей определенно стало лучше. Наша семья вся такая. Отравляющая и насквозь прогнившая.

Неожиданно дверь в машину открывается, и в салон врывается ледяной ветер, а вместе с ним на пассажирском сидении появляется Ник.

Я растерянно хлопаю глазами, не веря, что он действительно здесь.

– Что тебе нужно? – вопрошаю я, но он на меня даже не смотрит. – Эй, ты меня слышишь? Я с тобой говорю, але!

– Думаешь, это забавно? – хриплым голосом говорит он. – Тебе лишь бы поддеть, да? Вот что ты делала с Лу. Говорила слова, от которых ей становилось хреново. Ты и твой брат…

– Что?! – выкрикиваю я, и мой голос перебивает музыку из динамиков. – Кто мы, по-твоему?

– Я не знаю, что с вами не так. – Он находит в себе смелость посмотреть мне в глаза. – Как и не знаю, что за фигня творится со мной.

– Уходи, Ник.

– Почему?

– Лу считает, что я на тебя плохо влияю.

– Так и есть. – Он небрежно проводит рукой по волосам.

Я смотрю на него и вдруг осознаю, что никогда не видела его таким: с невзрачной русой шевелюрой и без ярких изумрудных линз в глазах. Ник, которого я знаю, оказывается иллюзией; человек, сидящий в нескольких сантиметрах от меня, – незнакомец.

Мы молчим. Тишину прерывает лишь тревожная музыка. Пронзительные, временами становящиеся истеричными, ноты погружают в подобие гипнотического транса. Закрыв глаза и откинув голову на спинку сиденья, я слушаю «Circles Out Of Salt» Snow Ghosts и изо всех сил стараюсь не подпевать, как вдруг еще недавно бесцветный и глухой голос Ника обретает приятные певучие бархатные мотивы.

And you hold the pieces that cut through the night

The very last moment of light

As I open my arms to the depths below.

Tear it from my heart.

И ты держишь осколки, которые прорезают ночь,

Самый последний момент света,

Когда я открываю свои объятия глубинам внизу.

Оторви это от моего сердца.

– В этой песне так часто повторяется фраза: «Tear it from my heart». – Мои глаза остаются закрытыми. – И сколько бы я ее ни слушала, мне каждый раз хочется кричать на этом моменте.

– Есть что-то, что ты бы хотела оторвать от своего сердца? – спрашивает он так, будто вовсе не нуждается в пояснении. – Можешь не отвечать. Сегодня в коридоре я сам все видел.

– Кто-то из группы назвал нас с тобой психованными, – выпаливаю я, даже не подумав, что это может его задеть.

Но он начинает смеяться. Сначала сдержанно и приглушенно, но затем его смех становится заливистым, слишком громким и даже жутким. А что еще хуже – заразительным. Тихо смеясь, я открываю глаза и вижу его. Не того фальшивого парня с выкрашенными в пепельный цвет прядями и точно не того, кто бы стал прятать свои серые, похожие на ртуть, глаза. Сейчас, когда он так искренен и честен с самим собой, его привычный образ дает трещину. Маска, все это время искажающая изображение, рассыпается, и передо мной появляется настоящий Ник.

– Что с тобой? – Оказывается, он уже не смеется. – Ты смотришь на меня так, будто я привидение.

После его слов я резко выхожу из оцепенения. Наверное, так бывает, когда тебе приоткрывается завеса в чужой внутренний мир. Вот почему Лунаре так нравится изучать других людей. Может, она права, и внутри каждого из нас находится целая планета, отдельная вселенная, жизнь которой зависит от наших поступков и чувств? Ну, нет. Все это полнейший бред. Решительно тряхнув волосами, я сбрасываю с себя эти странные мысли.

– Ты был похож на Джокера, когда смеялся, – отвечаю я, окончательно придя в себя.

– Приму за комплимент. – Ник рассеянно кивает. – Думаю, мне пора.

– Тебе изначально не нужно было приходить.

– Я это уже понял. Больше этого не повторится. И, Яс… – Он уже держится за дверную ручку.

– Что?

– Лу права, нам лучше держаться друг от друга подальше. – Его голос серьезен как никогда. Сейчас трудно поверить, что еще несколько мгновений назад он так искренне смеялся в моем присутствии. – Я все еще прохожу терапию, мне становится лучше, но наш сегодняшний разговор…

– Я все поняла, не продолжай.

– Хорошо. Тогда пока?

– Да, пока.

Когда Ник уже открывает дверь и одной ногой оказывается на улице, я окликаю его, и он оборачивается.

– Прости меня. – Извинение неожиданно срывается с моих обветренных от мороза губ.

– За что? – Видно, как сильно он недоумевает.

– За то, что постоянно называла тебя тупым ютубером. – Я опускаю глаза, потому что мне действительно стыдно, и это первая сильная эмоция за последние несколько дней. – Ты живой человек, а не образ на экране. Прости, что забыла об этом.

Ник скептически окидывает меня удивленным взглядом, но уголки его губ ползут вверх, превращаясь в одобрительную улыбку.

– Спасибо, конечно, но это ничего не меняет. До встречи, Яс. – Он уходит, осторожно закрыв за собой дверь.

По дороге домой я вдруг понимаю, почему все так вышло. Причина в том, что мы с ним слишком похожи. Мы – одинаково заряженные частицы, а всем известно, что они неизбежно взаимно отталкиваются друг от друга.