Kitobni o'qish: «Зачем мир воюет. Причины вражды и пути к примирению»

Name: Зачем мир воюет. Причины вражды и пути к примирению
Author: Кристофер Блаттман
ISBN: 978-5-04-195135-1

Кристофер Блаттман

Shrift:

Why We Fight: The Roots of War and the Paths to Peace by Christopher Blattman

Введение

Наполеон в третий раз позвонил в дверь. «Уверен, он здесь», – произнес он, обернувшись к нам. Я стоял на тротуаре рядом с его напарником Чарльзом и моей коллегой Меган. Мы с ней, явные чужаки, сопровождали этот дуэт в течение дня.

Нап и Чарльз, в отличие от нас, выросли в чикагском районе Вест-Сайд. Оба в юности были главарями устрашающих местных банд. В наши дни большинство обитателей Северного Лондейла знает эту седовласую парочку с их неустанным вниманием к различным точкам района, в которых тусуются наркоманы. Они стремятся отговорить юные версии самих себя от торговли наркотиками и насилия, в том числе таких парней, как Джонни.

Джонни был главарем местной компании. Компании, шайки, клики – стариканы типа Напа подбирают разные определения для групп молодежи, сбывающих наркоту и торгующих патронами на улицах Лондейла. Он никогда не использует термин «банда». «Это не банды, – как-то сказал мне Нап, качая головой. – У нас была организация, дисциплина, правила. А это просто… Совсем не то». Современные шайки – разрозненные, мелкие версии крупных, объединенных криминальных структур, которые некогда господствовали в черных кварталах типа Лондейла. Да, Нап разглагольствовал о «современных пацанах» с апломбом бывшего лидера банды, но в его тирадах была доля истины.

Стоял теплый осенний день, листва на деревьях, высаженных вдоль улицы, уже начала желтеть, но еще не опадать, скрывая крылечки трехэтажных семейных особняков в густой тени. Несколько молодых парней сидели неподалеку от нас на одном из крылечек, переговариваясь и поглядывая вдоль улицы. В то время я еще был новичком в Чикаго. Это тихое местечко ничем не напоминало криминальные районы, которые я видел по ТВ. Как объяснил нам Нап, это место называется Святой землей. Несколько здешних кварталов – родина Вайс Лорде, одной из крупнейших и наиболее влиятельных уличных банд в американской истории.

Парни со своих крылечек внимательно смотрели спектакль, который устраивала у них на глазах наша небольшая группа в неоновых жилетках, накинутых поверх обычной одежды. Чужаки были редкостью в Святой земле, И сегодня чужаки стучали в дверь их главаря.

Кто другой уже махнул бы рукой на Джонни, но Нап и Чарльз проявили настойчивость. Чарльз крикнул: «Эй, кто знает, где Джонни?» – а затем двинулся в сторону группы парней.

По всему городу социальные работники типа Напа и Чарльза разыскивали тысячу таких, как Джонни. С большой вероятностью, молодые люди вроде него в ближайшие месяцы должны были стать причиной ряда криминальных событий. В предыдущем, 2016 году количество убийств в Чикаго выросло на устрашающие 58 %. Нап и Чарльз олицетворяли собой идею о том, как снизить эти показатели.

Среди парней прошел слух о том, что предлагают Нап и Чарльз. «Вы из этой программы?» – спросил один из них. Он сразу расслабился и усмехнулся. Программа предлагала переход к новой жизни: 18 месяцев официальной работы и зарплаты, плюс каждую неделю по 10 часов поведенческой терапии, Больше всего его интересовала работа, «Как ее получить?» – поинтересовался еще один парень.

Как только Нап начал рассказывать, дверь дома Джонни распахнулась. На пороге появился невысокий, стройный, сложенный будто легкоатлет, каким он когда-то и был, уверенный в себе молодой человек. На нем была надета майка с изображением Супермена и черные тренировочные штаны. За его спиной стояла девочка лет двух. «Извините, – произнес он, – мы спали».

Брат Джонни был главарем шайки, заправлявшей в этом квартале. Месяц назад его пристрелили парни из конкурирующей «компании». Теперь Джонни стал «младшим боссом».

Оглядев нас с головы до ног, он спросил: «Что надо?» В это время его дочь уселась на трехколесный велосипед и покатила по тротуару. Нап и Чарльз принялись посвящать Джонни в перспективы, которые откроются перед ним, если он согласится принять участие в программе. Если им удастся его уговорить, за ним, с его авторитетом и харизмой, с большой вероятностью, потянутся другие. Кроме прочего, Нап и Чарльз надеялись, что это заставит команду Джонни отказаться от идеи мести своим конкурентам. Позже Нап скажет: «Видели, как эти парни держатся за него? Так выглядит настоящий босс».

Через три недели, когда Джонни возвращался домой со своей новой работы, возле него притормозил автомобиль. «Младший босс» получил 16 пулевых ранений в грудь, ноги и правую руку. К счастью, ему помогли навыки бывшего легкоатлета: добежав до магазинчика на углу, он, обливаясь кровью, упал, но выжил. Своей войны Джонни избежать не удалось.

Почему группы молодых людей вроде него впутываются в кровавые разборки, убивая таких же парней? Что с этим может поделать пара стариков типа Напа и Чарльза, не говоря о совершенно посторонних людях вроде меня?

Когда становишься свидетелем жестоких вспышек насилия, нельзя просто переключиться и думать о чем-то другом. Даже если наблюдаешь за ними с безопасного расстояния, значимость всего остального на этом фоне бледнеет. Именно это произошло со мной почти 20 лет назад.

Почему насилие имеет значение

До гражданской войны поездки по северу Уганды представляли собой длительные перемещения по сухим, пыльным проселочным дорогам, вдоль которых на протяжении многих миль колыхались травы выше человеческого роста. Зеленые в сезон дождей, бурые во время засухи, эти заросли покрывали бескрайние равнины, прерываемые редкими факториями и пастбищами.

Большинство семей народа ачоли занимались фермерством и скотоводством. Они жили в поселениях, состоящих из круглых хижин с гладкими глиняными стенами и коническими соломенными крышами, посреди маисовых полей и стад домашнего скота. На этой территории страны, известной как Ачолиленд, некогда жило больше коров, чем людей. Предположу, что это было прекрасно.

К тому времени, когда я оказался на севере Уганды, травы росли по-прежнему, но коровы, сельскохозяйственные угодья и живописные хижины давно исчезли. Более двух десятилетий здесь бушевала гражданская война. Страх перед повстанцами и угандийской армией вынудил почти два миллиона человек перебраться в перенаселенные лагеря, созданные в считаных милях от их опустевших и заросших дикой растительностью земель.

В лагерях стояли такие же круглые хижины с бурыми стенами и соломенными крышами. Но теперь вместо идиллических усадеб, окруженных зеленью и домашним скотом, хижины лепились одна к другой на голой, выжженной солнцем земле. Пройти между ними можно было, только пригибаясь под свисающими крышами, которые едва не касались друг друга. Так выглядела территория отчаяния.

Правительство зачистило провинции от людей и переместило их в эти убогие поселения. Таким образом солдатам было проще охотиться за повстанцами, а мятежникам – труднее добывать себе пропитание и прочие припасы. Классическая стратегия и одновременно – военное преступление, поскольку миллионы людей лишались из-за свободы и средств к существованию.

Этим семьям было запрещено обрабатывать близлежащие земли. Они влачили жалкое существование, перебиваясь бобами и мукой, которые еженедельно привозили в поселения ооновцы. Двери хижин были сделаны из сплющенных жестяных канистр, на каждой из которых красовалась надпись: «Рафинированное растительное масло. Не для продажи или обмена. Предоставлено американским народом».

Я совершенно не собирался туда ехать. Мне было 30 лет, я писал докторскую по экономике в Калифорнийском университете в Беркли, Экономисты обычно не ездят ни в зоны активных боевых действий, ни в лагеря для перемещенных лиц. Диссертационная комиссия была единогласна: «Не стоит». Однако я все же попал туда и первым делом спросил себя: «Что я здесь делаю?»

Я изучал одно племя, которое интересовалось доходами и их увеличением. Именно эта одержимость привлекла меня в Восточную Африку: я изучал промышленный и экономический рост в Найроби, мирном городе в нескольких сотнях миль от северной Уганды. Война была маленькой, ограниченной, далекой и, соответственно, недостойной особого внимания. Я, как и миллионы жителей этой процветающей столицы, занимался своими делами. Меня никак не касалась разворачивающаяся неподалеку трагедия. По крайней мере до того момента, как один местный жулик отвлек меня разговором за ланчем, а его напарник стибрил мой рюкзак, лэптоп и все прочее.

После этого мне пришлось проводить дни в интернет-кафе. В Кении связь осуществляется с черепашьей скоростью по телефонной линии. Если мне еще раз встретится тот жулик, я обниму его с благодарностью. Ведь такая медленная связь означает, что каждое электронное письмо загружается 10 мучительных минут. Во время этих электронных интерлюдий делать нечего, и люди, сидящие бок о бок за компьютерами, совершенно естественно заводят беседы с соседями. Так однажды я повернулся к женщине, сидевшей рядом, и заговорил с ней.

Джинни Аннан только что вернулась из рабочей поездки на север Уганды, где шла война, до которой никому не было дела. Гуманитарный работник и аспирантка философского факультета, она подозрительно осмотрела меня с ног до головы. На мне был костюм, а от европейцев в костюмах в Африке редко можно ждать чего-то хорошего. Но я был в курсе того, что происходит, и ей показалось, что меня интересует эта война, чего она не могла сказать о большинстве тех, с кем встречалась. В итоге она дала мне шанс.

Через пару месяцев я ехал с ней по иссохшим пыльным дорогам, восхищаясь милями бесконечных травяных лугов и надеясь, что нам не встретятся повстанцы. Надо признать, что я согласился на эту поездку в основном потому, что меня заинтересовала Джинни. Но, кроме этого, у нас была одна общая идея. После десятилетий войны никто не знал истинных потерь среди молодых мужчин и женщин – перемещенных, убитых, мобилизованных. Джинни понимала войну и психологический ущерб от насилия, а я – экономику, обзоры и статистику. Мы объединили свои силы, наняли команду местных и ближайшие два года провели, изучая людей, пострадавших от конфликта. В ходе исследования мы пытались собрать убедительные цифры, выясняли, какие программы могут помочь, и проверяли, какие из них работают лучше всего. Суровые последствия конфликта были видны повсюду. Мы были подавленными счетоводами.

Я еще не был влюблен в Джинни, но после месяцев, проведенных в Уганде, все к этому шло. Мы вместе писали свои диссертации, защитились и получили первую работу в Йеле. Нынче мы женаты уже 15 лет. У нас обоих большой список опубликованных научных работ. Но самые главные результаты нашей совместной деятельности – одиннадцатилетняя дочка и девятилетний сын.

Та случайная встреча в кафе с медленным интернетом безусловно повлияла и на мою карьеру. В северной Уганде я узнал о существовании более жестокого насилия, чем мог себе когда-либо представить. Молодые люди, с которыми я встречался, рассказывали жуткие истории, о которых не хочется вспоминать. Я ощущал, что никак не могу восстановить справедливость. Это были одни из самых мучительных месяцев в моей жизни, которые заставили меня переосмыслить если не все, то очень многое.

В последующие годы я понял, что успех общества не только в преумножении благосостояния. Он в том, чтобы группа повстанцев не захватила в рабство твою одиннадцатилетнюю дочь, взяв ее в жены. Он в том, чтобы сидеть на крыльце своего дома, не опасаясь случайной пули от перестрелки на дороге. В том, чтобы иметь возможность обратиться в полицию, суд или мэрию и добиться хотя бы подобия справедливости. В том, чтобы правительство никогда не имело возможности выгнать тебя с твоей земли или запихнуть в концентрационный лагерь. Экономист Амартия Сен называет это «развитие как свобода». Трудно представить нечто более значимое, чем свобода от насилия.

Конфликты делают нас беднее. Ничто не губит прогресс так, как конфликт. Он несет с собой крушение экономики, развал инфраструктуры, гибель и увечья людей, задержку развития целого поколения [1]. Люди перестают заниматься развитием, если каждый день ждут бомбардировок, этнических чисток или судебного произвола. Они не думают о достижениях, торговле, инвестициях. Им не до реализации новых идей или создания технологий.

В Чикаго каждый год происходит несколько сотен перестрелок. Это обходится американскому обществу, вероятно, в несколько сотен миллионов долларов. Экономист и философ-этик Адам Смит писал еще два с половиной века назад: «Мало что требуется для перехода государства от низшего варварства к высшему уровню благосостояния, кроме мира, посильных налогов и терпимого осуществления справедливости» [2].

Разумеется, думал я, если меня интересует процветание, равноправие и справедливость, меня должна интересовать и война.

Под словом «война» я подразумеваю не только события, разворачивающиеся в странах, которые участвуют в вооруженных конфликтах. Я говорю о любой продолжительной насильственной борьбе между различными группами. Это могут быть деревни, кланы, банды, этнические группировки, религиозные секты, политические фракции и нации. При этом корни борьбы должны иметь общие черты. Мы увидим это на примере североирландских зелотов, колумбийских картелей, европейских тиранов, либерийских повстанцев, греческих олигархов, чикагских гангстеров, индийских банд, геноцида в Руанде, английских футбольных хулиганов и американских захватчиков.

Услышав о перестрелках в северном Лондейле или на севере Руанды, кто-то наверняка подумает: «О-о, снова об этих местах», или «В нашем обществе это далеко позади», или «Мы не такие». Но это неправильно. Даже если вы читаете эту книгу, находясь в безопасном, мирном и процветающем месте, логика отдаленных конфликтов может объяснить события в прошлом вашей страны, продолжающиеся конфликты между народами, к которым принадлежите вы сами, и причины, по которым ваше правительство и его союзники до сих пор нападают на другие государства. Моя задача – дать универсальную схему для понимания общих сил, которые движут подобными катастрофами искусственного происхождения [3].

Я не ставлю перед собой задачу объяснить все существующие виды конфликтов. Когда я выше назвал войну продолжительной насильственной борьбой между группами, я тщательно подбирал слова. Одно из них – продолжительная. Длительные противостояния отличаются от кратковременных стычек. Короткие и смертоносные ссоры важны, но их гораздо легче объяснить раздражительностью, импульсивными ошибками и краткосрочными просчетами. Но настоящая загадка – почему противники годами и даже десятилетиями уничтожают себя и предметы своего вожделения.

Другой ключевой термин в определении войны – группы. Отдельные люди все время вступают в конфликты. Такие межличностные противостояния – это непосредственная реакция на те или иные действия или слова, и длится она, как правило, недолго. Если писать книгу о конфликтах вообще, придется подробно разбирать характерные особенности, которые мы унаследовали от наших предков, в том числе врожденный рефлекс «бей или беги» и легкость, с которой люди идентифицируют себя с членами своей группы. В это время войны – это длительные конфликты, в которых подобные реакции теряют значение. Человеческие рефлексы, конечно, никуда не деваются. Но большие группы, вступая в конфликты, совещаются и выбирают стратегии. В книге я буду говорить о поведении людей, которые занимаются дискриминацией, вступают в драки, устраивают суды Линча и просто убивают. Все эти проявления могут прояснить поведение больших конфликтующих групп [4].

Наконец, последнее важное слово в определении войны – насильственная. Ожесточенная борьба для групп – нормальное дело. Но одна из распространенных человеческих ошибок – смешение причин, которые вызывают резкое и враждебное противостояние, с причинами, при которых это противостояние переходит в насилие. Если ожесточенная конкуренция – это нормально, продолжительное насилие между группами – нет. Помните, что войн быть не должно. И большую часть времени их действительно не бывает.

Война – исключение, а не правило. Даже злейшие враги предпочитают ненавидеть друг друга в мирных условиях.

Наше внимание приковывают войны, которые происходят как в Северной Уганде или Северном Лондейле. Сводки новостей и книги по истории фокусируют наше внимание на горстке насильственных противостояний. Очень мало кто пишет книги о бесчисленных конфликтах, которых удалось избежать. Но мы не можем смотреть только на проявления враждебности, как и студент-медик не должен изучать только неизлечимо больных, забывая, что большинство людей здоровы.

В этой книге мы попытаемся отойти от такого нерепрезентативного взгляда. Возьмем, например, конфликты на этнической и религиозной почве. Политологи подсчитали все этнические и религиозные группы в Восточной Европе, Центральной Азии, Южной Азии и Африки, для которых восстания и чистки считаются своеобразным эндемиком. Они сосчитали количество пар, достаточно близких, чтобы конкурировать между собой, а затем обратили внимание на те, которые действительно вступали в конфликт. Так, выяснилось, что в Африке ежегодно приходится примерно один серьезный случай этнического насилия на 2 тысячи потенциальных. В это время в Индии ежегодно происходит менее одного восстания на 10 миллионов человек, а максимальное количество смертельных случаев – 16 на 10 миллионов человек. Для сравнения: среднее количество убийств в крупном городе США – 16 на 100 тысяч жителей. Это в тысячу раз превышает количество смертей в ходе религиозных конфликтов в Индии. Даже при сильном различии в этих данных ясно, что большинство групп, даже враждебно настроенных, живут бок о бок без насилия: враги предпочитают взаимную ненависть в мирных условиях [5].

Это можно видеть и на международном уровне. Например, длительная конфронтация между Америкой и Советским Союзом поделила Европу и весь мир на две части, даже не используя ядерное оружие. Сегодня продолжается противостояние между Пакистаном и Индией, отношения между Северной и Южной Кореей зашли в мрачный тупик, безвыходное положение сохраняется в Южно-Китайском море. Можно при этом вспомнить поспешный, но мирный уход Франции и Англии из их африканских колоний, как только стало ясно, что там могут начаться войны за независимость, плюс ненасильственный уход Советского Союза из Восточной Европы. Существуют общества, разрываемые политическими фракциями, озлобленные и поляризованные классовыми и идеологическими противоречиями, которые тем не менее выясняют отношения в парламентах, а не на полях сражений. Однако мы каким-то образом склонны забывать об этих событиях.

Мы пишем книги о великих войнах и упускаем из виду периоды мира. Мы обращаем внимание на кровавые спектакли как на самые яркие события. Тем временем моменты компромиссов попросту ускользают из нашей памяти [6].

Внимание к таким историческим провалам объясняется предвзятостью отбора – логической ошибкой, к которой мы все склонны. У этой ошибки есть два важных последствия. Первое – сильное преувеличение количества насильственных действий. Наверняка вы не раз слышали фразы вроде: «Мир полон конфликтов», «Война – естественное состояние человечества», «Вооруженное противостояние между [вставьте названия великих держав] неизбежно». Вот только ни одно из этих утверждений не соответствует действительности.

Не учитывать конфликты, которых человечеству удалось избежать, – значит, совершать вторую опасную ошибку. Концентрируя внимание на периодах, когда мир не удалось сохранить, пытаясь выделить причины, которые к этому привели, легко можно получить обычный для таких случаев набор: порочный лидер, историческая несправедливость, невыносимая нищета, сердитые молодые люди, дешевое оружие, природные катаклизмы. Но, если присмотреться к периодам, когда стороны конфликта не находились в состоянии войны, окажется, что обстоятельства во многом были такими же. Иными словами, так называемые причины войн – обыденность. В отличие от продолжительного насилия.

Когда во время Второй мировой войны американские бомбардировщики возвращались на базы после налетов, их корпуса и крылья были изрешечены пулевыми пробоинами. Командование приказало инженерам усилить броневую защиту этих частей. Но статистик по имени Абрахам Вальд не согласился с этим и заявил, что инженерам следует, напротив, усилить защиту двигателей и кабины пилотов, где у возвращавшихся с заданий машин пробоин практически не было. Он вычислил, что отсутствующие пулевые пробоины должны быть на самолетах, которые не возвращались на базу. Попадания в кабину или двигатель приводили к гибели самолета – вот почему никто не видел вернувшиеся бомбардировщики с пробоинами в этих частях. Это говорит о том, что военные сосредоточили внимание только на одной части примеров, поэтому неправильно определили дальнейшие действия. Такие очевидные в ретроспекции ошибки мы совершаем снова и снова.

Командование ВВС США столкнулось с проблемой отбора, которая также называется предвзятостью или ошибкой выжившего. Когда речь идет о войне, мы, напротив, склонны уделять слишком много внимания периодам, когда мир не удалось сохранить. Но если самолеты изрешечены пулями от носа до хвоста, невозможно сказать, какие попадания оказались фатальными, – ведь мы не сравниваем их с теми, которые уцелели и вернулись на базу. То же происходит, когда вы смотрите на войну и пытаетесь вычислить, что к ней привело. История каждого противостояния изрешечена пулевыми пробоинами: нищетой, раздражением и свободным доступом к оружию. Но далеко не все раздраженные люди поднимают восстания, большинство молодых людей не устраивают разрушительных бунтов, и даже вооруженные до зубов группы предпочитают холодную войну горячей.

Чтобы обнаружить реальные корни конфликта, нужно обращать внимание на противостояния, которые не переросли в войну. Соперники могут спорить и проявлять враждебность. Группы могут быть поляризованными. Они часто хорошо вооружены. Они унижают и порочат друг друга, в том числе демонстративно бряцая оружием. Это нормально – в отличие от кровопролития и разрушения.

Когда в следующий раз откроете газету или книгу об истории, попробуйте за всей напыщенностью и воинственностью разглядеть политиков, которые произносят речи, призывающие к умиротворению. Обратите внимание на противников, которые неделю-другую обмениваются ракетными ударами, а затем прекращают враждебные действия. Подумайте о советниках, которые нашептывают на ухо своим лидерам: «Мир, сэр!» Начните обращать внимание на генералов-ветеранов, которые напоминают менее опытным, но полным энтузиазма офицерам, какие бедствия их ждут впереди. Казначеев и прочих хранителей кошельков, которые трезво указывают, что война – слишком дорогое «удовольствие», обнаружить еще проще. Именно возможные мучения и затраты – то, что приводит большинство соперников к компромиссу.

Почему даже злейшие враги предпочитают мир

Голоса, призывающие к миру, обычно одерживают верх по одной простой причине: война разрушительна. Это массовая гибель солдат, страдания гражданских лиц, голодающие города, разграбленные запасы, нарушенная торговля, уничтоженная промышленность, банкротство правительств. Примерно 2500 лет назад китайский полководец Сунь Цзы так сформулировал это в трактате «Искусство войны»: «Никогда еще не бывало, чтобы война продолжалась долго и это было бы выгодно государству»¹.

Даже самые непримиримые противники предвидят последствия активного противостояния. Цена его ужасающа. Вот почему стороны стремятся прийти к соглашению, при котором нет риска уничтожения. В самый горячий момент могут происходить кровопролитные стычки. Но рано или поздно верх одерживают холодные головы.

Они ищут пути к компромиссу. Как сказал однажды Уинстон Черчилль, «встречаться лицом к лицу лучше, чем воевать». На каждую войну, которая случилась, приходится тысячи других, которых удалось избежать благодаря дискуссиям и уступкам. Переговоры и война – альтернативные способы получить сторонами желаемое. Это имел в виду председатель Коммунистической партии Китая Мао Цзэдун, когда в 1938 году говорил: «Политика – это война без кровопролития, а война – политика с кровопролитием». Мао повторял прусского генерала Карла фон Клаузевица, который на 100 лет раньше заметил: «Война – это продолжение политики другими средствами».

Нельзя забывать, что одна из этих двух стратегий губительная. «Компромисс или битва» ставит перед соперниками суровый выбор: заполучить неповрежденный приз мирным путем или каждому заплатить громадную цену, рискнув захватить истрепанные останки. Деструктивность конфликта означает, что для обеих сторон почти всегда лучше найти мирный раздел, чем ввязаться в войну.

Вот почему на протяжении всей мировой истории большинство выбирало мирный путь: 7 тысяч лет назад цивилизации ради спасения свои городов от разграбления регулярно откупались от так называемых варваров – кочующих обществ скотоводов и умелых воинов. Аналогичным образом большинство империй предлагали слабым государствам сдаться, выплатив дань вместо вторжения. В маленьких городах и поселениях клан, к которому принадлежал человек, совершивший убийство, предлагал семье жертвы «кровавые» деньги, чтобы избежать серии актов возмездия и длительных междоусобиц. Все эти люди понимали, что лучше выплатить компенсацию, чем воевать.

Другой пример – многовековые распри между «простым» народом и аристократами в Европе. Когда ситуация с оружием, сельским хозяйством или демографией складывалась в пользу крестьянства, так что народные массы богатели и начинали требовать больше прав, знать оказывалась перед выбором: воевать или идти на уступки. Историки уделяют большое внимания великим крестьянским восстаниям – считаному количеству случаев, когда аристократия не желала подчиняться требованиям народа. Но гораздо чаще элиты делились привилегиями: предоставляли избирательное право наиболее влиятельным торговцам, снижали арендную плату для наиболее скандальных крестьян-земледельцев или раздавали хлеб самым неуправляемым городским бандам. Благодаря готовности идти на уступки постепенная демократизация Европы была длительной чередой революций без мятежей.

Государства предпочитают сражениям умиротворение. Нередко развивающиеся страны скупали или захватывали территории без единого выстрела, а более слабые с этим просто смирялись. Европейские державы при случае старались избегать войн за колонии. Небольшая группа монархов проводила конгрессы, чтобы спокойно кроить территории в Восточной Европе, Африке и других отдаленных местах. Сходным образом развивающиеся Соединенные Штаты выкупили Аляску у России, значительный кусок Среднего Запада у Франции и пытались купить Кубу у Испании в качестве альтернативы вторжению.

Современные концессии территорий проводятся более тонко: право на добычу полезных ископаемых, строительство гидроэлектростанции на Ниле, продолжающиеся переговоры о том, кто контролирует Южно-Китайское море. При этом большинство важных элементов переговоров не касаются территорий. Гегемоны вроде Соединенных Штатов, России или Китая выкручивают руки слабым странам, вынуждая их сворачивать свои военные программы, поддерживать нужную им политику или изменять законодательство. Вооруженное сопротивление правительств этих стран – большая редкость, сколь бы справедливой ни была международная система. Тем временем внутри отдельных стран политические фракции находят оригинальные способы перераспределять политическое влияние при изменении соотношения сил. Набравшие силу меньшинства получают гарантии непропорционального большого количества мест в парламенте или права вето. И все это абсолютно мирные сделки.

К сожалению, наступление мира не гарантирует равенства или справедливости. Если одна из сторон имеет сильные переговорные позиции, она может диктовать свои условия. Более слабый соперник может быть недоволен своей малой долей влияния или выгоды, но вынужден согласиться. Мир полон таких вопиющих, но мирных несправедливостей: группы этнических меньшинств контролируют вооруженные силы и правительство, господствуя над большинством; узкие круги аристократии владеют всеми землями и производством в своей стране, оставляя крестьянам ничтожно малую часть; военные сверхдержавы диктуют мировой порядок всем остальным странам. Для большинства аутсайдеров цена и риски революций слишком высоки, так что при всей несправедливости поднимать мятеж бессмысленно.

Компромисс – это правило, потому что для групп характерно стратегическое поведение. Группы соперников ведут себя как игроки в покер или шахматы: стараются думать наперед, оценивать силы оппонентов, выбирая для себя оптимальный план действий. Иногда они совершают ошибки, например, не владея достаточным количеством информации. Но у них есть мощные стимулы сделать для победы все, что в их силах.

Эта наука о стратегиях называется теорией игр. Она показывает, как одна из сторон будет вести себя, опираясь на предполагаемые действия другой стороны. В этой книге, начиная с первой главы, мы рассмотрим стратегический выбор «компромисс или конфликт». При этом мы не будет следовать теории игр слепо. Некоторые используют ее модели для создания образа неразумно рационального вида — так называемого Человека экономического, или Homo economicus. Нас этот вид интересует потому, что его представители совершают огромное количество насилия. К сожалению, в особых обстоятельствах прямой конфликт оказывается лучшим стратегическим выбором. Но группы и их лидеры не всегда действуют логично и не могут предвидеть всего. У больших групп людей и вовсе не бывает согласованного мнения о том, что точно представляет собой политическое образование.

Эта книга посвящена Человеку неразумному (Ното unreasonablus), Человеку справедливому (Homo righteosus) и другим человеческим породам, которые смогли обнаружить историки, биологи и социологи. Глава за главой мы познакомимся с каждым из них. Круг наших интересов при этом всегда будет определять простая стратегическая игра, ведь можно быть уверенным, что большинство человеческих групп, независимо от вида, который они представляют, всегда действуют в собственных интересах.

Пять причин для войны

Почему же люди воюют? Теперь, когда мы договорились мыслить в стратегических терминах и не впадать в грех предвзятости отбора, у нас в распоряжении появился новый способ ответить на этот вопрос. А именно: что-то должно повлиять на нормальные стимулы к компромиссу и толкнуть оппонентов от обычного поляризованного и вздорного поведения к решению споров через кровопролитие. К счастью, существует всего лишь пять логических причин для такого перехода. В первой части книги мы разберем каждую из них, представив пять логических доводов, которые ликвидируют стимулы к компромиссу.

Первая причина – неконтролируемые интересы. Издержки войны – главный стимул к миру, но, когда люди, решившие развязать войну, не отчитываются перед остальными членами своей группы, они могут игнорировать все эти издержки. Иногда лидеры надеются получить личную выгоду от конфликта, поэтому стремятся ввязаться в него. Неконтролируемые лидеры такого толка – одни главных катализаторов конфликтов в мировой истории.

Вторая причина – нематериальные стимулы. Иногда совершение насилия приносит нечто ценное, например, возмездие, статус или господство. В иных случаях насилие – единственный путь к праведному финалу: славе, свободе или победе над несправедливостью. Для некоторых групп эти нематериальные вознаграждения могут компенсировать любые потери, заслонив стоимость войны и оттолкнув от компромисса.

Третья причина – неопределенность, исключающая возможность сделки. Логику этого явления можно сравнить с игрой в покер: игрокам неизвестно, какие карты на руках у оппонентов, но они знают, что у противников есть стимулы их обманывать. Всегда пасовать при этом – явно не лучшая стратегия. При угрозе войны, без знания намерений противника, точно так же появляется смысл поднять ставки. Недостаток информации в этом случае становится аргументом в пользу нападения, даже если оно по определению губительно.

Четвертая причина – так называемая проблема обязательств. Обычно, когда соперник значительно сильнее, лучший вариант – уступить ему. Но что, если вы заранее узнаете о том, что он наращивает силы? В этом случае игра на опережение и упреждающий удар кажутся разумными. Если грядущее изменение баланса сил достаточно серьезно, стремление атаковать может оказаться непреодолимым. Что в этом случае сможет предложить взамен ваш противник? Пообещает, что не воспользуется преимуществом, когда наберет достаточно сил? Но он не может взять на себя обязательство так поступить, и вы оба это знаете. Проблема обязательств в том, что соперники предпочли бы политические торги во избежание военных потерь. Но никто из них не может считать договоренности такого рода достаточно надежными.

Пятая и последняя причина – компромиссу мешают заблуждения или неверное восприятие. Мы можем быть чрезвычайно уверенными в себе и считать, что другие разделяют наши ценности и сходным образом смотрят на мир. Мы можем демонизировать наших врагов, приписывая им самые злобные мотивы. Даже в самых больших группах мы можем крепко держаться за ошибочные убеждения. Мы лишаемся способности найти вариант сделки, которая устроила бы и нас, и наших противников. Конкуренция и склонность к конфликтам только усиливают эти ошибочные суждения.

Даже если все пять причин выглядят для вас достаточно разумными, вы можете продолжать скептически относиться к идее о том, что ими можно объяснить любую войну. Вам может казаться, что существует отдельный повод для каждой войны и война по любому поводу. Но по большей части все аргументы, которыми оправдывается любой военный конфликт, сводятся к этим пяти объяснениям, просто скрываемым под разными личинами. Очень важно научиться их распознавать.

Названная пятерка – не часть новой теории войн. Я не пытаюсь сказать: «Верьте в эти причины – все остальные книжки ошибаются». К этим пяти пунктам я предлагаю относиться как к типологии или способу организовать уже существующие теории и учения.

Я хочу показать, что нет необходимости выбирать какую-то одну теорию войн. Эти пять причин охватывают выводы, которые делали тысячи экономистов, политологов, социологов, психологов и политиков. Эта книга просто выстраивает их в единую схему [7].

Наконец, мы увидим, что эти пять логических предпосылок не заменяют, а дополняют друг друга, причем драматическим образом: их кумуляция делает мир более уязвимым. Это происходит потому, что у войны, за исключением редких случаев, никогда не бывает одной причины. Различные обоснования конфликта громоздятся одно на другое, взаимодействуя и усиливаясь.

Неподотчетные лидеры, нематериальные стимулы, неуверенность, проблемы обязательств и неверные восприятия смешиваются в токсичное варево военных конфликтов, которые разъедают мир.

Такова жизнь в неустойчивом обществе, городе или стране, Эти пять сил ликвидируют почти все пространство для компромиссов между соперниками, Какое-то время мир сохраняется, но остается непрочным. Война всегда неподалеку, В этих сомнительных обстоятельствах одно недопонимание или пагубное событие может ликвидировать все стимулы к миру. Ожесточенную битву может спровоцировать любое событие: политическое убийство, крах фондовой биржи, пугающие слухи, открытие нефтяного месторождения или недальновидные действия коварного или глупого лидера.

Вот почему так легко найти повод для войны. Мы можем проследить события – миллион мелких действующих сил, – которые к ней приводят. Но можно ли действительно возлагать вину на эти специфические силы? Разумеется, нет, Хотя бы потому, что такого же рода причины, события, ошибки можно обнаружить и на стороне оппонентов, которые войну при этом развязывать не стали. Если держать в голове, что разногласия не обязательно должны выливаться в насилие, потому что пять сил не должны уничтожать место для политических шагов и компромиссов, мы научимся не слишком смущаться этими происшествиями.

Мы также научимся распознавать ложные причины конфликтов, Нищета, нехватка продовольствия или природных ресурсов, изменение климата, этническая раздробленность, поляризация общества, несправедливость и доступ к оружию не обязательно прерывают действие стимулов к миру – по крайней мере не сами по себе. Они безусловно подливают масла в бушующий огонь, но не разжигают пожар войны.

Внимание к успехам и неудачам плюс стратегическое мышление помогают понять, какие пулевые пробоины оставили возможность экипажу сохранить самолет, а какие привели к его гибели.

Всматриваться в эту схему из пяти логических предпосылок к войне важно еще и потому, что они помогают понять, почему некоторые общества стабильны, миролюбивы и успешны и каким образом нестабильные и склонные к насилию общества могут приблизиться к ним. Об этом мы подробно поговорим во второй части книги. В стабильном обществе полно соперников, которые яростно конкурируют между собой, не доводя дело до силового конфликта. Деревни, банды, этнические группы, города, страны и мир в целом нашли огромное количество способов делать свои споры менее болезненными, не поддаваясь стимулам к насилию. Они создали защиту от всех пяти причин, укрепив бронеплитами все самые важные части самолета. Они создали систему взаимозависимости, сдержек и противовесов, норм и механизмов правоприменения и вмешательства. Секрет подобных обществ в том, что все они действуют только в тех случаях, когда сталкиваются с препятствиями по крайней мере для одного из стимулов к развязыванию конфликта.

Но прежде, чем говорить об этом, я хочу продемонстрировать вам гравитационную силу мира.

Часть I
Причины войны

Глава 1
Почему мы не вступаем в конфликты

Впервые про Бильярдную войну я услышал, находясь с визитом в тюрьме Беллависта, от заключенного – назовем его Карлосом, Стройный, мускулистый, лет под 30, он до ареста держал plaza de vicio — место розничной торговли наркотиками, Карлос начал работать в банде своего квартала в 14 лет с должности разносчика пакетиков с марихуаной. Он проявил хорошие способности к счету и не воровал, за что главарь банды, coordinator, взял его на постоянную работу с зарплатой. За несколько лет Карлос повысил свой статус в группе – сначала через участие в вооруженных грабежах, затем через торговлю наркотиками. Со временем он стал руководителем среднего звена, координатором своей plaza. К сожалению, Карлос пристрастился к употреблению своего товара. Когда мы с ним познакомились, он, с бритой головой, в коричневом больничном костюме, обретался в тюремном центре реабилитации наркоманов.

Тюрьма Беллависта расположена в центре долины, окруженной густо-зелеными лесистыми вершинами. Вокруг здания по крутым горным склонам тянется вверх город Медельин, Это коммерческий центр Колумбии. В долине и на нижней части склонов располагаются кварталы, в которых живут представители среднего класса. Это дома с белыми оштукатуренными стенами и охристыми черепичными крышами. Местная промышленность снабжает всю страну мебелью и продуктами питания. Выше на склонах, которые кажутся слишком крутыми для жизни людей, располагаются трущобы – тесно расположенные дома в два или три этажа из грубого глиняного кирпича и ржавых листов металла. Если встать посреди узкой улочки с раскинутыми в стороны руками, можно запросто коснуться изрисованных граффити стен домов, расставленных друг напротив друга.

Колумбия и Медельин

В каждом районе также живут combo. Как любые уличные банды, комбо контролируют местные точки сбыта наркотиков. Но в Медельине их сфера деятельности гораздо шире. В таких городах, как Ла-Сьерра, на главных улицах полно пекарен и универсальных магазинов, где продают сладости, безалкогольные напитки и пиво. На углу можно увидеть подростка, члена комбо, который обеспечивает безопасность. Рядовые бойцы такого рода здесь в порядке вещей. Они обеспечивают защиту за плату. Раз в неделю они навещают все эти пекарни и магазинчики, собирая дань в размере трех долларов. Здесь это называется vacuna, или «вакцина».

Медельинские комбо не ограничиваются продажей наркотиков и крышеванием магазинчиков. В Ла-Сьерре никто не может торговать товарами первой необходимости – яйцами, молоком, бытовым газом, толстыми колумбийскими тортильями, которые называются aperas, – не имея лицензии от банды. Комбо определяют ставки ростовщиков в своем районе, имеет долю с каждой ссуды и с огромным удовольствием покупают и взыскивают долги, которые позже остаются неоплаченными [1].

Все эти ренты и доходы делают каждый район Медельина лакомым куском для контроля. В результате почти каждый район, с которого можно получить средний и даже малый доход, поделен между вооруженными бандами. Их сотни, так что город можно сравнить с сетью удельных княжеств, которыми управляют тридцатилетние головорезы. Это делает его идеальным местом для насилия.

Тюрьмы типа Беллависты находятся в центре этой бандитской конкуренции. Именно здесь живет большинство координаторов. Город приложил максимум усилий, чтобы упрятать за решетку как можно больше членов комбо, поэтому приземистый беленый бетонный бункер вчетверо переполнен. Но главари банд с помощью телефонов и посыльных продолжают управлять своими маленькими империями.

Впервые оказавшись в этом комплексе, я ожидал обнаружить мрачную, строго регламентированную обстановку. Реальность оказалась совсем иной. Заключенные носили повседневную одежду: свои футболки, тренировочные штаны или шорты. Отношения с охранниками были непринужденными, даже панибратскими. Формально все эти люди содержались в крупных секциях с камерами, которые называются patios, но «содержались» – неточное слово. Здание никто не покидал, но все они относительно свободно перемещались в бетонных лабиринтах коридоров, выкрашенных зеленовато-синей краской.

В патио, где содержался Карлос, криминальная группа, которая называлась Пачелли, заправляла торговлей запрещенными наркотиками и телефонами. Они также взимали ренту за камеры и кровати. Весь этот бизнес делал патио доходными и стратегически важными территориями, подобно улицам, которые контролировала банда Пачелли в городе. Получалось, что те же банды, что господствовали в медельинских кварталах, контролировали и тюремные коридоры.

Карлос рассказал мне, что в том же патио, где Пачелли, содержались члены другой банды, Эль-Меса. Они постепенно набирали силу. За стенами тюрьмы подконтрольная им территория, численность бойцов и прибыли возрастали, поэтому заключенные члены Эль-Месы стали испытывать раздражение от главенства Пачелли в патио. Однажды в 2012 году члены двух группировок сошлись в тюремной игровой комнате за бильярдным столом. Карлос не помнил причину, по которой завязалась ссора. Возможно, поводом послужило какое-то мелкое жульничество. Так или иначе, стычка быстро вышла из-под контроля. Члены Эль-Месы вытащили пистолеты и открыли стрельбу по Пачелли. Как им удалось раздобыть и прятать оружие в тюрьме – отдельная история. В итоге 23 заключенных и охранника были ранены, прежде чем стрельба прекратилась. Поразительно, что никто не был убит.

Ярость и взаимные обвинения выплеснулись за стены тюрьмы. Пачелли и Эль-Меса начали вербовать союзников. Члены сотен городских банд встали друг против друга, сплотив ряды. Эль-Меса заключили союз с бандой Лос-Чатас, главарем которой был могущественный бандит по кличке Том. Город готовился к войне.

Если бы это была обычная книга о войнах, я бы, вероятно, описал, как в ближайшие несколько недель Медельин охватывала кровавая бойня. То, что началось как отдельные репрессалии, превратилось бы в ураган вендетт. Во всем этом хаосе комбо захватывали бы соседние территории. Непрочный мир между сотнями мелких банд рушился. Среди так называемых причин кровавого конфликта в Медельине были бы обездоленные молодые люди, наводнившее город оружие, коррумпированные чиновники и отсутствие общественного порядка.

Только вот в реальности никакая Бильярдная война не состоялась. Члены банд действительно устроили стрельбу в тюремной игровой комнате. Весь Медельин готовился к кровавой войне. Эль-Меса заключили союз с Томом и Лос-Чатас. Но насилие, несмотря на все это, закончилось той самой стрельбой в тюрьме Беллависта. Вместо того чтобы начать продолжительный конфликт городского масштаба, Пачелли и Эль-Меса, взвесив все «за» и «против», решили пойти на компромисс. После напряженных переговоров Пачелли уступила часть своих территорий – контроль над тюремным коридором здесь, контрабандный бизнес там. Ничто из этого не стоило битвы с набравшим силу противником, которая могла бы обойтись слишком дорого.

Примерно так обстояли дела на протяжении десятилетий. На каждую войну между бандами в Медельине приходится тысячи тех, которые были предотвращены благодаря переговорам и сделкам. Долина заполнена вооруженными членами банд, медельинские комбо очень редко воюют между собой. Они презирают друг друга, борются за точки по продаже наркотиков и тюремные коридоры. Между ними периодически происходят стычки. Но уровень убийств в этом регионе ниже, чем во многих крупных американских городах.

Легко забыть, как ведет себя большинство оппонентов. Но медельинская шахматная доска враждующих комбо – аллегория нашего большого мира. Наша планета – лоскутное одеяло конкурирующих территорий. Владение ими приносит богатство, власть и статус. Соперники жаждут заполучить территории и ресурсы соседей, нападают на более слабых и защищают себя от более сильных. Большинство человеческих групп – те же комбо, только в ином обличье. И, подобно комбо, они стремятся избегать конфликтов.

Мир – это стратегия

Чтобы понять, как рассчитываются компромиссы, задержимся на примере с медельинскими бандами. Я хочу дать вам инструмент, основанный на простой стратегической логике. Он поможет объяснить, почему большинство соперников избегают войны. Для начала познакомимся поближе с теорией игр, к которой мы будем обращаться на протяжении всей книги, чтобы понять, как может разрушаться мир и каким образом его можно восстанавливать.

Могущественные группировки, с которыми мы встретились в Беллависта, связаны с районом, который называется Белло и расположен на севере Медельина. Для комбо район Белло предоставляет множество возможностей: вымогательство, наркоторговля, отмывание денег, убежище, престиж. Представим Белло в виде пирога, который соперники должны поделить. Ради упрощения схемы допустим, что каждая из сторон оценивает его в 100 долларов.

Предположим, что Пачелли и Эль-Меса обладают одинаковым потенциалом: в случае нападения одной из сторон каждая банда имеет равные шансы на победу. Допустим также, что в результате войны победитель получает всю территорию Белло навсегда, а проигравший остается ни с чем.

При этом оба соперника знают, что конфликт будет иметь жуткие последствия независимо от того, кто победит. Война привлечет внимание полиции, повысив риск ареста криминальных боссов. Погибнут младшие братья и друзья. Возникнут проблемы с уже налаженными каналами нелегальных бизнесов, потому что никто не платит «вакцину» и не покупает наркотики в разгар вооруженных конфликтов. Лидерам комбо не будет никакого дела до жертв среди местного населения. Но война нанесет ущерб их положению и чистой прибыли, Все эти потери – мощные стимулы для переговоров. Для наглядности определим в нашем примере стоимость ущерба. Можно указать любую сумму, но предположим, что война уничтожит пятую часть «пирога», или 20 долларов.

Ключевая стратегическая мысль сводится к тому, что военные потери означают: соперникам почти всегда лучше заблаговременно найти способ мирного раздела, чем ввязываться в войну. Эти 20 долларов – своеобразный мирный бонус, который они смогут поделить. Он включает в себя ряд территориальных уступок и приобретений, которые предпочтительнее военных действий, поскольку есть основания полагать, что война ухудшит их положение сильнее, чем деление бонуса. Назовем это диапазоном переговоров.

Рассмотрим этот выбор с точки зрения координатора ЭльМесы, Он знает, что шансы его банды победить составляют 50 %, поэтому должен задаться вопросом: «Следует ли уничтожить пятую часть доходного потенциала Белло, чтобы после этого фактически подбросить монетку, кому достанутся сократившиеся остатки? Или все же стоит найти способ просто переделить территорию?» Очевидно, что компромисс в этом случае гораздо более разумен. Если война в равной степени отразится на поврежденном пироге стоимостью в 80 долларов, ожидаемая стоимость конфликта составит 40 долларов [2]. Это означает, что лидер с удовольствием выберет мир, если сделка даст банде Эль-Меса контроль минимум над 40 % Белло.

У Пачелли аналогичные стимулы. Поскольку Эль-Меса и ее координатор, будучи в такой же ситуации, об этом знают, ни одна из сторон не опасается нападения: им известно, какой выбор стоит перед противником. Каждая из банд может получить нечто в диапазоне от 40 до 60 долларов мирным путем. Как они поделят этот пирог, будет зависеть от различных нюансов и общего хода игры. Но поделить его им придется.

Это приводит нас к мысли о том, что мир возникает не из братской любви и сотрудничества, а из постоянно присутствующей угрозы насилия.

Сила переговорной позиции каждой из сторон определяется способностью продемонстрировать сопернику угрозу нанесения ущерба. Эта сила может исходить от наличия вооружения, оборонительных сооружений, финансовых средств для создания армии, новой террористической тактики или возможности вывести миллионы людей на улицы, мобилизовать на военные заводы или в пехоту – иными словами, от чего угодно, что может способствовать одной группе одержать победу над другой. Но уступок можно добиться только в том случае, если стороны убедительно продемонстрируют способность спалить дом дотла. Не войну, а именно такое фактически ненасильственное напряжение философ Иммануил Кант в трактате «К вечному миру» называет естественным состоянием человечества.

Эта модель и наши предположения, сколь бы просты они ни были, дают некоторые стратегические представления о сути конкуренции. Первое заключается в том, что следует ожидать мира, если цена войны либо невелика, либо катастрофична. Если конфликт требует лишь половины потенциальных жертв – меньше смертей, незначительного нарушения наркобизнеса, невысокого риска арестов, – тогда диапазон переговоров может сократиться вдвое. Тем не менее любой раздел в этом сократившемся диапазоне для обоих противников будет лучше войны. А если война представляется слишком дорогим предприятием, обе стороны однозначно предпочтут политическое урегулирование.

Это может показаться нелогичным, но чем выше разрушительная сила нашего оружия, тем легче должны находиться мирные решения. Таким образом, огромные инвестиции в военную отрасль или изобретение новых видов вооружений сами по себе становятся причиной конфликта. В основном они изменяют баланс сил и, следовательно, потенциал в дележке пирога. Если они делают войну более разрушительной, диапазон переговоров может расширяться, увеличивая дивиденды от мира. Это помогает понять более широкую историческую перспективу: по мере роста мощности вооружений войны должны происходить реже, ведь если оппоненты, обладая таким оружием, все-таки вступят в конфликт, он может оказаться апокалипсическим. По этой причине можно ожидать, что войн в будущем будет меньше, но вестись они будут с более катастрофическими последствиями [3].

Еще одна идея заключается в том, что ни размер пирога, ни его относительное увеличение или сокращение не имеют значения: диапазон переговоров есть всегда, потому что война так или иначе обойдется дороже. В этой связи нельзя утверждать, что особо бедные общества и регионы, по сути, более склонны к конфликтам. Равно как не следует ожидать, что, скажем, открытие новых ресурсов, сокращение водных запасов, резкий рост цент на потребительские товары или засуха обязательно должны их провоцировать. Чтобы у войны сложились так называемые причины, этим обстоятельствам должны сопутствовать иные помехи – такие, которые изменят стимулы и ликвидируют диапазон переговоров.

В случае с Пачелли и Эль-Меса мы предположили, что обе стороны вооружены в равной степени, поэтому могут рассчитывать на примерно равные доли, Но что, если Пачелли столкнутся с непредвиденными событиями? Например, федеральные спецслужбы арестуют высшее руководство, заморозят банковские счета, изымут арсеналы с оружием и запасы наличности, Предположим, шансы Пачелли победить в войне с Эль-Меса упадут из-за этого до 20 %. Эль-Меса тем временем увеличит прибыль от наркоторговли, нарастит могущество, создав выигрышные альянсы. Диапазон переговоров в этом случае изменяется: если раньше Пачелли могли рассчитывать на 40–60 долларов Белло, теперь на их долю останется 16–36 долларов [4]. С точки зрения Пачелли, это выглядит так.

Отмечу, что новый диапазон не включает предыдущее деление, Эль-Меса явно должны быть недовольны. Но это не означает, что они должны вторгаться на территорию Пачелли, чтобы забрать добычу, соответствующую их новому могуществу. Банде Эль-Меса нет необходимости развязывать войну, В свою очередь в интересах Пачелли постараться удержать Эль-Меса от нападения. Они предпочтут торговаться, а не воевать и, возможно, уступят несколько точек или, скажем, будут ежегодно выплачивать противнику дань.

Это говорит о том, что на прочный мир есть смысл надеяться даже тогда, когда силы противников не равны, они презирают друг друга, переживают серьезные потрясения или изменения баланса сил. В этом случае стороне с меньшими ресурсами, мобилизационной мощью и военной силой просто придется утешиться меньшей долей пирога.

Таким образом, если возникает несоответствие между трофеями и силой, для обеих сторон всегда лучше договориться, чем воевать. В случае Белло это не означает, что главари банд сели за стол с абаками и электронными таблицами, высчитывая свою безубыточность. Вместо этого за столом переговоров встречаются их агенты. Каждый из них – хитрый переговорщик, хорошо умеющий считать и оценивать. В некоторых случаях более могущественная банда может вторгнуться на территорию противника, захватить небольшой кусок, рассчитывая, что ослабленный оппонент уступит его без боя. Такие же неформальные переговоры или односторонние действия можно наблюдать на уровне стран или целых населенных пунктов. Приблизительные подсчеты того, что можно приобрести или потерять, заводят противников довольно далеко. Если они не уверены в своей реальной силе, все выясняется с помощью мелких стычек. Но в продолжительных сражениях нет никакой оправданной нужды.

Конечно, этот пример упрощает реальную жизнь. В нем всего два противника, каждый из которых действует синхронно, без труда может наблюдать за другим, а война – одноразовое действие, оканчивающаяся результатом «все или ничего». Но даже если мы усложним условия задачи, вывод окажется тем же: если есть какой бы то ни было дисбаланс между трофеями и силой, для обеих сторон всегда лучше договориться, чем воевать.

У соперников есть стимулы торговаться и перераспределять ресурсы, чтобы избегать разорительных итогов. Этот общий принцип применяется не только в военных конфликтах, но и – в первую очередь – в коммерции. Например, упоминая о переговорах между фирмами и профсоюзами, легко можно заменить войну на забастовку – ключевая идея останется прежней. Обе группы – акционеры и работники – хотят добиться для себя лучших условий. Но забастовки и перерывы в работе дорого обходятся обеим сторонам.

Большинство фирм и профсоюзов стараются их избегать, и при убедительной угрозе работодатели предпочитают идти на уступки работникам. Когда забастовки все-таки происходят, обе стороны обычно сожалеют об этом.

Нечто похожее можно наблюдать в судебных прениях. Судебные процессы, как и войны, – дорогое и не всегда эффективное занятие. Тяжущиеся стороны, как правило, стараются договариваться, а изматывающие судебные разбирательства происходят лишь тогда, когда что-то ликвидирует нормальные стимулы для компромисса [5].

Примерно в то же время, когда эти идеи стали применяться в юриспруденции и трудовых отношениях, гарвардский экономист Томас Шеллинг начал использовать их для объяснения характера войн. На протяжении нескольких десятилетий мировые ученые оттачивали эту логику. Пример с дележкой пирога я позаимствовал у Джима Ферона, политолога из Стэнфордского университета. Он был одним из первых, кто предложил систему, объясняющую, каким образом рушатся наши стимулы к сохранению мира [6].

Эти расчеты применимы и в теории международных отношений. Принцип, который лежит в основе, отсылает к реалистическому подходу к конфликтам— направлению мысли, которое развивали многие философы и политики, от Никколо Макиавелли до Генри Киссинджера. Они представляли государства как эгоистичные сущности, стремящиеся к реализации собственных интересов в анархической системе, где не существует высшей силы, способной удержать противников от нападения. Успех мирных сделок в этих обстоятельствах зависит от способности обеих сторон понять, что отказ от конфликта защищает в первую очередь их собственные интересы. Логику подобных ситуаций, к которым относится и наш пример с делением бандитского пирога, объясняет так называемая теория бескоалиционных игр [7].

Это подводит нас к вопросу о том, почему мы все-таки вступаем в конфликты. Каждая из пяти причин войны предполагает деление мирного пирога другим способом. Они смягчают упрощающие предположения и реалистические принципы, показывая, какие из них наиболее важны для поддержания мира. Например, неконтролируемые интересы признают важность внутренней политики группы, особенно в тех случаях, когда правители стремятся к славе и богатству вопреки интересам общества. Нематериальные стимулы допускают возможность того, что общества обладают иными ценностями и идеями, помимо материального пирога, а стремление к ним может компенсировать издержки войны. Неопределенность удаляет предположение, что обе стороны владеют одинаковой информацией и адекватно оценивают переговорную силу противника. Проблема обязательств вносит изменения в баланс сил, а также ограничения по части того, насколько одна сторона может достоверно полагаться на другую в стремлении сохранить мир. Наконец, мы должны признать, что стороны, делящие пирог, – отнюдь не бесстрастные компьютеры. Мы заблуждаемся и относительно себя, и относительно наших врагов, что ведет к предсказуемым ошибкам.

Следующие пять глав посвящены детальному рассмотрению каждой из этих пяти причин. Но будьте внимательны. Переходя от одной неудаче к другой, легко забыть основную идею: война – исключение, а не правило. Среди всех бедствий постарайтесь не упускать из виду здравый смысл мироустройства, имеющиеся в нашем распоряжении инструменты и стремление к миру.

Глава 2
Неконтролируемые интересы

Напротив меня, ссутулившись в пластиковом садовом кресле, сидел невысокий, худощавый, одетый в грязную белую майку и потертые джинсы человек, известный полевой командир по кличке Белый Цветок. Он грустно смотрел на свой бокал пива. Несколько месяцев назад этот парень 30 с чем-то лет возглавлял отряд наемников численностью в 1 000 человек. Они контролировали каучуковую плантацию в джунглях Западной Африки, на которой трудились более 1 000 работников. Каждый день легионы этих людей собирали чаши белесоватого сока с миллионов каучуковых деревьев. Белый Цветок и его подручные облагали налогом каждую, получая ежемесячно до 40000 долларов. Но сегодня этот человек едва наскреб себе на пиво.

Вечер был жарким, влажным и непроглядно темным. Гринвилл, как большинство среднего размера городов в Либерии, больше десятилетия не видел электрического света. Вдоль разбитого тротуара мерцали лишь слабые огоньки самодельных жаровен, на которых уличные торговцы готовили рыбу, пытаясь продать ее случайным прохожим.

Постапокалипсические ощущения у меня сформировались недаром. Шел 2009 год. Война в Либерии завершилась шесть лет назад. Но 14 лет до заключения перемирия в этой маленькой западноафриканской стране редко возникали моменты стабильности. Конфликт был глобальным. Погибла почти десятая часть всех жителей. Половина была вынуждена покинуть свои жилища. Города, подобные этому, были разорены и обезлюдели в результате грабежей и боевых столкновений.

Полевого командира по кличке Белый Цветок звали Леоном, но он предпочитал псевдоним. Я сидел в сумерках рядом с уличной жаровней около своего отеля, поедая руками жирную рыбу, когда ко мне подошел этот худощавый бывший главарь боевиков в сопровождении двух огромных телохранителей.

Несколько месяцев назад Белый Цветок и его группировка были вытеснены с каучуковой плантации смешанными силами либерийской полиции, ооновских миротворцев и разъяренных сборщиков каучука, которым надоело платить «налоги», не получая ничего взамен. Хуже того, здесь появились иностранцы типа меня, которые стремились уговорить рядовых участников банд, какую возглавлял Белый Цветок, сложить оружие, предлагая возможность получить работу и образование. Я не проводил программу демобилизации, а изучал ее. Но Белый Цветок не интересовался такими нюансами.

Между глотками пива Белый Цветок поведал мне обычную байку боевиков. Либерия – страна с богатствами для тех, кто хочет и может завладеть ими. Так начиналась басня. Страна, покрытая густыми тропическими лесами, направляет свою продукцию за Запад: древесину во Францию, каучук в Японию и Америку. В бесчисленных ручьях и речках джунглей можно добывать золото и алмазы. Для них есть очень прибыльный рынок в Бельгии. Все эти богатства могли бы способствовать развитию страны, улучшению систем здравоохранения и образования для забитых народных масс. Во блага общества дальновидные люди должны захватить все эти ресурсы и, если понадобится, даже силой.

Такого рода риторика вкупе с оружием привела молодого Белого Цветка к власти на каучуковой плантации Синоэ. Впрочем, преимущественно – оружие. Белый Цветок не хуже меня знал, что работники плантаций никогда не увидят ни одной клиники или школы, которые он обещал построить [1]. Мы оба так же хорошо знали, что он, не задумываясь, возобновит войну, если это будет в его интересах. Именно на войне разбогатели большинство либерийских полевых командиров. Конфликт принес им земли, деньги и власть. При этом вся страна страдала. Если подвернется шанс захватить дополнительные территории, Белый Цветок наверняка его не упустит. Основная часть рисков и тягот ляжет на плечи его наемников и простого народа. Но что ему до этих проблем?

Либерия

К счастью, либерийское правительство и миротворческие силы ООН правильно оценили стимулы, которые движут такими, как Белый Цветок. Они хорошо подготовились, так что войска действовали с сокрушительной силой. Кроме прочего, они организовали подкуп рядовых членов и отступные для Белого Цветка и его подручных.

К большому сожалению для Белого Цветка, он совершенно не умел распоряжаться деньгами. Через несколько месяцев его денежные доходы иссякли. По мере приближения ночи стала ясна причина его желания поговорить со мной: он хотел получить работу в исследовательской группе.

«Я могу уговорить людей сотрудничать с тобой», – пояснил он, Я в этом не сомневался. Но к этому моменту стало очевидно, что Белый Цветок больше не внушает страх. Он потерпел поражение и был жалок. Я отказался от его предложения и направился через дорогу в отель. Пора было ложиться спать.

Проблема с автократами и олигархами

Во многих смыслах история Белого Цветка – это история Либерии, от ее основания как американской колонии в 1821 году и существования как одной из немногих независимых черных республик в мире до долгой и страшной гражданской войны, которая началась в 1989 году.

Как и для Белого Цветка, история Либерии начиналась с природных богатств, ресурсов, которые небольшой правящий класс бизнесменов и землевладельцев смогли захватить и использовать для собственного обогащения. В XIX веке свободнорожденные чернокожие из Соединенных Штатов вернулись в Западную Африку и отвоевали этот небольшой кусок побережья. Так же как худощавый полевой командир использовал наемников для контроля делянок с каучуковыми деревьями, американо-либерийская элита использовала вооруженные силы для захвата большинства шахт, плантаций, бизнеса, оружия и финансовой помощи Запада.

Эта концентрация оружия и экономической мощи сделала малочисленный политический класс практически неподотчетным перед народными массами. Постепенно в Либерии сформировался один из самых автократических режимов на планете. Президент Либерии в своей стране, как Белый Цветок на своих плантациях, практически не сталкивался с такими понятиями, как сдержки и противовесы. Для целого ряда лидеров и их ближайшего окружения страна превратилась в его частную собственность [2].

Могущественное президентское кресло стало соблазнительным призом, который хотели бы заполучить полевые командиры, армейские чины и оппозиционные политики.

Если его удастся захватить в результате быстрого и бескровного переворота – прекрасно. Но если для захвата власти потребуется организовать мятеж, основную часть жертв понесут другие – расчет соотношения затрат и выгоды в умах таких лидеров искажен. Б книге я называю это предрасположенностью к войне.

Предрасположенность к войне возникает в тех случаях, когда люди, решающие, стоит ли развязывать конфликт или нет, понимают потенциальные риски и приобретения иначе, чем общество, которое они, как считается, представляют. Иными словами, когда личные стимулы лидеров идут вразрез с интересами общества.

В некоторых обществах богатство, средства производства и оружие не сконцентрированы в отдельных руках, а распространены широко в массах. Некоторые народы выработали политические правила и социальные нормы, которые сдерживают элиты, вынуждая их искать согласия у рядовых граждан. Различные институты и система распределения власти помогают согласовывать интересы правителей и общества. Мы рассмотрим эту систему сдержек и противовесов позже. Главная мысль – общества, которые обладают такими ограничивающими элементами, проявляют большее миролюбие отчасти потому, что их лидеры вынуждены учитывать издержки войны. При отсутствии таких сдерживающих факторов лидеры гораздо более склонны к развязыванию конфликтов.

Это одна из причин, по которым страны Африки, расположенные к югу от Сахары, Либерия в том числе, во второй половине XX века оказались одними из самых конфликтных мест на планете. В результате спешной деколонизации на континенте образовалось множество совершенно неподотчетных режимов. Мало какие права и обязанности распределялись среди различных ветвей власти. Многие президенты были не только главнокомандующими, но и контролировали государственную казну, распределяли должности и даже возглавляли университеты. Власть сосредотачивалась в столице, а провинции редко имели возможность собирать налоги и расходовать средства независимо от центра. Власть, как правило, была максимально персонализированной. Правящий класс руководствовался не стабильными законами и институциями, а собственными прихотями, учитывая интересы и кошельки разве что ближайшего окружения [3].

Такая политическая система, при которой победитель получает всё, чревата большими рисками. Она дает офицерам среднего звена стимулы силового захвата президентской власти. Она вызывает у полевых командиров соблазн поднять мятеж. Она дает упрямым президентам мотивацию противостоять тем и другим, при необходимости – силой. Все издержки военного противостояния падают на плечи простого народа, а плоды вероятной победы достаются исключительно лидерам.

Впрочем, не стоит думать, что предрасположенность к войне – проблема исключительно Черной Африки. Большинство режимов на протяжении большей части истории человечества были централизованными, персонализированными, с неограниченной властью, а следовательно, имели высокую предрасположенность к войне. Правитель мог называться по-разному: бог-царь, император, королева, султан, президент, сёгун, военный диктатор. Режим представляла знакомая группа персонажей: генералы, визири, министры, высшее духовенство, партийные боссы, имамы, бюрократия, аристократия, землевладельцы. Некоторые олигархи включались в политический процесс больше других. Однако общим оставалось одно: представители правящего класса исключали народные массы из процесса принятия решений. Все знаковые выборы совершали элиты. Они определяли, кто какой статус получит в обществе. Все налоги и ренты стекались в их карманы. Они кооптировали бунтарей, поддерживая свою власть подкупами и репрессиями.

За несколько веков до того, как полевые командиры уничтожали Либерию, другой деспот с севера, «король-солнце» Людовик XIV, сформулировал универсальный для таких режимов принцип, заявив: «Государство – это я». Подобные ему правители, не обремененные выборами или потребностью в массовой легитимности, больше других склонны применять насилие для достижения своих целей.

В Европе Средневековья и раннего Нового времени войны называли развлечением королей, На протяжении веков европейские монархии, герцогства, республики вели постоянные битвы. Историки неоднократно объясняли эти войны жадностью и личными интересами неподотчетных элит [4], Одно из первых свидетельств таких эгоистичных расчетов оставил Никколо Макиавелли, проживавший во Флоренции в конце 1400-х годов и занимавший ряд высоких должностей в ее правительстве. В это время у власти пребывал могущественный банкирский клан Медичи. На короткий период в стране установилась республика, и именно эти годы совпали с карьерой Макиавелли как государственного служащего. Однако в 1512 году, когда Медичи снова пришли к власти, Макиавелли был отстранен от участия в политической жизни. Остаток своих дней он посвятил творчеству, создав в том числе знаменитое руководство для диктаторов – трактат «Государь»,

Макиавелли жил в беспокойное время, в разгар длившихся более столетия «разборок» между множеством мелких европейских государств. Либерийским полевым командирам этот мир показался бы знакомым, а советы дипломата – весьма уместными. Сухощавый и суровый, он принимал стремление правителя к власти и господству как данность. Чтобы достичь желаемого, объяснял Макиавелли, «государь не должен иметь ни других помыслов, ни других забот, ни другого дела, кроме войны»². Личные намерения Макиавелли трактуют по-разному. Кто-то полагает, что он искал благосклонности правящего семейства Флоренции. Другие – что он презирал эту форму правления и просто хотел задокументировать ее жестокую логику [4]. Вне зависимости от того, было это предписанием или описанием, книга Макиавелли объясняет, каким образом правитель может игнорировать самые разрушительные издержки войны. Единственное, что имеет значение для государя, по словам Макиавелли, это его персональное величие. Согласно этой логике, войны никогда не следует избегать. Ее вместо этого нужно использовать для собственной выгоды или, иными словами, приватизировать выгоду от войны, социализируя ее издержки.

Такие неподотчетные обществу личные интересы легче всего проследить в их наиболее очевидных формах. Именно по этой причине в качестве примера я выбрал Африку второй половины XX века и Европу раннего Нового времени. В более открытых обществах определить предрасположенность к войне сложнее. Но ее влияние, пусть и более тонкое, так или иначе есть, и очень важно научиться правильно его оценивать.

Для этого переместимся к основателям и правителям Либерии – Соединенным Штатам, которые стали первой страной современной демократии. Говоря о революции, которая привела к образованию государства, американцы обычно во главу угла ставят идеи либерализма. Но некоторые ученые видят в ней и значительный след макиавеллизма.

Американская неблагородная революция

Джордж Вашингтон родился в 1732 году. Будучи средним сыном ничем не примечательного фермера, занимавшегося выращиванием табака, он ощущал себя на задвороках элитного общества плантаторов Виргинии. К счастью, его старший брат женился на дочери одного из самых влиятельных семейств колонии. В результате у долговязого молодого человека появились могущественные покровители. Эти благодетели пустили в ход связи и выхлопотали Джорджу желанную публичную должность землемера округа.

В хорошо обжитой Виргинии разметка границ земельных владений была не слишком прибыльным занятием. А вот на западе, за Аллеганскими горами, лежали миллионы акров ничейной земли, если не считать местных обитателей, не говоря уже о французах. Через несколько дней после своего назначения Джордж Вашингтон отправился на фронтир. Молодой человек намеревался помочь своим покровителям, оформляя права на лучшие территории, не забывая записать и кое-какую собственность на себя. Ему на тот момент было всего 17 лет.

Жажда приобретательства поглощала молодого виргинца. Оформление прав, накопление, передача из рук в руки дешевой земли были страстью обитателей всех 13 колоний. Большинство самых крупных состояний в колониях сформировались от земельных спекуляций. К сожалению для Вашингтона и его покровителей, французы разделяли их ненасытный аппетит к новым территориям. Французские войска начали строить цепь фортов вдоль плодородной долины реки Огайо, вокруг современного Питтсбурга, проходившую как раз по тем землям, на которые оформлял заявки Вашингтон.

В ответ могущественные покровители юного землемера направили его туда снова, на сей раз во главе вооруженного отряда. Высокий и широкоплечий Вашингтон прекрасно соответствовал роли военного лидера, Кроме того, он проявил себя талантливым командиром. Состоятельные покровители отправили его на Запад во главе ополчения, в которое входили как американцы, так и индейцы ирокезы. К этому моменту ему исполнилось 22 года.

Колониальные войска французов значительно превосходили малочисленный отряд Вашингтона. Шел 1754 год, у Франции с Британией были мирные отношения, и французы надеялись захватить долину реки Огайо без выстрелов. Когда разношерстный отряд виргинских ополченцев, продвигаясь на север, приблизился к французскому форту Дюкен, командующий фортом направил дипломатическую миссию, чтобы остановить Вашингтона, начать переговоры и заключить сделку.

Получив известие о приближении группы французов и не зная об их намерениях, Вашингтон принял судьбоносное решение: устроить засаду и застать их врасплох. Дождливой безлунной ночью он повел свой отряд навстречу, чтобы совершить внезапное нападение.

Как было дело дальше, не очень понятно. Большинство специалистов считает, что французский дипломатический отряд, захваченный врасплох, сдался без сопротивления. Вероятно, затем неопытный молодой Вашингтон упустил контроль над своими подчиненными. Известно, что его ополченцы и проводники-ирокезы убили и скальпировали большинство французов, в том числе главного посланника. Нам также известно, что в последующем донесении губернатору он не придал особого значения этому событию, которое обернулось политической катастрофой. Прежде чем перейти к кошмарным событиям прошедшей ночи, Вашингтон в восьми абзацах сокрушался по поводу своего скудного жалованья.

Колониальная Америка, середина 1700-х годов

Один британский политик так охарактеризовал последствия этих событий: «Залп, сделанный молодым виргинцем в американской лесной глуши, привел к мировому пожару». Засада, устроенная Вашингтоном, послужила началом локального конфликта. Через два года он вылился в то, что европейцы назвали Семилетней войной. Конфликт затронул все европейские великие державы и продлился вплоть до 1763 года. Безнравственные и неуклюжие притязания Вашингтона на земли способствовали разжиганию длительного, губительного глобального конфликта.

Это не та история, которую издавна знают американцы. Более привычная легенда представляет Вашингтона дисциплинированным, мужественным, уважаемым лидером. Она описывает человека, чья любовь к свободе заставила его рисковать своей жизнью и состоянием ради независимости, рисуя революцию с идеологическими, а не эгоистическими корнями.

Эта благородная картина верна. Но верно и то, что описывают биографы Вашингтона, в отличие от части авторов школьных учебников. Землевладение и личное состояние определенно стояли у будущего первого президента Америки, мягко говоря, не на последнем месте. «Ни одна тема не появляется так часто в переписке Вашингтона, – отмечает один из его биографов, – как любовь к земле, а если точнее – к собственной земле» [7]. Другая тема его переписок – сибаритство. Джордж Вашингтон был расточительным потребителем. Ему требовались лучшие экипажи, одежда и мебель. Богатый землями и бедный наличностью, он финансировал свой роскошный образ жизни за счет огромных займов у британских торговцев.

Неустанное стремление к обогащению доминирует у Вашингтона в предреволюционные годы. После Семилетней войны он сосредоточил в своих руках огромные территории на американском Западе. Кое-что он приобрел законным путем, но в некоторых случаях совершал теневые сделки на вымышленные имена и даже получал земли за счет собственных ополченцев. По крайней мере, так утверждали некоторые недовольные ветераны. В результате всех этих махинаций Вашингтон остается богатейшим президентом Америки всех времен: в одном из рейтингов его поставили на 59-е место среди самых богатых людей американской истории.

Каким образом эти частные интересы повлияли на решение Вашингтона восстать против Британии двумя десятилетиями позже? Далее из книги вы узнаете, что у американской революции было много причин, в том числе новая и благородная идея самоопределения. Без этого нельзя понять революцию. Но глупо игнорировать и личные экономические интересы отцов-основателей с их предрасположенностью к войне, которая из них проистекала.

Так, величайшей угрозой для благосостояния Вашингтона был продолжающийся союз с Британией. К 1770-м годам британская корона признала недействительными некоторые из наиболее спорных землевладений Вашингтона, Кроме того, Британия передала Канаде значительную часть долины реки Огайо, включая наиболее ценные заявки Вашингтона, которому грозило расставание со всем, что он успел накопить.

То же можно сказать и про других подписантов американской Декларации независимости. Подобно Вашингтону, эти представители элиты могли очень многое потерять из-за британской колониальной политики. Большинство американцев в то время были против революционной войны, но в то время право голоса было у меньшинства. Перед отцами-основателями стояли иные риски, связанные с потерями и приобретениями. Они вовсю пользовались привилегиями, которые британская колониальная политика могла подорвать. В их число входила возможность ставить на первое место свои коммерческие интересы, огромные землевладения на Западе, рабовладение и местное законодательство, которое они контролировали. Американская элита понимала: если сложившийся в колонии класс политиков и коммерсантов не сумеет заставить Британию пересмотреть свои торговые и коммерческие правила, только революция сможет сохранить их привилегии.

Чтобы понять, почему произошла эта революция, необходимо учитывать стимулы, которыми руководствовалась элита. Многие считают, что война Америки за независимость была неизбежна. Но в то же время Канада и Австралия нашли мирные пути обретения независимости от Британии, Если принять теорию, которая представлена в этой книге, следует задаться вопросом: почему 13 колоний и Британия не смогли договориться без боя? Лозунгом революции было: «Нет налогов без представительства». Почему было не рассмотреть такую сделку? На эти вопросы в книге есть несколько ответов. Один из них – неконтролируемые личные интересы.

Сами по себе они не объясняют причины американской революции, но дают возможность понять, почему мир может быть таким неустойчивым. Ниже я покажу, как это работает, на примере знакомого нам пирога [8].

Логика неконтролируемых личных интересов в действии

Представьте, что земли, налоги и прочие трофеи всех 13 колоний – пирог, которые должны поделить между собой британская корона и американские колонисты. До революции корона имела гораздо меньше, чем считают современные американцы. Да, Британия получала прибыли различными способами, в частности продавая в колонии мануфактуру и прочие товары повседневного спроса. Однако налогов корона собирала жалкие крохи. На каждые 26 шиллингов, которые отдавал в казну британец, приходился только один шиллинг от жителя Новой Англии.

Британии это надоело. На протяжении многих лет она тратила деньги на содержание империи. К тому же возникли огромные долги из-за необходимости защищать эти 13 колоний от Франции в войне, разжиганию которой способствовал Джордж Вашингтон. Довольно! Пришло время колонистам платить свою долю за администрирование и оборону их континента. И корона начала вводить налоги.

Но тут возмутились колонисты. Почему это мы должны платить, вопрошали они, тем более что у нас нет своих представителей в парламенте? Американцы апеллировали к древнему и наполовину символическому конституционному принципу: собирать налоги с граждан имеет право только законодательная власть, которая их представляет.

У обеих сторон были свои аргументы. Но вооруженный конфликт для всех был бы длительным, жестоким и дорогостоящим. Почему же они не пошли на компромисс, при котором американцы согласились бы оплачивать свою инфраструктуру и оборону, а британцы гарантировали бы им большее представительство в парламенте?

Чтобы разобраться с этим, вообразим пирог и условимся, что у обеих сторон равные шансы на победу, а лидеры оценивают свои затраты в 20 долларов. В таком случае обе стороны могут получить больше прибыли от мирного раздела этой суммы в ходе мирных переговоров.

Важный нюанс: группа в этом случае должна действовать как единое целое, то есть ее правители должны руководствоваться максимальной пользой и выгодой для интересов коллектива, а не только для самих себя. Это означало бы, что Джордж Вашингтон оценивает издержки и приобретения своих сограждан как личные издержки и прибыли, что он ограничивает свой ненасытный аппетит к землевладению и ради общего блага уступает драгоценные территории Канаде. В свою очередь для короны это означало бы, что король Георг и его аристократия, которая заправляет в парламенте, поступятся своими личными интересами и примут во внимание интересы рядовых солдат или сбои в деятельности британских торговцев – ни те, ни другие права голоса не имели. В этом случае развязывание войны для обоих правящих классов показалось бы слишком рискованным и затратным мероприятием с шансами на успех как при бросании монетки: орел – и они получают все, решка – все теряют. Как вы помните из примера с уличными бандами, силовое противостояние в перспективе способно принести победителю не больше 40 долларов, так что любое мирное деление, которое предлагает больше 40 % пирога, лучше войны.

Что произойдет, если мы откажемся от предположения о наличии великодушного автократа, унитарного актора, действующего во имя лучших интересов группы? Допустим, Джордж Вашингтон – земельный спекулянт и лидер узкого правящего класса отцов-основателей, а король Георг и его аристократы неподконтрольны и эгоистичны.

В самом простом случае эти эгоистичные, никому не подотчетные политические группы просто проигнорируют военные издержки, ведь для них важны только небольшие куски пирога, которые они могут заполучить. В результате диапазон переговоров сократится примерно таким образом.

Обратите внимание, мы все еще не говорим о вооруженной революции. Открытый конфликт предполагает издержки и для лидеров. Диапазон переговоров остается и в этом случае. Лидерам, даже авторитарным, в случае войны, как правило, есть что терять. Во-первых, вести ее дорого. Во-вторых, они могут лишиться власти, жизни или места в истории. Так что у них остаются стимулы договариваться, даже если они не такие весомые, как хотелось бы рядовым гражданам.

Предрасположенность к войне заметна во всей истории человечества. Без этого мы, вероятно, не смогли бы понять непрестанные войны в Европе раннего Нового времени или в Африке второй половины XX века, Но эта предрасположенность редко является определяющей. Скорее, она сужает набор мирных вариантов решения конфликтов и делает противников более уязвимыми к воздействию четырех других причин. С этой темой мы будем сталкиваться неоднократно.

Является ли предрасположенность к войне достаточно сильным самостоятельным фактором? Да, такое возможно. Дело в том, что правителям война порой оказывается выгодна. Они могут приобрести новые территории, заполучить трофеи или повысить шансы остаться у власти. Конфликт также раскрывает перед ними государственную казну, поднимает авторитет исполнителей и дает возможность прибрать к рукам еще больше контроля и власти [9].

Еще раз обратимся к примеру Американской революции. Предположим, Джордж Вашингтон и отцы-основатели ожидают получить некоторую долю пирога в случае компромисса с короной, но в случае военных действий имеют возможность заграбастать еще больше. В таком случае диапазон переговоров может сократиться до нуля, ситуация – перевернуться, что даст правящему классу очевидный стимул к войне [10].

Однако не это стало причиной Американской революции. Как в истории, так и в современности есть много сюжетов о том, как личные стимулы приводили к войне. Вспомним прощальное обращение президента США и бывшего генерала Дуайта Эйзенхаура. Покидая президентский кабинет, он беспокоился о том, что могущественный бизнес и военные элиты сужают диапазон переговоров. Он посвятил свое выступление военно-промышленному комплексу и призвал американцев быть бдительными [11].

В пьесе Уильяма Шекспира «Генрих IV» король советует сыну:

Веди войну в чужих краях, мой Генри,
Чтоб головы горячие занять.³

Легко можно представить непопулярного премьер-министра, который в преддверии выборов хочет получить поддержку населения, организовав нападение на врага. Политологи называют это эффектом сплочения [12].

Еще один распространенный пример – так называемые прокси-войны. Во время холодной войны Советский Союз и Соединенные Штаты поддерживали повстанцев в странах-сателлитах противника и финансировали борьбу с антиправительственными силами в странах-союзниках. Таким образом они вели войну чужими руками.

Такие конфликты в значительной степени помогают объяснить причины многих гражданских войн XX века. Сверхдержавам было, что приобретать в плане дележки глобального пирога. Но люди, оказавшиеся втянутыми в конфликт, не имели никакой возможности возложить ответственность за него на США или СССР.

Наконец, вспомним о кровавых алмазах и прочих поддающихся разграблению природных ресурсах. Политические волнения позволяют полевым командирам и коррумпированным чиновникам продавать драгоценные товары на черном рынке. Аналогичным образом лидеры, близкие к наркокартелям, могут рассматривать войну, нестабильность и вооруженные группировки как выгодное средство для наркоторговли. Все это дает неконтролируемым лидерам личные стимулы к развязыванию конфликтов [12].

Мы говорим не только о президентах, королевах и императорах, обладающих высшей властью. Нужно думать и о правящих кликах в целом. Это может быть мятежный генерал, сделавший ставку на войну, или главарь группировки, сколачивающий состояние на черном рынке. Если они видят, что лидер выступает за мир, личные интересы дают им мощный стимул подорвать его устремления. Мы называем их «отколовшимися группами», «экстремистскими группировками» или «спойлерами». Они часто появляются при наличии слабого лидера, хрупкой коалиции или неудачного стечения обстоятельств [15].

Предрасположенность к войне – частный пример более широкого явления, известного как агентская проблема. Она возникает, когда одна сторона – принципал — стремится заставить другую сторону – агента — действовать в своих интересах. Принципал беспокоится, что агент будет преследовать собственные интересы. Например, когда вы нанимаете юриста, финансового советника или агента по продаже недвижимости, вы можете подозревать его в том, что он постарается максимально увеличить свое вознаграждение, вместо того чтобы обеспечить для вас наилучшие условия сделки. Если вы – бизнесмен, нанимающий новых работников, можете беспокоиться, что они окажутся лентяями или ворами. Все это примеры агентских проблем.

В политике таких проблем не меньше. Например, в стране граждане являются принципалами, а лидеры – агентами. Предполагается, что лидеры должны действовать в интересах группы. Но, если их ничто не сдерживает, они нередко ведут себя иначе. У рядовых граждан нет больших денег, мобилизационных возможностей, военной силы или институциональных норм и правил для обуздания лидера – это агентская проблема, потому что общество без этого не может сдерживать и призывать к порядку лидера. Недостаток сдержек легче всего увидеть на примере короля-бога, императора или диктатора, которые вовсе не признают, что являются агентами народа. Но такая же проблема стоит в обществах с представительной демократией. Власти избираются на длительный срок, могут использовать финансовые средства для мобилизации сторонников и совершать тайные сделки за закрытыми дверями. Гражданам сложно уделять им пристальное внимание, оценивать деятельность политиков или не отвлекаться на всякого рода спектакли. Все это изолирует и скрывает действия политиков от избирателей.

Политические агентские проблемы и предрасположенность к войне проявляются и на низовом уровне. Возьмите уличные беспорядки, в которых сталкиваются люди различных рас или религий. Есть искушение относиться к такой деятельности как к внезапным вспышкам массового возмущения или недовольства. Президент США Ричард Никсон однажды сказал: «Бунты спонтанны. Войны требуют предварительного планирования». Но он ошибался. Да, можно объяснить бунт накопившейся злостью и обидой, и некоторые массовые протесты действительно не планируются. Но нельзя отрицать и роль невидимой руки элит.

Ученые, изучающие бунты и мятежи по всему миру, неоднократно подчеркивали, что насилие, как правило, возникает, когда лидеры используют свои финансы, политические организации и влияние на средства массовой информации для создания и стратегического развертывания уличных беспорядков в больших политических целях. Наиболее яркие примеры можно видеть в Индии, где в некоторых городах существует многолетняя традиция стычек между индусами и мусульманами. Однако это не происходит спонтанно. За стычками стоят «институционализированные бунтарские механизмы», сознательно создаваемые и реализуемые для победы на выборах или формирования национального общественного мнения. Элиты разрабатывают и используют эти инструменты разрушения, потому что извлекают из них пользу, не подвергая себя никаким издержкам [16].

Последний пример связан с судебными баталиями. Они могут показаться весьма далекими от воюющих стран или религиозных групп. Но в основе лежит та же теория, правомерность которой подтверждают масштабы этих баталий. Юридические битвы, как и войны, обходятся очень дорого и связаны с рисками для обеих сторон. Их стоимость, включая гонорары, длительные отсрочки и прочие нюансы, создают диапазон договоренностей, или зону возможного соглашения. Именно поэтому стороны в гражданских спорах, как правило, находят решение или договариваются. Некоторые тяжбы, разумеется, заканчиваются непосредственно в суде, в ходе продолжительных судебных слушаний. В таких случаях корень проблемы следует искать среди пяти причин, по которым договориться оказывается невозможно. Нередко за судебной тяжбой может скрываться склонность агентов к открытой конфронтации.

Есть исследование, в котором анализировались дела мексиканского суда по трудовым спорам. Работники подавали иски на работодателей за задержки зарплаты. Обычный человек, прочитавший соответствующее законодательство, предположит, что закон на их стороне. Но на практике маленький человек редко выигрывает подобные дела, поскольку компании находят множество формальных причин для задержек зарплат. Если вы обратитесь к государственному юристу, который не получает больших гонораров за участие в судебном процессе, он даст вам реалистическую оценку перспектив дела и поможет урегулировать спор без судебного разбирательства. Но если нанять частного адвоката, ориентированного на гонорар, его оценка может оказаться совершенно иной. Частные юристы, как правило, подчеркивают возможность крупного выигрыша, оформляют достаточно большие иски и запрашивают высокие гонорары. Но это не значит, что они могут добиться лучших результатов. Их стимулы активизируются предрасположенностью к войне. В итоге они обманывают трудящихся, которые не знают всех тонкостей закона. Это еще один пример агентской проблемы.

Исследовали провели эксперимент: работников информировали об их шансах выиграть дело. Если исследователи передавали эти же сведения частным юристам, ничего не менялось: адвокаты не доносили информацию до клиентов и продолжали подавать бессмысленные иски. Но если исследователи давали информацию непосредственно рабочим, те оказывались гораздо более склонными решать дело в досудебном порядке и в результате получали и свои деньги, и большее удовлетворение [17].

К сожалению, на войне не так легко решать агентские проблемы. Простого информирования людей недостаточно, Само общество должно искать способы заставить своих лидеров вести себя ответственно и противостоять частным эгоистическим интересам. Это и является достоинством группы: дело не в том, что лидер имеет собственные интересы, а в том, насколько его удается сдерживать.

Сдержки и противовесы

Политики реагируют на стимулы. Для примера возьмем призыв на военную службу. Америка во время почти всех своих войн XX века проводила голосование по поводу призыва молодых людей в армию. Но не все голосовали «за». На протяжении века американские законодатели, у которых были сыновья призывного возраста, примерно в шесть раз меньше демонстрировали поддержку военных действий и призыв в армию, чем те, у кого были дочери призывного возраста, которых так или иначе не призывали. Как только сыновья выходили из призывного возраста, политики внезапно пересматривали свое отношение к войне. Это простая, но убедительная иллюстрация того, как взаимодействуют агентские проблемы и личные интересы. Если политики вынуждены интернализировать издержки и риски, меняются и их расчеты [18].

Агентские проблемы исчезают только в идеальном государстве, в котором политики относятся к сыновьям других людей как к собственным детям. Часть социально-политических систем прилагает существенные усилия к тому, чтобы их лидеры объективно оценивали издержки войны. Возьмем Джорджа Вашингтона. Он не был ни Белым Цветком, ни всемогущим деспотом. Сколько бы он ни стремился приобрести земли на западе или последние новинки европейской моды, у него никогда не были развязаны руки настолько, чтобы по собственной воле втянуть Америку в войну. Его власть имела ограничения. Вашингтон зависел от Континентального конгресса. Нужно было, чтобы 13 нарождающихся штатов, каждый со своим расистским законодательством, дали ему войска. Его действия могли подвергаться дотошному анализу и жесткой критике со стороны прессы. Он был главой нации фермеров, ремесленников, лавочников и юристов, каждый из которых держался за свою собственность и был глубоко убежден в своем равенстве с другими людьми. Все источники власти в колониальной Америке – земля, деньги, оружие, принятие решений – были широко распределены. В конце XVIII века это сделало Джорджа Вашингтона одним из самых ограниченных лидеров своего исторического периода. Пусть даже среди американцев европейского происхождения в первые годы республики лишь небольшая часть населения имела право голоса, для претворения в жизнь своих решений Вашингтону требовалась широкая коалиция плантаторов, торговцев и военных.

Необходимость поддержки со стороны представителей множества влиятельных групп заставляет лидера действовать в качестве унитарного актора. Она вынуждает его интернализировать издержки от конфликта, которые лягут на плечи всех членов коалиции. Эти группировки имеют меньшую предрасположенность к войне, чем диктатор, и, как следствие, менее склонны к развязыванию конфликтов [19].

Не существует хороших или плохих лидеров, которые достойно или недостойно ведут себя на своем посту. Есть только ограниченные и неограниченные.

Лидеры вроде Джорджа Вашингтона при всем его ненасытном аппетите к земле и изящной одежде все же относятся к тем, кто ставит Бога и нацию выше собственных интересов. Они готовы отказываться от соблазнов, которые предлагает им власть. Тем не менее стабильному и благополучному обществу следует трезво смотреть на человечество в целом и политических лидеров в частности, строя свою жизнь исходя из наихудших сценариев и предположений.

Глава 3
Нематериальные стимулы

До сих пор соперники, которых мы рассматривали, преследовали исключительно материальные интересы: территории, трофеи или контроль над государственными и общественными институтами, Но очень многое из того, что ценит и к чему стремится человек, нематериально. Он может руководствоваться благородными мотивами: желанием призвать к ответу колонизаторов или высшие классы общества, праведным стремлением к равенству, справедливости или свободе. В таких случаях, даже если конфликт ведет к разрушениям, достижение высоких идеалов может оказаться весомее потерь. Насилие в таком случае может восприниматься как добродетель и приносить удовлетворение. Возможны ситуации, при которых компромисс отвратителен и избежать его необходимо любой ценой.

Нематериальные мотивы могут быть грубыми и неблагородными: правители могут стремиться к славе и месте в истории через завоевания, толпа – находить удовольствие в искоренении еретической идеи, общество – наслаждаться господством.

При всем различии этих мотивов они стоят в одном ряду, потому что поддаются одному логическому объяснению: они направлены против компромиссов. Ранее мы говорили о том, что война – это чистые затраты и ее ведение сокращает размер пирога. Но если насилие ценится само по себе или совершается ради вознаграждения, которого можно добиться только насилием, тогда принципы дележки пирога меняются. Эти нематериальные стимулы заслоняют материальные издержки войны и тем самым затрудняют поиск мирных путей разрешения конфликта. Если стороны настаивают на нематериальных выгодах, они сокращают диапазон договоренностей, который в крайних случаях может сойти на нет.

В этой главе мы рассмотрим четыре примера. Три из них связаны с праведным гневом, идеологией и стремлением к славе и статусу. Появляясь в истории, они подрывали основы для компромисса. О четвертом примере, связанном с врожденным стремлением человека к агрессии, этого сказать нельзя. Но многие считают, что это человеческое свойство может вылиться в войну, поэтому мы рассмотрим и его.

Праведный гнев

– Я крестьянин, – объяснял простой сельскохозяйственный работник. Как и его родители, он пахал до седьмого пота на одной из многочисленных кофейных плантаций Сальвадора. – Я работал на богачей, это был тяжелый труд. Я часто чувствовал возмущение и ярость.

На протяжении многих поколений большая часть территории Сальвадора находилась в распоряжении сальвадорской элиты. Земля была поделена на поместья, которые называются гасиендами. Все остальные жили практически на положении невольников – в качестве рабов у землевладельцев. Работник продолжил:

– Как я стал бойцом народного движения? Оно родилось из общественного возмущения, я так думаю [1].

Для Элизабет Вуд это был необычный разговор. Несколькими годами ранее она работала над диссертацией по физике в университете Беркли, где изучала ядерные частицы. Но ее внимание захватили текущие события. Это было в начале 1980-х годов. В Сальвадоре бушевала война между элитами, которым принадлежали плантации, и партизанским движением разгневанных кампесино. Ключевой вопрос: кому должна принадлежать земля в стране? Армия выступила на стороне элиты и вела массовое уничтожение партизан и их сторонников. Им было нелегко отличить сторонников от простых невольников, поэтому они безжалостно убивали и тех и других, Беженцы из Сальвадора хлынули в Соединенные Штаты,

Между занятиями в университете Элизабет работала волонтером в качестве переводчика и параюриста, помогая несчастным семьям подавать документы на право политического убежища. Слушая их истории о репрессиях и бунтах, Элизабет почувствовала, что ей больше интересны силы, действующие в обществе, чем в мире атомных частиц. Она стала ездить в Сальвадор и работать там. Через несколько лет она вместо физики получила ученую степень в области политических наук. Так она оказалась в Сальвадоре – худенькая женщина, которая в небольшом пикапе моталась по высохшим речным руслам, посещала отдаленные крестьянские жилища и много разговаривала о войне. Она хотела понять, кто уходит в партизаны и почему.

Это было крестьянское восстание против узкого класса плантаторов. Люди должны объединяться, надеясь получить землю, думала Вуд. Но выяснила она совершенно иное. Сальвадорские повстанцы крайне левого толка не обещали своим сторонникам особого вознаграждения. Последнее, чего им хотелось, – создать новый привилегированный правящий класс. Любой кампесино, живущий на спорных территориях, мог обрабатывать землю вне зависимости от того, оказывал он помощь партизанам или нет. Главное – они не должны были сообщать какие-либо сведения правительственной армии. Фактически это означало, что большинство крестьян могли быть фрирайдерами: пользоваться плодами вооруженного движения и не нести никаких издержек.

Если так, то кто же воевал? Зачем рисковать собой и идти на жертвы? Взяв сотни интервью, Вуд сформулировала для себя общую картину: имеет значение несправедливость. Те, кто поддерживали партизан, обычно оказывались в прошлом жертвами жуткого насилия. Разъяренные кампесино связывали свою трансформацию с государственными репрессиями против своих семей и друзей [2].

Республика Сальвадор

Эти участники получали удовольствие от самого акта сопротивления. Даже если действия оказывались тщетными, простое выступление против несправедливости вызывало удовлетворение и гордость. Постоянное унижение, произвол властей и деградация стали невыносимы.

– До войны богатые нас презирали, – объяснял Элизабет один из сторонников партизан. – К нам относились как к скотине. Мы работали дни напролет, но даже не могли отправить детей в школу.

Другие находили удовольствие в актах наказания злодеев и борьбе за завоевание реальных прав. Действия одного человека не могут повлиять на исход войны. Но для униженных и оскорбленных возможность сделать хоть что-нибудь приносила удовлетворение и укрепляла чувство собственного достоинства. Когда Вуд спросила одного человека, какой была их жизнь до войны, он сложил руки перед собой, покорно опустил голову, спрятал глаза и низко поклонился, словно перед большим боссом. Когда она спросила, как выглядит жизнь сейчас, он изобразил другую пантомиму: поднял голову, расправил плечи, вскинул руку и потряс кулаком в воздухе [3].

Это же мы видим во всех обществах. Например, в Сирии, где одно семейство правило страной с 1970-х годов. В результате переворота к власти там сначала пришел отец, а его сын, офтальмолог, правит страной по сей день. Но в 2011 году его режим показался хрупким. Тот год начался с народной революции в Тунисе и свержения местного диктатора. Через несколько недель январская революция в Египте мирным путем сместила правителя-автократа. К февралю «арабская весна» была в полном разгаре. Подобно автократам всего Ближнего Востока, сирийский глазной врач начал беспокоиться за свое кресло.

Сирия

Вскоре после этого в Даръа, тихом приграничном городке на крайнем юго-западе Сирии, группа школьников нарисовала граффити на стене своей школы. Они оставили недвусмысленное послание президенту: «Твоя очередь, Доктор». На следующий день местная полиция безопасности быстро выловила полтора десятка школьников, в том числе и десятилетних. Детей взяли под стражу, пытали и избивали. Это должно было стать предупреждением другим потенциалы ным противникам режима. Родственники умоляли власти отпустить их детей. Но начальник полиции грубо отмахнулся от них, заявив: «Забудьте о своих детях. Если вам нужны дети – заведите новых. Если не знаете как, приводите сюда ваших женщин, мы сделаем это за вас».

На следующий день гражданские активисты организовали марш, поставив во главе колонны возмущенных и запуганных родителей. На улицу хлынули и другие семьи, так что марш превратился в мощную протестную акцию. Силы безопасности ответили слезоточивым газом и стрельбой. Погибли двое безоружных демонстрантов. Их похороны вылились в еще более массовые демонстрации. Последовали новые акты насилия со стороны полиции, а за ними – новые похоронные процессии со все более возмущенными участниками. Хаотичные видео, снятые на мобильные телефоны, облетели мир. Через неделю выступления против режима охватили всю страну. Власти усмиряли их с помощью снайперов и танков. Но возмущение только нарастало [4].

Политолог Венди Перлман последующие несколько лет посвятила разговорам с протестующими, повстанцами и беженцами из разваливающейся страны. Молодая женщина так вспоминала один из первых маршей протеста: «Я была в рядах демонстрантов. Все вокруг кричали. Присоединившись к ним, я сначала шептала: “Свобода”. Вскоре я поняла, что бесконечно повторяю одно слово: “Свобода, свобода, свобода… ” Наконец я закричала: “Свобода!” Мой голос сливался с голосами других людей. Расслышав себя в этой толпе, я заплакала. Меня начало трясти. Я чувствовала себя так, будто лечу. В моей голове мелькнула мысль: “Я впервые чувствую свою душу и не боюсь, что меня арестуют. Я не боюсь смерти. Я вообще ничего не боюсь”. Мне хотелось ощущать это чувство свободы вечно. И я сказала себе, что никогда больше не позволю никому лишить меня голоса. Начиная с этого дня, я ходила на все демонстрации протеста».

Эта женщина описывает сложные эмоции, в которых есть желание свободного самовыражения и определения собственных действий, сплетенное с моральным возмущением тем, что кто-то отнимает твоим права или оскорбляет твое достоинство. Эта несправедливость воспламеняет праведный гнев – эмоцию, которая дает силы преодолеть страх вне зависимости от того, есть ли у протестующих шанс добиться своих целей.

Для Перлман символическим примером стал тунисский уличный торговец Мохаммед Буазизи. Возмущенный действиями женщины-полицейского и не сумевший вернуть конфискованные товары, 17 декабря 2010 года оскорбленный Буазизи решил отомстить: устроил самосожжение на городской площади. После этого полиция силой подавила выступление демонстрантов. В результате протесты вспыхнули по всей стране, положив начало «арабской весне» [5].

Когда я впервые об этом услышал, сразу вспомнил своего любимого профессора игр в магистратуре, Мэтта Рабина. Он был известен тремя вещами: гардеробом, полным пестрых рубашек, глубокой любовью к Джонни Деппу и своим вкладом в моделирование особенностей человеческой психологии в экономике. Эти модели принесли ему награду – стипендию Макартура.

Однажды Рабин начал лекцию с предложения вспомнить все голливудские блокбастеры, которые мы видели. В начале каждого фильма плохой парень совершает какое-то тяжкое зло по отношению к герою. Герой, возмутившись, проводит последующие 75 минут, совершая всяческие нелепые, связанные с риском для жизни и здоровья действия, чтобы злодея настигло наказание. «Разумеется, это всего лишь голливудские сценарии», – сказал Рабин, добавив затем, что люди тем не менее платят за это реальные деньги. Почему? Его ответ был краток: «Чтобы увидеть торжество справедливости».

К счастью, научная подоплека этого вопроса базируется не только на кассовых сборах. Рабин обдумывал самый массовый с точки зрения количества охваченных людей и мест эксперимент в истории. По сути, это была игра, которая называлась «Ультиматум». По ее условиям, в компьютерной лаборатории университета среди нескольких десятков студентов сидят двое незнакомых между собой людей – назовем их Мария и Даниэль. В начале эксперимента на экране компьютера Марии появляется сообщение о том, что она выиграла некоторую сумму денег. При этом среди присутствующих в зале у нее есть неназванный партнер. Задача Марии – принять решение: какую часть из неожиданного подарка она готова предложить незнакомцу: ничего, всё или определенную долю? Компьютер Марии также сообщает, что неизвестный партнер должен ответить «да» или «нет» на ее предложение. Если он согласится, то заберет то, что предлагает ему Мария, а она сама сохранит остаток. Если же он откажется, оба останутся ни с чем.

В лишенном эмоций компьютерном мире Мария может предложить Даниэлю – своему неназванному партнеру – один цент. Компьютерный Даниэль может решить, что один цент лучше, чем ничего, приняв ее предложение. Ожидая такого решения со стороны Даниэля, Мария предлагает абсолютный минимум.

Однако реальные люди, как оказалось, гораздо чаще поступают иначе. Сотни ученых предлагали сыграть в эту игру десяткам тысяч студентов по всему миру. Некоторые ради этого даже отправлялись в самые отдаленные уголки планеты, чтобы поиграть с представителями самых различных обществ. Они присоединялись к антропологам, работавшим на продуваемых всеми ветрами плато в Монголии, и общались с кочевниками торгутами в полупустыне. Они играли в эту игру с эквадорскими индейцами племени ачуар, которых осталось на планете всего около 6 тысяч. Странная группка ученых с маленькими записными книжками посещала скотоводов племени орма на безводных кенийских равнинах, жителей деревни Ламалера на маленьком индонезийском острове и десятки других народов, Каждый раз этот странный клан с учеными званиями в сопровождении свиты ассистентов предлагал местным жителям совершить этот причудливый ритуал обмена.

Результаты в разных обществах несколько различаются, но обычно на любое предложение меньше двух-трех долларов все Даниэли мира посылали Марий всего мира куда подальше. Марии всего мира об этом знали. Именно поэтому всюду – ив джунглях, и в пустыне, и в скучной компьютерной лаборатории – большинство Марий предлагали своим Даниэлям не по одному центу, а по четыре-пять долларов.

Но почему Даниэли всего мира отвергают подарки, которые составляют меньше 20–30 процентов от целого, но все равно остаются подарками, которые они получают просто так? Ответ прост: Даниэли, по сути, платят за то, чтобы наказать скаредных Марий. Наказание несправедливости в восприятии большинства людей – это правое дело. Кроме того, оно приносит удовольствие. Мы знаем об этом потому, что, пока некоторые ученые бродили по пустыням и джунглям, другие общались с нейрохирургами. Те навешивали на игроков сканеры и наблюдали за деятельностью головного мозга во время игры в «Ультиматум». Когда очередной Даниэль наказывал за несправедливое предложение, системы в его мозгу включали эмоциональное вознаграждение [6].

Элизабет Вуд в Сальвадоре наблюдала схожую картину. «Когда вокруг идет война, вместо того чтобы быть убитым, ты берешь в руки оружие, – вспоминал один кампесино, объясняя ей, почему война не останавливается. – Из-за этого она разрастается еще больше. Ты хочешь отомстить за смерть брата». Другие объясняли свою мотивацию нравственным возмущением и желанием сделать мир более справедливым. В любом случае ответный удар приносит удовлетворение и основывается на ощущении, что именно так и следует поступать.

Стремление к справедливости, готовность наказывать за ее отсутствие можно обнаружить в любом человеческом обществе. Такое положение вещей помогает людям взаимодействовать в больших группах. Чтобы убедиться в этом, посмотрим на маленькие группы, в которых все друг друга знают и постоянно общаются. Допустим, Мария и Даниэль живут в одном селении или торгуют на одном рынке. Если Мария обманет Даниэля, он наверняка решит наказать ее: для него это будет иметь стратегический смысл. Если он не сделает этого, она, с большой вероятностью, обманет его и в следующий раз. В свою очередь Мария, понимая стимулы Даниэля и зная, что ей неоднократно придется иметь с ним дело в дальнейшем, дважды подумает, прежде чем решиться обмануть его. Таким образом, регулярные взаимодействия становятся залогом сотрудничества.

Однако в больших обществах эта стратегическая логика хромает. Если группа увеличивается, растет вероятность, что мы будем взаимодействовать с незнакомцами не постоянно, а однократно. Каждое такое взаимодействие будет содержать риск того, что вас обманут.

Это похоже на длительную серию анонимных игр в «Ультиматум». Мария не надеется встретиться с Даниэлем снова, а в таком случае зачем ей проявлять великодушие? Даниэль может решить наказать ее, но какой смысл прилагать такие усилия, если в этом не будет никакой пользы для дальнейших торговых и иных отношений? Когда ни у кого нет стимулов укреплять отношения, сотрудничество поддерживать сложнее. В этом кроется классическая проблема коллективных действий.

В таких ситуациях оказывается полезным врожденное чувство эмоционального удовлетворения от наказания несправедливости. Оно помогает решить проблему коллективных действий: дает Даниэлю, получающему удовольствие от восстановления справедливости, стимул проучить Марию. Если все Марии мира будут знать, что большинство людей имеют сходные социальные приоритеты, они с меньшей вероятностью станут мошенничать с другими. Рабин и его коллеги выяснили, что это вполне соответствует данным, полученным в ходе эксперимента.

По этой причине многие ученые полагают, что праведная месть на уровне человечества эволюционирует в культурном и даже, вероятно, биологическом смысле. Эта социальная норма настолько полезна, что ее можно обнаружить практически в каждом человеческом обществе. Судя по всему, даже у обезьян есть инстинкт к справедливости. Например, одна пара исследователей работала с 25 самками капуцинов. Каждой из них давали пластиковый жетон. Если обезьяна возвращала жетон, исследователь награждал ее либо ломтиком огурца, либо виноградиной – их капуцины любят гораздо больше огурцов. Когда одна самка видела, что ее подруге достался ломтик огурца, она обменивала свой жетон с удовольствием. Но если одна обезьяна, получив огурец, видела, что другой досталась виноградина, это возмущало ее, так что она напрочь отказывалась меняться. Представляю эту злую обезьянку, визжащую на ученого в белом лабораторном халате… [7].

Гнев при нападении и желание наказать тех, кто поступает несправедливо, помогает группам решать еще одну проблему коллективных действий. Она связана с самозащитой и выживанием. Вступать в бой рискованно, поэтому у отдельных членов группы есть стимул отойти подальше и предоставить другим организовывать групповую оборону. Если у достаточно большого количества членов группы есть стимул к наказанию, проблема коллективных действий решается тем, что в ней появляются мотивированные добровольцы.

Доказательства этого паттерна поведения можно найти не только в Сальвадоре или Сирии. Специалисты, занимающиеся изучением поведения повстанцев, революционеров, вооруженных сект или террористов, отмечают одинаковую мотивацию у всех участников насильственных действий: возмущение нечестностью или несправедливостью и удовольствие от совершения действий против репрессивного режима или враждебной группы. Так было во время крестьянских восстаний в Европе раннего Нового времени, во вьетнамском и иракском сопротивлении американской агрессии, в бесконечном цикле нападений и репрессалий со стороны израильтян и палестинцев. Это можно видеть на низовом уровне, среди банд и племен, в аналогичных длительных сериях атак и ответных ударов, из которых состоят междоусобицы [8].

Как нематериальные стимулы повышают риск войны

Что происходит со стимулами к миру, если крестьяне, сектанты, демонстранты или уличные торговцы решают наказать несправедливость? Предположим, наш пирог представляет собой контроль над обширными кофейными гасиендами Сальвадора, Двумя сторонами конфликта здесь выступают крестьяне и элита. Обездоленные кампесино впервые организовались, тем самым усилив свои переговорные позиции. Они привыкли быть слабыми, однако сейчас представляют угрозу олигархическому порядку. Силы равны.

У элиты в это время есть выбор: она может кое-что уступить новообразованной крестьянской силе, разделив несколько самых крупных гасиенд на кооперативы, но сохранив за собой большую часть земель. При этом правящий класс может применить силу и постараться сохранить всё. Победа укрепит систему гасиенд и репрессий за вычетом любых военных издержек, которые образуют обычный диапазон переговоров.

Такой диапазон представляет собой довольно обширное пространство для земельной реформы и представительства кампесино во власти, которое удержит их от восстания и сохранит положение элиты.

Добавим к этому идею о том, что все люди в равной степени заслуживают уважения. В прошлые эпохи люди считали рабовладение частью естественного или, по крайней мере, неизбежного порядка вещей. Но времена изменились. Возможно, новая идея проникла через телевидение и радио, как пример из других стран и народов. Может быть, она пришла с амвона, от образованных священников, проповедующих теологию освобождения. Или распространилась в обществе вместе с маленькими книжечками, которые раздают профсоюзные активисты, студенты университетов и местные лидеры, фиксирующие преступления колонизаторов, их потомков и плантаторов иностранного происхождения. Они ставят вопрос: почему ничтожная часть населения владеет таким огромным количеством земель и богатств?

Когда в обществе созревает идея о том, что несправедливую норму пора пересмотреть, происходит финальная серия оскорблений. Чрезмерно ревностный военачальник, ничего не способный сделать с партизанами, которые растворяются в массе местных жителей, входит в ближайшую деревню, захватывает всех молодых мужчин и сажает их за решетку. На следующий день становится известно об убийстве шестерых подростков: их тела находят расчлененными, перед смертью они явно были жестоко избиты. Священник ведет группу матерей к тюрьме, требуя освобождения политических заключенных. Испуганный бездушный солдат выстрелом из ружья убивает священника.

Это воображаемый сценарий, но нетрудно представить, что такое происходит в жизни. В ситуации, когда страну охватывает возмущение, люди реагируют по-разному. Кто-то бежит, кто-то опускает руки, кто-то живет в молчаливом страхе или миролюбиво проповедует. Но некоторые хотят действовать. Удовлетворение от сопротивления перевешивает издержки войны. Диапазон переговоров существенно сокращается и выглядит теперь следующим образом.

Возмущение со стремлением к действиям работает примерно так же, как выгода от войны: они дают одной стороне стимул воевать, который оказывается весомее всех потерь. Однако теперь проблему представляют не предрасположенные к войне лидеры. Напротив, если группа едина в своем нравственном возмущении, ее лидер играет роль верного агента.

Есть еще одна важная деталь. В этом примере мы допускаем возможность мирного исхода, даже несмотря на то что диапазон переговоров сократился вдвое. Жестокость армии уменьшает количество опций, выгодных для элиты. Но это тот же исход, что и для предрасположенного к войне неподотчетного лидера: чаще всего предрасположенность или не-материальность не настолько велики, чтобы ликвидировать диапазон переговоров полностью. Нужно иметь множество справедливых оснований, которые компенсируют потери и тяготы длительной гражданской войны. В истории есть такие примеры, но они относительно редки [9].

Примеры длительных циклов возмездия и насилия можно увидеть в разных местах планеты: между израильтянами и палестинцами, между католиками и протестантами в Северной Ирландии, между индусами и мусульманами в некоторых индийских городах. Сюда же можно отнести эскалацию столкновений в духе «зуб за зуб» между селениями и этническими группами в пустыне Аравийского полуострова, на Балканах, в Юго-Восточной Азии или в африканском Сахеле. Одно из объяснений эскалации в таких случаях звучит так: когда одна из причин для начала войны достаточно сильна, чтобы спровоцировать первое нападение, стремление отомстить и восстановить справедливость может вызвать ответный удар, продолжив тем самым насилие.

Слава и статус

Молодой летчик-истребитель был слишком самоуверен и самовлюблен даже по стандартам воздушных асов. В изящной летной форме оливкового цвета, с Железным крестом под горлом, Адольф Галланд аккуратно зачесывал назад свои темные волосы и тщательно подстригал усы. Подчиненные знали его как уверенного, красноречивого командира эскадрильи с неизменной сигарой в зубах и улыбкой на лице, который никогда не повышал голос в гневе. К тому же для него не существовало писаных правил. В противном случае он бы не летал в составе военной авиации нацистской Германии, не говоря уже о получении в люфтваффе командной должности [10].

В 1935 году Галланд едва не погиб, выполняя тренировочный полет на биплане. «Я модифицировал самолет, выйдя за допустимые пределы», – признался Галланд. В итоге модифицированный летчиком самолет вышел из-под контроля и рухнул на землю. Пилот пробыл трое суток в коме, а когда очнулся, узнал, что сломал во время падения нос, получил трещину в черепе и частично потерял зрение из-за попавшего в глаз осколка лобового стекла. «В моем глазу до сих пор остается осколок», – писал он много лет спустя. После подобных аварий пилоты обычно вынуждены распрощаться с небом. Но Галланд был амбициозен и непреклонен. Перед тем как пройти медкомиссию, он выучил наизусть все буквы и цифры в любой последовательности на всех государственных таблицах для проверки зрения – и вскоре стал снова летать.

К этому времени Германия начала Вторую мировую войну. Главнокомандующим люфтваффе был Герман Геринг, сам в прошлом летчик-истребитель. Он был одним из первых членов нацистской партии, морфинистом и вторым по значимости человеком в Германии после Гитлера. В военной авиации ему были нужны новые командиры. Возрастные офицеры, которые летали вместе с ним в годы Первой мировой войны, уже не соответствовали требованиям современной авиации. Геринг обратил внимание на двух своих лучших молодых асов, которым предстояло вести в бой военно-воздушные силы Германии: на Адольфа Галланда и Вернера Мёльдерса.

Стройный, статный Мёльдерс был полной противоположностью Галланду почти во всем. «Когда мы с ним познакомились, – вспоминал Галланд, – он не произвел на меня особого впечатления. Он не отличался ни бесшабашным отношением к жизни, ни типичной для летчиков-истребителей жовиальностью». Мёльдерс был католиком, не пил и не курил. В отличие от общительного Галланда, Мёльдерс был спокойным, серьезным и явно обладал аналитическим складом ума. При этом у них имелись и общие черты: патриотический пыл, верность Герингу, которого оба называли толстяком, впечатляющее летное мастерство и жажда славы.

В 1940 году не было лучшего случая проявить себя, чем поучаствовать в битве за Британию. Нацистская Германия решила разбомбить Лондон и другие города. Месячный блицкриг, по мнению Геринга, должен был вынудить Британию заключить мир. Это оставило бы в распоряжении нацистов почти всю Европу. Кроме того, это была бы первая крупная военная операция, проведенная исключительно авиацией, а для Галланда – возможность пополнить лицевой счет побед в воздушных боях.

Успехи летчиков-истребителей определяются просто: количеством сбитых самолетов противника, что подтверждается другим летчиком. Это путь к медалям, общественному признанию и зависти коллег. Галланд жаждал всего этого. «Мёльдерс, – досадовал он, – получил свои “Дубовые листья” за 40 сбитых самолетов на три дня раньше меня». К огорчению Галланда, авиакрыло Мёльдерса базировалось у самого Английского канала, и битва за Британию означала, что он будет продолжать увеличивать число своих побед.

Но у Галланда появилась возможность вырваться вперед, когда Геринг пригласил Мёльдерса в свою охотничью хижину в Восточной Пруссии. В течение трех дней, к великому разочарованию Мёльдерса, он был вынужден охотиться на оленей, в то время как Галланд радостно продвигался вперед на воздушном поле боя.

Впрочем, через несколько дней уже сам Галланд получил приглашение от Геринга. Как только пилот появился у ворот поместья, он наткнулся на Мёльдерса, который спешил вернуться в расположение своей части. Мёльдерс приготовил сюрприз для соперника: «Толстяк пообещал, что задержит тебя на столько же, на сколько задержал меня, – воскликнул он. – И кстати, удачи тебе с оленем, в которого я промахнулся».

Поразительно, но в разгар самой важной битвы один из главных военачальников Германии думает о том, как пригласить на охоту своих лучших пилотов и посмеяться над их соперничеством за статус. «Я обещал Мёльдерсу задержать вас здесь как минимум на три дня», – сообщил Геринг Галланду. Последствия этого решения были печальными: Германия понесла тяжелые потери во время важнейшего налета на Лондон. Когда тяжкие известия достигли охотничьей хижины, Галланд стал упрашивать Геринга разрешить ему вернуться в свою эскадрилью. На сей раз смягчившийся главнокомандующий авиацией не стал возражать.

Экономисты выяснили, что такие летчики, как Галланд и Мёльдерс, на деле соперничали за звание того, кто раньше встретит свою смерть. За всю войну более трех четвертей всего летного состава немецкой истребительной авиации погибли, получили ранения или пропали без вести. Более того, чем активнее работал пилот, тем больше у него было шансов погибнуть. В воздушных боях между истребителями перед летчиком стоит смертельный выбор: продолжать атаковать противника или уклониться от боя. Продолжать бой – значит соглашаться на риск попасть под пулеметный огонь или потерять управление и разбиться. «Воздушные бои в это время над Английским каналом, не говоря уж о самой Британии, были очень рискованным делом, – вспоминал Галланд. – Когда мы достигали британского берега, у нас оставалось примерно 30 минут полетного времени и менее 20 минут, чтобы долететь до Лондона. Если приходилось вступать в бой, это время катастрофически сокращалось, так как приводило к дополнительному расходу горючего».

Сохранение мотивации у таких асов было ключевым фактором нацистов для победы в войне. Лучшие пилоты сбивали большинство самолетов. Но как заставить людей рисковать своей жизнью ради общего дела? Легко посадить пилота в кабину под дулом пистолета, но, если вам хочется, чтобы он как можно лучше выполнял свою работу, не боясь погибнуть, нужно что-то иное. Что же должно интересовать людей больше, чем собственная жизнь? Ответом Геринга был статус. Он создал продуманную систему наград и признаний, чтобы пилоты продолжали сражаться и побеждать, даже если это приближает их гибель.

О том, что эта система прекрасно работала, мы знаем потому, что эти четверо экономистов высчитали эффект от одного вида общественного признания – упоминания в ежедневных сводках новостей германской армии. Признание, которого жаждали асы, поступало на нерегулярной основе, с трудно предсказуемыми интервалами, казалось, почти случайно. Это предоставило исследователям материалы, на основе которых они смогли получить ответ на вопрос: на что готовы пилоты, чтобы превзойти успехи своих коллег?

Оказалось, что в дни, следовавшие за упоминанием в новостных сводках таких пилотов, как Галланд, летчики его подразделения сбивали больше самолетов. Победы Галланда буквально заставляли их прилагать больше усилий и одерживать больше побед. Гибли они при этом тоже быстрее. Если в обычное время убыль личного состава составляла примерно 2,7 % в месяц, то в дни после упоминания в сводках успехов их коллег количество смертей подскакивало на две трети. Этот же принцип работал с предыдущими составами эскадрилий. Как поступали пилоты люфтваффе, когда узнавали, что их давние приятели-летчики удостоены чести быть упомянутыми в армейской прессе? Они стремились сравнять счет, шли на больший риск и погибали в полтора раза чаще, чем обычно.

Есть желания, которые может исполнить война: добиться славы, почестей, восхищения и даже определенной степени бессмертия. Как большинство военачальников, Геринг хорошо понимал это. Он создал продуманную систему наград и признаний, которая показывает, на что готовы идти люди в стремлении обрести относительный статус, даже если придется заплатить за него смертельно высокую цену.

Из этого исторического примера можно извлечь несколько уроков. Один из них показывает, как умелые и безжалостные лидеры могут управлять людьми для достижения самых низменных целей. Например, полководцы и пропагандисты используют желание мести, славы и статуса для того, чтобы мобилизовать людей на войну. Впрочем, конкретно этот сюжет связан с военными действиями, то есть со способностью одной из сторон победить в уже идущей войне. Но он не объясняет, почему войны начинаются.

Развязывание конфликта можно объяснить стремлением к славе, если группа людей готова заплатить огромную цену за утверждение собственного величия или самоуважения. Некоторые известные философы и историки войн – Фукидид в античной Греции, Макиавелли в Италии эпохи Возрождения, Томас Гоббс в Англии раннего Нового времени или мыслитель Просвещения Жан-Жак Руссо – считали, что статус, престиж и честь могут толкать людей к войне. По мнению историка Маргарет Макмиллан, милитаризованные общества и воинственные культуры существуют по сей день. Другие утверждают, что общества могут развязывать войны, если на их честь покушаются соперники равного ранга либо когда группа более низкого статуса поднимается выше своего положения. Это не сильно отличается от того, как летчики-асы люфтваффе реагировали на признание достижений своих коллег [12].

Предположим, каждый гражданин любой страны Оси или союзников во время Второй мировой войны добавляет определенный вес их относительному положению. Они не только максимально увеличивают гипотетическую долю пирога, но и получают удовлетворение от того, что могут выиграть больше, чем соперники. В итоге любая ценность, добавленная к относительному статусу, действует в противовес цене, которую придется заплатить за войну. Диапазон договоренностей в этом случае сокращается примерно таким образом.

Как видите, даже в этом случае остаются стимулы для компромисса. Но мир оказывается гораздо более хрупким.

При этом более распространенным и опасным сценарием является тот, при котором к славе и статусу стремятся неконтролируемые правители, а не общество в целом. Предрасположенность к войне и нематериальные стимулы способны создать гремучую смесь. Яркий пример этому – нацизм. Впрочем, по мнению историка Филипа Хоффмана, более яркий пример можно найти в Европе на несколько столетий раньше. Весь этот континент с 1400-х до 1800-х годов представлял собой поле почти не прекращающихся битв. Главной причиной, по которой воевали короли и королевы, было стремление к славе и укреплению своей репутации [13].

В начале XVI века ученый и философ Эразм Роттердамский мог окинуть взглядом европейский континент и прийти к выводу, что простые люди возводят города, а безумство правителей разрушает их, «Народ печется о мире, – писал он, – а государи раздувают войну» [14].

Во времена Эразма, работавшего профессором в Кембридже, не было лучшего примера, чем молодой король Англии Генрих VIII. Высокий, широкоплечий, с золотисто-рыжей бородой и развевающимися кудрями, Генрих считался первым красавцем среди всех европейских правителей. Взошедший на трон в 1509 году, вскоре после своего восемнадцатилетия, юноша рвался на войну. Он любил рыцарские поединки и охоту. Но еще больше он хотел вернуть старинные права Англии на владение большей частью Франции. Епископы и советники короля рекомендовали сохранить мир, понимая, что разорительная война обернется крахом для экономики страны. Крестьяне были против вторжения, потому что оно поднимет цены на мясо, зерно, спиртное и принесет в их дома смерти и болезни. Могущественные торговцы шерстью тоже считали, что война плохо скажется на их деле. Но для Генриха и легкомысленных молодых аристократов из его окружения Франция представлялась добычей, которую необходимо завоевать. Молодой монарх восхищался легендарным королем Артуром и мечтал стать похожим на доблестных рыцарей прошлого. Но во внешней политике его интересовало прежде всего персональное величие.

Первый раз Генрих объявил войну на третий год своего правления. Попытка оказалась неудачной. Испанские союзники предали его, оставив английских солдат одних на поле боя. Это вылилось в кровавую бойню. Но Генрих остался непреклонен. На следующий год он возглавил новый поход на Францию. Захватив пару несущественных городов, Генрих истощил почти всю казну, которую оставил ему отец. Разоренный монарх объявил победу и с ликованием вернулся домой.

Слава играет важную роль в этой истории. Сказать, что Генрих был просто неподотчетным правителем, – мало. Война стала для него чрезвычайно дорогим удовольствием, но он не считался с расходами. В истории есть множество примеров, когда страны оказывались банкротами из-за длительных и масштабных военных походов. Приблизительно в это же время соперник Генриха, французский король Людовик XII, спросил у своего главного военачальника, какие он знает ключи к победе в войне. На это военачальник ответил: деньги, деньги и еще раз деньги [15]. В свою очередь, если непомерные расходы и здравый смысл не остановили Генриха, значит, что-то другое мотивировало его рискнуть своей властью и репутацией. В качестве такого мотива вполне подходит жажда славы: будучи мощным нематериальным стимулом, она способна перевесить любые издержки и риски короля.

Англия и Франция около 1500 года

Через 30 лет правления Генриха его главный стимул никуда не делся. Монарх постарел, ослаб, растолстел, ноги его покрылись мокнущими язвами. К этому времени он сменил шесть жен, двух из которых казнил, а чтобы развестись с третьей, придумал и основал англиканскую церковь. Но какие бы события ни происходили в жизни короля, его голову не покидала навязчивая мысль о Франции и славе. В 1544 году почти 50 тысяч англичан пересекли канал. Чтобы найти средства на экспедицию, Генрих девальвировал национальную валюту. В результате ему удалось захватить еще один небольшой французский город. За это Англии пришлось заплатить цену, сопоставимую с десятилетними государственными расходами обычного времени. Тем не менее, как вспоминал один из придворных короля: «Я никогда не видел его милость в таком веселом настроении и добром здравии». Именно так при неограниченной, неподотчетной и централизованной власти общества разных стран и эпох оказываются жертвами причуд и личных интересов тщеславных правителей.

Идеология и неприятие компромисса

Третья группа нематериальных ценностей – это набор понятий, который составляет ту или иную идеологию. Подобно славе или статусу, самостоятельными ценностями могут выступать религиозные принципы и политические идеалы. Бессчетное количество раз всевозможные группы начинали войны, чтобы распространить свою веру, ликвидировать еретическую идею или навязать другой группе свой образ жизни. Когда идеологические компромиссы оказываются недопустимыми, их бесполезность перевешивает все издержки войны.

Самые очевидный пример – Германия Адольфа Гитлера. Выделить одну стержневую составляющую его маниакальной идеологии непросто. Впрочем, если мы хотим понять Вторую мировую войну, следует начать с немецкого народа, которому Гитлер желал вечного процветания. Территории Германии для этого было мало, а врагов – слишком много. Гитлер был уверен: если немцам не удастся расширить свою территорию, они постепенно окажутся заражены, ассимилированы или покорены народами, которые он ненавидел. При компромиссе, полагал Гитлер, немецкий народ будет обречен, поэтому любой ценой должен осуществить lebensraum — завоевание, зачистку и колонизацию обширных территорий к востоку от Германии [16].

В качестве более благородного примера посмотрим на этот конфликт с точки зрения завоеванного и колонизированного народа. Это явно несправедливая ситуация, но чужеземные завоеватели обладают ошеломляющим превосходством, так что восстание не имеет смысла. Но для некоторых угнетенных компромисс омерзителен. Диапазон переговоров остается, но располагается в той части, которую одна из сторон делить отказывается.

Еще раз вспомним о колониальной Америке. Два с половиной века назад перед британцами стояла дилемма. После семи лет войны, направленной на защиту колонистов, корона накопила огромные долги. При этом налоги, уплачиваемые колонистами, едва покрывали расходы на их оборону и администрирование. Британия хотела, чтобы американцы платили свою справедливую долю. Для этого корона приняла закон о налогообложении. Согласно Гербовому акту 1765 года вся печатная продукция, включая газеты, журналы и прочие издания, а также все юридические и коммерческие документы облагались так называемым штемпельным сбором.

Дилемма заключалась в том, что колонисты отказывались платить. Сначала находились отдельные радикалы, которые не боялись говорить вслух то, что для британцев было беспрецедентным и непостижимым: только наши собственные законодатели могут брать с нас налоги. В последующие годы все большее количество колонистов повторяли лозунг: никаких налогов без представительства!

Для эпохи колониализма XVIII века это было слабое заявление. По традиции право голоса и представительство не считались неразрывными понятиями. Принимали массы участие в выборах или нет – интересы каждого графства и каждой колонии так или иначе «представлял» парламент. По крайней мере, так утверждали сами парламентарии. Даже большинство англичан – от лондонских торговцев до жителей Манчестера – не имели права голоса, но все равно должны были платить налоги.

Тем не менее число непримиримых колонистов продолжало расти. Они не признавали этот принцип, отказывались идти на компромисс и бойкотировали британские товары, требуя отменить налог. В итоге английский парламент аннулировал Гербовый акт, решив собирать доходы иными способами. Таким образом, Британия раз за разом шла на компромисс там, где Америка, согласно их плану, должна была принять на себя часть расходов [17]. Каждый раз, когда парламентарии пытались установить приемлемый налог, они сталкивались с американскими «твердолобыми», которых эта сумма не устраивала. И со временем такие радикалы перестали быть в меньшинстве. Их идеи получали широкое распространение. Несмотря на все упреки в адрес Джорджа Вашингтона, историки редко объясняют Американскую революцию действиями эгоистичных лидеров. Скорее, они склоняются к тому, что причиной стала идеологическая непримиримость и неготовность американцев идти на компромисс. Даже если колонисты были недостаточно сильны, чтобы выдвигать свои требования, для них вопрос стоял однозначно: либо свобода и местные парламенты, либо провал.

Известный историк пересказывает письмо, написанное в 1815 году Томасу Джефферсону одним из отцов-основателей и вторым президентом США Джоном Адамсом. «Что мы понимаем под революцией? – задается вопросом Адамс. – Нет, не войну, – отвечает он сам себе, потому что война не является частью революции. – Подлинная революция, – утверждает он, – происходит в умах людей. Эта трансформация произошла, – позже добавляет Адамс, – благодаря “радикальным изменениям идеалов, мнений, настроений и эмоций американцев’’». Так колонисты обрели новые нравственные понятия и представления о своих политических правах [18].

Историк Бернард Бейлин в труде «Идеологические корни американской революции» аналогичным образом описывает генезис американской преданности идеалам свободы, веры в высокое предназначение и ощущение, что нужно проявлять постоянную бдительность в отношении тех, кто может покуситься на твои права. Другой историк, Паулина Майер, показывает, как радикалы небезосновательно убедили себя, что парламент и корона желают истребить их опасные идеи, вернув колонии в свое полное подчинение. Эти подозрения, похоже, должны были подтвердить так называемые «невыносимые законы», принятые английском парламентом после «Бостонского чаепития» в колонии Массачусетс, Один из видных политических деятелей того периода, Джон Дикинсон, писал, что действия британских властей нельзя объяснить ошибками или эмоциями, «Несомненно, – продолжал он, – у короля сформировалась непреклонная решимость уничтожить свободы подданных». Идея компромисса с такими людьми стала неприемлемой. Диапазон переговоров оставался, но для колонистов это уже не имело никакого значения [19].

Издержки войны создают стимулы для компромисса, но что происходит, когда любой из них оказывается немыслимым хотя бы для одной стороны? Дело не в том, что такой пирог поделить невозможно, а в том, что этого не позволяют сделать принципы, предпочтения и идеи [20].

13 колоний, густонаселенных, богатых, растущих, наверняка могли бы себе позволить предъявить Британии высокие требования. Но полные права и представительство? Эта цена для короны была слишком высокой. Если основываться на реальной военной силе американцев того времени, подобная цена пролегала за пределами разумного диапазона переговоров. Но американские радикалы были не согласны на меньшее, и никакие замещения их не устраивали [21],

Некоторые политологи используют такие «неделимости» для объяснения самых упорных идеологических, этнических и религиозных противостояний. Например, так они объясняют трудности достижения мира между израильтянами и палестинцами. В этом случае группировки с обеих сторон считают неприемлемыми любые уступки – будь то вопрос границ, право возвращения, контроль над Иерусалимом или возможность использовать отдельные священные места, Их контраргумент очевиден: ничто из этого физически невозможно поделить! Но в истории даже такие «неделимые» пироги делились неоднократно [22]. Это «неделимости» – идеологические, поэтому в сознании истинно верующего цена компромисса слишком высока. Иными словами, технически разделить можно всё. Главное, чтобы стороны приняли это деление.

Одержимая приверженность соблюдению прав человека – одно из величайших революционных достижений человечества. Если все стороны конфликта верят и поддерживают идею равных прав, это оказывает огромное миротворческое воздействие. Каждая группа интернализирует страдания, которые может принести война противнику. Проблема для мира возникает, когда только одна сторона убеждена, что ее права неотчуждаемы. Если я считаю, что только моя группа обладает неотъемлемым правом на кусок земли, представительство или господство, я в меньшей степени готов идти на компромисс. Никакая цена не покажется слишком высокой, чтобы сохранять статус-кво. Такая идеологическая неделимость ликвидирует любую возможность переговоров.

Полагаю, именно так следует понимать стремление к самоопределению. Американские колонисты отказались подчиниться. Так же в свое время поступили алжирцы, католики Северной Ирландии, чеченцы и десятки других антиколониальных и сепаратистских групп во всем мире. Некоторые уступки – скажем, империализму или господству – слишком оскорбительны для человеческого достоинства. Рассуждая об обитателях колоний, психиатр и философ Франц Фанон писал: «Те, кого ведут на расстрел, не думают о том, что их гибель может привести к повторению прошлого. Они готовы идти на смерть ради настоящего и будущего». Для таких людей стремление к независимости, свобода действий и понимание своих прав перевешивают любые стимулы для переговоров. Мирные, но неравные компромиссы для них неприемлемы. «Мы восстаем, – писал Фанон, – просто потому, что по многим причинам больше не можем нормально дышать» [23].

Доставляет ли людям удовольствие насилие как таковое?

Билл Бафорд стоял на промозглой железнодорожной платформе в Уэльсе и прихлебывал чай, ожидая своего поезда в Лондон. Внезапно тишину зимнего вечера нарушил голос из репродуктора, который сообщил, что прибывает поезд вне расписания. Голос вежливо попросили всех отойти на 10 футов от края платформы. Пока Билл обменивался недоуменными взглядами с соседями, станцию стали заполнять полицейские.

Вскоре появился состав. «Я никогда не видел поезда, настолько забитого людьми», – вспоминал Бафорд. В вагонах происходило нечто среднее между гулянкой и потасовкой. Пьяные и буйные мужики скандировали лозунги и пели в унисон. Кто-то пытался разбить оконное стекло ножкой от стола. Так Бафорд впервые увидел «футбольный поезд».

Бафорд приехал в Англию учиться, после чего остался в стране, устроившись работать журналистом. У него дома, в Калифорнии, футбол называли соккером и играли в него в основном дети. В Англии, как понял Бафорд, все иначе. В ближайшие несколько часов он безуспешно пытался найти место в проходящих мимо поездах, забитых футбольными болельщиками. Хулиганы разносили вагоны, выдирали сиденья и крушили все, что попадалось им под руку.

Английские друзья Бафорда не сильно возмущались этими бесчинствами. Скорее, их поразило, что Бафорд никогда не был на футбольном матче. Позже, заинтересовавшись этим феноменом, он посетил несколько игр. Будучи дородным мужчиной 30 с чем-то лет, с шапкой кудрявых черных волос и бородой, образованный американец Бафорд казался немыслимым явлением на трибунах. Он собирался познакомиться с несколькими фанатами, чтобы подтвердить свои предположения о том, кто они такие и почему так отчаянно буйствуют. Из этого он собирался сделать материал для журнала, в котором работал. Но пройдет много лет, будут исписаны сотни страниц и даже прольется много крови, прежде чем Бафорд найдет ответы на все свои вопросы [24].

С самого начала журналист полагал, что хулиганство – это смесь из противоправных действий, желания подтвердить свой статус и выразить классовое возмущение. Ему представлялось, что эти бунтари – преимущественно бедные, обездоленные, безработные молодые люди, недовольные своим положением и выплескивающие гнев на правящие классы. Разумеется, среди них были и такие. Но первым фанатом, с которым познакомился Бафорд, был огромный, похожий на моржа парень, покрытый татуировками в цветах футбольного клуба «Манчестер Юнайтед», по имени Майк. Поглощавший немыслимое количество пива, он оказался вполне преуспевающим электриком, с семьей, детьми и толстенными пачками двадцатифунтовых банкнот в карманах. Следующим знакомым фанатом Бафорда оказался Марк, инженер компании «Бритиш телеком», имеющий жену и социальную страховку. Ни тот, ни другой не соответствовали придуманному Бафордом образу.

Последние сомнения в том, что он имеет дело с группой хулиганов, развеялись во время поездки Бафорда в Турин. «Манчестер Юнайтед» играла на выезде с итальянской командой «Ювентус». Британские команды пытались запретить своим фанатам посещать игры в Европе, но Майк, Марк и их «фирма» были непреклонны. Они отправились в Турин самолетом, и Бафорд полетел вместе с ними.

Футбольные «фирмы» – это группы из 30–40 человек, которые возглавляют лидеры с кличками типа Бананчик Боб или Подлый Вор. Это неофициальные клубы болельщиков, которых презирают официальные объединения. Как объяснил Бафорду Майк, лидеры мелких «фирм» постоянно конфликтуют между собой, У Сэмми, лидера группы, в которую входил Майк, немало верных поклонников и подростков-помощников. Но куда Сэмми их ведет? И главное – за что они борются?

В Турине по окончании матча фанаты «МЮ» должны были идти к своим автобусам вдоль длинных кордонов полицейских спецназовцев, вооруженных щитами и дубинками. Англичане поглощали огромное количество спиртного с самого утра после прилета. Начав еще в аэропорту с бутылочек с крепкими напитками из магазина дьюти-фри, они продолжили литровыми бутылками пива, распиваемыми под палящим солнцем на главной площади Турина. Удивительно, как они продолжали держаться на ногах. Как только пьяная толпа оказалась у дверей автобуса, человек, шедший впереди, резко метнулся в сторону в просвет между полицейскими. За ним мгновенно последовали сотни фанатов. Бафорд бросился за ними, сообразив, что это было частью заранее продуманного плана.

Внезапно рядом с ним оказался Сэмми. Лидер перемещался назад. «Похоже, он оценивал величину группы», – вспоминал Бафорд. Чувствовалось, что Сэмми очень возбужден. Он вскинул руки, растопырив пальцы, и, продвигаясь назад, выкрикивал: «Энергичнее!» Его задачей было увернуться от итальянских блюстителей порядка. Настало время «выстреливать». Ради этого они и приехали. Сэмми продавал им весь этот субботний пакет не для того, чтобы посмотреть футбольный матч, а для того, чтобы как следует похулиганить.

Бафорд описывал происходящее: «Группа полицейских стала быстро надвигаться на нас. Заметив это, Сэмми негромко отдал новую команду, приказав разбегаться». По воспоминаниям журналиста, фанаты передавали распоряжение лидера дальше. Бафорд понял, что это не бестолковая толпа. «Члены группы разделились. Одни побежали через улицу, другие остались посередине, некоторые рванули назад и оторвались от полиции. Сразу после этого Сэмми развернулся, пробежал вперед и приказал всем перегруппироваться. Его молодые помощники, как обученные псы, снова стали сбивать группу в одно целое», – рассказывал Бафорд.

Освободившись от полиции, фанаты «МЮ» заметили группу болельщиков «Ювентуса». Хулиганы бросились в атаку. Бафорд, оцепенев, наблюдал, как его английские спутники начали бить одного парня под ребра и бросать тяжелые предметы в припаркованные и проезжающие автомобили.

Все были довольны. «Какой-то человек рядом со мной сказал, что счастлив, – вспоминал Бафорд. – Затем он добавил, что не был так счастлив никогда в жизни, Я пристально посмотрел ему в лицо, стараясь запомнить, чтобы встретиться с ним позже и выяснить, что именно доставило ему такое удовольствие», Но парень исчез в толпе, а Бафорд в это время наткнулся на инженера Марка.

«Время от времени, – говорил Марк, – даже меня что-то по-настоящему впечатляет. После этого начинаешь чувствовать себя по-другому. Тот матч с “Ювентусом” – как раз такое событие. Оно бывает, возможно, раз в жизни, Помнишь, как мы вошли на стадион? Нас было сотни две, не больше. Мы – против них, и никто не мог знать, чем все это кончится. Очень много эмоций. Страх, ярость, восторг. Со мной никогда не происходило ничего подобного. Мы все это чувствовали. Каждый из нас понял, что мы пережили нечто особенное».

За годы, проведенные в фанатской среде, Бафорд неоднократно слышал о восторге и единении, о том, что такое не забывается и морально тебя поддерживает. Он чувствовал, что люди испытывают радость, рассказывая и пересказывая эти истории. В итоге он пришел к выводу: «Насилие – одно из наиболее ярко переживаемых впечатлений, и для тех, кто готов отдаться этому порыву, оно доставляет настоящее наслаждение».

Особо убедительным и даже леденяще достоверным свидетельство Бафорда делает то, что он сам растворился в насилии, став частью своего наблюдения. «В этом была мощная энергетика, – описывал Бафорд тот вечер в Турине, – Она не могла тебя не захватить».

Через несколько месяцев Бафорд побывал со своей «фирмой» в Фулхэме. Он описывал момент, когда, оказавшись в толпе, среди звона битого стекла и ударов по мягкой человеческой плоти, утратил ощущение себя как личности,

«На улицах Фулхэма, когда группа преодолела метафорический барьер, я испытал ощущение невесомости. Я перестал чувствовать силу тяжести. Я просто воспарил над собой, воспринимая все как в замедленной съемке и в мельчайших подробностях. Позже я понял, что был в состоянии адреналиновой эйфории. Впервые в жизни я смог понять слова, которыми это чувство описывали футбольные хулиганы. Массовое насилие было их наркотиком».

История Бафорда – одно из сотен свидетельств, полученных от мятежников, солдат и футбольных фанатов. Некоторые приходят в восторг от ощущения социальной общности и единства. Другие видят в этом более глубокий смысл. Война затягивает, насилие возбуждает, дает цель и создает ощущение идентичности. «Даже при всех разрушениях и кровавых жертвах она может дать то, чего нам не хватает в жизни, – писал Крис Хеджес, военный корреспондент с многолетним стажем. – Война может дать нам цель и смысл. Находясь в самом центре конфликта, начинаешь осознавать всю пустоту и бессодержательность большей части своей жизни» [25].

Таких свидетельств слишком много, чтобы их игнорировать. Но что они означают? Неужели у всех людей есть врожденная тяга к насилию? Неужели группы воюют, потому что получают от этого наслаждение? Врожденный вкус к разрушению, который Зигмунд Фрейд называл инстинктом смерти, должен сужать диапазон переговоров просто потому, что средний член группы получает удовольствие от причинения вреда противнику.

Представление о том, что война – это древнее и естественное состояние человечества, существует довольно давно. Если те, кто так считают, правы, человечеству следует научиться строить общества так, чтобы сдерживать самые худшие порывы толпы. Некоторые предлагают направить этот инстинкт на что-то менее разрушительное типа жестоких видов спорта, страшных зрелищ или выбора козлов отпущения. В частности, об этом пишет Рене Жирар, известный историк, литературовед и философ, По его мнению, у человека есть врожденная склонность к соперничеству, ревности и ссорам, которая толкает нас к войнам и другим кровопролитным конфликтам. К счастью, у нас есть предохранительный клапан. Жирар проанализировал историю и художественную литературу на протяжении веков и выявил повторяющуюся тему: козлы отпущения и ритуальные жертвоприношения. Он задался вопросом: почему многие общества находят, обвиняют и обрекают невинных людей на смерть? Ответ, по мнению Жирара, таков: насилие в отношении невиновных имеет смысл, так как направляет худшие инстинкты на более безвредные действия и восстанавливает гармонию в обществе. Если бы у людей не было такого предохранительного клапана, они бы направляли свои деструктивные инстинкты на гораздо более кровопролитные войны [26].

Мне этот взгляд представляется глубоко ошибочным. Не существует никаких свидетельств неуправляемой тяги к агрессии. Да, иногда люди жаждут крови и наслаждаются убийством. Однако одни из самых удивительных свойств человеческой натуры – способность к эмпатии, совместной деятельности в больших группах, умение договариваться и идти на компромиссы ради сохранения мира. Мы ни в коем случае не бездумные боевые машины.

Это не означает, что всякий человек пацифист по натуре. Мы знаем, что это не так. Большинство из нас получают удовольствие от соперничества и побед. Некоторые люди в определенных обстоятельствах ловят кайф от жестокости и доминирования. Порой люди, объединенные в небольшие группы, также получают наслаждение от коллективных актов агрессии. Футбольные хулиганы Бафорда – один из таких примеров. Уличные войны между молодежными бандами – другой.

Некоторые антропологи также видят параллели в древних формах конфликтов между племенами. Изучая последние остающиеся на планете группы охотников-собирателей, они пришли к выводу, что многое в конфликтах древности имеет отношение к скрытности и внезапности. Зачастую они происходят по ночам. Небольшая группа мужчин, обладающая подавляющей силой, может напасть на соседнее поселение, убить или похитить спящих жертв и убраться восвояси. Некоторые из таких набегов имеют конкретные цели – захватить территории или материальные ценности. Но большинство случаев указывает на нематериальные: желание возмездия, жажду славы, сплочение группы и острые ощущения от убийства. Следовательно, в особых обстоятельствах люди действительно могут быть кровожадными [27].

Однако не ясно, какое отношение все это имеет к современной войне. В примитивных формах агрессивных действий участвуют небольшие, тесно связанные группы, которые нападают внезапно, используя подавляющее преимущество и не подвергая себя существенному риску. Войны – это длительные, изнурительные и истощающие события, связанные с огромным риском и издержками по сравнению с набегами, хулиганскими выходками или мелкими ссорами. Группам также требуется создавать коалиции, готовить вооружение, проводить тщательное планирование на недели и месяцы вперед. Мы просто не можем экстраполировать мелкомасштабные, с низким уровнем риска межличностные насильственные действия на борьбу больших групп.

Но это не означает, что можно игнорировать такие человеческие порывы. Если существует врожденная тенденция, на которую стоит обратить внимание, она заключается в том, что люди, по сути, стремятся к замкнутому образу жизни. Они быстро образуют сообщества или племена, предпочитая иметь дело с членами своей группы, нежели с чужаками. Социальные психологи называют такое поведение местническим альтруизмом. Это означает, что мы более склонны проявлять заботу в отношении других, если эти другие являются частью нашей группы [28].

Местнический альтруизм встроен в модель, определяющую суть книги, которую вы держите в руках. В примерах с дележкой пирога именно поэтому одна сторона учитывает издержки и приобретения войны для своей группы и игнорирует издержки соперника. В некоторых случаях любовь к членам собственной группы может действовать умиротворяюще. Местничество заставляет думать об ущербе, который нанесет война не только противнику, но и членам собственной группы. Если лидеры в состоянии интернализировать потери и издержки группы, они оказываются менее предрасположенными к войне.

Впрочем, более экстремальная версия местничества подсказывает, что люди не только проявляют заботу о своей группе, но еще и получают удовольствие от неудач и страданий противоборствующей стороны. В немецком языке для этого чувства есть слово Schadenfreude, которое можно перевести как «злорадство». Если удовольствие от страданий противника широко распространено, о миролюбии речи уже не идет. Злорадство становится нематериальным стимулом к развязыванию войны, вызывает пренебрежение к военным издержкам и подрывает стимулы к поиску компромисса.

Антипатия к чужим группам может проявляться по-разному. В лабораторных условиях люди демонстрируют зависть к противникам, но неясно, как это влияет на конкуренцию в реальной жизни. Некоторые разногласия между группами оказываются максимально острыми и враждебными. Члены чужой группы демонизируются. В таких жестких обстоятельствах проявляется и упомянутое злорадство [29].

Может показаться, что группы формируют антипатии друг к другу естественным образом. Но на самом деле такое случается редко. Местничество, антипатии, агрессия очень часто оказываются инструментами политических манипуляций. Эти качества культивируются. Лидер, который по каким-то материальным или идеологическим причинам желает развязать войну, может использовать пропаганду и дезинформацию для демонизации и дегуманизации противника – как Геринг использовал их для того, чтобы сформировать в солдатах стремление к повышению статуса. При этом неподотчетные лидеры и местническая природа человека могут образовывать поистине токсичную смесь.

Возвращаясь к футбольным хулиганам, как при многих бунтах, насилие в Турине и Фулхэме не было спонтанным. Его организовывали такие лидеры, как Сэмми, которые продавали билеты для участия в международных побоищах. «Фирмы», подобные его, соревнуются за создание для своих участников наиболее ярких ощущений типа кошмарных круизных пакетов для англичан среднего класса с садистскими наклонностями. Лучшие лидеры становятся богатыми и знаменитыми. Они получают выгоду и повышают свой статус. Теперь представьте Сэмми в виде харизматичного диктатора с личными стимулами к насилию. Смог бы он добиться аналогичного успеха?

Классическая смесь предрасположенности к войне и нематериальных стимулов автократа – режим Адольфа Гитлера с его интересом к европейской экспансии, германизации и ариизации. Изначально Гитлер не имел необходимой поддержки в обществе и элитах. На выборах, которые оказались последними, за его партию проголосовала лишь треть немцев. Как заразить всю нацию ненавистническими, местническими взглядами? Как заставить людей поддерживать или по крайней мере не обращать внимания на то, как он будет заниматься истреблением «нечистых» групп? На помощь будущему фюреру пришла пропаганда.

До 1933 года Веймарское правительство не предоставляло нацистской парии эфирное время на радио, Правительство занималось своей пропагандой и транслировало выгодные для себя новости. В результате немецкие города, охваченные зоной радиовещания, больше голосовали за Веймар, чем те, что не входили в эту зону. Как только Гитлер пришел к власти, он прибрал к рукам все радиовещание. С этого началась кампания индоктринации нацизма. «Радио и пресса в нашем распоряжении. Мы должны показать искусство пропаганды», – записал в своем дневнике гитлеровский министр пропаганды Йозеф Геббельс. Через пять недель, когда в Германии состоялись парламентские выборы, гитлеровская кампания принесла свои плоды. В городах, где принимали радиосигнал, за нацистов отдали на несколько процентов голосов больше, чем в тех, которые оставались вне зоны вещания. В последующие годы больше всего евреев в концлагеря выслали из регионов, более подверженных нацистской радиопропаганде. Разница была невелика: далеко не каждого немца Гитлер смог убедить принять его маниакальные взгляды. Но это был лишь один пропагандистский канал – микрокосм, состоящий из множества малых усилий и эффектов. В итоге правящая клика все же оказалась достаточно убедительной [30].

Аналогичная трагическая история произошла в Руанде в 1994 году, когда экстремисты из народа хуту уничтожили больше 70 % народа тутси, представлявшего национальное меньшинство. Это стало одним из самых страшных геноцидов в мировой истории. Чтобы он оказался возможным, популярная радиостанция выпускала передачи и координировала кампанию ненависти, призывая хуту присоединяться к побоищу. Как и в случае с гитлеровской Германией, в деревнях, где было доступно радиовещание, жертв среди тутси оказалось намного больше [31]. Не удивительно, что Геббельс назвал радио «лучшим инструментов воздействия на массы» [32].

Так страхи и гнев людей работают на цели предрасположенных к войне лидеров. Представьте местничество, к которому мы склонны, растопкой, а неподотчетного лидера – спичками. Вместе они могут вызвать пожар. Растопка при этом не просто лежит в стороне. Агрессивные намерения, в любой момент готовые воспламениться, зреют не в каждом обществе. Чтобы пожар начался, их нужно собрать, подготовить, сложить в кучу. Когда конфликт разгорается, наша склонность к отмщению, повышению статуса, агрессивность и антипатия легко могут оказаться инструментами, которые направят общество в топку крупной, кровопролитной и продолжительной войны.

Коварная территория

Зачем все это? Чтобы понять, как и почему действуют нематериальные стимулы, представьте воздушного аса типа Галланда, стремящегося уйти от огня противника. В свободном воздушном пространстве он может маневрировать, уходя из-под обстрела. Самолет может получить пробоины в крыльях и фюзеляже, но, вероятно, не будет поврежден смертельно. Случайные события типа грозы или шквалистого ветра осложняют ситуацию, но надежная машина вполне может с ними справиться.

Теперь представьте, что летчик оказался над коварной с точки зрения маневров территорией. Например, он пилотирует самолет в узком каньоне. Здесь гораздо сложнее уйти от обстрела. Повреждения самолета, которые в открытом пространстве не вызвали бы особой тревоги, теперь представляют для пилота опасность. Внезапный порыв ветра может бросить самолет в сторону на скалистую поверхность.

Такие обстоятельства, если переложить их на ситуацию конфликта, грозят сокращением диапазона переговоров. Они изменяют ландшафт, на который ориентируется общество. Тяга к славе, антипатия к врагу или идеологические мотивы бросают пилота вниз – в более опасную обстановку узкого каньона. Не отчитываясь ни перед кем, способный игнорировать опасности боя, пилот спускается все глубже. Это ограничивает пространство для маневра, оставляя лишь небольшой просвет, в который можно постараться пролететь. Однако самолет подвержен воздействию других сил, которые в нормальных условиях, вероятно, не привели бы к аварии.

Вот почему я уделяю особое внимание ситуациям, где жажда славы или местничество пересекаются с частными интересами элит, ориентированных на войну. В сочетании друг с другом эти условия дают гораздо более сильный эффект, чем по отдельности. Причины для войны накапливаются, взаимодействуют, умножая друг друга. С этой темой мы еще не раз столкнемся в книге, когда будем разбираться с корнями войны – в том числе с фактором неопределенности.

Глава 4
Неопределенность

Я ходил следом за Наполеоном Инглишем по чикагскому району Вест-Сайд. Он совершал свой ежедневный обход. Некоторые из его молодых коллег точно так же «патрулируют» социальные сети. Насилие сегодня нередко начинается с перебранки в интернете: онлайновый рикошет оскорблений и угроз может вылиться в реальную перестрелку [1]. Однако Нап предпочитает работать по старинке, пешком обходя кварталы Лондейла, останавливая машину на углах улиц или перед домами, чтобы поговорить с молодыми парнями.

Поначалу эти мелкие дилеры и завсегдатаи крылечек своих лачуг с подозрением относились к коренастому, разговорчивому пятидесятилетнему мужику с седой щетиной и такийей – вязаной шапочкой, свидетельствующей о его принадлежности к исламу. Однако со временем настойчивость и обаяние Напа берут свое: ему начинают доверять. Если кому-то из парней захочется узнать, что собой представляет этот старикан, Наполеон советует им спросить у своего отца или дяди, кто такой Пёс Нап.

Он охотно и откровенно рассказывает о своей юности. Это часть его социальной работы. Он стучится в самые опасные двери, вступает в самые яростные споры, утихомиривает противоборствующие стороны, пытаясь предотвратить череду перестрелок. Соответствующее прошлое придает Напу авторитет в его опасном миротворческом бизнесе.

Он вырос в «домах Генри Хорнера». Это государственный жилищный проект, расположенный недалеко от Лондейла. В 1950-е годы город построил комплекс 16-этажных кирпичных жилых зданий, чтобы справиться с наплывом бедных черных семей с американского Юга. Квартиры были маленькими, простенькими, с голыми серыми шлакоблочными стенами. При этом многие семьи считали этот проект большим шагом вперед по сравнению с их прошлыми трущобами.

Юный Нап был прирожденным предпринимателем. В 11 лет он начал ошиваться у ближайшего продуктового магазина. Через дорогу было много домов, в которых жили пожилые люди. Он предлагал им за несколько монет донести сумки до дома. Вскоре Нап стал заниматься уборкой квартир, менял шторы, сопровождал людей в магазины. «Я всегда был главным добытчиком в семье», – с нескрываемой гордостью вспоминал он.

Это был конец 1970-х годов. Дома Хорнера к этому моменту пришли в упадок. Сломанные лифты и перегоревшие лампочки никто не чинил. Потемневшие шлакоблочные стены покрылись граффити. В середине десятилетия банды из других частей города – Вайс Лорде, Блэк-Пи-Стоунз и Гангстер Дисайплс¹ – начали «колонизировать» многоэтажки как свои территории. Для таких амбициозных подростков, как Нап, дома Хорнера представляли более соблазнительную добычу. Нап и его друзья могли выручить гораздо больше денег, покупая унцию травки и скручивая сотню косяков. Группа банды Вайс Лорде контролировала здание, в котором жил Нап, и поощряла предприимчивую молодежь.

Родители пытались оградить детей от неприятностей, но Нап восхищался окружавшими его более взрослыми гангстерами. Члены Вайс Лорде обычно сидели перед его домом и играли в кости. Все были с оружием. Одиннадцатилетний Нап предлагал спрятать пистолеты у себя, пока они играли. Полиция часто устраивала облавы на дилеров, но никому в го-

^he Almighty Black Р, Stone Nation (часто сокращенно BPS, BPSN, Black Peace Stones, Black P. Stones, Stones или Moes) – американская уличная банда, основанная в Чикаго. Банда была первоначально сформирована в конце 1950-х годов как Blackstone Rangers.

Gangster Disciple Nation (часто сокращенно GD’s, формально GDN), также известная как Growth & Development – афроамериканская уличная и тюремная банда, основанная в 1968 году. лову не могло прийти, что все стволы хранятся у маленького розовощекого мальчугана. Нап наслаждался этими моментами силы и ответственности. Он надеялся, что однажды что-нибудь произойдет. «Мне хотелось открыть стрельбу из их оружия прежде, чем они успеют забрать его, – рассказывал он. – Мне хотелось быть защитником своих».

Мать Напа попыталась увезти детей от этого дома подальше, переселившись в малоэтажное жилье в нескольких кварталах от него. Но для Напа, которому уже исполнилось 15, было слишком поздно. Он втянулся в эту жизнь и мечтал когда-нибудь возглавить местную банду Лорде. Проблема заключалась в том, что он был на них не похож. Нап был, по его собственным словам, «крохой»: юным, невысоким, с пухлыми щеками. Ему требовалось доказать свою свирепость. Он начал носить одну черную кожаную перчатку и длинный черный плащ, надеясь создать впечатление, что при нем может быть оружие. Это не было просто демонстрацией. Вечерами Нап занимался тем, что задирал членов вражеских группировок. Я спросил его, что это значит. «Ну, кто-то проходил мимо, – пояснил Нап, – а мы в них стреляли».

Со временем у него сложилась определенная репутация. На Напа обратил внимание «старик», возглавлявший группировку Вайс Лорде в домах Хорнера. Ему понравился дерзкий, предприимчивый мальчишка, и он стал готовить его к руководству Лорде в Хорнере.

Напу приходилось постоянно поддерживать свою репутацию. Однажды вечером он с приятелем – назовем его Моррисом – отправился позадираться к Дисайплз – давним врагам Лорде. Для двух подростков это был обычный вечер. Они проникали на вражескую территорию и открывали стрельбу по зданиям, «чтобы просто напугать противника». После этого они возвращались в жилье Морриса в Хорнере, распечатывали литровую бутыль солодового пива и предавались пьянству.

«Однажды вечером мы начали бороться», – рассказывал мне Нап. Подвыпившие и разгоряченные, Нап и Моррис валяли дурака, как обычные подростки. Только у этих мальчишек было оружие. Моррис решил, что будет забавно направить ствол в голову Напа, полагая, что пистолет разряжен, Нап не хотел рисковать. Когда Моррис начал нажимать на курок, он рванул ствол вниз. В результате пуля прошила оба бедра Напа.

Увидев кровь, Моррис перепугался. Нап, напротив, сохранил холодную голову. В дальнейшем это умение помогло ему стать эффективным лидером банды. А спустя десятилетия – бесстрашным социальным работником. «Отнеси пистолет к моей сестре и спрячь его там», – скомандовал он Моррису. Затем Нап вызвал скорую и полицию. «Моя версия выглядела правдоподобной, – вспоминал он. – Я сказал, что мы сидели перед домом, мимо проехали Дисайплс, открыли стрельбу, а затем скрылись».

Детективы выслушали историю Напа. Пришли работники медслужбы с носилками. Но Нап, истекая кровью, с пулей в бедре, настоял на том, что пойдет сам. Он не хотел, чтобы кто-то видел, как его выносят из дома, и еще меньше хотел показать свою слабость. Ему удалось дойти до машины скорой помощи, и только потом его ноги подкосились.

У одного из детективов закрались сомнения насчет достоверности истории Напа. Он решил осмотреть территорию вокруг здания. Через некоторое время копы навестили Напа в больнице. «Забавно, – сказал один из них. – Мы нашли пистолет рядом с мусоросжигательной печкой, и на нем следы свежей крови. Она случайно не твоя?» Нап про себя проклял Морриса за тупость, после чего дал полиции до нелепости неправдоподобное объяснение. Он, дескать, забыл сказать, что Дисайплс вошли в дом, чтобы выстрелить в Напа. «Им пришлось записать эту чушь», – сообщил он мне, покачивая головой от абсурдности этой истории.

Тем временем Нап, выздоравливая в больнице, гораздо меньше заблуждался на свой счет. Он был перспективным лидером Вайс Лорде. «Ты мог бы возглавить все эти проекты», – пообещал ему «старик». Но ранение, пусть даже случайное, стало проблемой. За ним наблюдали не только друзья и старшие члены банды – внимание к Напу проявляла более широкая и опасная публика.

Чикаго, район Вест-Сайд

Дело в том, что в домах Хорнера Вайс Лорде давно уже были самой малочисленной группировкой. Группы Блэк-Пи-Стоунз и Гангстер Дисайплс контролировали большинство ближайших зданий и кварталов. Но даже при том, что Вайс Лорде были небольшой силой, конкурентам не приходило в голову вторгаться на их территорию, В конце концов, война – слишком дорогое удовольствие. Поэтому Вайс Лорде сохраняли за собой кусок пирога Хорнера, примерно соответствующий их боевому потенциалу. Трудность заключалась в том, что ни Стоунз, ни Дисайплс не знали реальной силы Лорде. Банды – скрытные группы. Они держатся за свою территорию и имеют ограниченные отношения с конкурентами, так что все остается максимально неопределенным. Но они посматривают по сторонам, пытаются что-нибудь выяснить, внимательно относятся к слухам и постоянно выискивают признаки ослабления силы и жестокости конкурентов.

Шли 1980-е годы. В Америке наступал бум рынка наркотиков, особенно кокаина и крэка. Ставки росли, напряженность усиливалась. Лучшие для наркоторговли территории типа домов Хорнера становились более ценными, чем когда-либо. Размер пирога увеличивался, и ломти других банд стали казаться более соблазнительными, чем раньше. Если Лорде проявят слабость, прежний раздел перестанет иметь значение. Стоуне и Дисайплс захотят получить большую долю территории Хорнера. Но чтобы обеспечивать мирный раздел и передел территории, каждой стороне нужно точно понимать силу противника, степень его готовности к войне и цену, в которую она им обойдется.

В этом полном слухов тумане Пёс Нап получил пулю от «одного из своих». Это было случайно или сознательно? Внутренний заговор? Слухи множились. Стоуне и Дисайплс навострили уши. Пес Нап был восходящей звездой, самым дерзким и смелым из молодых Лорде. Что представляет собой это поколение лидеров?

Понимая, что стоит на кону, один из стариков банды решил навестить Напа в больнице. Если юноша готов возглавить территорию Хорнера, как они планировали, его имя должно иметь значение, объяснил он, добавив, что Нап знает свою силу, но другие – пока нет. Нап должен мыслить стратегически и попытаться взглянуть на ситуацию глазами противника. Опытный лидер учил молодого смертельно опасной, но прагматичной версии теории игр.

«Слушай, – говорил он Напу. – Ты должен выстрелить в ответ. В противном случае начнется сезон охоты. Все захотят достать тебя». Нап глубоко вздохнул, вспоминая болезненный урок: «Всегда кто-нибудь шепнет тебе на ухо, что пора действовать».

Через две недели Напа выписали из больницы. Перед домом он увидел своих молодых приятелей – членов банды с литровыми бутылками пива. В середине, как босс, восседал Моррис. «Я посмотрел на все это и сказал: надо с этим разобраться». Нап зашел в свою квартиру, взял револьвер калибра 9,6 миллиметра («Он стрелял в меня как раз из такого»), зарядил экспансивными пулями («То же дерьмо, что было у него») и отправился на улицу. «Пу! – изобразил Нап. – Пу еще раз!» Но выстрелы были настоящими. Он ранил своего лучшего друга в оба бедра. «Мне нужно было защитить репутацию», – завершил свой рассказ погрустневший Нап.

Неопределенность относительной силы

Если бы можно было заранее знать силу и решительность каждого, Напу не пришлось бы создавать себе имя. Банды смотрели бы на оружие, бойцов и лидеров каждой группировки и приходили бы примерно к одинаковым выводам о том, кто может выиграть бой. Они, конечно, не могли бы определить победителя наверняка. Исход конфликта для этого слишком непредсказуем. Но если два соперника обладают одинаковой информацией, они должны примерно одинаково оценивать шансы друг друга. Например, они могут решить, что Лорде весьма сильны. Скажем, у них 75 % шансов на победу, Но это означает, что 25 % на успех остаются за Стоуне. В случаях дележки пирога, которые мы рассматривали выше, соперникам было вполне достаточно знать такого рода вероятность, чтобы сделать соответствующий расчет. Они сопоставляли ожидаемые издержки от войны и компромисса, в итоге выбирая сделку. Такого рода неопределенность, которую сопровождает осознание вероятности, не представляет большой проблемы для поиска мирного решения.

Однако идея о том, что обе группы имеют одинаковую информацию и одинаково рассчитывают вероятности, – слишком смелое допущение. Жизнь редко бывает настолько стабильной, прозрачной и простой, Большинство банд не знает, каким оружием обладают их соперники. Они не уверены в лояльности других групп, в храбрости их лидеров или имеющегося бюджета. Они даже не всегда знают свой собственный, Иными словами, они явно не обладают полной информацией. Даже если бы им были известны все факты, никто не гарантирует, что противники сделают одинаковые выводы о своих шансах на победу? Даже если игнорировать все нормальные психологические склонности и погрешности, мир остается сложным и непредсказуемым. На протяжении длительного периода соперничества количество неизвестных предсказать невозможно. По этой причине оценить вероятность победы в войне – чрезвычайно сложная задача [2],

Даниэль Канеман, психолог и лауреат Нобелевской премии по экономике, определяет эту проблему как «шум». Существует так много деталей и обстоятельств, которые очень быстро меняются, что даже самые умные люди с мощными стимулами правильно оценивать вероятности будут постоянно ошибаться, даже если у них есть возможность обучаться и подстраиваться, Канеман описывает свой опыт сотрудничества с профессиональными оценщиками рисков: «Я работал со страховой компанией. Мы провели совершенно стандартный эксперимент, Это были дорогостоящие дела, связанные со страхованием финансовых фирм от риска мошенничества. Случаи конструировались вполне реалистичные – такие, с которыми люди сталкиваются ежедневно. Можно взять 50 специалистов, которые ознакомятся с делом и определят его стоимость в долларах,

Допустим, вы выбираете двух случайных страховщиков, усредняете страховую премию, которую они назначают, определяете между ними разницу и делите ее на среднее значение. Какова будет разница между ними в процентном отношении? Вы вообще уверены, что между ними будет какая-то разница? Есть общий ответ, который я обнаружил, когда разговаривал с людьми и спрашивал об этом. У всех исполнителей он был одинаковым и простирался в диапазоне 10 %. Именно этого ожидают люди от хорошо организованной фирмы. Но мы обнаружили разницу в 50 %. Это значит, что все эти страховщики, оценивая риски, просто зря тратили свое время» [3].

Есть способные специалисты с большим опытом оценки рисков. Они берутся за сходные дела и получают постоянную информацию о правильности или ошибочности своих решений. Ошибка может обойтись очень дорого. Тем не менее ни один из них не согласится с тем, что даже в сходных делах всегда происходит примерно одно и то же. Некоторые данные показывают, что это в равной степени справедливо в отношении биржевых брокеров, финансовых аудиторов, синоптиков и даже судей по уголовным делам. Почему же мы должны ожидать, что главари банд, военачальники или премьер-министры способны на большее? [4].

Шум – это важная причина, по которой неопределенность может подтолкнуть соперников к войне. Среди огромного потока информации, множества неизвестных трудности со сведением всех данных воедино две стороны непременно будут расходиться в оценке своих шансов на победу. Они видят различные вероятности.

В одной из своих книг известный историк Джеффри Блейни рассматривал войны, происходившие во всем мире, начиная с 1700-х годов, и пришел к тому же выводу: «Войны обычно начинаются, когда враждующие нации имеют различное представление об относительной силе каждой» [5].

Шум и проистекающие из этого различия в оценках становятся препятствием для установления разумного диапазона переговоров. Пользуясь метафорой пирога, рассмотрим две банды с различными стартовыми представлениями о победителе в грядущем конфликте. Например, Нап и его Вайс Лорде уверены, что ни в чем не уступают Стоунз. Банда Лорде при этом видит пирог, который изображен на иллюстрации слева.

Но обе банды живут в «шумном» мире. Стоунз видят «кроху» Пса Напа, неопытного семнадцатилетнего главаря, и полагают, что времена и расстановка сил изменились. Допустим, они решают, что их шансы на победу выросли до 75 %. Таким образом, они видят пирог, расположенный справа.

Первое, на что нужно обратить внимание: различие означает, что соперники видят разные диапазоны переговоров. Совмещение всегда будет меньше, чем в ситуации, когда они владеют одинаковой информацией и выносят схожие оценки. Соответственно, даже если есть условия, которые устраивают обе стороны, шум и различные представления об относительной силе делают мир менее устойчивым.

Второй важный момент: убеждения двух банд настолько различаются, что не оставляют возможности совместить их переговорные диапазоны. Стимулы к миру пропадают. Это крайняя, но достаточно вероятная ситуация. Упомянутый выше Блейни нашел этому достаточно подтверждений в истории.

Отсутствие диапазона переговоров соперники обнаружат в ходе конфликта. Стоуне будут воевать, пока не поймут, что Вайс Лорде – равный соперник. По мере совпадения представлений появится диапазон переговоров, и противники начнут искать способ договориться.

Такие войны длятся до тех пор, пока не станет очевидной реальная сила соперников, это может произойти в первый же день схватки. Но в этом проблема шумного, меняющегося мира. Предположим, Стоунз проиграли первый бой. Возможно, они недооценили Пса Напа и Лорде, так что им придется пересмотреть свои шансы на победу. Или ожидаемая вероятность была верна, но Лорде помогло случайное везение. В конце концов, 75 % шансов на победу допускают, что вы можете проиграть один бой из четырех. На осознание разницы между ошибочными оценками и реальностью могут уйти недели, месяцы и даже годы [6]. Как написал однажды прусский полководец Карл фон Клаузевиц, реальность «окутана туманом» – фраза, после которой стало использоваться знаменитое выражение «туман войны».

Можно предположить, что единственный способ разглядеть что-то в этом тумане – яркий свет. В какой-то степени это верно. Война – серьезный и страшный шаг, так что обе стороны хотят, чтобы их оценки были максимально точными. Они стремятся повысить качество информации и коммуникаций. Получение правильных оценок – одна из главных целей создания дипломатических и разведывательных служб. Эти организации призваны обрабатывать информацию, пробиваясь сквозь мрак неопределенности, чтобы снижать риски войны [7].

Соперники вкладываются в «противотуманные сирены». Никто не хочет быть недооцененным и подвергнуться атаке противника. Изучение по ходу войны – дорогое удовольствие. Никто не хочет платить за невежество своего оппонента. По этой причине соперники уделяют большое количество времени, подавая сигналы о своей свирепости и создавая соответствующую репутацию. Вспомните Напа: его длинный плащ, задиристость, безжалостную стрельбу в лучшего друга. Отчасти он подавал знак другим членам Лорде, что он крутой, заслуживает повышения и не позволит никому встать на своем пути. Но важнее другое: он сигнализировал соперникам, что с его бандой шутки плохи.

Представители почти всех биологических видов предпочитают подавать сигналы, а не конфликтовать. Животные выработали различные способы сообщать о своей силе. Они используют рев, шипение, демонстрируют устрашающие рога или зубы. Биологи называют это агонистическим поведением. Люди используют в этих же целях язык тела, внешний вид, словесные угрозы, демонстрацию мускулов, военные парады и ритуалы от танцев до спорта, подчеркивающие их могущество [8].

Не все эти сигналы имеют одинаковую силу. Ходить в черном плаще, размещать в социальных сетях фотографии своего оружия или оскорблять людей в социальных сетях – это безусловно агонистическое поведение, Но такие сигналы воспринимаются скорее как бравада: понятно, что быть смелым в интернете легко. Если вам нужно, чтобы вас действительно боялись, вам нужны более убедительные сигналы.

Лучшие из них – те, которые трудно подделать. Возможно, поэтому старшие члены Лорде оценили смелую задиристость Напа по отношению к Стоунз или его хладнокровную месть Моррису. Если бы у Напа были слабые нервы, он бы никогда не решился на столь опасные поступки. Лидеры различных банд подтвердили мне, что большинство подростков на такое не способны. Сильной группе требуется искать и пестовать людей с характером, как у Напа.

Отдельные эпизоды с применением насилия я предлагаю называть «стычками». Это не войны – для них такие проявления агрессии слишком мелкомасштабны и скоротечны. Зачастую их смысл в том, чтобы, напротив, избежать боевых действий. Кроме того, стычки часто возникают из-за юношеской незрелости, Но в меняющемся мире, полном неопределенностей, отдельные залпы, перестрелки и единичные схватки – это сигналы о силе и решительности. Они сокращают неопределенность и облегчают путь к заключению договоренностей.

Аналогичные набеги и провокации можно увидеть среди враждующих кланов, племен и селений, в лесах, степях и пустынях. Каждое общество может обратиться к своему прошлому, то есть ко временам анархии, которые предшествовали образованию государств. Наши предки предотвращали войны с помощью небольших стычек и других тщательно выверенных сигналов, которые позволяли им укреплять свою репутацию и держать отношения с соседями под контролем. Они не развязывали войн – по крайней мере, не делали этого без веских причин. Они подавали знаки о своей силе, которые помогали избегать кровопролитных конфликтов.

То же самое относится к государствам. Они предпочитают распространять знаки ненасильственным образом: проводить испытания оружия, производить предупредительные выстрелы, замораживать банковские счета, устраивать военные парады – государственные эквиваленты интернет-бравад. Если это не помогает, они переходят к стычкам, в первую очередь – мелким, краткосрочным и демонстративным. Например, они могут перейти через границу, захватить один корабль, провести операцию стратегических сил или кибератаку. Такие стычки неприятны, но это явно лучше настоящей войны [9].

К сожалению, мелких стычек и других сигналов бывает недостаточно. Можно представить, что Дисайплс и Стоунз задумались: о чем на самом деле говорит нападение Напа на Морриса? Что, если образ крутого парня – просто вывеска? Перспективный лидер еще не проверен в реальном деле. Представления о силе соперника могут меняться: далеко расходиться с реальностью или корректироваться благодаря новой информации. Но любые сигналы могут быть неоднозначными и сомнительными. В таких случаях один из немногих способов узнать реальное положение дел – вступить в активные военные действия. Так из серии мелких стычек рождается продолжительный конфликт, который вполне можно сравнить с войной.

Таким образом, наличие неопределенности и разногласий в оценке сил может служить объяснением многих конфликтов. В первую очередь речь идет о краткосрочных вспышках насилия – именно они в шумном мире происходят гораздо чаще полномасштабных войн.

1.Перевод Н.И, Конрада. – Прим. пер.

2.Перевод Г. Муравьевой. – Прим. пер.

3.Перевод Е. Бируковой. – Прим. пер.

Bepul matn qismi tugad.