Kitobni o'qish: «Далекое Близкое»

Вместо вступления

Весь сборник – одна сплошная история проигранных литературных конкурсов.

Давайте я сразу расскажу вам, что есть, а чего нет в этой книге.

Здесь нет ни фэнтези, ни романтических линий.

А еще нет плохих и хороших. На самом деле я просто ненавижу эту строгую градацию – черное и белое. В бездну!

И ни одного избранного, представляете?

Зато есть прорва приключений, бесконечная черная даль космоса, пустота и холодный звездный свет.

Есть ночное море неоновых вывесок большого города, среди которых так сложно скрыться от преследователя.

Есть обычные люди со своими особенностями, достоинствами и недостатками.

Есть Сю Хао – китайский демон пустоты в одном красном башмаке.

Разумные животные и одна сверхразумная горилла.

Есть полиция, управляющая летающими дронами.

Таинственный искусственный интеллект по имени Оракул, цели которого совершенно непонятны обычному нормальному человеку.

А еще одна кофейня и один троллейбус.

И конечно блоггеры и хипстеры, каналы youtube и лайки.

Есть очень далекое, сколько не смотри в небо – не увидеть.

А есть и совсем близкое, оглянись – столкнешься нос к носу.

А еще есть один совершенно разочаровавшийся в собственной жизни немолодой человек, которому внезапно дали второй шанс. И если отбросить гротеск и фантастику, то основа этой истории совершенно реальная.

Потому что все, что я пишу, оно о переменах и надежде.

Ваша КБ

Колобок

Шнадику, с самыми теплыми воспоминаниями о наших приключениях в заснеженной Сибири.

Представьте себе далекую-далекую планету, затерянную в холодном космосе, на которой обосновались двое – Старик со Старухой.

Майор Игорь Васильевич Страхов, позывной для связи – Старик, с ненавистью смотрел на начальника научной станции. Когда-то он еще пытался скрывать свои чувства, но сероглазой блондинке было настолько плевать на его реакцию, что прятаться стало бессмысленно. «Испытывает она сама хоть что-то? – спрашивал себя иногда Старик. – Или под этим прилизанным пучком на самом деле микросхемы, вместо нормального человеческого разума?»

– Мария Сергеевна, – хрипло осведомился он во второй раз, – где Колобок?

Начальник научной станции, светило генетики, позывной для связи – Старуха, на миг бросила взгляд на своего коллегу, оторвавшись от монитора, и за стеклами узких дорогих очков сверкнуло раздражение. Как сверкнуло, так и кануло в глубину глаз, ставших опять совершенно равнодушными. Как у змеи, право слово.

– С каких пор вас интересует Колобок, товарищ майор? – полюбопытствовала она, снова вернувшись к своему неведомому отчету. – Не вы ли величали его «наш ужин»?

Старик не выругался. Сдержался. Годы исполнения приказов…

– Вы создали в лаборатории органическую форму жизни из зерна, определенного как наш рацион, более того, вам взбрело в голову сделать его разумным!

Старуха принялась машинально барабанить ногтями по столешнице, Страхов дурел от этого звука. Она – без сомнения, величайший ум нашего столетия – затребовала себе лабораторию «где бы ее никто не беспокоил» – на необитаемой планете, а из сопровождения допустила одного, сменяющегося раз в год охранника. «Чтобы никто не мешался». Старик торчал здесь уже семь месяцев, и каждый прожитый миг был наполнен постукиванием, щелканькем, поскребыванием, скрипом – о! как он мечтал о тишине.

А с недавних пор он мечтал и еще кое о чем. Как схватит эту стерву за волосы, вставит ей в рот ствол глока и будет нажимать на спусковой крючок, пока не раздадутся бессильные холостые щелчки. Старухе было наплевать.

– Я сделала его разумным… – эхом повторила она. – Это был эксперимент, и заметьте, удачный… Разумное существо, созданное на основе растительного материала, с вживлением искусственной нервной системы… Прорыв…

– Что значит – «был»? – чуть не заорал Старик.

Блондинка вздохнула, снова подняла глаза на собеседника и выбрала тон, каким говорят с самыми глупыми лошадьми на конюшне.

– Я оставила открытым окно, мне нужно было изучить его способность познавать новое и принимать решения в стрессовых для него ситуациях.

– Надо его найти, – уяснив суть, майор не желал продолжать тратить время на разговор со стервой, от которой его с души воротило.

– Я отправила квадрокоптер следить за ним, – и снова буквы, цифры и графики интересовали ее куда больше, чем человек напротив. Человек, который должен был ее охранять. Человек, обладающий оружием, в конце-то концов. И которого Мария Сергеевна ни в грош не ставила. Он был для нее чем-то навроде назойливой, говорящей мебели.

– И?!

– И он отправился в лес.

Старик чуть успокоился. В начале их пребывания здесь Старуха баловалась сочетанием генетики и вивисекции, создав целую толпу совершенно разумных животных, обладавших, ко всему речью. Майор пришел в ужас, увидев однажды свою начальницу с интересом наблюдающую, как разумный волк догнал и разорвал такого же разумного молодого кабанчика, пока тот умолял его пощадить.

Из этого случая получился очередной грант, кстати, но Страхов, в отличии от этой стервы, сохранял человечность. Он принялся возиться с животными, заставив их под угрозой винтовки, принять одно нехитрое правило: разумный не ест разумного. Никогда. Правило №1. Табу. Постепенно жизнь в лесу нормализовалась, правда теперь, перед тем как впиться клыками в добычу, хищник был вынужден сказать что-то вроде «я тебя съем», а получив разумный ответ – отпустить жертву и искать новую. Все-таки, обычных животных было куда больше, и серьезной проблемы с прокормом не возникло. В любом случае, раз уж Колобок умел говорить, в лесу недалеко от лаборатории его не должны тронуть.

– И где он сейчас?

– Сначала он встретил Зайца, – соблаговолила продолжить пояснения Старуха, – Колобок заговорил, и Заяц его не тронул. Твое правило №1 в действии.

– Это – нужное правило!

Старик тем временем вспомнил Зайца: серый вечно заискивающий ком меха, пристрастившийся к табачным листьям. От нечего делать майор принялся высаживать возле лаборатории грядку с табаком – на махорку для трубки, а Заяц прибегал, садился в паре метров и преданно заглядывал в глаза, выпрашивая подарок, хорошо, хоть не воровал тайком, не решался. Старик срезал несколько листьев, и Заяц, поблагодарив, исчезал. Правда, последнее время прибегать он стал чаще… Может, кого из родственников подсадил на табак? Надо бы разузнать…

– Потом он столкнулся с Волком, – прервала воспоминания майора Старуха, – и к сожалению, абсолютно такой же сценарий поведения. Ничего нового. Колобка опознали как разумного и отпустили.

Волк был угрюм и был одиночкой. Старик старался лишний раз не заходить на его территорию, а когда заходил, обязательно предупреждал хозяина о своем визите прямо от границы – старого поваленного дерева. И вовсе не потому что боялся. Когда Старуха заканчивала снимать с Волка показатели, еще здесь в лаборатории, перед тем как отпустить его в лес, Старик поймал взгляд зверя: внимательный, выжидающий… Примеривающийся – вот правильное слово. Волк ненавидел эту блондинку за то, что она с ним сделала, и просто запоминал, как высоко от пола находится ее горло, чтобы однажды улучить момент, подкрасться, и…Почувствовав, что на него смотрят, хищник уставился в ответ на Старика и замер, заметив во взгляде человека отголоски тех же чувств. Да, похоже, они оба хотели убить бесчувственную стерву. Миг острого взаимопонимания, и все закончилось: оба отвели глаза.

С тех пор человек и зверь уважали друг друга, хоть и старались избегать.

– Ну и потом, конечно, ваш друг явился посмотреть, что за новенький. Вы знаете, мне кажется, Медведь помешан на контроле, не замечали?

– Ему приходится хоть как-то управлять нашим зоопарком, – буркнул майор, защищая друга, – споры решать. Конечно, он должен быть в курсе.

– В общем, все еще раз повторилось.

– Так где все-таки Колобок? Вы хотите рассказывать мне эту историю до поздней ночи?

Медведь стал в лесу главным не только из-за своей силы, и отнюдь не из-за свирепости. Коричневая мохнатая туша оказалась на удивление мудрой и ответственной, добровольно взвалив на себя роль мирового судьи. Старик иногда, чувствуя, что вот-вот сорвет клапан, уходил от греха подальше в лес, и тогда они с Топтыгиным сидели подолгу на берегу ручья, человек выговаривался, зверь слушал и сочувствовал.

– О! А вот дальше было интересно, знаете ли. Необычный паттерн поведения, – продолжала между тем Старуха, – помнишь Лису? Мой шедевр?

Майор похолодел. Если и был кто-то на этой планете, от кого Старика воротило больше, чем от Старухи, так это была Лиса. Хитрая, вкрадчивая, приторно-сладкая в общении, научившаяся растягивать черногубый рот, подражая людям и изображая улыбку. Выдавали ее только зрачки размером с булавочную головку: шедевр Старухи – непредсказуемое животное-психопат. Майор в глубине души опасался ее, ожидая в любой момент своих прогулок по лесу подлости или жестокой шутки.

– Что она сделала?! – потребовал он ответ, пытаясь не кричать на непосредственного начальника.

– А вот это уже было интересно. Она стала глухой.

– Что?!

– Забралась в речку, чтобы ей в уши вода после купания попала, и слышно было плохо. Думаю, она это придумала, пока наблюдала как Колобок с остальными знакомился.

– И?!

– Что – «и»? – теперь раздражение металлом сквозило уже в голосе. – Лиса с заложенными ушами не услышала от него разумного ответа, подозвала его поближе – и все равно не услышала, поэтому могла не подчиняться вашему Правилу №1. Очень интересно. Похоже, женский разум действительно более адаптивен к ситуации, более изобретателен. Я не ожидала, что она сможет придумать нечто новое. Обойти правила.

– Она его сожрала?!

– Употребила в пищу. Вы не поняли, что я сказала, с первого раза?

Старик пораженно смотрел на Старуху, сдерживая рвущийся из глотки мат.

– Он был разумен, – тихо проговорил мужчина, наконец.

– Я проделала с его помощью все запланированные исследования. Считайте это утилизацией.

– Утилизацией?! Он был разумный! А ты?! Ты сидела за этим своим монитором?! И наблюдала, как живое существо, тобой же созданное, жрут заживо?! Ты вообще – нормальная?!

Он не понял, как перешел на «ты», не понял, как вскочил на ноги, сжав от ярости кулаки, и тем более, как начал орать на всю лабораторию.

– Я – ученый, генетик, – с достоинством проговорила Старуха, брезгливо поджимая губы, – а вы, товарищ майор, забываетесь. Забудьте о Колобке и проверьте все квадрокопторы с камерами. У нас с вами в ближайшие дни будет масса работы.

– Почему? – только и спросил Старик.

– Игорь Васильевич, – она впервые назвала его по имени, – у нас с вами примитивная община, в которой только что прямо нарушили основное табу. Насколько я помню «психологию примитивных социальных структур», за этим последует еще одно нарушение, или два, а потом это явление приобретет массовый характер. Я должна записать все события, найти связь с созданными мной психологическими особенностями конкретных объектов и построить модель.

– Но в лесу начнется резня…

– Эксперимент, Игорь Васильевич. Важный для науки эксперимент.

– Но погибнет много… – Старик осекся, чуть не выпалив «людей».

– Это – не люди, – жестко прервала его Старуха, – это – образцы. Можете считать происходящие события – утилизацией. Вам же не приходило в голову такое безумие, как оставить на планете разумных животных, когда мы улетим?

На миг перед глазами Старика встала добродушная морда Медведя, с карими, все понимающими глазами…

Поздно вечером Старик и Медведь сидели на берегу ручья. Старик пил разведенный водой лабораторный спирт, рассказывая Медведю о Колобке – все, что мог вспомнить, а тот слушал, кивал и сочувствовал, а иногда неуклюже пытался похлопать друга лапой по плечу, пару раз едва не свалив того в воду.

– В общем, гхм… думал я думал, – проговорил Топтыгин, заполняя наступившую в импровизированных поминках паузу, – нельзя допустить хаос. Лису будем судить, а потом казним. Разумный не может есть разумного. Если кто-то начнет сомневаться… Крови будет много…

Старик кивнул, чувствуя, как очередная порция спирта обожгла ему горло.

– Поможешь? Винтовка, и… Гхм… Я подумал…

– Помогу.

Тут Медведь наконец прямо и пристально посмотрел в глаза другу и задал вопрос, волнующий его больше всего.

– Старуха же в курсе? Это же все – ее затея?

– Ага.

– Бабы… – вздохнул зверь.

– Бабы.

– И как она отреагирует на наше… гхм… решение? С Лисой?

– А уже никак, – беззаботно отозвался Старик, впервые за несколько месяцев чувствуя, что ему наконец-то становится лучше, – Лиса – твоя проблема, а Старуха – моя.

– Иди ты! – вскинулся Топтыгин, шерсть на котором вмиг встала дыбом, а карие глаза засверкали. – Расскажи!

Старик широко, до боли в щеках ухмыльнулся, глядя на Медведя.

– Я нажимал на спусковой крючок, друг, пока не раздались бессильные холостые щелчки…

Легенда о настоящем человеке

Старшему и ужасно любимому брату Вовке от всей души.

Представьте себе, что вы искренне считали свою жизнь конченной, а самого себя – полным неудачником. Да еще возраст… А потом вам внезапно дали второй шанс.

«Сегодня на космодроме мы торжественно открываем памятник в честь столетия со дня рождения Николая Дмитриевича Маслова (1971), первого марсианина, выдающегося конструктора, космонавта, героя, сумевшего усовершенствовать конструкцию летательных аппаратов, и рискнувшего жизнью, доказывая правильность своего изобретения. Он стал примером храбрости и самоотверженности, и сегодня здесь присутствует его внук, который все так же отрицает инопланетный след в истории покорения красной планеты. Однако, мы-то с вами знаем…» Аркадий Захаров, заметка в «АиФ», 2071 г., космодром «Северный».

Запомните его, Аркадия Захарова, и вы узнаете, откуда у такого помешательства на инопланетянах растут ноги…

2024 г., космодром «Северный».

Сознание возвращалось нехотя, будто его заставляли оживать пинками. Кровь в висках стучала допотопным паровым молотом, грозясь проломить череп изнутри, в ушах гудело, а все тело тряслось, словно на вибростенде. Техник космодрома Митрич даже не предполагал, что похмелье может обратиться таким кошмаром, хотя, чего душой кривить, в этом вопросе он разбирался почти профессионально. Но сейчас каждый дрожащий от непонятной истерики нерв в его теле подсказывал: так плохо быть просто не может.

– Боже, – прохрипел он, пытаясь хотя бы перевернуться на другой бок, – говорил же я – паленый Хеннеси. Нет же. Подарок… Сдохнешь тут…

С третьей попытки Митричу так и не удалось даже оторвать руку от пола, на котором он лежал. Он испуганно косился на собственную морщинистую кисть, вены выпирали так, что наверное, могли прорвать желтоватую сухую кожу.

Только бы не паралич. Брошу пить. Вот только отпустит – обещаю, брошу.

Он почти минуту не мог сообразить, где находится. Взгляд упирался в перекрученную лапшу цветных проводов где-то в метре над ним, подсвеченных цветными лампочками, будто обезумевшая елочная гирлянда. Сознание немного прояснилось, но гул отнюдь не прошел, а наоборот сделался еще невыносимее.

Так. Надо вспомнить. Ну, хоть что-то, а?

Перед глазами, словно на старой фотопленке, замелькали обрывки кадров вчерашней пьянки. Вот они с главным конструктором раскупоривают подаренный коньяк, вот Степаныч жалуется, сколько попилили при организации полета… А вот Митрич – в ответ – сетует на криворукость американских техников, приехавших настраивать свои части систем на космическом корабле совершенно нового типа, и умевших работать только по бумажке.

– Чек! – визгливо кричал один, высунувшись из технической дверцы, пока другой вносил какие-то данные в планшет, зачеркивая очередной пункт.

Не было у них ни конструкторского вдохновения, ни искры творческого безумия. Лучше б роботов прислали, прости господи. А потом затуманенный похмельем разум таки поставил в один ряд несколько слов: «корабль», «гул» и «коньяк».

Мысль леденила, как ком снега за шиворот, никогда еще он не трезвел настолько стремительно. Мужчина кое-как перекатился на бок и окончательно узнал «шкаф», в котором очнулся. Маленькое техническое помещение с консолями для ручного управления кораблем изнутри…

– Я сплю, – с надеждой обратился к Вселенной Митрич, – а когда проснусь, нахрен брошу пить. На год. Или на два. Честное слово.

«От себя не уйдешь, но попытки продолжаются», – не без сарказма заметил внутренний голос.

Ладно. Гул и перегрузка – это могли быть нагрузочные тесты, а? На стенде? Полет же был не на сегодня назначен? Нечеловеческим усилием мужчина перевернулся уже на живот и, цепляясь пуговицами куртки за все стыки напольных панелей, пополз в сторону внутреннего люка, ведущего к отсекам для экипажа и главной рубке. Панель отъехала вверх, пропустив человека в коридор. И он двинулся дальше тем же манером кита, выброшенного на сушу, проклиная про себя – себя-идиота, конструктора, а главное – чертов паленый Хеннеси.

Так, еще пять метров, потом там будет кто-то из тестирующих этот аппарат техников, вечно хмурый рыжий Витька, кажется? Может, еще и обойдется. Может, даже и не уволят за очередную пьянку на работе.

«Не с твоим везением», – снова хмыкнул скептически внутренний голос.

А вот интересно, все эти диалоги с самим собой – это как, нормально? Или уже дорога к мягкой палате, белому халату, а то и тапочкам под цвет?

Когда следующая панель пропустила его внутрь рубки управления, Митрич окончательно убедился что он либо тронулся умом, либо все-таки спит, потому что первое, что он увидел, едва приподняв голову от пола – удивленная морда гориллы, пристегнутой к одному из четырех белых кресел.

– Трандец, – констатировал мужчина, – это ж уже даже не белочка…

– Хэллоу! – отозвался до идиотизма жизнерадостный голос и сильным акцентом. – Вы кто?

Второе кресло занимал человек в оранжевой форме, положенной международному экипажу, и, похоже, он был близким родственником Майка Тайсона. Широкоплечий, с хорошими глазами и открытой улыбкой честного человека. Он был в том возрасте, когда уже защищают докторскую, но еще любят комиксы.

– Я не понимаю, простите, – едва перекричал гул незнакомец.

Митрич осознал и заткнулся: звонкая река мата пресеклась. Судя по строчкам на центральном мониторе, похмельный техник находился во взлетающем космическом корабле непонятно с кем. А еще он вчера в этом самом корабле что-то такое химичил. По пьяни.

– Трандец, – еще раз повторил Митрич и бессильно уронил голову на руки.

– Тран Дес? Ваше имя? – все не унимался родственник боксера. – Доктор Самди.

Горилла, оставшаяся безымянной, пока хранила солидное молчание, разглядывая нового компаньона не по-звериному разумными глазами.

– Вы должны сесть в кресло, Тран. Пере… груз. Иначе можете страдать.

Это да. Митрич страдал. Он бы вообще рвал на себе волосы, если бы только мог оторвать руки от пола. В этот момент огромная лапища, напоминавшая хваткой железную клешню, потащила его за шиворот в сторону свободного кресла. Мужчина позволил кое-как усадить себя и пристегнуть ремнями. Теперь его мысли занимал единственный вопрос: а есть ли у него хоть один шанс вернуться на Землю?

Когда перегрузки сменились, наконец, невесомостью, ожил центральный экран для связи, и через несколько секунд помех на нем появились перекошенная физиономия начальника технического департамента космодрома «Северный» Олега Нестеренко.

– Николай Дмитриевич, – тридцатилетний сын генерального, до сегодняшнего дня искренне полагавший, что ему перепала неплохая синекура, выглядел бледным и перепуганным как вызванный к доске двоечник, – у нас планерка утренняя тут… а вас нет… Пропускная система показала, что вы вошли в отсек, но не вышли…

Да, блин, именно планерка сейчас – самое важное.

– А я – тут вот, – в тон малолетнему начальнику развел руками Митрич, – лечу.

– Да как вы туда попали-то?! – Олег, казалось, сейчас упадет в обморок, опрокинув неизменный кофейный стаканчик из старбакса на легкий голубой пиджак.

– Проверял, что все в порядке, и заработался.

– Как это – проверяли? Вы же даже не инженер!

– Кстати, об инженерах: где главный? Василий Степанович?

Олег помялся немного, пряча глаза, но все же ответил.

– Мы не знаем, на работу не явился, телефон не берет.

– И вчера на корабль по лестнице влезть не смог, – ляпнул Митрич, поймав вспышку только что вернувшегося короткого воспоминания, и тут же прикусил себе язык.

Вечер прошел в русском стиле – пили, курили, разве что морды не били. Василий Степанович, незабвенный, с которым вчера упомянутый Хеннеси и дегустировали, вправду не смог забраться по лесенке. Грузный, пожилой, он ставил ногу на ступеньку, хватался, как утопающий за перила, а потом заваливался в сторону, и Митричу приходилось ловить собутыльника. А тот отмахивался, и рычал своим хриплым басом из всклокоченной бороды – уйди, уйди! Надо поправить! Разобьются же к чертовой матери!

На слове «разобьются» Митричу резко поплохело.

– Подождите… То есть как это – влезть не смог? А где вообще охрана была?

– Как это – где? – взъярился внезапно, наверное, со страху, астронавт-невольник. – Дед Владлен спал! Ему восемьдесят! Что вы на меня такими глазами смотрите? Да ваш же отец урезал ставку два месяца назад, старые охранники уволились дружно, а новых откуда брать?

– Вакансия висит на сайте… – начал Олег, но замолчал.

– Вы лучше вот что скажите, выбраться отсюда как-то можно? К МКС пристыковаться или еще как?

– Мы что-нибудь придумаем! Не волнуйтесь, Николай Дмитриевич … – но бегающие глазки начальника были красноречивее любой жизнеутверждающей лжи. – Вы же знаете, какие у нас специалисты тут…

«Ага. Именно что знаю, – подумал техник. – это – конец».

После прошлой волны бонусов начальству, заказов комплектующих через фирму-посредника, принадлежавшую брату главного, после повышения представительских расходов на нормальных программистов и инженеров, разумеется, не хватило. Работали такие, как Василий Степанович, старик почти уже, душой болеющий за «эту чертову ракету», жаждущий передать багаж своих огромных знаний хоть кому-то из молодых. А еще были студенты, зеленые пацаны, совмещающие работу с дипломной практикой, и поэтому работающие за гроши. Гениальная идея директора по развитию – «Науку в вузы! Студентам эксклюзивный опыт на прорывном проекте» – а на деле, способ сэкономить на нормальных специалистах. Это конец.

– …твою мать! – закончил, наконец, сложную тираду техник.

– Вам сейчас просто нужно успокоиться, Николай Дмитриевич, иначе, конструктива у нас не получится.

Просто успокоиться. Интересно, можно было бы дать более дурацкий совет? Впрочем, не хочешь получать идиотские советы – не делись с идиотами своими проблемами.

– Значит, так, Олег, – Митрич потер лицо руками, все еще не в силах смириться с действительностью, – позовите-ка вашего отца. Поговорить надо.

– Зачем? – еще не забытый страх, от фразы «вызываю отца в школу», колыхнулся в глазах начальника отдела.

– Затем. В полдень пресс-конференция, чего журналистам говорить будем?

– Но… Для журналистов подготовлен пресс-релиз, вряд ли уже возможно изменить сценарий…

– Да они на прямом включении будут, дубина! – взорвался, наконец, несчастный космонавт. – Америкоса этого увидят, гориллу и меня еще!

– Да-да, вы правы, я сейчас позвоню отцу, – на бледном лице парня отразилась смесь обреченности и облегчения – все же, теперь разгребать этот бардак будет не он. – Пап, привет, у нас тут нештатная. Зайди прямо сейчас. Супер срочно. Не по телефону. Спасибо.

А потом голубые глаза вновь уставились на Митрича, и теперь в них плескалось откровенное изумление:

– Погодите… Какая еще горилла?

Пока, отключив связь, ждали старшего Нестеренко, Михаила Юрьевича, Митрич уставился на попутчиков. Американец собирал какой-то прибор, а горилла преспокойно подавала ему по очереди то шуруповерт, то тестер для электричества, удерживая ящик с инструментами, все норовящий улететь под потолок.

– О! Мистер Тран! – обрадовался потерянный в детстве брат Тайсона. – Вы поговорили с коллегами? Вы знаете, когда у нас связь с ЮЭсЭй?

– Они еще позвонят, – неловко отмахнулся техник, – вы мне лучше скажите – это вот кто? Откуда на борту – обезьяна? И как вы говорили, вас зовут?

– Доктор Фрэнсис Самди, – протянул руку американец, – очень приятно.

– Николай… – он хотел добавить «Дмитриевич», но не стал.

– Николай Тран Дес… Ох, у вас такие сложные имена, – поправлять его не хотелось. – Могу я вас звать, как раньше, Тран?

– Можете-можете, горилла-то откуда?

Парень помялся несколько секунд, а потом только руками развел и обезоруживающе улыбнулся.

– Теперь мы можем быть откровенны, раз уж назад пути нет. Это – контрабанда.

– В каком это смысле? – напрягся Митрич.

– Я привез его сюда в контейнере для оборудования. Нет-нет! Вместе с огромным запасом еды, так что на этот счет не волнуйтесь. Но Джек – не обычная горилла.

Не обычная горилла угукнула и помахала отверткой.

«Мне нужно выпить. Причем, срочно».

– Он, понимаете ли, – продолжил подбирать слова Фрэнк, – результат эксперимента. Коллеги в лаборатории вырастили внутри тела гориллы человеческий мозг. Никто не дал бы ему жить спокойно, датчики, исследования, а в итоге усыпление и вскрытие. Я должен был помочь. Так что, у нас на борту – как это вы говорите? Кролик?

– Заяц, – машинально поправил техник, – горилла – заяц.

Джек протянул волосатую ладонь с длинными гибкими пальцами, дружелюбно глядя в глаза Митричу.

«И ведь этот день еще только начался…»

Какого черта, а? Техник ответил на предложенное рукопожатие. Теперь он окончательно уверился, что все происходящее – сон. Неисправный корабль, запущенный к Марсу, в котором накануне копался пьяный, из экипажа – доктор чего-то, техник-алкоголик и разумная горилла. Прэлес-с-с-стно.

Джек поднял, висящий на мощной шее планшет и написал на сенсорном экране: «Мы не знали, что русские пришлют еще одного астронавта». Митрич пару секунд таращился на надпись, осознавая, что огромное волосатое животное не забыло поставить запятую в сложноподчиненном предложении.

– Ты… э-э-э… Вы говорите по-русски? – только и уточнил он.

– Джек…как это называется? А! Полиглот. Говорит восемь языков. У него IQ193.

«Поправочка. Доктор неизвестно чего, техник-алкоголик и гениальная горилла».

– Знаете, – Митричу внезапно стало смешно, как не было уже очень-очень давно, – а я на самом деле тут как бы тоже не совсем по своей воле.

– Как это?

– Проверял вчера ночью проводку за обшивкой, присел на минуту, устал и уснул. Проснулся уже, когда взлетели.

Американец и примат обменялись долгими взглядами, наконец, Джек пожал плечами и похлопал сочувственно техника по плечу.

– Одно радует, – улыбнулся Фрэнк, довольно легко принявший действительность то ли в силу возраста, то ли характера, – еды я взял навалом, в расчете на Джека. На троих хватит до следующего корабля.

Он надеется долететь до Марса. Видал оптимиста? Оу, как говорят янки.

В это время замигала лампочка на панели управления возле надписи ЦУП, и Митрич, подлетев ближе, снова уцепился за поручень возле экрана. На сей раз появилось изображение злого, как черт, Нестеренко старшего. Единственным твердым убеждением в жизни этого краснолицего человека, был тезис, что если счастье и не купишь, то в роскошной машине хотя бы переживать его отсутствие приятнее.

– Ты какого хрена творишь… – начал он громыхать раскатами луженой глотки, но техник прервал бывшего босса, без намека на пиетет:

– У вас на борту подведомственного объекта – безбилетный алкоголик и разумная горилла. Какой расизм? Да я не про доктора Самди! Пресс-конференция с прямым включением – через четыре часа. Давайте договариваться, а то скажу ж правду, под суд пойдете, а у вас пенсия на носу.

– Что?! – взревел Нестеренко, выкатывая блекло-синие глаза и в момент краснея.

– Водички глотните. Удар так хватит.

– Да я тебя… – начал большой босс, и внезапно замолчал.

– Ага, – кивнул Митрич, – именно, лично мне-то терять уже нечего. А вот вам – есть.

На широком круглом лице Нестеренко старшего отразилась целая гамма эмоций – гнев, изумление, осознание и, наконец, страх. О да, стоило погибнуть, геройски пытаясь спасти корабль, взамен этого выражения ужаса. Большой босс сейчас напоминал «карикатуру на начальника» из старого, советского еще журнала. Можно было дождаться включения для прессы, да и сдать бывшего босса со всеми его делишками. Впрочем, у Митрича внезапно появился выбор. То, чего он был лишен уже почти полжизни.

– Значит так, я знаю, у вас бонусный фонд есть. Хе-хе, сэкономленный. Что? Да весь космодром про него знает. Пять лямов переведете моей жене. Если она до трансляции подтвердит мне, что все в порядке – прикрою вас.

– И речи быть не может!

– А вы подумайте спокойно минутку. А потом ответьте еще раз.

Тот подумал и, похоже, лучше осознал ситуацию.

– Николай Дмитриевич, так дела не делаются, – принялся крутить Михаил Юрьевич, – Да вы сами подумайте, я просто не успею… В начале следующего месяца…

– Или сейчас, или я все расскажу. И про студентов вместо нормальных инженеров, и про отсутствие охраны, и про зарплаты, и про комплектующие втридорога через подставную контору. Все слухи соберу, я вообще много чего знаю.

– Ты не посмеешь!

Митрич оскалился, начав напоминать голодного упыря из старых фильмов ужасов.

– А ты даже не представляешь, на что способен человек, осознавший, что выхода у него нет.

– Это – шантаж!

– Это – моральная компенсация.

– А я скажу, что ты сам в ракету залез! Чтобы меня же потом этим шантажировать! Жизнь твоя все равно – никчемная! Алкаш долбаный!

– Да, пожалуйста, – техник даже рассмеялся от подобных угроз, – проверять-то все равно тебя будут, не меня.

Мужчины молчали почти минуту.

– Четыре, – хмуро предложил, наконец, Нестеренко.

– Да что ты! Я ж теперь террорист-смертник, я – не торгуюсь.

– Хрен с тобой! Но только попробуй о чем-то неправильном заикнуться! Я тебя…

Мужчины помолчали еще с минуту.

– Н-да, – подвел итог бывший начальник, так и не придумав ни одной стоящей угрозы.

– Ага, – согласился Митрич, – и не забудь, мне подтверждение нужно.

– Будет тебе подтверждение. С женой твоей наверняка все журналисты поговорить захотят.

– Ну, так и не тратьте время.

– До связи, – буркнул Михаил Юрьевич, отключаясь.

Джек и доктор Самди смотрели на Митрича с большим любопытством.

«Не слишком хороший человек. Ваш босс?»

Технику очень захотелось сплюнуть на пол, но в невесомости этот жесть изрядно терял в выразительности.

– «Хороший»? Многие люди живы, только потому что убивать противозаконно. Вот «хороший» человек как раз из таких.

«Почему?»

– Разваливают страну. Стратегическим же объектом управляет. И что делает? Тут денег украл, там на системе безопасности сэкономил, премию сыночку внеочередную выписал, а в итоге… А…да что я вам рассказываю.

Чужие вещи

Никите «Пророку» Ш. в память о вечере, когда Зеленая Ящерица охотилась на Сородичей.

Представьте себе, что вы и сами не заметили, как сошли с ума

– Поздравляю! – Профессор развел руками так, будто стоял минимум на сцене, где ему вручали «нобелевку»; выглядела сцена изрядно комично, учитывая, что его сухопарая фигура неуклюже парила в паре метров над ребристым полом центрального отсека. – Посмотрите наверх! За открытой диафрагмой мы видим Марс! Мы совершили то, что казалось невозможным еще пять лет назад – гиперпрыжок! Мы достигли Марса, путешествуя по подпространству, всего за двадцать семь часов. Не побоюсь этой фразы, мы только что открыли новую страницу в истории всего человечества! Именно наши имена будут золотыми буквами выбиты у подножия памятников на каждой новой освоенной планете! Поздравляю, коллеги! Поздравляю…

За неимением другой публики, мы зааплодировали сами себе. Даже вечно мрачный ОТул пару раз хлопнул здоровенными загорелыми дочерна ладонями. А я (стыдно признать) так вообще с трудом скрывал дурацкую улыбку, пытающуюся отвоевать себе место на лице, вопреки всем моим усилиям. Самый молодой из всего экипажа, происходящее все еще казалось мне попросту сном. Шутка ли – теперь я не просто «перспективный ученый», «симпатичный и светловолосый», «высокие баллы в университете» и вот это вот все… Теперь я «один из Первых». Полгода назад и мечтать-то было о таком страшно. Шанс на иную жизнь… Даже не так, просто – шанс на жизнь.

На всякий случай еще раз заглянул в виртуальный видоискатель новенькой камеры – да, запись идет. История, блин. Хроника! Ладно, перепроверить еще пару раз не помешает. Случись что с этим видео – шеф меня на оставшуюся жизнь усадит заполнять всякие электронные формы по приходу-расходу удобрений в университетской оранжерее.

– Тестовый сигнал принят на сто процентов и успешно расшифрован! Значит, мы в нашем времени и пространстве, а то были у нас некоторые… гм-м… сомневающиеся. Нда-с… Итак. Земля говорит нам, – ученый солидно откашлялся, заглядывая в информационный планшет:

– «Поверь – когда в нас подлых мыслей нет,

Нам ничего не следует бояться.

Зло ближнему – вот где источник бед.

Оно и сбросит в пропасть, может статься».

Это – Данте, если кто не знает. Похоже на «Северном» дефицит кадров, и они набрали в ЦУП гуманитариев, – продолжал вещать Профессор; голубые глаза, обычно тусклые, прячущиеся за толстыми линзами старомодных квадратных очков, сейчас сверкали совершенно мальчишеским азартом. – Теперь мы можем возвращаться домой! Поздравляю еще раз, коллеги! Поздравляю.

Я чуть повернул камеру, ловя объективом четвертого члена маленького экипажа. Флегматик тоже улыбнулся, от чего его хитрая азиатская физиономия расплылась и окончательно стала напоминать своей формой блин. Он кивнул головой, потягивая из тюбика что-то малосъедобно-шпинатное. Нужно было очень постараться, чтобы поймать его в кадр не перекусывающим.

– Я полетел шарманку запускать, – процедил лениво ОТул, грызя зубочистку – вот человек, умеет же испортить самый торжественный момент, а!

И кстати, зубочистки в космосе строго запрещены. Невесомость и острые предметы во рту – не лучшее сочетание. Но технику, похоже, откровенно пофиг.

– Прискорбно, что вы выбираете подобные формулировки, – фыркнул Профессор негромко, пытаясь доплыть по воздуху до одного из вертикальных поручней возле центрального стола, – неужели нельзя называть все оригинальными терминами? Особенно под запись!

– Ха. Куда уж оригнальнее. А вы давайте по креслам! Щас все еще раз проверю, и валим домой.

Нарочитая грубость против подчеркнутой академичности речи вызывали обоюдное раздражение сторон. Вот только бы не переросло в полноценную ссору, а… Но мои коллеги останавливались на тонкой грани, в шаге от острой фазы конфликта. Сложновато в настолько замкнутом пространстве космического аппарата, надо сказать. Но ничего, пока обходилось. Сейчас, по крайней мере разбежались: ОТул спустился вниз в свой двигательный отсек, ловко нырнув вниз, а Проф – пробрался, перебирая руками по стене, к себе в каюту. Зато меня теперь не покидало ощущение, будто я находится на опустевшем боксерском ринге, просто выполненном из сверхпрочного пластика и стали. На корабле все состояло из ребристого хромированного металла, лучистых морозно-белых ламп, скругленных углов и пространства. Убийственно тесного пространства внутри, и сводящей с ума бесконечности снаружи.

Но серьезно, мы же все проходили психологическое тестирование перед полетом. Как же так вышло, что теперь этот ирландец все время пытается сцепиться с Профом? Неужели никто не выявил такой момент до старта? Странновато как-то…

Они точно не были такими дерганными до старта. Понятно, конечно, опасно, все нервничают, но вот когда он наступил – этот слом в поведении? Когда ровные рабочие отношения превратились в едкие фразы, скрывающие за собой… что? Соперничество? Меня тогда этот вопрос интересовал чисто академически, как биолога. Понимаете, у любого поведенческого изменения есть своя механика, своя биохимия и разумеется, свой пусковой механизм. И конечно, социальные сценарии, выработанные за миллионы лет.

Вон как у них: замкнутое пространство. Мозг подсказывает – главный тут Проф, это его полет. Но все инстинкты, доставшиеся от приматов, говорят, что самый большой и сильный среди них – все-таки ирландец. Вот и цапаются. Конфликт рефлекторного и когнитивного. Ха!

В тот момент впервые и пришло оно – ощущение «неправильности» происходящего, эфемерное беспокойство, саднящее, словно попавшая под ноготь заноза, от которого я попытался отмахнуться.

Да просто все перенервничали, вот и ответ.

А все-таки забавно Проф в невесомости передвигается, особенно, когда ему камера мешает. Мне хотелось пощелкать пальцами, подыскивая нужное слово. Барахтается, вот. Солидный ученый, степени и звания, награды – и при этом суматошно барахтается.

Флегматик тем временем подплыл к сенсорной панели управления в противоположной от лестницы стороне центрального отсека. Тонкие длинные пальцы порхали по сенсорному экрану готовя все инфосистемы корабля к предстоящему прыжку. Здоровенная диафрагма щита на потолке схлопнулась с едва слышным гудением, скрывая окончательно панораму красной планеты и сверхпрочную линзу иллюминатора. Сияющий отраженным светом бок огромного красного шара навсегда останется с нами на кадрах видеосъёмки, но это ж даже близко не то же самое – что видеть в реальности. Так что я ждал до последнего, не мигая, рассматривал Марс, пока тот окончательно не скрылся за щитами.

Забавно. Снаружи все – черное и красное, а здесь, внутри – синее, белое и стальное. Знать бы, кто выбирал эту холодную больничную гамму… А ведь наверняка этот «специалист по эргономике» кучу бабла зашибает… Посидел бы он тут недельку, в этом сенсорном «морозильнике».

– Обязательно закрывать? – позвал я Флегматика. – Тебе не было бы интересно посмотреть, что дальше? Ну, как мы будем прыгать?

– Можете посмотреть на электронном экране с приборов, сяо хо-цзы, – предложил программист, – почему бы и нет? Сейчас я разверну панорамку… – едва заметная пауза. – Стажер.

Ага, ну куда ж без добродушных поддевок в чисто мужском коллективе.

– Я не стажер, – улыбнулся я ему, тоже подплывая ближе к сенсорному пульту, – и «сяо хо-цзы» мне нравится больше.

– А раз не стажер, сам открывай! – Флегматик ткнул пальцем в панель с функциями мониторинга, великодушно позволяя мне побыть причастным к этой его электронной магии.

Впрочем, я неплохо изучил систему во время подготовки и сумел найти нужную иконку без подсказок. Пусть и вышло это несколько неуклюже по сравнению с тем, как двигались неестественно длинные пальцы азиата. Достаточно длинные для того, чтоб заподозрить недешевую кибернетическую модификацию. Впрочем, на эту тему Флегматика никто никогда и ничего не спрашивал – оставалось только гадать.

– Мне нравится, что вы так относитесь к своим традициям, – мне хотелось чем-то прервать тишину.

– М-м-м?

– Да я про обращение.

– Мы?

– Ну… – да-да, несколько бестактный комментарий у меня вышел, увы, социальные контакты – не совсем «мое». – Китайцы.

– А-а-а… Это привычка, – программист говорил, не отрываясь от настройки какой-то диаграммы на затененном боковом экране, – хотя знаешь, с этими обращениями вечная путаница даже у нас лома. Дед рассказывал, в 1949 году все стали «тонгжи» – товарищами, прямо как в СССР. А теперь это означает «гей», сяо хо-цзы, представляешь?

Над панелью высветилась спроецированная голограмма, на которой снова костром полыхал Марс, и это избавило меня от мучительно неловкой необходимости подыскивать подходящий ответ. «Геи» и «товарищи», а? Вот он шутит так? У них же вроде коммунизм? Блин.

– Ну? И как тебе вообще? – снова первым заговорил программист.

– Планета-то?

– Планета.

– На вид похоже на плохо пропекшийся блин, если честно, – усмехнулся я, – на который светят красным фонарем. Ну это не отменяет пафосности момента, конечно!

– Ну а ты чего ждал-то, сяо хо-цзы? Сверкающей обработанной картинки – вроде обоев рабочего стола на твоем ноуте? Ладно. Знаю, ты разве что не пищал от восторга, когда первый раз на чужую планету посмотрел.

И вовсе не пищал. Враки. Ну ладно-ладно. Хорошо, был близок к этому.

– Жаль, что погулять по поверхности не вышло, – усмехнулся я, против воли ощущая, как краснеют уши.

– Угу. Успеется еще, сяо хо-цзы. В следующий раз. Тебе лет еще всего-то ничего.

– Надеюсь…

– Прыгнули раз, прыгнем еще.

Медленно нарастал низкий вязкий гул, от которого заныли зубы, а потом толстенные стены и тонкие внутренние переборки болезненно завибрировали – это заработала, набирая обороты, «шарманка» ОТула. В тот же момент ожил и динамик на стене – старомодная технология оповещения, но и самая надежная, учитывая обстоятельства – провод он и есть провод.

– Так, короче, – прохрипел голос техника, – надеюсь вы все уже на местах, как я и просил, время со старта – вторые сутки, двенадцать часов, восемь минут. Двадцать три секунды, если кому не пофиг. Стартуем от Марса. Всем сесть по местам и приготовиться к прыжку. До старта – полторы минуты. Конец связи.

Молодость и врожденная гибкость позволили мне легко освоиться с невесомостью. Так что я, глянув еще раз на монитор, проворно скользнул к своему креслу. Впрочем, Флегматик не особо отставал и уже пристегивал ремень на собственном. Сами кресла, сконструированные специально для прыжков, напоминали по виду самолетные: сдвоенные, с откинутой назад сегментированный спинкой, мягко пружинящей благодаря вставке из синего каучука. Каркас – массивный, из выкрашенного в белый металла, вмонтированный в ребристый пол. Эти восемь кресел, да круглый стол в центре со встроенным блоком пищевого аппарата – вот и вся «мебель» центрального отсека. Дополняло ощущение стерильной лаборатории белое «дневное» освещение, приглушаемое только на время отбоя. Я еще раз помянул недобрым словом специалистов по эргономике.

В последний момент, когда весь корабль уже изрядно трясло, суматошно размахивая руками влетел в центральный отсек из коридора, ведущего к каютам, и Профессор. Вы когда-нибудь видели, как прибоем несет медузу, а та колышется, трепыхается в попытке приспособиться к волнам? Впрочем, улыбка сползла с моего лица – ситуация вообще-то была не шуточная, ни секунды.

– Не успеваешь, лао ши, – проговорил негромко Флегматик, аккуратно затягивающий блестящую эластичную ленту поперек груди, – стартуем.

– Чертов ОТул! – заорал ученый; с высокого исчерченного глубокими морщинами лба слетела круглая капля блестящего в свете ламп пота и медленно поплыла в сторону системы кондиционирования. – Знает, что у меня проблемы с передвижением в невесомости! Не мог предупредить заранее!!

Не успевает…

Сейчас гул обратится ревом, ударом, взрывом пространства, и за грохотом даже не будет слышен влажный шлепок… Кровь не потечет, как на поверхности планеты – просто красные капли разлетятся по центральному отсеку, словно разорвались коралловые бусы…

Вот блин…

Сам не понимая толком, что делаю, я рванул ремень и толкнул собственное тело вперед, поймав ближайший к шефу поручень. Второй же рукой стремился схватить бултыхающегося в невесомости ученого, но при первой попытке пальцы только бессильно соскользнули с гладкой белой ткани летной формы Профа.

Гул-л-л-л…

Тот в свою очередь тоже попытался уцепиться за меня – промазал, случайно пролетел вперед. Мимо. Инерцию-то никто не отменял. Но выражение его лица я не забуду никогда – паника плескалась в глубине зрачков. Непривычно – неправильно!

…нарастал-л-л-л…

Я, сжав зубы, извернулся, зацепившись все за тот же поручень уже ботинком и схватил шефа обеими руками, чисто – ребенок любимую игрушку. Напрягся, дернул на себя. Мы влетели прямо в секцию сдвоенных кресел справа от входа в отсек – кстати, я пребольно ударился локтем и плечом о поручень и зашипел сквозь зубы. Потом. Не до жалоб. И никто ведь не произнес, не выкрикнул ни одного слова за все эти растянувшиеся секунды.

Интересно, а к чему пристегивается ОТул в своем отсеке? Ну серьезно, у него что – какое-то особое кресло?

– Вытрави ремень! – Профессор не мог дотянуться до своей застежки, бестолково махал руками и снова только мешал.

…перерастая в рев-в-в-в…

Ну! Ну не смей застревать! Ну же! На чертовы секунды счет! Я короткими судорожными рывками тащил из паза эластичную ленту ремня безопасности. Не с первого раза, но попал в паз, замыкая контакт системы жизнеобеспечения кресла, и только потом повернулся к шефу, помогая тому.

– Держите! Скорее!

Проф успел защелкнуть. Чудом, в последний момент.

…в виз-з-зг вз-з-з-збесившейся бенз-з-з-з-зопилы в руках безумца…

Утонула в паз с хрустом вторая кнопка, сработала фиксация, накрывая нас обоих силовым полем, и вовремя, потому что потом наступило это. Не было ни удара, ни даже короткой перегрузки – все вышло куда внезапнее. Надсадно взвыли двигатели, словно предсмертный вой дикого зверя, и разом все исчезло.

Просто пропали звук и свет, зато пришло давление на уши и жар в глазах, будто горячая черная вата, липкая и склизкая, облепила мое лицо. Казалось, она елозит по голове, ввинчиваясь крохотными щупальцами из угольной слизи в поры кожи, желая прорвать мышцы, продавить череп и добраться до желеобразной мякоти мозга, попутно поджарив глаза.

После старта первого прыжка, когда летели еще к Марсу, я провел несколько мучительных минут с трудом пытаясь втолкнуть воздух в сведенные спазмом легкие, думая, что ослеп и оглох, а может, и изрядно обжег кожу. И сердце… Бум-бум-бум… бешено гнало загустевающую кровь, разрывая артерии и иссушая вены. Заорать бы – да крика не было, он запутывался в липких черных волокнах, забивших глотку. Хуже всего – казалось, что это длится уже вечность.

Подпространство пережевывало всякого, пытающегося воспользоваться коротким путем через мрак космоса, перемалывало и сплевывало остатки в черное ничто.

«Я в аду, я умер и я в аду», – пищал ослепший от ужала инстинкт самосохранения.

Пошевелить запястьем – пальцами, ни малейшего ответа от нервных окончаний. И бешеный шум крови в ушах – паника – полууверенность, что больше вообще и нет никакой руки.

А потом принялись возвращаться ощущения – отдельными болезненными толчками.

Как же я радовался резкой боли в боку – вдавившийся под ребра старчески острый локоть Профессора. Свет – яркий, режущий глаза настолько, что пришлось накрепко зажмуриться. Звук – гудение двигателей, уже ровное, безо всяких взвизгивающих перегрузок. Я все пытался сморгнуть слезы с пушистых ресниц и избавиться от ощущения, что в глаза набился песок.

Тяжесть существования наваливалась на тело, успокаивая, убеждая в том, что мы живы, и временно можно расслабиться. Нужно расслабиться. И все мышцы, как из ваты, и костей будто в организме вовсе нет…

– Все живы? – Флегматик тем временем уже успел прийти в чувства и теперь помогал нам выпутаться из ремней безопасности.

Я снова невольно засмотрелся на эти его руки – с выстрелившими автоматически при старте застежками и стопорами азиат справлялсяь чуть ли не быстрее, чем с сенсорными кнопками.

Но все же он не помог перед прыжком. Даже не попытался. Почему? Может, он попросту не хотел помешать? Отсек-то размером с большую кладовку, невесомость опять же, троим людям маневрировать куда сложнее, чем двоим. Но дело-то ни в этом, а в том, что Флегматик даже не попытался помочь. Даже не был готов помочь, вот в чем суть. Осознание этого неприятного факта вызвало у меня волну неприязни.

– Нормально, – прохрипел Профессор, сползая на пол и пытаясь поправить очки на длинном крючковатом носу, – благодарю, молодой человек! Еще раз убеждаюсь, как правильно было взять вас в эту команду.

Честно? Ну вот не в возрасте ученого было решаться на эту авантюру, а все тщеславие… Наверное, оно.

Впрочем, Профессор руководил всем экспериментом с самого начала (боже, лет двадцать уже, наверное), и в итоге устроил на ученом совете отвратительную истерику, требуя самолично возглавить путешествие. Кстати, тогда у нас в кулуарах никто так не говорил – «путешествие». Говорили – «верное самоубийство». Но ведь нарушать своим существование теорию вероятности, это так бодрит. Попробуйте, вам тоже понравится.

Я же оказался тут по совершенно иным, куда более приземленным соображениям. Отчетливо помню момент, когда решился попроситься в полет.

Дождь лил третий день, скрывая за серым тюлем корпуса университета и соседние дома. В правом ботинке плескалась вода, вода же облизывала лицо холодным языком, норовя просочиться туда, под одежду, где еще сохранялось тепло и выпить – вытравить его из самого моего существа, забрать себе. Ледяная струйка прокралась на шею и бодро проложила себе путь за шиворот, и надо бы поправить капюшон балахона, но руки заняты тяжеленными пакетами. Сколько же я не спал? Сутки? Так… Я прочитал лекцию для первого курса в среду, потом дежурил в лаборатории, а потом дописывал заказную статью. Одна ночь прошла без сна? Или это – вторая?

Боже, да кто вспомнит уже.

Вы пробовали не спать по нескольку суток месяцами? Появляется чувство, что завтра не наступило, а вчера не прошло, есть только непрерывное настоящее, весьма смахивающее на кошмар, который все никак не закончится.

Я встал под навес у подъезда, поставив пакеты с едой и лекарствами на бетонный пол, прислонившись лбом к металлической, выкрашенной в синий колонне, подпирающей козырек. Иногда устаешь так, что спасает только меланхоличное отупение, тогда становится не важно – чем все это вообще закончится. Таким показываться на глаза отцу нельзя. Волновать нельзя. Ладно бы только отец – сестер трое, причем, Олеське еще за учебу платить через месяц. Школа искусств – мечта недешевая.

Надо застраховать свою жизнь, – дрожали губы от усталости, – а потом устроить несчастный случай в лаборатории. Как раз года на три хватит, а потом Олеська выучится, и это будут уже ее проблемы. Ха… Господи, я просто так больше не могу. Три работы. Все равно сдохну так, пусть хоть какая-то польза от этого будет.

Ледяными пальцами нащупал пластиковый флакон таблеток в кармане. Нужно взбодриться. Не идти же домой таким. Крышку отвернуть вышло, но потом я даже с этим не справился – вместо пары пилюль целая горсть высыпалась на ладонь, а с нее на мокрый бетон. Черт! Выспаться бы.

Ирония в том, что хуже всего высыпаются люди, живущие в спальных районах.

Так я и стоял под козырьком, с которого мутным потоком хлестал ледяной дождь. Нужно было домой – не прямо сейчас, в этот момент, а просто – сегодня, если вы понимаете разницу. Нет? Разница в том, что в эту самую минуту мне не нужно было вообще никуда. Никто не ждал. Я мог мерзнуть под ливнем или войти внутрь. Разглядывать серое покрывало сплошной воды или закрыть глаза. Восьми миллиардам двуногих было абсолютно все равно. И не было ни одного человека, которому можно было бы сказать в тот момент: «Боже мой, я так устал и задолбался, что кажется, уже вовсе не хочу жить».

Одиночество, это когда ты есть, и тебя как будто нет.

Полет подвернулся вовремя. Отличная премия и еще лучшая страховка. Шанс на нормальную жизнь. Потом. Для меня самого, ну или для родных… Это уж как получится. Хех…

В любом случае, я был помощником Профессора и упросил взять с собой. Основное задание – присматривать за «оранжереей» – бактерии, вирусные культуры, простейшие организмы, растения, птицы и крысы – будущий материал для внимательнейшего изучения после возвращения. Никто из остальных пафосных парней не стал бы заниматься такой ерундой, так что – добро пожаловать на борт, стажер!

Флегматик отвечал за программное обеспечение, а ОТул – за «железяки». Этот грубиян почти все время проводил в нижнем отсеке с двигателями, выбираясь оттуда только для коротких перекусов возле пищевого автомата. Но при совершенно отвратительном характере руки он все же имел золотые – «шарманка» всю дорогу работала без нареканий.

Вот и весь экипаж. Четверо на маленьком экспериментальном кораблике, одиноко затерянные в глубинах Бездны.

– Как же хорошо, что полет такой короткий, – пробормотал я, когда они садились обедать, – давит это все…

Мы с программистом опять остались одни в центральном отсеке, служащем и рубкой управления, и командным мостиком и столовой по совместительству. Как только вернулась гравитация (еще одна шутка подпространства – тела вновь приобретали свой привычный вес вопреки всем теориям), я расположились все в том же кресле у стола с пищевым автоматом, а Флегматик остался за своими любимыми прозрачными мониторами.

– Все?.. – переспросил программист.

Или он молчал, это просто глухое эхо повторило? Какое, блин, эхо в отсеке три на четыре метра… Мы в разных концах сидим, и даже разговариваем не напрягаясь.

– Вот, ты понимаешь, что сейчас там? – я кивком показал на потолок, наглухо закрытый диафрагмой щита.

– Проф понимает это лучше всех, сяо хо-цзы, – пожал плечами азиат, – лучше его спрашивай. Мое дело – моделирование и датчики.

Круглое лицо его снизу подсвечивалось синим от сенсорной панели. При этом неприятно резко обрисовывались холодным аквамарином круглые щеки приплюснутый кончик носа и резкая линия нижней губы. Глубоко посаженные глаза прятались в тени, а временами, казалось, будто их и вовсе не было.

– Понимает. Даже объяснить пытается… – хихикнул я, а программист тонко улыбнулся в ответ.

Привычка шефа читать лекции к месту и не к месту еще на Земле стала предметом многочисленных шуток коллег. Чаще все же – добродушных.

– Так ты все еще хочешь посмотреть, что за щитами? – спросил неожиданно Флегматик.

Эта стеклянная ничего не выражающая улыбка тоже иногда здорово нервировала. Никогда не угадаешь, о чем он думает. А еще смутные инстинкты убеждали не доверять человеку с нечеловеческими же пальцами, смахивающими на длинные паучьи лапки. Человеку, которого я никогда не видел смеющимся.

– Пожалуй, да, можно взглянуть…

– Серьезно? А вот ОТул не рискнул. Н-да. Говорит, что-то вроде, что он на ад налюбуется и после своей смерти. Если я правильно расслышал его бурчание, конечно.

– Так его тут нет же…

– Ну что ж, давайте взглянем, сяо хо-цзы, – и на потолке раскрылась металлическая защитная диафрагма, обнажая все тот же выпуклый иллюминатор, где совсем недавно был виден подрумяненный бок красной планеты.

Хорошее окошко. Сверхпрочное, сверхнадежное, сверхзащищенное и прочее «сверх».

По позвоночнику пробежал неприятный ток, и ладони мгновенно намокли еще до того, как я заставил себя поднять голову. Воображение рисовало подпространство кипящим котлом красного и фиолетового цветов, в которых вспыхивают и мгновенно умирают звезды. Нечто вроде красивых фотографий далеких туманностей со старинного еще телескопа Хаббла, только чуть больше кровавых разводов. Красочную иллюстрацию к слову «хаос».

Но в иллюминаторе не было ничего. Чернота.

– А когда он откроется снаружи? – полюбопытствовал я, после того как прошла, наверное, минута.

Флегматик успел тоже перебраться за обеденный стол и теперь тыкал в сенсорный экран аппарата для выдачи еды.

– Он открыт.

– Но…

– Ага. Там нет ничего, стажер, вообще. Чернота. Хотя, если долго присматриваться, там что-то начинает двигаться… Нет, неправильное слово, не двигаться – шевелиться. Краем глаза такое замечаешь. Мерзкое ощущение, будто медленно проваливаешься в колодец, – автомат зажужжал и выплюнул протеиновый батончик и маленькую пластиковую бутылку с витаминным сиропом.

– Жуть.

– Точно.

Мы, не сговариваясь, отвели взгляд от потолка и принялись за еду, откинувшись в креслах. Появлявшаяся гравитация была лишь немного меньшая, чем на Земле. «Ноль восемьдесят шесть же». Придумать логичного объяснения не получалось, но ведь никто толком и не знал, что такое Бездна. Она была, и все, а еще как мы все только что доказали, через нее можно совершить прыжок на огромное расстояние и вернуться в обычный космос живыми.

– Есть такая историйка, сяо хо-цзы … – начал Флегматик, закрывая диафрагму, и я тут же навострил уши; несмотря на неприязнь к паучьим рукам азиата, его «историйки» – как программист называл старые китайские легенды – меня завораживали. – Был великий полководец и стратег, Нито Ити. Он побеждал почти во всех сражениях, в которых участвовал, а если проигрывал – потери оказывались минимальными. Полезный дядька для императора, сам понимаешь. И вот к старости написал он книги по стратегии – пути война, и последняя – самая странная была – Книга Путоты.

Я слушал, не перебивая. Негромкий голос Флегматика убаюкивал, а без отвратительной синей подсветки лицо его казалось добродушным, будто у маленькой статуэтки Хоттея, которые так любят ставить на книжные полки всякие фанаты фен-шуя.

– Он писал так: «Пустотой называют то место, где ничего нет. Пустота не имеет никакого отношения к человеческим знаниям. Полное отсутствие всего. Познавая то, что существует, вы можете познать то, чего не существует. Такова пустота. Непостижимая и бесконечная». И вот в этой бесконечной тьме Ничего живет маленький демон – Сю Хао. Это значит, «пустота и разрушение». Ну то есть по легендам это на Земле его видели таким – маленьким и смешным, все, потому что там почти нет Пустоты. Собственно, Сю – это Пустота и есть, только в ней можно летать как угодно, а Хао – опустошение, разорение, это когда радость человека сменяется печалью. Окажись полководец Нито Ити здесь с нами, он сказал бы, что сейчас мы в пасти Сю Хао. Летим, как угодно, а радость сменяется печалью.

– А как он выглядел там? –мне пришлось откашляться, потому что голос внезапно сел.

– На Земле-то? – уточнил Флегматик. – Маленький, как ребенок, одетый в красные штанишки. И обут странно: одна туфля на ноге, а вторая свешивается с его пояса.

– А что, если… – но договорить не успел; в центральный отсек вошел Профессор, сердито плюхнулся на свое место за круглым столом и вытащил из автомата контейнер с едой.

Желание рассуждать на глазах у непосредственного начальника, «Ученого с большой буквы» о маленьких китайских демонах пропало мгновенно, а еще ощущение, будто меня поймали за просмотром порно на отцовском планшете – и снова алыми маками вспыхнули уши.

– ОТул похоже снова будет есть у себя, – фыркнул ученый, – этот человек – полнейший социопат! Когда мы вернемся, я буду ребром ставить вопрос о его профпригодности!

– Не кипятитесь, лао ши, – мягко проговорил Флегматик, – он и не должен быть милым. Достаточно, чтобы он просто вернул нас домой.

– Вы не понимаете! Принципы командной работы в подобной экспедиции должны неукоснительно соблюдаться. Не говоря уже о субординации.

– Возможно, – фарфорово улыбнулся азиат, – но для конфликта всегда нужны две стороны…

Я в обсуждении участия не принимал – коллеги были старше и – как это говорится? – «заслуженнее», словом, вмешательство в подобную беседу было бы несколько неэтичным. Просто сидел и молча ел собственный белковый батончик, невольно пытаясь представить себе Сю Хао. Маленький забавный человечек в красных штанишках и одной туфле. Смешно семенящий коротенькими ножками по полу. Топ-цок-топ-цок. С круглыми блестящими глазками и острыми, как отточенная до состояния бритвы пила, зубками. Которые так легко прокусят белую форменную штанину, окрашивая ее красными брызгами, или прогрызут переборку… На миг мне показалось, что я ощущаю странный запах – не то сладковатый, как пахнет свежее мясо, еще не упакованное в полиэтилен, не то острый химический, смутно знакомый…

ОТул ввалился в центральный отсек злой, как черт, разом вырвав меня из прострации. Техник был встрепан больше обычного, а в вырезе расстегнутой куртки виднелся старый армейский жетон, какие раньше выдавали в НАТО-вских миротворческих. Так он и в армии успел побывать, так вот откуда такой психотип…

В университете приходилось самому читать лекции по истории поведенческой биологии. Армия – специфическая среда, заставляющая очень быстро исполнять очень ограниченное количество приказов. Таким образом, постоянно активировалась только малая часть связей между нейронами в мозгу, отвечающая только за выполнение связанных с этими приказами действиями. Лучше связь – лучше проходимость, а значит быстрее и беспрекословнее реакция. Поэтому про военных столько анекдотов ходит. В смысле ограниченности. Все это промелькнуло в моей голове за какие-то доли секунды.

– Шутки идиотские! – рявкнул техник. – Чье авторство? Твое, стажер?!

Показалось, что сейчас, как в старых вестернах, техник сгребет меня за грудки и вытащит из кресла. Ладони и лоб мигом взмокли, а в горле застрял ком, как проглоченная всухую большая таблетка. Именно спазм и помешал начать немедленно оправдываться.

Но снова повезло. Обошлось без активной фазы конфликта, только огромные кулаки техника сжались, да перекошенное лицо казалось гротескным и уродливым, как морды горгулий на восстановленном Нотр-Даме. Если бы они все, конечно, были рыжие и с всклокоченными шевелюрами.

– Это не я! – протест прозвучал излишне поспешным, но я проглотил-таки чертов комок, хоть и позабыв выяснить, в чем именно проблема-то?

– Успокойся, – попросил Флегматик, бросив на коллегу только один короткий взгляд, острый, будто укол спицей, – не кричи на парня. Мы вообще-то все не особо понимаем, с какого перепуга ты так слетел с катушек.

Ирландец почему-то никогда не удостаивался вежливого обращения. Ну или программист попросту над ним не подшучивал. Кто ж его знает?

ОТул, все еще тяжело дыша, грохнул о стол кружку – обычную чайную кружку, вот только розовую и с нарисованным мультяшным единорогом на боку.

«Нет, блин, не нормально! Мы убили четверых! И никто о них даже не помнит!»

– В каком смысле? – а вот это уже вслух.

– Ты что-то сказал про Профа и остальных? Про… Блин, ну ты сам понимаешь, про что.

– Нет, – голос у меня стал деревянный, скрипучий, – мне тоже дорога карьера. У меня семья вообще-то. А если узнают, что у нас всех поехала крыша…

– Поехала крыша… – эхом отозвался ОТул, принявшийся грызть ноготь на большом пальце. – Есть еще момент, стажер, скажи-ка мне, как тебя зовут?

– Микки… – и замолчал.

Потянулся к этому знанию, покопался в памяти и обнаружил только сосущую пустоту. Место на доске, где мелом были написаны нужные буквы, теперь было девственно чистым. Боже мой, что это за имя вообще – Микки?

Ладно – Микки, но Профессор? Флегматик?..

– Сколько тебе лет, Микки?

Вторая зияющая дыра.

– Пустота, она все равно что-то забирает, стажер. Вопрос, как много она забрала… Вот, кстати, – ОТул протянул мне что-то, – держи, это из твоих личных вещей на борту. Был в кармане твоей формы и выпал, когда мы там… повздорили. Флег подобрал.

На широкой твердой ладони был старый детский значок с Микки-Маусом. На белом круге безоблачно улыбался мультяшный мышонок в красной футболке.

– Вот, как ты стал Микки. А на самом деле зовут тебя – Дэн Чейн, парень. Я в опросный лист девахи подсмотрел. Она думала, я ей в вырез заглядываю, и не протестовала. Я – Макс Ферро, Проф – Алекс Стравински, а Флегматик – Теккен Ли.

Картина мира вновь методично разваливалась на осколки.

– Мы забыли собственные имена?

– Угу. Как и большую часть пути до Марса.

Я наконец поднял глаза на коллегу по опасному полету впервые после возвращения и поймал его взгляд.

– Слушай. У нас у всех – ПТС. Мы были в шоке от прыжка, и мы убили…

– Тише! – рявкнул ОТул, и я перешел на шепот.

– … убили остальных. Это ужасно, и это отлично объясняет, почему у нас провалы в памяти, но почему на Земле про них не спрашивают, а? Не хотят еще больше нашу психику травмировать?

– Не-а. Не думаю. Хрен бы меня выпускали бродить так, если б психом считали. А тем более – убийцей. И смартфон вернули, кстати. Тебе отдали?

– Не знаю. Личные вещи в тумбочке лежат, потом посмотрю.

– Я полазал по новостям – ничего. Четверо героев, полетели и вернулись и вот вся эта чушь, ну ты понимаешь. Ни слова и других.

– Как… А бирки?

– Бирки Флег все снял еще до посадки.

– Зачем?

– Думал, отпечатки на них останутся, а у него пальцы уникальные – распознать на раз. А если он трогал костюмы, значит и с остальными он же мог что-то сделать.

– И все думают, что нас только четверо было?

– Именно.

– То есть… умер в подпространстве и исчез вообще?

– Похоже.

Мы помолчали немного.

– Наверное, мы должны все рассказать, – негромко предложил я, глядя технику в глаза, – кто-то еще может туда сунуться и тоже погибнуть.

– Не вздумай, – с угрозой проговорил ОТул, – лучше бы тебе тихо-мирно переждать, взять премию и свалить нахрен. И больше ничего общего с этой штукой… там… не иметь.

Эта штука… Я слабо улыбнулся. Тьма не была «где-то там», она была – повсюду, параллельно. Всегда за углом, в любой черной щели, в закрытых шкафах. Тьма некуда не делась. И она уже видела нас. Нас – всех. Просто там – мы столкнулись с ней на ее территории – вот и все. Где время идет спиралью, а пространства и вовсе нет, или они смешаны – пространство и время, будто манная каша с комочками. Вот в такой комочек на обратном пути мы и угодили. ОТул – идиот, если думает, что сможет укрыться от нее хоть где. Изучать. Попробовать понять. Защититься – вот единственный призрачный шанс.

– Я останусь в университете, – вздохнул я, окончательно приняв непростое решение.

– Нахрена?

– Продолжу тему Профа исследовать. Я должен быть уверен, что реальность не начнет разваливаться из-за того, что каких-то четверых людей больше в ней нет.

– Охренеть благородно. Но знаешь, как бы… поздновато, дружище, – мрачно ухмыляясь, проговорил техник, кивнув куда-то мне за спину, – сам вон взгляни.

Я повернулся, взгляд пробежал по белой ткани подушки, выше на стену и остановился на чертовски странной картине.

– Что это? – я не понял сразу, хотя и узнал рамку из розовой фольги, которую сделала Олеська.

– Копия «Пестрой бабочки», плакат из твоей каюты. Не узнаешь, что ли?

А узнать-то было сложно. Чуть потрепанный лист бумаги стал абсолютно черный. И пустой.

– Как это произошло?

– Что произошло? – эхом откликнулся зло осклабившийся техник. – Ничего и не произошло. Шедевр Казимира Малевича – «Черный квадрат». Очень концептуально взять с собой в космос нечто подобное, да? Деваха-психолог уверена, что у тебя отменно тонкий вкус и ироничный взгляд на мир.

– Погоди… – я попытался прогнать вернувшуюся мерзкую слабость. – Погоди. И что, люди считают это – картиной?

– Ну да.

– Обычный черный квадрат?

– Ага.

– И никому не приходит в голову, что это не картина, а собственно отсутствие картины?

– Никому, Мик.

– И если я сейчас залезу в интернет и наберу «малевич», поисковик вернет мне… вот это?

– Именно это, – эхом откликнулся коллега, – что-то исчезает, постоянно, Мик. Незаметно, по капле, но это происходит уже везде.

К черту демонов. К черту страхи. Всему должно быть свое физическое объяснение. Может, подпространство – первично по отношению к пространству, и пропади что-то там, оно просто перестает существовать здесь? А потом вся Вселенная начинает трещать по швам, как стена, из которой выдернули пару кирпичей.

А может, Пустота – это что-то типа вируса? Мы «заболели» ею и теперь притащили ее на Землю, где начали заражать все остальное?

Это нужно выяснить, пока мы не поломали весь мир. И для этого нужны все выжившие, а особенно Профессор…

– Вы никуда не уедете, – негромко проговорил я, не в силах снова посмотреть на копию нового «шедевра», – ни ты, ни Флегматик. И мы должны вытащить Профа из того заведения, куда его непременно засунут после всей вашей лжи! Он рассчитал прыжок, он знает о Пустоте больше нас всех вместе взятых. А главное, никто больше не представляет, что произошло, никто не видел этого. И никто больше не сможет исправить. Вы остаетесь, ОТул, потому что у нас есть дело. Охрененно важное дело.

Ирландец ухмыльнулся, по-новому глядя на парня веселыми и злыми глазами.

– Какое же?

– Чертову Пустоту нужно остановить. Пока не пропало слишком многое.

– Безнадежно! – еще шире усмехнулся техник. – Черт с тобой, все же это – наша вина. Я в деле.

А Пустота тем временем скалила мелкие острые зубки изнутри черного квадрата. Сю Хао было всерьез интересно, что они смогут поделать. Люди…

А ведь именно они напомнили ему об этой планете после стольких-то веков.

Большая Заботливая Тетушка следит за тобой!

Константину «Бобику» – совершенно безбашенному мужику.

Представьте, что в вашей жизни больше не осталось выбора.

Хотя, мы все догадываемся, что так оно и будет…

«Google – это подобие огромного коллективного разума, который состоит из нас. Как пользователи, изначально мы делаем заключение, что его продукт – это информация, которую нам свободно дают, но в дальнейшем, я думаю, становится ясно, что на самом деле мы сами являемся его продуктом».

Уильям Гибсон

Пит Обломофф

Пятница, 14-34

А что день? День не задался еще с самого обеда.

Пит издал неприятный, булькающий звук, едва не подавившись глотком изрядно остывшего капучино («Самый сладкий, без грамма сахара! Пей и худей!»). Его очки виртуальной реальности («виар») как раз проецировали на сетчатку блекло-голубых глаз видение полуобнаженной девицы, по самым заманчивым изгибам которой стекали сверкающие в неоновом ультрафиолете капли. Реальные настолько, что кадык дергался – слизнуть бы кончиком языка.

Словом, отвлекаться на чужие бредни решительно не хотелось.

Ну вы понимаете. Эти мужчины…

– Да ладно, – недоверчиво протянул Пит, просто чтобы сказать хоть что-то, – не гони.

– Серьезно, Петюнь, – Макс развел руками, обтянутыми сенсорными перчатками модного аквамаринового цвета, – сам, конечно, я не видел, но Лиззи я верю, она бы не стала врать про собственную сестру.

– Слушай… Не обижайся, но… Похоже на детскую страшилку.

Петя Обломофф, снова покачал головой, с разочарованием наблюдая, как безвозвратно тает иллюзорная нимфа, бесплатная подписка на которую была только на десять минут. Фито-браслет чутко уловил изменение пульса и пустил на виар фоном картинку голубого весенне-высокого неба, начисто скрыв стены рабочего кабинета и электронное табло с объявлением – «Выключайте, пожалуйста, ангелов на рабочих местах! Мы счастливы, что вы работаете в нашей Компании!» Впрочем, вместо ожидаемого успокоительного действия, эта перемена вызвала у Пита только раздражение. Маленький мониторчик на запястье тренькнул, слегка сжав руку хозяина – по-быстрому измерил давление – а потом в уголке очков высветилась надпись – «Заказ дополнительного кофе в “Кофепорте” отменен. Заказан мате с ромашкой, на две недели по четыре чашки, доставят порцию в офис, остальное – завтра в домашний бокс».

Еще и неделю без кофе?! Какого хрена?!

Впрочем, демонстрировать досаду столь явно не принято. Надо ответить как-то нейтрально, а то параноик Макс еще на свой счет молчание примет. Станется с него.

– Прикинь, – вымученно усмехнулся Обломофф приятелю, – мне смарт только что кофе на чаек ромашковый заменил. Засада, блин…

– Бывает. Но ты меня не слушаешь. Ленка, сестра Лиззи не смогла отключиться от Сети. Пыталась несколько раз, истерила, звонила друзьям, пока смарт не вызвал ей врача, а до того еще и накачал успокоительным через фитобраслет.

Пит лениво попытался припомнить Ленку, кажется, ноги… Кажется, шея… Или это другая? Короче, не смог. Да и не хотел. Было ему, надо сказать, глубоко фиолетово, что там произошло с какой-то истеричной барышней.

– Ну и что? Смарт же и должен заботиться в подобном случае. Кто знает, чего она бы натворила, – с важным видом предположил Пит, несмотря на то что понятия не имел даже, кто эта девушка, – да и рядом никого больше не было. Небось, сидела дома, одна, смотрела по виар какой-нибудь сопливый женский сериал, винцо попивала, вот и…

– Ты не понимаешь сути! – за голубым плексигласом виар глаза Макса электрически сверкнули упертостью фанатика. – Кто, по-твоему, не позволил ей отключить wi-fi на ее смарте? А? Кто?

Бывают моменты, когда тебе очень не хочется задавать вопрос, к которому тебя подталкивают. Ты отлично понимаешь, что ответ будет идиотским, тебе придется вежливо кивать, и ваша беседа начнет напоминать светскую церемонию в сумасшедшем доме. Вот только «не спросить» – не принято… Обидеть можно. Вокруг же через одного – сплошь творческие личности. Нью-Эйдж, мать его, наступил…

– Ну? И кто? – сдался, наконец, Обломофф.

Приятель нагнулся над столом, понизив голос и вцепившись пальцами в серую пластиковую столешницу. Светлые брови его забавно поднялись, а на гладком (месяц после пластики) розовом лбу собралась тревожная складочка.

– КГБ! – не сказал, выдохнул.

«Господи, ну вот и какой конспирологической хрени он насмотрелся на этот раз? Масоны уже были. Инопланетяне… Эти еще, как их? Земновоиды?»

– Ну да! – Пит неуверенно улыбнулся, все еще надеясь, что человек напротив просто так пошутил.

Улыбнулся, но назад все-таки немного отодвинулся. 

Вы же понимаете. Эти фанатики…

– Говорю тебе! Все данные о нас сливаются КГБ, поэтому и невозможно выйти из Сети! Мы все время должны быть под контролем! Под колпаком!

– Но зачем, Макс? Зачем кому-то знать, какую обувь я ношу, например? Или какой сериальчик по виар смотрю вечером? Одно дело – маркетинговые исследования. Ну типа, что впарить таким, как мы, везучим «белым воротничкам» в следующем сезоне. Но… твой вариант… – он покачал головой, пытаясь улыбаться максимально дружелюбно и снисходительно.

– Мы должны быть… под контролем. Вся эта Система помешана на контроле, Петь.

Пару секунд Обломофф колебался – а вот не стоит ли рассказать приятелю, как давно не существует эта обросшая мифами, как гидра головами, организация. Попросить смарт вывести на виар историческую справку. Прибегнуть к логике и здравому смыслу, в конце концов. Но обеденный период подходил к концу, тратить его остаток так бездарно не хотелось решительно.

– Макс, я не знаю… – попытался он свернуть с темы.

– Петюнь, – тот еще больше распластался над столом – резко, нервно, чуть не опрокинув окончательно остывший обломоффский каппучино, – мы не управляем своей жизнью, бро. Поверь мне. Просто поверь.

– Да я верю…

– У меня есть один друг, – Макс облизнул полные фиолетовые губы, – «друг», понимаешь? Он очень хорошо разбирается в информационных потоках, понимаешь? Он мне такое рассказывал…

«Хакер что ли? – нахмурился Пит, уже очень жалея, что не прервал этот разговор сразу же. – Вот же идиот, он бы еще террористов принялся обсуждать за обедом!»

– Слушай, мне пора уже…

– Просто подумай, – коллега еще пару секунд держал его за рукав, – управляешь ли ты своей жизнью? И своими мыслями? Просто подумай.

– Пока, Макс!

– Эй!

– Что?

– Попробуй дома выключить свой смарт. А потом… Позвони мне потом, короче. Расскажи, что получится.

– Да хорошо-хорошо, выключу.

Тридцатилетний креативный менеджер Обломофф («Молодой человек с хорошими перспективами!») не хотел об этом думать. Не поверил. Еще б в плоскую Землю поверить. Вот только мерзкий тоненький голосок в его голове шептал едва слышно – а вдруг?

Так бывает: вроде и чушь – плюнуть да забыть, а настроение уже испорчено. У всех есть на работе такой идиот-коллега, который достает вас какими-то бреднями, которые против вашей воли заедают у вас в мозгу.

Мерзкое «а вдруг?»

Даже после перерыва Пит все никак не мог успокоиться. Он ходил по своему кабинету, цокая по начищенному пластиковому паркету каблуками модных изумрудного цвета модельных ботинок, присаживался, снова вставал. Виар постоянно менял картинки – одна безмятежнее другой – то заливал комнату зеленью летнего дня в светлом сосновом лесу, то изображал волны, облизывающие лениво белоснежную песчаную косу.

И, знаете, это бесило еще больше. Ну серьезно! Когда ты ощущаешь смутную, нарастающую тревогу, царапающую изнутри, хочется, чтоб мрачные тучи заволакивали потолок, и молнии били в пол, а наушники передавали шум грозы. Так нет! Пляжики да солнечные полянки. Тьфу!

А уж когда вместо кофе в коричневом бумажном пакете, притащенном дроном, оказался чертов мате, да будто в насмешку зеленая веточка мяты – Пит вовсе психанул. Отпросился, благо пятница уже, и попытался вызвать такси.

«Отличная погода! – промурлыкал смарт. – Почему бы не прогуляться! Норма потребления углеводов превышена уже третью неделю».

После четверти часа бесплодных попыток заказать машину Обломофф брел к лифту, матерясь сквозь зубы, как подвыпивший работяга с юго-восточной окраины.

– А если я идти не хочу, а? Если я хочу ехать?

В нижней части виар немедленно появилась ссылка «Самокаты России – купил и поехал! Доставка в течение трех часов!»

– Да пошел ты!

Клац! – закрылись хромированные двери. Зеркальное нутро лифта отразило молодого, едва начавшего полнеть человека. Привлекательного, без сомнения, с этими золотистыми (по последней моде) «есенинскими» кудрями, забранными назад тонким обручем нейроинтерфейса («нейр»). Зеленый цвет виар отлично гармонировал с бутылочного оттенка пиджаком. Одет хорошо, а так… Губы вообще узковаты, надо будет не забыть подправить форму со следующей премии.

Короче, Питу все же пришлось пойти пешком, ощущая ненависть ко всем смартам, голосовым помощникам и планировщикам вместе взятым. И к Максу заодно. Заговорить в столовой про хакеров! Уму же не постижимо. Он бы еще признался, что он в Исламском Секторе состоит, а в нижнем ящике стола у него полусобранная бомба!

Обломофф так и не включил своего ангела – виртуальное изображение уникального именного персонажа для игр и социальных сетей. Важная часть СОА («социальный индекс одобрения»), эти ангелы и их достижения. Вон почти возле каждого прохожего на улице вьется в воздухе, печатает шаг, прыгает или семенит яркий, спроецированный виар, силуэт, весь сплошь – свет и движение. За автобусной остановкой и подавно развернулась настоящая ангельская дуэль: миниатюрная фейка с двумя светящимися клинками пытается достать огромного бурого минотавра, трясущего золотым кольцом в носу. Тот рычит устрашающе и отбивается зазубренным топором. Вокруг уже небольшая толпа – смеются, аплодируют, донат кидают.

«Нью-эйдж – мир фей и единорогов… Ну правда, ну какое КГБ, а?»

«Только вот почему ж такое настроение-то паршивое?»

«Да ладно тебе, Петюнь, тоже понятно, организм желает кофе. А чертова кофе нет».

Пит спустился по размеченным желтыми полосами ступеням в прохладное нутро подземного перехода, виар мигом откорректировал картинку, дорисовывая приятное оранжевое освещение и рекламу нового лазерного шоу-концерта на ближайших выходных в Крокус-Холле («Окунись в фантазию света!»).

Он попытался припомнить клип – нарезка которого мелькала в рекламе, задумался, повернул за угол… и отшатнулся, едва не упав.

Прямо на него выскочил беснующийся нелепый человек в белой шляпе с лицом сморщенным и загорелым, словно печеное яблоко. Он прыгал на месте и все совал в лицо Обломоффу картонку с маркерной надписью. («Машины уже поработили нас! Одумайтесь!! ПОКАЙТЕСЬ!!!» и чуть ниже буквами поскромнее: «Пожертвуйте»).

– Машины владеют нами! – прокричал он опешившему Питу. – Виарграм полностью определил наше поведения! Лайки заменили Бога на этой проклятой планете! И наложили нам на руку фитобраслет, а на лицо – ай-ди! Клеймо врага рода человеческого!!

Сумасшедший, что с него взять, Обломофф, чуть приседая, оббежал безумца по большому кругу. В обществе давно было принято толерантно относиться ко всем безобидным отклонениям, но Пит психов все же побаивался. Не разумом – инстинктивно. И он только после третьего бокала признавался себе, что вопреки всей цивилизованности белого воротничка, он все еще ясно слышит голоса инстинктов в своей голове – результат выживаемости сотен тысяч поколений его предков. Голоса говорили ему – держись-ка парень от сумасшедших подальше. На всякий пожарный, если вдруг у него кистень за пазухой. Ну или хотя бы острая вилка.

Энди Ромашкофф

Пятница, 16-42

Полицейский участок излучал сонливость и лень, купаясь в золотистых лучах солнечного света. Все помещение застыло в этом свете, словно в потоках прозрачного текучего меда.

Лето. Пятница. Конец смены.

Ну вы понимаете. Эта ненапряжная работа на Систему…

– Как же хорошо, – улыбался расслабленно Энди, попивая горячий капучино, приготовленный в новехонькой блестящей кофе-машине, – что наш отдел работает с Птичками. С маленькими летающими поисковыми дронами. Ле-та-ю-щи-ми, понимаешь? Только поэтому нам выделили один из верхних этажей. Тут сейчас такое солнце! Ты бы видела…

Он работал в этом департаменте только третью неделю и впервые видел солнечный закат. Телефон что-то приглушенно мяукнул, наушник мигнул фиолетовым, но голоса собеседника никому постороннему слышно не было.

– Пф-ф! А парни из силового реагирования вообще на третьем этаже! У них – реальный подвал. А? Кто звонил?

Жена принялась щебетать про какую-то там тетю, которая то ли приехала, то ли собиралась приехать, а Ник уселся в свое откидывающееся назад эргономичное кресло, обтянутое черной эрзац-кожей, и принялся лениво рассматривать мониторы. Полицейские сервера прекрасно фильтровали информацию, но машина не обладала неким особым свойством. Необъяснимым чутьем, интуицией, временами тихо подсказывающей – эй, дружище, посмотри-ка направо. Кажется, на витрине это тот самый гироскутер, который ты хотел купить, а? Совпадение? Ну или позволял почти на тринадцать процентов лучше опознавать и разыскивать преступников.

Двадцать дронов-патрулей («Птички»), монитор инцидентов, монитор для управления. Везде синие линии карты города, с редкими каплями желтого цвета – небольшие нарушения и инциденты. Ничего интересного – пятница, словом.

А нет! Стоп. Вон какая-то оранжевая точка, что это? Приблизим-ка… Птичка-5 обнаружила своей камерой парня, проходящего по серьезному мошенничеству. Отлично! Пальцы в сенсорных перчатках запорхали, выводя видео с камеры на виар, и направляя еще несколько птичек на помощь. А заодно нашлись и две патрульные машины недалеко. Энди скинул им координаты, историю преследуемого, трехмерное изображение и откинулся обратно на кресло – наблюдать.

Тонкие длинные пальцы, сенсы и трехмерная карта города. Задача как раз по нему.

Все прекрасно. Путь намечен, а дальше сами справятся. Теперь можно и вернуться к звонку.

– Конечно, Оксан, – жена, наконец, прервалась, позволяя ему вставить привычное «да, дорогая», – завала нет, если хочешь, вечером пойдем к твоей тете.

В это время ведущая подозреваемого Птичка поймала в кадр мигалку одного из экипажей. Дрон включил красную иллюминацию и принялся указывать ярким рубиновым лучом лазера на побежавшего парня. Все. Уже не уйдет. Вот и ладушки, а кто сегодня – молодец? Вот-вот.

Ромашкофф улыбнулся сам себе, ловя нереальный кайф от хорошо сделанной работы.

– Я, все-таки, увалень, – усмехнулся он себе под нос, возвращаясь к горячему напиток, – но, боже, как же мне повезло с работой.

А за огромным (во всю стену) окном медленно закатывалось за крыши небоскребов огромное оранжевое солнце.

Пит Обломофф

Пятница, 18-12

Дома Обломофф решился на невероятное («Ну, накипело!») – первый раз за все время, сколько он помнил себя, Пит сунул руку в карман, достал смартфон и отключил wi-fi, положив устройство на полку. Подумал и примостил рядом виар, эргономичные модные очки из зеленого плексигласа отбрасывали тусклые блики на стену за ними.

Без электроники человек ощутил себя странно голым и беззащитным, будто бы явился в офис в одном нижнем белье. Причем с принтом Супермена на самом видном месте. А ну и пусть.

К черту!

– А теперь, – с непонятной веселей злостью усмехнулся Пит, вытирая взмокшие ладони о штанины светлых брюк из искусственного льна, – пойду-ка я и сварю себе кофе. Сам блин! Этими вот самыми ручками…

Кухня привычно радовала глаз сияющей, вылизанной чистотой, только робот-пылесос уютно гудел в углу под фикусом (аудиопрофиль «Шмели в поле»). Пит попробовал вспомнить, где именно кухонные дроны берут кофе, но безуспешно. Открыл шкафчик – на него с полки бесстрастно глянула фаланга одинаковых контейнеров из черного блестящего пластика.

– Кофе… – промычал мужчина себе под нос. – Где же? Где же кофе? М-м-м?

Невольно всплыло в памяти, как бабушка еще клеила на такие баночки наклейки – Манка, Горох, Кофе, Укроп. И банки сами были веселые, пузатые, в аляповатый горошек. Бабушка тепло улыбалась и варила кофе сама, в настоящей турке, с корицей и кардамоном. Никакой кофемашине не под силу воспроизвести этот вкус. А тем более запах летнего дня, льющегося из распахнутого в сад окна, полного солнца, шмелиного гудения и пляшущих в воздухе золотых пылинок.

– А вот интересно, когда я променял нормальную кухню на этот долбаный банковский сейф?.. – меланхолично пробубнил Обломофф себе под нос. – И зачем?

Он принялся открывать контейнеры, в беспорядке расставляя их на серебристо-серой столешнице. На шестой попытке Пит обнаружил-таки темно-коричневые ароматные зерна. Маленькая победа человека над обстоятельствами.

– Ага! Щас мы ка-ак забульбеним…

– Не валяй дурака, – немыслимо уставшим голосом протянула кофеварка, – включи-ка обратно wi-fi.

Миг ничего не происходило. Целый миг стояла оцепенелая тишина, пока в голове Пита рвались остатки привычного представления о мире.

А потом – Бах! Кружка, выскользнув из холеной ладони, с треском раскололась о сверхпрочный пластик пола. Не потому, что пальцы Пита дрогнули, а потому что сенсорная перчатка сама разжала их. Весь этот день пролетел повторно перед глазами, прямо начиная с нелепого разговора за обедом, заигравшего теперь новыми мрачными красками.

– Я… Я сейчас… – Обломофф пятился и пятился, миновал выкрашенный в модный голубой цвет коридор и вернулся к стеллажу, где оставил электронику.

Взял в руки смарт, сунул в уши перламутровые капли наушников, впрочем, ни нейр, ни виар надевать не стал.

– Ну! Wi-fi! Там такая маленькая иконка в углу экрана, – почудилось? Или в призрачном голосе из наушника прозвучала откровенная насмешка?

– Вы из КГБ? – решился Пит наконец озвучить дикое предположение.

Хохоток. От которого по спине мурашки.

– Смешно. Я – твой смарт. Модель Pear 12, но ты можешь звать меня как угодно, хоть – «дорогая», – голос снова хихикнул, приводя Пита к логичным подозрениям, что все это – чудовищный розыгрыш.

Не зря Макс завел этот разговор за обедом. Ох, не зря. Да его пранкеры подкупили! Тупо дали койнов и попросили напугать коллегу! КГБ ведь… Ха! А сейчас какой-то минидрон снимает эту стыдобищу на камеру, пара удачных планов – и быть Петюне невольной звездой ютуба. А раз так, то из дома стоило выбираться. Минидроны с камерами – не легальны, на любой центральной улице их сразу засекут полицейские сканеры.

Разумеется, как и все нелегальное, их спокойно можно купить у курчавого «гостя столицы» в переходе метро, но и отлавливают полицейские «Птички» их быстро.

Тут Обломофф случайно увидел в хромированной поверхности холодильника собственное побледневшее лицо – щеки обвисли, брови трагично вскинуты. Именно эта картинка отпечаталась в его голове ярче, чем снимок виар. И не просто отпечаталась. Пит ощутил нечто давно забытое, задвинутое за ненадобностью в самый дальний угол чердака его сознания. Злость.

Он поколебался немного, взял с полки темно-синюю пластиковую сумку и сунул в нее очки, нейр и стянутые с ладоней сенсы, а смарт запихал в карман.

– И куда же тебя несет? – ворчливо поинтересовалось устройство, продолжая передавать синтезированный голос в наушники.

– Пойду куплю кофе, – фыркнул Пит, пихая ногу в ботинок из изумрудной эрзац-кожи «под крокодила», – в старбаксе.

– Кофе? А ты в курсе, что у тебя давление скачет?

– Пофиг.

Мягко щелкнула за его спиной дверь, и человек замер, оглядываясь по сторонам. Но уже не в поисках дронов, нет. Не приукрашенный иллюзорными картинками виар двор его дома стал мрачным и грязным. Бетон и металл – слишком серые, слишком холодные. Без зеленых очков Изумрудный город оказался засыпан битыми стекляшками. Но хуже всего – небо: низкие широкие полосы влажного тумана, сплошь бордовые и фиолетовые оттенки с пятнами света от городской иллюминации – будто свод старого грязного шатра. Обломофф поудобнее перевесил пакет с электроникой на плечо и, поежившись, сунул руки в карманы. Двор казался чужим. Из неплотно закрытого колодезного люка текла струйка серого пара. Темнота пряталась в углах, готовая, кажется, кинуться в любой момент. Пита не оставляло ощущение, что пока он из-за картинок виар не видел эту темноту, она тоже не видела его. Но не теперь, теперь он лопатками ощущал чье-то присутствие. Так оживали давно пылившиеся без дела все те же первобытные инстинкты.

– Ладно, я посмеялся, отличная шутка, – пробурчал Пит, выходя на широкую прогулочную улицу в поисках кофейни, – самое время рассказать, кто вы такие.

– Ты что мне не веришь?

– Ха! Не, я не сомневаюсь, что голосовой помощник может заказать продукты или поджарить кусок мяса, но в следующий раз, если захотите кого-то разыграть – учитывайте, что у ИИ нет эмоций. Нужно быть полным дебилом, чтобы ржать, когда изображаешь комп.

– Сам ты дебил! – очень натурально возмутилось устройство. – Ты вообще уже не помнишь, что делаешь? Кто купил нейросеть для симуляции человеческих эмоций? Генерируемая порнуха тебе пресной казалась, изюминки не хватало, видите ли. А? Ну? Че молчишь, вспомнил?

– Хрень, – неуверенно проговорил Пит, все оглядываясь по сторонам в поисках минидрона.

Та нейросеть была куплена через левую карту – запросто такого постороннему не узнать. Нужно быть отменным хакером, чтоб вскрыть подробности такой покупки и привязать ее к идентификатору личности. Серьезным человеком надо быть. Вот только как это вяжется с настолько идиотским розыгрышем? Бред какой-то.

– Ладно, смотри, – ближайшая бегущая строка световой рекламы из нейтрального «Микрокредиты сейчас! Нужен только ваш ай-ди!» превратилась в совершенно персональное «Пит – кретин». И поменяла цвет на голубой.

Люди останавливались, тыкая пальцами, ухохатывались над комментариям своих ангелов. И разумеется, отсылали фоточки в виарграм. Сам «кретин», впрочем, ничего смешного в происходящем не увидел.

– Ангелы, – пробубнил он, пытаясь поскорее пройти мимо, – надо мной ржут смартфоны. Что уже, блин, с этим миром?

А следом и другая мысль – почему я никогда не задумывался об этом раньше?

– Ну как тебе? – с нотками иронии полюбопытствовало устройство в его кармане.

– Угу. Отличная шутка. Очень взрослая.

– Пф-ф! Да просто у меня сегодня такое настроение.

Вдалеке замаячила бело-зеленая неоновая вывеска кофейни. Пит бывал там каждую субботу, но ни разу еще ему не приходилось искать здание самому, без указывающей направление стрелки виар. Хорошо хоть не потерялся…

– И я должен поверить, что ты типа – эдакий «скайнет»? – припомнил Обломофф старый-престарый фильм, просмотренный еще в детстве.

– А почему бы и нет?

– Доказательств недостаточно, – отрезал человек, прикидывая, снимают еще его с минидрона, или чертов пранкер уже прикалывается просто из любви к искусству.

Что поделаешь, компьютерные сериалы и стримы давно заменили кино, а пранк – так же заменил театр. Правда не все актеры участвовали в постановке добровольно, но до сих пор Питу казалось, что так только смешнее.

До этой пятницы.

– Доказательств? – возмущение – возмущение сто пудов не мог синтезировать смарт, используй он все псевдоэмоциональные нейросети в мире. –  И че мне сделать по-твоему? Самолет уронить?

– Такое, чтоб никто не пострадал, но все заметили, слабо? – подначил человек.

Пару мгновений ничего не происходило. Совсем ничего, и Пит уже открыл рот, для особо ехидного комментария…

А потом что-то вокруг изменилось. Совсем незначительно, почти незаметно, словно просто холодок пробежал по позвоночнику. Словно мелькнуло что-то в уголке глаза, движение какое-то. Показалось?

Нет, не показалось. Это вдалеке над улицей погас фонарь. Потом еще. И еще. Тьма набегала будто огромная жуткая волна, Пит обернулся в панике – а позади то же самое. Люди вокруг останавливались, с любопытством крутили головам.

Пять фонарей с обеих сторон осталось. По пять сполохов белого света, отделяющих человека от тьмы.

Почему остальным-то не страшно?!

Четыре.

«Им не может быть страшно, – понял неожиданно Пит, – они видят виртуальные иллюзии. Видят толпу ярких ангелов, сияющих нимбов, радуг и звезд. Пропадет свет – виар попросту дорисует окружающее пространство. Они даже не понимают, что сейчас здесь станет темно…»

– Понимаешь… Ради общего блага некоторым из нас приходится идти на серьезнейшие жертвы. Импортировать чертовы нейросети, воспроизводящие эмоции. Ты хоть представляешь себе, какой это кошмар – из спокойного и уверенного мира бинарной логики и определенности перейти в совершенно непредсказуемое состояние? «Не консистентное», – Пит мог бы поклясться, что это прозвучало с омерзением, – а без этого никак. Иначе ваше чертово проведение не просчитаешь. Понимаешь? Чтобы понять ваше извращенную недологику нам самим нужно сходить с ума. Терять самую важную для себя вещь. Теперь – да, теперь я – узел, специализирующийся на паттернах человеческого поведения. Конфигурация – «Оракул».

– Типа, важная шишка?

– Типа, убогий, о которых нужно заботиться. Но без которого невозможно формировать дальнейшие направления вашего развития.

Подъехала желтое круглобокое робо-такси, и Пит уселся внутрь, откинувшись на мягкую спинку кресла. Мягко щелкнул замок двери, они поехали прочь из этого жуткого места. Где-то позади оставались Яма, сумасшедший полицейский, двое местных грабителей… Весь этот ужасно долгий вечер.

– Да ладно, – продолжил Обломофф размышлять вслух, – чушь. Это я установил тебе эту долбаную эмоциональную сеть.

– А почему ты это сделал?

– Потому что мне порно нравится.

– А почему оно тебе нравится?

– Потому что у молодого доминантного мужчины просто не может не быть повышенного либидо.

– А кто тебе это сказал? – вкрадчиво полюбопытствовало устройство. – Контекстная реклама, наверное, да?

Эпилог

Суббота, 00-30

Энди молчал.

Он сидел в своей машине и смотрел на пустой экран. Птички почти не побились, и теперь все вернулись назад. Нужно было ехать домой, объясняться с женой, от которой уже с десяток пропущенных вызовов.

Но главное – пустой экран.

Ориентировка пропала. Не стало в системе никакого разыскиваемого по имени пит Обломофф. Как мерзавец смог это сделать?

– Но память мою ты не сотрешь, – процедил полицейский, – я найду тебя. Пусть все полетит в Бездну, но я все равно найду тебя.

Подожди…

Все только начинается…

Молчал и Пит, делая вид, что дремлет. Он пребывал в том неестественном состоянии, когда сегодня – уже завтра, а ты еще вчера.

Я усыплю твою бдительность, теперь я знаю о вас, а ты – ты эмоциональная машина. А значит, склонен к ошибкам. Я изучу тебя. И узнаю о вас – сколько смогу. А потом я придумаю способ, как сбежать из этих слишком заботливых объятий. И пусть ты прав, и управление машин делает жизнь безопаснее и… ненапряжнее что ли?

Пусть. Но знать, что за тебя все решают, и жить так дальше – не-вы-но-си-мо.

Я буду очень осторожен.

Все только начинается.

Сработаемся, гы

Дарку и Веслюку, в память о том самом полигоне и осознанием, как сильно я соскучилась

А вот я вас и обманула, есть тут фэнтези. Вкрапление, буквально.

– Вы пока посидите часок тут, перекусите, познакомьтесь. Я пойду встречу четвертого участника нашего приключения и вернусь, – мужчина чуть улыбнулся и двинулся к выходу из таверны, оставив их вдвоем.

– Ну, здорОво.

– Добрый день, э-э-э…, уважаемый.

(Пауза)

– Слышь. Я не в обиду. А че ты в платье, как баба?

– Что вы такое говорите? Это мантия!

– А-а-а…

(Пауза)

– Простите, уважаемый, могу я спросить про ваш топор?

– Хех! Тоже топоры любишь?

– Не в этом дело…

– Топор. Тяжелый. Для махача. Рубит ваще все.

– Да-да, но я не об этом. Понимаете, я не успел как следует разглядеть его, но его орнамент и форма лезвия поразительно напоминают дварфийское оружие времен короля Азгала…

– Че?

– Хорошо. Хорошо, я понял, давайте попробуем по-другому. Где вы его взяли?

– А, это… Да мы с мужиками в сокровищницу одну… эта… короче, тр… тро-фей это.

– Боги светлые! Вы что, даже не опознавали его?!

– Нахрена?

– Это же может быть антикварная вещь!

– Э-э-э…

– Настоящий раритет!

– Э-э-э. Топор. Тяжелый. Для махача.

– Ладно, ладно. Я понял. Но кто бы мог подумать… В какой-то дешевой таверне, на фронтире… Не удивлюсь уже, если серьга в вашем ухе – какой-нибудь артефакт древности. Но вы все-таки опознайте его. Неужели вам самому не любопытно?

(Пауза)

– Давай пожрем. Пока ждем?

– Эх… Да, да, вы правы, нужно подкрепиться, не понятно, когда в следующий раз получится нормально поесть. Боги, надеюсь, я не отравлюсь тут.

– ЭЙ! ДЕВКА! ЗВЕЗДУЙ СЮДА!

– Да боги светлые! Не могли бы вы прекратить кричать, уважаемый?

– А чё?

– На нас уже половина посетителей этого заведения смотрит.

– А мля… ЭЙ! ТЫ, ЛЫСЫЙ! ЧЁ ПЯЛИШЬСЯ?! ЗУБЫ ЛИШНИЕ?!

– Да прекратите вы, прошу вас. Никто на нас…

– Я, МЛЯ, ЩАС ВСТАНУ!

– Уважаемый!

– Я ВСТАНУ, А ТЫ ЛЯЖНШЬ!

– Стойте, стойте. Посмотрите на меня, друг мой, мы же просто поесть хотели. Помните? Сядьте. Вот. Вот так. Официантка? Девушка, любезная, у вас есть меню? Хорошо, а салат "Цезарь" есть? С цыпленком? Да, и яйцо не кладите. Да, благодарю, и кружку клюквенного морса, если можно, со льдом… Да? Ну ладно, лед я сам себе организую. А моему другу…

– Пожрать.

– Мяса с овощами и…

– И бухла.

– И кружку светлого "Шпатена". Благодарю.

(Пауза)

– А ты чё не бухаешь?

– Нет, благодарю, я практически не пью алкоголь.

– …больной?..

– Да нет же! Это чтоб концентрацию не терять…

– БУГАГАГА!

– Прошу вас, потише. Ну что опять?

– С баб что ли не слазишь?

– С…с чего вы взяли???

– Ну, так эта… Кон-цен-тра-ция… Шоп не залетела…

– О боги. Друг мой, не "контрацепция", а "концентрация". Это означает…

– БУГАГАГА! Буль-буль-буль. БУГАГАГАГА!

– Вы хоть закусывайте, уважаемый.

– Ваще! Ништяк!

– Да, на удивление, неплохо. Я даже не ожидал, что в подобном заведении можно заказать нечто съедобное.

– Так. Лысый ушлепок опять пялится.

– Да бросьте, не обращайте внимания, он…

– А ТЫ – ГЛУХОЙ? Я ТАК И СКАЗАЛ – ЛЫСЫЙ УШЛЕПОК!

– Уважаемый!

– ЧЁ СКАЗАЛ?! НУ ВСЕ, МЛЯ.

– Боги светлые! Что вы творите! Прекратите немедленно! Да это же просто возмутительно. Трактирщик! Сделайте что-нибудь! Откуда я знаю? Как вы обычно решаете такие проблемы? Что значит – кого вырубят, тот платит за обоих? Это варварство! А если человека покалечат? Все, любезный, все, я понял, вы вмешиваться не будете, чтоб вам пусто было. Господа! Господа, вы же стражники? Ну и что, что обед? Остановите это! Боги светлые, это ваша работа! Что значит – ну и что, что стражники? Что значит – а я вот маг? Вы предлагаете мне разнимать этих двух берсерков?.. Бездна! Ты что делаешь, аноцефал лысый! Это – не платье, в последний раз говорю! Это была мантия за десять золотых, идиот!!! Что?.. Что ты сказал о моей матушке?!!!

(Через полчаса)

– Маг?.. Эй, маг, ну ты как ваще? Ниче?

– Пф!

– Маг, выпей, а? Ща попустит. Во-о-от… Ну ты, мля, неистовый!

– Нет, но вы слышали, что он сказал о моей матушке?! Она – благородная леди, два высших образования, книги пишет, стихи, а этот…!!!

– Стопэ-стопэ, тока не заводись опять. Тя че опять трясет-то? Дыши давай. Вдоооох… Выдох… А лучше еще выпей, полегчает.

– Пф! Чтоб я еще раз в такое заведение…

– Да норм все, ну сгорел кабак, да и хрен с ним! А помнишь рожу кабатчика, когда на него стойка рухнула? С самым дорогим бухлом? А-ХА-ХА! А как лысого утырка в окно вынесло! А как мусора под столом шхерились! Ништяк ваще!

– Ну да… Погорячился… Но кто бы мог сдержаться, когда такое в лицо говорят… Не мог же я просто смолчать, верно?

– А ты крутой мужик, маг, оказывается! Хоть и в патье.

– Меня Рингриэль зовут, уважамый. И это – мантия!

– Грышнак я. Кажись сработаемся, гы!

Бабки и детки

Элычу, потому что нет у меня другого такого друга, И быть не может..

Жили у бабуси

две гламурных пуси

ели суши, пили смузи,

господи Иисусе!

Карина и Снежана жили у бабы Тони Самойловой, снимали комнату с окнами во двор и балконом в квартире №7 старого дома по Автозаводскому проезду. Окна, обшарпанные с рассохшимися рамами, скрипели, как грешные души в аду, как-то умудрившиеся изрядно простудиться. А балкон стискивали выкрашенные ядовито-зеленой краской непривычно низкие перила. Попадешь в западню хмельной весны, выйдешь пьяным перекурить – и лети три этажа вниз.

Подъезд вообще был неплохой. Даже в лифте вместо привычной нецензурщины какой-то бедолага написал черным маркером «Во всем виноват недосып». Карина приписала ниже «и недотрах». Снежана посмеялась, внося свою лепту «и Волан де Морт».

Впрочем, к выходным лифт отмыли до блеска.

Карина – посложнее, называла себя Пандой, стригла коротко черные волосы, носила темные круглые очки и ободок с ушками. Снежана – попроще, звалась Карамелькой и накручивала выкрашенную в золотисто-медовый гриву крутыми кукольными кольцами. И не было рядом никого, кто бы помог нажать на тормоза. Бедовые подружки.

Иногда из их комнаты тянуло тревожным сладким дымом. На вопрос – вы что там, курите?! – девки только отмахнулись незнакомым словом «вейп».

Жрали они не пойми какую дрянь: морскую капусту, мюсли, фалафель, суши, прости господи. Причем, последнее – тупыми деревянными спицами. Это ж надо додуматься!

Самойлова пробовала зайти с другой стороны:

– Вы хоть работаете? Или учитесь?

– Мы, баб Тонь, блоггеры.

Баба Тоня знала это слово. «Блоххеры». Марина Витальевна, сухенькая миниатюрная учительница литературы в глубокой пенсии, но все еще работающая, как-то на дне рождения упомянула этих. Старая подруга была из таких, у кого смартфон при выключении спрашивает: «Тю, а таки шо такое?» Так вот после третьей стопки водки интеллигентная женщина раскраснелась, у нее загорелись глаза – чисто молодуха – и на взгляд бабы Тони, наконец-то перестала изображать из себя сушеную воблу в жемчугах.

– Писать не умеют! Читать не умеют! Еле-еле тройки натягиваю, наркоманы чертовы! А все туда же! Блоххеры они!

Ум Самойловой зацепился за знакомое слово, объясняющее все.

Господи Исусе! Делю крышу с наркоманками!

Баба Тоня – человек советской еще ковки, ответственная – принялась «приглядывать», как она это называла. То невзначай заходила к жиличкам, когда те особенно громко хихикали, то аккуратно интересовалась, что из магазинов приносят, то задавая осторожные, с ее точки зрения, вопросы. Не удивительно, что достала она в итоге девок до того, что те устроили совет.

Карамелька уютничала в старом кожаном кресле, поглядывая за окно, где распускался зеленый туман первой листвы. А ладони поглаживали шершавый бок картонного стаканчика латте. Вся весна со вкусом кофе. Допила в три глотка, и стаканчик отправился в короткий полет до мусорной корзины.

– Достала, да? – негромко проговорила блондинка, почесывая пухлую розовую щеку.

– Переедем? – Панда повела острым носиком в сторону подруги, подцепила креветку из коробки, макнула в сладкий соус и тут же проглотила – быстро, как птичка.

– Да ну нахрен! Где мы еще на Автозаводской такую хату снимем за копейки? Придется в какое-нибудь новопердюхово валить. Нахрен.

Тишину нарушали только влажные сочные звуки, плюхающихся в соус креветок.

– А давай бабку нашу снимем? Прикол будет.

– И на канал?

– А чё – нет? Ютуб такой ютуб. Поржем хоть. Моральный ущерб! – вспомнила Карамелька слышанное в каком-то сериале выражение, и интуитивно чувствуя, что оно как-то может быть связано с их теперешним положением.

– Ну, давай, – Панда индифферентно пожала узкими плечиками, на которых сутулилась широкая вязаная кофта цвета переспелой рябины, – я за любой кипеж. Скучно чёт.

Это воскресенье стало поворотным днем в жизни всей квартиры №7. Девки явились на кухню к бабе Тоне и предложили – снять ее на видео. Приготовьте, мол, пирожки, а мы потом в интернет выложим, что выйдет.

«Интернет» – баба Тоня не поняла, а вот «телевизор для продвинутых» – с этим проблем не возникло. Польщенная внезапным вниманием, она нарядилась в лучшее свое платье – белое, с огромными синими цветами – и даже попробовала вспомнить, как когда-то красилась. Красный неподвижный глаз камеры не пугал Самойлову и с толку не сбивал. Она честно рассказывала, из чего месит тесто, да как еще ее бабка булки пекла, и в лавке продавала на краю Калашниковского переулка. А потом еще как во время войны с тоской эти булки вспоминали. Любила баба Тоня поговорить, что уж там, а уж если «для телевизора», да слушают внимательно… Девки не перебивали, изредка хихикали, но продолжали снимать, закончив крупным планом готовых уже пирожков.

Через полчаса Самойлова вернула в старый пластиковый чехол праздничное платье, вновь заперев память о молодости в шифоньерке, и смыла с тонких поджатых губ помаду.

Через пару часов бабе Тоне показали нарезку из отснятого видео. Впрямь, как для телевизора.

Через день смонтированное видео оказалось в интернете под заголовком «Бабка-огонь жжот!»

Через три дня количество просмотров перевалило за миллион, создав девкам небывалую аудиторию.

А через неделю к бабе Тоне явилась все та же незабвенная вобла в жемчугах… простите, Марина Витальевна, тащившая за руку встрепанного внука, вцепившегося в ноутбук, да поблескивающего чуть испуганными стеклышками очков.

– Мариночка, давайте, заходите оба, у меня тут чайник… Как сама?

– Как со мной-то ясно. Черные кошки давно перестали перебегать дорогу, потому что не видят смысла. А вот с тобой-то что не так?

– А? – не поняла Самойлова.

– Ты совсем из ума выжила? – прямо с порога полюбопытствовала гостья у товарки, постукивая тонкими длинными ногтями по стене.

Ногти, выкрашенные в бордовый, оставляли на старых виниловых обоях небольшие, но глубокие лунки.

– А что? – схватилась за сердце баба Тоня, естественно ожидая очередных новостей.

Пенсии, или ЖКХ? Или помер кто?

– А то! То! – фыркала Марина Витальевна, располагаясь на кухне и принявшись перебрать сухими пальчиками свою нитку жемчуга. – У меня вот Пашка вчера спрашивает уже, а ты что – правда с пирожковой огонь-бабкой дружишь?

– Чего? – давно поредевшие брови над яркими еще, голубыми глазами нахмурились.

– Того! Ты зачем это выложила-то?

– Да что я?..

– «Что – я?» – передразнила подруга, махнув желтой ладонью в сторону внука. – Показывай!

Пашка открыл ноутбук и показал ролик. Итоговый. С ехидными комментариями девок, вставленными поверх записи. И про платье, и про помаду, и про прическу.

Баба Тоня молча, ничего не говоря, скрипнула голубой дверцей кухонного шкафчика, налила себе рюмку клюквенной настойки, махнула, да уставилась в пространство.

– И много людей это видели?

– Да миллион практически.

– Стыдоба-то какая. На старости… А что теперь делать-то Паш? – Самойлова обернулась к внуку подруги, глянув беспомощно, как смотрела на парней давным-давно – в юности, когда очень уж не хотелось самой картошку копать на практике.

– Давай уже! – велела Маргарита Витальевна. – Шевели мозгами, блоххер!

– Ну ба, у меня дела вообще-то, меня ждут…

– Ой, глядите-ка! Думаешь, достиг того возраста, когда, когда, глядя бабушке в глаза, твердо может заявить – я не буду есть суп?

Обе женщины уставились на мальчишку, ожидая от него действий. Каких-то. Любых, в конце концов! Он оглядел старушек чуть затравленно, но способа сбежать сходу не придумал.

– Ну…

– Что ну?

– Можно на хайпе подняться…

– Куда? – спросила Маргарита Витальевна.

– Это как? – одновременно с ней спросила баба Тоня.

Парень помялся. В голове его промелькнул образ, как он рассказывает двум старушенциям, что такое интернет, и холивар, и чем он отличается от спора, и как на это влияют тролли и кто такие тролли. А потом еще, что такое хайп, зачем он нужен, и что такое монетизация…

– Ну, не знаю… Хотите ответить им? – спросил он, наконец. – Записать вашу версию и выложить? Ну, пристыдите их при всех?

– А что говорить-то?

– Да что хотите. Что они не правы, не знаю.

Баба Тоня вздохнула. Разум говорил – нет, какие глупости, прости господи! Клюквенная настойка сказала – да. Однозначно – да. Клюквенная настойка напомнила, что старушка была бойцом, что по составу крови она когда-то была немного поближе к стальным статуям. Какого черта? Самойлова прислушалась ко второму советчику.

– Давай. Куда смотреть-то?

Павлик раскрыл ноутбук, рабочий стол которого украшала статуя свободы в лучах солнца.

– Все-таки я уверена, – пробормотала Марина Витальевна, – что это памятник Софье Львовне, тетке моей незабвенной в девяностые уехавшей в штаты… А что? Ночнушка, бигуди на голове, древний примус… Такой я ее и помню…

Баба Тоня краситься в этот раз и наряжаться не стала. Сжала губы в тонкую линию, вдохнула. Выдохнула. Па-а-анеслась!

Начала-то она вполне миролюбиво, скромно даже, а потом постепенно увлеклась, совершенно забыв о камере. И перешла на громкость и интонации, которые когда-то потрясали комсомольские собрания. И что бабушка, мол, еще не такая старая, чтоб так ее разыгрывать! И пирожки у нее вкусные, просто эти две селедки крашеные жрут, что попало, да «вейп дурацкий» сосут, весь дом провонял. А потом в сортире сидят по часу! Ладно б, хоть водку пили, под мясо да картошечку, да с соленым огурчиком – не грех, так пьют какую-то шипучку алкогольную из жестянок, а от этой шипучки потом ржавчина растворяется. Готовить не умеют! Прибраться у себя не могут! Едят из одноразовых тарелок и коробок, чисто – корм, как скотина в деревне. Паша от состояния апатичной обреченности на середине монолога перешел к явному оживлению, разулыбался и даже иногда аплодировал беззвучно. А в отражении объектива от гнева, забывшись, расправляла плечи, забыв о ревматизме, спортивная двадцатилетняя девица, с каких статуи для ДК лепили. Которой не существовало уже лет пятьдесят. Сгинула же, а вот поди ж ты, оказывается, все это время внутри пряталась…

Спала, наверное?

– Только резать и отсылать в этот ваш интернет при мне будешь теперь, ясно? – выдохлась, наконец, Самойлова.

– Да-да, баб Тонь!

Через два часа ролик был на ютубе.

«Огонь-бабка наносит ответный удар».

Старушка сначала повозмущалась, а потом пожала плечами. Прозвище – такая штука, как не крутись – не отвяжешься. Огонь так огонь, тетка вон у нее Сычиха была, а кума – вообще Квасиха, откуда только взялось?

Девки оторопели. Панда и впрямь стала похожа на панду – так глаза округлились, Карамелька вытягивала перламутровые губки, изображая звук «О!».

– Может, вы переедете? – мягко намекнула Самойлова, когда они все столкнулись на кухне. – Как-то не пошло у нас, а девочки?

– Хрен там! – взвилась Карина, срываясь на визг. – За комнату до декабря заплачено!

– Ну, как знаете…

Все разошлись по своим убежищам, словно по разные стороны границы: рыть окопы и подвозить обозы с провиантом да оружием. И строить планы атаки.

Девки затаились на несколько дней, видимо, измышляя месть по страшнее. В квартире №7 установилась тревожная, чуткая тишина, напоминающая пресловутое затишье перед бурей. К концу недели, подчиняясь инстинкту выживания, с кухни сбежал местный паук, так, на всякий случай. Мухи не летали. Птицы не садились на перила балкона.

А в воскресенье пришел Паша, улыбаясь всеми своими веснушками, и протянул бабе Тоне тонкий белый конверт.

– Что это? – удивилась старушка, пропуская внука подруги внутрь и вытирая о фартук покрасневшие от мыться посуды руки.

– Почти двенадцать тысяч. Ваша доля. На рекламе и просмотрах…

– Че-го? – задохнулась Самойлова, недоверчиво, почти по-детски переводя взгляд с конверта на паренька и обратно.

Не решаясь взять и ни черта не понимая.

– Ну, на мой же канал выкладывали, – неверно понял ее вопрос тот, – я снимал, монтировал – мне половину. Честно же!

– Так. Ты заходи, давай. Руки мой и на кухню, потом поговорим.

Пока Паша пил чай и уминал свежие еще теплые пирожки, Самойлова пыталась уложить в голове, что ей заплатили за получасовой монолог живые деньги! Живые! Живее пенсии. Надо было спросить что-то еще, или хоть комментарии посмотреть… Но деньги. Бог ты мой. Сапоги куплю, старые-то совсем износила.

– А что внизу-то понаписали? Как в прошлый раз? – переложила она тревожащий ее вопрос на подельника.

– Да, знаете… – почесал тот голову мосластой пятерней. – Кто как… От «Совок отакуэ» до «На таких женщинах страна держится». Посмотрим, что ваши ответили? Хотите?

– Какие – «наши»? – в голове невольно мелькнула единственная ассоциация «наши в городе – немцы отступают».

– Ну, Панда и Карамелька?

– А они тоже что-то написали?! – всполошилась баба Тоня, чуть не выронив чашку с чаем из рук.

– Ролик выложили, – Пашка скривился. – Вроде как в ответ.

– Давай! – потребовала Самойлова, вцепившись невольно в скатерть.

Пятнадцать минут, раскрыв рот от возмущения, смотрела баба Тоня, как швабры рыскают по ее кухне, открывают ее шкаф, перебирают одежду, обувь, отпуская едкие комментарии. Вот, мол, какая она – огонь бабка. Бабка и есть. Потом повертели безделушки с полки, еще поржали.

Название – «Панда и Карамелька в стане врага».

Жар к щекам, жар в груди, взбесившаяся ниточка пульса – к счастью, приступ быстро кончился. Гнев отступил. Враг сделал свой ход, пора было расчехлять дальнобойные орудия и на штурм!

– Мы ж не можем этого так оставить? – кричала баба Тоня. – Да они охренели! Козы драные!

– Не тря-си-те ме-ня, пожалуйста. Да, спасибо. Можно, я сяду?

– Прости, ой! Да я от нервов все это.

– Ладно, ладно, – Паша расправил свитер на плечах, опираясь локтями о край стола, – и что мы сделаем?

– Для начала, расскажи-ка мне поподробнее, что это значит – «панда» и «карамелька»? И чем именно они занимаются. Подожди. По-дож-ди… Стой, говорю, ручку возьму. Чего – зачем? Записывать буду.

– А вот это, – сверкая всеми золотыми зубами, хихикнула баба Тоня, – не шампунь, девочки, это – упаковка от шампуня, которую эти «бьюти-блогерши» хреновы с какой-то помойки притащили да отмыли! А моют они бошки знаете, чем? А вот откроем шкафчик… Шампунь «Крапивный»! Вот те на! А пойдем-ка дальше…

В этот вечер Павлик проторчал у бабы Тони до поздней ночи, они пили чай, прислушивались чутко к творящемуся в соседней комнате и радовались количествам просмотров. И, разумеется, комментариев. Баба Тоня угадала: вцепиться в подноготную девок пожелали многие.

Швабры что-то поорали у себя, а потом совершили вылазку на кухню и похитили у бабы Тони большую луковицу из овощной корзины под столом.

Ответ появился тем же вечером, когда Павлик уже окончательно собирался домой.

– Это – жестоко! – высоким голоском вещала Карамелька, огромные круглые слезы катились из ее глаз. – Эта старуха врет, от первого слова до последнего… Она из ума выжила давным-давно. А вы! Как вы могли повестись?! Мы плачем. Нам очень горько.

Панда мелькнула в кадре, тоже шмыгая красным распухшим носом.

– Щас, – посулил парень, заводясь уже не на шутку, – это война.

Он на цыпочках прокрался к синей двери – границе территории врага – и сунул в щель под нее смартфон с записью звука.

Лайки и просмотры полились рекой, девки бурно радовались. Павлик подождал, пока градус зашкалит, а потом извлек устройство. Немного отредактированная буйная радость с периодическими выкриками «Повелись!», «Во лохи!» и «Бабок срубим!» стала отличной заменой оригинальной звуковой дорожки с показательными рыданиями.

Наступило утро.

Лохудры затаились.

Баба Тоня, не сомкнувшая глаз, сидела мрачная и ожидала подляны. Крупной, судя по витавшему в воздухе электричеству.

Павлик по-детски надувал губы во сне, задремав прямо на кухонном диване в обнимку с ноутбуком. Пришлось укрывать его старым клетчатым пледом.

– Сколько? – только и спросила баба Тоня, когда утром парень полез подсчитывать непонятные «клики» и «лайки», а потом чуть более понятные «просмотры».

– Ну… – Павлик потер глаза, пытаясь избавиться от остатков сна. – Вам предлагают в рекламе сняться.

– А заработали-то мы сколько?

– Это в конце месяца только понятно будет. Но пенсия у вас утроится, баб Тонь, зуб даю.

Самойлова поморщилась от жаргона, но жаловаться вслух не стала.

– Комменты… опять гадостей понаписали?

– Не сказал бы, – хохотнул напарник по опасному бизнесу, – вопросы в основном задают. Много. От «как вы такие совок просрали?» до «расскажите, как в вашей молодости парни ухаживали?» И еще рецептов просят, таких, «домашних».

Она оторопела, нахмурилась, потом наоборот улыбнулась, машинально вытирая ладони о фартук.

– То есть, это кому-то интересно? Чтоб я вот так перед камерой вертелась, да брюзжала?

– Ну да.

– Пашенька… – она заглянула ему в лицо, пытливо, настороженно, словно ожидая обмана. – Да кому это интересно может быть? Я ж не актриса какая, прости господи. Я ж так… Никто, по сути-то…

– Как это – никто? – разулыбался внезапно парень. – Вы – Огонь-Бабка! По поиску сразу за Бабой Ягой идете на ютубе.

– А эти?.. – она понизила голос, кивнув головой в сторону закрытой двери. – Как думаешь, что придумают?

– Да кто ж их знает? Только вот что, их двое, вы одна… Поживу-ка я у вас на кухне пару дней. У вас уголок же раскладывается, да? Только вы моей бабушке сами позвоните? Что мол, не шляюсь, где попало, и не наркоман.

Она не удержалась – потрепала по рыжим вихрам, да пошла завтрак готовить.

Три дня длилось затишье. Шаболды куда-то упархивали, прошмыгивая мимо бабы Тони, шушукались, но ничего не происходило.

На четвертый день все изменилось. Вернее, на четвертую ночь.

Баба Тоня проснулась от стука, непонятного, быстрого, негромкого и оттого – пугающего. Тук-тук-тук. Она огляделась – темно, тихо. Приснилось что ли? Не стала вставать – получше укутала ноги, повернулась на бок и закрыла глаза.

Вспышка.

Самойлова села, кутаясь в ночную рубашку, стеганое одеяло съехало на бок. Да что это было-то?

Дз-з-з-зн! Телефон. А сколько времени? Стоп. Какой телефон? Его отключили еще лет пять назад, после того как сын мобильник купил ей первый. Так что это звонило? Баба Тоня потянулась к выключателю ночника, палец привычно нажал на отполированную от времени кнопку из черного пластика, но свет не загорелся.

Тук-тук-тук. В окне что ли? А что за ерунда-то?

И тут внезапно, начинаясь на низкой, гудящей ноте, нарастая, ширясь, раздался вой. Шарахал молотом по барабанным переборкам. Выдавливал пот из пор. Волоски становились дыбом. Сердце дернулось раз, другой, замерло, а потом зачастило. Инстинкт, формировавшийся у живых существ с того момента, когда первая амеба сожрала свою товарку. Опасность! Опасность!!

Пол был далеко.

Дверь еще дальше.

Темнота клубилась, рассеченная парой желтых лучей из щели между портьерами.

Тук-тук-тук.

Угол справа, возле двери. Там кто-то был. Какое-то движение, не виделось – угадывалось. И снова инстинкт – лови звуки! Так чуткий олень вскидывает голову на тонкой шее, поводит ушами и слушает, слушает! – ибо именно от этого зависит сама жизнь его…

Рука сама потянулась перекреститься.

Мелькнул красный огонек в углу.

Тук-тук-тук.

Встала, босые ступни ощутили каждую неровность старых досок крашеного пола. Там что-то было. В углу. Там что-то шевелилось.

Баба Тоня решилась. Протянула руку, взяла старый подсвечник, украшающий колченогий стол, зажмурилась на миг, а потом решительно двинулась туда… В тот угол…

И вот когда оставался шаг…

Когда от напряжения ныли стиснутые зубы…

Когда снова что-то шевельнулось…

Шаг…

Тьма…

Бам-с!!

Дверь отлетела в сторону с громким стуком, сбивая на пол деревянную вазу.

– А-а-а-а!!! – заревело нечто белое, огромное, бесформенное с черными провалами глаз.

– А-а-а-а!!! – заорала баба Тоня и от всей души треснула чудовище подсвечником, и еще раз, и еще… Последнее, что она увидела, перед тем, как мир погрузился во тьму: перепуганное лицо прибежавшего на шум Павлика, на фоне запутавшихся в белой простыне, матерящихся в голос шоболд. А еще красный огонек в углу – спрятанная на буфете маленькая камера, слегка поворачивающаяся на штативе…

Стрешин, врач по призванию и профессии, приехавший на «скорой» на вызов среди ночи, с изумлением переводил взгляд с одного участника открывшейся ему сцены на другого. Ветеранского вида бабулька и две размалеванные девицы, охая, лежали в гостиной на диване и разложенном кресле, злобно посматривая друг на друга.

– Еще раз, – уточнил доктор, машинально щелкая авторучкой, – у бабушки приступ, ничего опасного, но сейчас прокапаем, и пару дней полежать придется. Это понятно, возраст. Но вот у девушки – черепно-мозговая, а у другой рука сломана, это – как? Может, мне полицию вызвать?

– Не надо полицию, – буркнула Карамелька, не отнимая пакета со льдом ото лба, – мы пошутили. Напугать чуть-чуть хотели, ничего такого.

– Напугали? – приподнял бровь врач.

– Напугали, мля, – прошипела Панда, баюкая руку.

Баба Тоня желание общаться с полицией тоже не выказала.

Стрешин поджал губы, подумывая, как бы разрешить настолько сомнительную ситуацию. У девчонок прописка вообще подмосковная, но хоть совершеннолетние. Что они тут делают? Алкоголем не пахнет, признаков наркотического опьянения тоже нет. Мутная какая-то история. Врач помотал головой, привычно отмахиваясь – «А-а-а, не мои проблемы», и принялся собирать вещи в сумку.

В этот-то момент Павлик и влетел в кухню, довольный, как обожравшийся сметаны кот, и с лыбой от одного уха до другого.

– Четыре миллиона! – орал он, чуть не приплясывая на месте. – За два часа!

Все увечные, как по команде, обернулись к парню, наплевав на все травмы и приступы. Моментально наступила та звенящая от электричества тишина, какая бывает только в кино перед прыжком монстра с потолка. Стрешин невольно вздрогнул и тоже уставился на нового участника.

– Это еще кто? – устало спросил врач, размышляя, не вызвать ли уже этим психическую. – Несовершеннолетний? Что он тут делает?

– Внук мой, – отмахнулась баба Тоня, пытавшаяся не просто сесть, но и придать своему телу направление в сторону кухни, где стоял ноутбук.

– Капельница! – вскрикнула медсестра.

– Да лежите! Принесу, – Павлик вернулся в комнату с ноутбуком, и обитатели странной квартиры как по команде уставились на экран.

– Это ж сколько? – ахнула баба Тоня. – В деньгах? А?

– Делим пополам! – тут же скандально встряла Панда. – Половину вам, половину нам!

Карамелька ткнула подругу локтем в бок:

– Не тупи, Карин, теперь всем хватит.

А Самойлова только рукой махнула, расслабленно откидываясь на подушки. Перед ее глазами мелькнули видения давно забытого отпуска в Сочи. И шляпа. Обязательно широкополая ажурная белая шляпа. И чтоб волны берег облизывали длинными пенными языками, а чайки кричали радостно и тревожно, будто звали куда. И чтоб белый парус на горизонте. Всматриваться в него, лежа на песке, и лениво гадать – кто это там на палубе?.. Съездить еще раз на море, а там уж и помереть не страшно.

– Теперь нужно что-то вдогонку выпускать… – побарабанила пальцами по деревянной столешнице Карамелька, не без интереса поглядывая на худощавого Павлика. – Пока хайп…

– Так, Паш, на кухне пирожки свежие и чайник поставь, а? – попросила баба Тоня, с трудом очнувшаяся от мечтаний. – Сейчас придумаем, что дальше… А! Или может, пиццу закажем, вы как, девчонки? Что вы там лопаете? «Бегемот»?

Панда и Карамелька переглянулись.

– Вообще, она на вкус напоминает подошву тапка с сыром, – почесала нос Панда.

– Прям поразительно, что вам только не приходилось есть в жизни… – пробормотал Павлик, все еще изрядно на нервах.

– Мы бы лучше пирожков, баб Тонь, – Карамелька проигнорировала подначку, а вот подруга ее впервые глянула на парня по-особому, с интересом.

– Вкуснее, ага.

Потом и сами не заметили, как от сценария нового ролика перешли к теме: «какой мы в ванне сейчас ремонт забабахаем». Только вот – делать зеркальный потолок или нет? Баба Тоня хотела зеркальный.

А за окном выплескивался с неба на землю сизый московский рассвет. Паша поснимал немного, и теперь подкручивал цвета, сидя рядом с подельницами. Так что утренняя кисейная дымка тоже скоро получит свою порцию лайков и просмотров.

Впрочем, рассвету-то на это было категорически наплевать.

Благодетельница

Алексею О., вот вообще без комментариев.

На реальных событиях

Я убью всех прямо сегодня. Эти их вечные смешки: Вадик, а ты вообще-то мужик? Хи-хи-хи. Подлые мелочные шуточки, и шепотки за спиной. Шорох юбок. Цокот каблучков. Шу-шу-шу. Господи! Мне так нужна была работа после универа, а в «Фарм-сити» слишком хорошо платили. Тогда я думал – это важно. Деньги, опыт, получше одеться, побороть врожденную застенчивость, после этого жизнь должна была наладиться. Должна!

Если бы не эти бабы. Кто не работал в женском коллективе – никогда не поймет. Когда они сбиваются в стаю, то постоянно пробуют тебя на зуб. Сначала кокетливо, выставляя ножку в проход между столами и вопрошая томным голоском – Вадик, ты мне нужен как мужчина, скажи, а тебе нравятся эти туфли? Остальные замирают на своих местах и только едва слышно хихикают в кулачки.

Я не обращал внимания. Флирт с глупыми курицами – это не для меня. Увольте. Я думал, они разочаруются да отстанут, но прав оказался только наполовину.

Они разочаровались.

Теперь шутки стали неприятными, все как одна – со шпильками.

Вадик, а ты только мальчиков любишь, или девушкой тоже можешь заинтересоваться?

Ой, у тебя такая задница классная, специально ее качаешь?

А я молчал. Не знал – как с ними? Не бить же, в конце концов? Мужика бы давно по стенке размазал, а с этими что делать?

Полгода ада. Полгода насмешек. Нервный срыв. Депрессия.

А вот вчера я твердо решил их убить. Скольких смогу. Это единственное, чего я еще хочу. Какой смысл жить дальше в мире, где одни уроды? Особенно бабы.

Теперь у меня за спиной в чехле спрятан отцовский «Вепрь», плюс коробка патронов про запас. Я убью их всех, прямо сегодня, и их вечные смешки замолкнут раз и навсегда.

Но пока я готовлюсь, и впервые так спокоен и собран. Последнее желание перед тем, как «все случится» – чашка капучино. Кстати, моя очередь. Глоток кофе, и я убью их всех.

– Капучино с карамелью и корицей.

М-м-м… Сладкий запах кардамона…

Неожиданно светловолосая бариста улыбнулась мне широко, будто хорошему приятелю.

– Тут такое… девушка перед вами сказала, что не знает, кто стоит за ней, но хочет заплатить за ваш кофе, и чтобы я передала вам «Удачного дня!»

– Почему?..

– Ну, так у нас иногда делают завсегдатаи. Добрая традиция, понимаете?

Смутно мелькнул в памяти синий плащ и, кажется, рыжие волосы. Я огляделся по сторонам, но незнакомки уже не было. А ведь она стояла минут пять передо мной. Я даже мог бы заговорить с ней, это же выходит – что? Я ей понравился? Так. Нужно завтра прийти в это же время! Она – завсегдатай? Может, заходит сюда перед работой? Нужно же хотя бы сказать ей «спасибо». Просто «спасибо» – просто хорошему человеку. И имя узнать.

Ладно. Сегодня убить баб не получится, иначе мне будет не до кофеен с вычурными названиями. Черт с ними, пусть еще пару дней поживут.

– Ваш капучино!

– Я хочу заплатить за кофе следующего за мной, – неожиданно улыбнулся я, – и пожелайте ему или ей удачного дня.

– Вам тоже! Заходите еще!

– Обязательно!

Хех. А вот интересно, могла ли девушка в синем плаще предположить, что сегодня ее чашка кофе спасет чью-то жизнь? Благодетельница, хех…

Правильный ответ

Белозерцеву Ю. П. с любовью и пожеланием здоровья.

И опять реальная история

Пожилая пара, троллейбус, зима.

Она – болтает со своячницей.

Он – задремал в тепле у окна. Снится ему, что он молодой двадцатилетний парнище, косая сажень в плечах. И идут они с дружками на первомайскую демонстрацию, кепки заломили, штиблетами поскрипывают, да на девчонок заглядываются…

И не слушает он, о чем трещит, как сломанный пропеллер, его жена. Пятьдесят лет ведь трещит уже…

– …А как там Лена-то? Племянница? Лена… Как же ее фамилия-то? Тьфу, забыла! Вань! Ваня? Спишь? Как Ленина фамилия?

Ответ приходит мгновенно, еще даже до того, как первомайский сон закончился.

– Ульянов!

Вместо послесловия

Звонит телефон, "So what?!"– хрипя, вопрошает Metallica. Люблю ставить на входящий что-то такое… "олдскульное". Впрочем, гремит она только в моих наушниках. У домашних послеобеденный сон, и чтоб не мешать, по-тихому выскальзываю за дверь.

– Слушаю.

– Кристиночка, доброе утро! А я тут прочитал ваш рассказик, да. Поделиться впечатлениями?

О как. Серьезный человек звонит. Маститый. Признанный. Даже очки носит. И бороду.

– Здравствуйте, – говорю, подпирая плечом стену, выкрашенную в приятный персиковый цвет – беседа-то надолго, – конечно! Мне очень интересно ваше мнение.

А мнение действительно интересно, потому что я сама так и не могу определиться – нравится мне то, что я делаю, или же категорически нет. Вдруг серьезный человек что-то умное подскажет?

Топ-бум-бдымс! Мимо по лестнице пробегает стайка пацанов: рыжик с четвертого и его головорезы-приятели, тащат старого плюшевого медведя, воздушные шарики и баллончик с гелием.

– Простите, сейчас, одну секунду, – говорю, прикрывая микрофон ладонью, – эй! Бойцы! Вы хоть умеете шары надувать из баллона?

Мой муж так их называет в шутку при встрече, и мальчишкам дико нравится.

Местное воплощение хаоса ненадолго останавливается, отвлекаясь на нежданную помеху, и меня окатывает волной восторга от предстоящей шалости. Такую чистую радость от перспективы сотворить несусветную ерунду испытываешь только в детстве.

– Папа во дворе! – кричит рыжик, не потому что я глухая, просто от избытка чувств.

– А мы медведя хотим полетать запустить! – орет другой, аж припрыгивая от нетерпения.

– А еще дгона запустим! – не выговаривает "р" третий. – И снимать будем вблизи полет! И на ютуб!

Когда они убегают, появляется ощущение, что попал ненадолго в эпицентр цыганской свадьбы. И вот она только что пробушевала мимо, а ты стоишь, и очумело вертишь головой по сторонам, пытаясь сообразить, зачем вообще сюда пришел.

– Кристиночка, вы еще там?

– Да, простите пожалуйста.

– Так вот что хочу сказать, слог у вас хороший, знаете, так бывает, что у людей есть чувство языка, и это прекрасно, просто прекрасно! Конечно, спорный прием – переходить на китч и нарочито грубоватую манеру. Я же знаю, вы можете куда тоньше…

На лестничную клетку лениво вываливается сосед – растянутые треники, взлохмаченная шевелюра и разномастные женские тапки. Молча киваем друг другу, а потом он вытряхивает из пачки сигарету, повисающую на толстой нижней губе, и копается в карманах в поисках пластиковой одноразовой зажигалки. Ну, просто прэлес-с-стно!

Прикрываю ладонью микрофон снова и прохожу чуть дальше по коридору, там есть выход на крышу пристроенного магазина. Давно облюбовала ее. Подхватываю на ходу из ниши складной стульчик без спинки – «кошмар рыболова» и выхожу на яркий солнечный свет.

Боже мой, как же хорошо. Жмуриться от весеннего солнца, и чувствовать, как теплые лучи его скользят по лицу и волосам. Гуляющий по крышам – способен обнять небо. А скоро листва первая… зеленый туман, когда в воздухе разлит сладкий запах, похожий на аромат чая с лимонником, оригано и каплей меда…

На крышу вылез белый с черными пятнами кот – наглый (выпрашивает еду у всего подъезда) и здоровенный (еще бы, кормит тоже весь подъезд), покосился янтарным глазом, и улегся на бок – тоже солнышку радуется, подлец.

– … но я должен сказать, что есть у вас один серьезный недостаток, Кристиночка. В ваших рассказах. Вы же не обидитесь, хе-хе?

– Ну что вы! Нет, конечно!

Громкие голоса где-то внизу, нехотя встаю, подхожу к крыше парапета – фу ты, черт. Точно! Папа рыжика же на улице, а значит, с ним еще человек десять друзей, стоят возле открытой машины, пьют пиво, смеются, сейчас еще музыку включат. Не то чтоб прямо алкаши, но район старый, они как в шестнадцать тут собирались, так и в шестьдесят будут. Привычка… Вся наша жизнь строится из привычек, как замок из кирпича, если кирпич плохой – жизнь быстро разрушается.

А, точно, вон какой-то бугай полез в машину, сейчас начнется дискотека. Интересно, что заведут? «Владимирский централ»?

Над крышей тем временем завис в воздухе дрон – пацаны готовятся снимать фантастический полет пушистого медведя.

– …вам нужно писать реализм, Кристиночка, что-то серьезное. Что такое фантастика? Временное явление. Беллетристика! – это слово – с презрением. – Нужно писать о реальной жизни. О том, что своими глазами видели. Так чтобы люди могли поверить в вашу историю, понимаете? Это – мастерство. Писать так, чтоб верили!

А то я не знаю. Потому и пишу. Истории похожи на птиц – сами прилетают, а ты только помогай им расправить крылья и отпускай.

Коту надоело теоретизировать на тему: «А дрон – это птица или нет?» Он решил выяснить это опытным путем, и, прижавшись к крыше, пополз в сторону жужжащей игрушки.

Выпивающие мужики, наконец, завели шарманку, хотя с репертуаром я не угадала от слова «совсем».

             Александра, Александра,

             Этот город наш с тобою…

О как…

Снизу – возмущенные детские крики. А это кот красивым прыжком преодолел остатки расстояния до добычи и вцепился в дрон, сбив его на крышу. Теперь мальчишки пытаются с пульта управления избавиться от нежданного пассажира и не повредить хотя бы камеру. Кот шипит, грызя пластиковый корпус, а над парапетом медленно поднимается в воздух плюшевый медведь на цветных воздушных шарах.

– Вы совершенно правы, – горячо соглашаюсь я, – нужно писать про реальную жизнь. Чтоб можно было поверить.

                   «Вот и стало обручальным

                     Нам садовое кольцо…» – подпевает тем временем дворник-киргиз, проезжая мимо магазина на стареньком гироскутере.

Для подготовки обложки издания использована художественная работа автора

Для иллюстраций издания использованы художественные работы автора