Kitobni o'qish: «С чистого холста»

Name: С чистого холста
Author: Кристин Уэбб
ISBN: 9786012719987

Кристин Уэбб

Shrift:

Christine Webb

The art of insanity

Всем, кто принимает на себя вызов ментальных расстройств. Вы герои. Продолжайте свою героическую борьбу

Дорогой читатель

Я искренне надеюсь, что придумала и воплотила на бумаге историю, которая тебе понравится. В ней много милого и забавного, например смешной мопс – лично мой любимчик. В ней есть место дружбе и любви, а персонажи оказываются в поистине сложных ситуациях.

Но есть в моей истории и грустные моменты. Тебе предстоит столкнуться с размышлениями о суициде и психических расстройствах. В своей книге я постаралась представить психические заболевания и ментальные расстройства во всех тонкостях и со всем уважением к персонажам, которые ими страдают, точно также, как следует относиться к людям с подобными заболеваниями в реальной жизни.

Для создания характера главной героини, Натали, я вынуждена была опереться на собственный опыт жизни с биполярным аффективным расстройством, а также на рассказы друзей с нарушениями психики. И хотя история Натали частично напоминает мою собственную, это ни в коем случае не означает, что один человек имеет право говорить за всех людей, когда-либо боровшихся с этим расстройством. Если кто-то из ваших близких страдает биполярным аффективным расстройством, их опыт может очень сильно отличаться от опыта Натали. Никакая даже самая подробная книга не сможет передать полную картину жизни с ментальным расстройством. Перед вами всего лишь одна история из многих.

К. У.

Глава 1

Несчастный случай с участием моей машины, который произошел этим летом, не был случаен.

У каждого секрета свой вес, и этот секрет тяжел. Большинство моих секретов совсем легкие. Например, в прошлом году я уронила за диван открытый флакон лака для ногтей. Мама рано или поздно обнаружит лужицу цвета «изумительный лайм» на полу, если, конечно, решит сделать перестановку. Я планирую спихнуть всю вину на кота.

Заметка на будущее: надо бы обзавестись котом.

Так… Как насчет других секретов… Я притворяюсь, что мне очень удобно ходить на высоких каблуках, хотя на самом деле в туфлях я каждый раз натираю мозоли. Из-за травмы лодыжки у меня есть уважительная причина в обозримом будущем носить в школу только кеды. Получается, что у той аварии были хоть какие-то свои плюсы.

Еще один пример. Сейчас в аквариуме моего брата уже не та бойцовая рыбка, которую он попросил меня кормить, уезжая на весенние каникулы. В зоомагазине нашлась почти точная ее копия, да и Брент не сказать чтоб слишком наблюдательный. Покойся с миром, бедный Плавничок.

Видите? Довольно безобидные секреты. Не то что теперешний.

– Натали, – говорит мама, – не забывай, о чем мы говорили… Не стоит рассказывать в школе о… ну ты понимаешь.

Мы втроем завтракаем омлетом по старой доброй традиции первого учебного дня. Брент проснулся пораньше, чтобы его приготовить, хотя он-то закончил школу еще весной, а занятия в двухгодичном колледже начнутся только после обеда. Странно, что мама сегодня предупреждает меня о том, что стоит держать при себе вовсе не тот тяжеленный секрет про автомобильную аварию. По ее мнению, у меня есть тайны посерьезнее.

– Да не буду я никому рассказывать, мам. – У меня пылают щеки. – Можешь передать апельсиновый сок? – Я наливаю себе большой стакан в надежде поскорее закончить этот разговор.

– Я тебе только лучшего желаю. – Мама снимает микроскопическую ворсинку со своего кардигана «Шанель» из секонд-хенда. – Чтобы не возникало лишних вопросов, контролируй, где ты принимаешь таблетку…

– Мам, я все поняла, серьезно.

Мне не удается сохранять спокойствие, и голос меня выдает.

Брент полностью сосредоточился на нарезании омлета. Я вынимаю смартфон и тыкаю в экран, кожей чувствуя злой и неодобрительный взгляд мамы.

– Натали, строчить сообщения за столом недопустимо.

– Я не сообщения строчу. – Показываю маме экран. – Просто поставила себе напоминание: «Никому не говорить, что я чокнутая».

Мамино идеально бесстрастное выражение не меняется, но лицо мгновенно бледнеет. Мне хочется тут же атаковать ее тем, что я услышала вечером перед аварией, но Брент хватает коробку сока и спрашивает: «Кому еще сока? Нат? Выпей еще». Он неподвижно смотрит мне в глаза, доливая сок до краев в мой почти полный стакан. Момент проходит, и я понимаю, что ничего сейчас не скажу.

– Мам? Сока?

– Спасибо, Брент. Было бы неплохо. Витамин цэ лишним не будет.

Напряжение за столом исчезает, Брент обменивается взглядами с мамой. Я знаю, что они оба думают: кризис предотвращен. Мы самая обычная счастливая семья за завтраком.

Едва ли не самое важное, что я узнала от мамы – это необходимость всегда держать лицо. Нашу семью можно сравнить с подделкой под клевое дизайнерское изделие: с виду все идеально, но все же это не оригинальный продукт. Смартфон напоминает мне, что я сегодня не приняла таблетку, но, сделав это сейчас за столом, я невольно спровоцирую второй раунд обсуждений. Я быстро доедаю омлет, чтобы успеть выпить таблетку в машине.

Наконец, оказавшись в одиночестве в моей «новой» пятнадцатилетней «Тойоте-Камри», я достаю из сумки оранжевый пузырек с таблетками. Ставлю его на приборную панель, и выглядит он ничем не лучше облупленного винилового покрытия. Белая крышка, белая этикетка, суровые черные буквы знакомы мне так же хорошо, как бывает знаком какой-нибудь противный родственник. Видеть его нет ни малейшего желания, но он все равно приходит в гости.

Мы играем с пузырьком в гляделки. Так часто бывает, когда приходит время принять препарат.

И пузырек всегда побеждает.

Однажды я перестану это принимать. Или врач отменит, или я сама решу, что медикаментозная поддержка мне больше не нужна. Разумеется, отменять лекарство самой себе – ужасная идея, потому что без этого препарата мой мозг начинает вытворять всякую дичь, например, заставляет меня на полной скорости врезаться в дерево на ночном шоссе.

Я прогоняю эти воспоминания и быстро проглатываю таблетку, прежде чем в памяти всплывают картинки из недавнего прошлого. Я тянусь к переключателю скоростей, но его нет на привычном месте. Ой. В новой машине он возле руля. Я резковато нажимаю на газ, выезжая с подъездной дорожки, но это ничего. Так я быстрее уеду от дома. В последнее время дом – это местечко со странностями. Надеюсь, хоть в школе я буду чувствовать себя нормально.

Ребята и девчонки роятся вокруг одноэтажного кирпичного здания школы, как пчелы возле улья. С виду здесь все как всегда. Учителя открыли почти все окна нараспашку в отчаянной надежде поймать сквозняк и немного проветрить классы. С беседки справа от застекленного входа по-прежнему облезает белая краска. Школьники слоняются туда-сюда в парадной одежде, демонстрируя лучшие версии себя.

Разговаривают ли они обо мне? О том, что со мной случилось? Авария произошла два месяца назад, так что, может быть, о ней уже все забыли.

– О боже, Натали-и-и!

Я не успеваю дойти до входной двери, как меня заключает в объятия Алиса Джексон. В прошлом году мы вместе ходили на физику. (Кажется.) Под ее напором я теряю равновесие и случайно переношу весь свой вес на травмированную ногу. Я морщусь от боли.

– Я так рада, что с тобой все в порядке, – говорит Алиса. – Я дико волновалась. Обновляла «Твиттер» каждые пять минут, ждала новостей о твоем состоянии. И так несколько недель.

Упс. Не стоит недооценивать возможности сети болтунов и сплетников в школе с парой-тройкой сотен учеников. Что там писали про меня в «Твиттере»? Заметка на будущее: купить кота и зарегистрироваться в «Твиттере».

Алиса отстраняется и бегло осматривает меня.

– Говорили, ты чуть не умерла.

Кажется, она немного разочарована, что я не в гипсе с ног до головы. Она не видит шрам на груди от пластиковой трубки, с помощью которой у меня ликвидировали пневмоторакс легкого, или шрам от операции по остановке внутреннего кровотечения. Ей не видны часы физиотерапии, которую мне прописали для борьбы с последствиями хлыстовой травмы шеи и укрепления сломанной лодыжки. Гипс мне сняли всего несколько недель назад. Я оставила костыли в машине, так что их Алиса тоже не видит. Мама заставила меня взять их в школу, но пользоваться ими она не может меня заставить. На уроках все равно в основном полагается сидеть. Алиса не видит часов консультаций с психиатром и психотерапевтом, которые мне пришлось перенести в качестве подготовки к возвращению в школу.

– Я в порядке, – говорю я с улыбкой, стараясь звучать как можно убедительнее. – Правда. Все отлично. Спасибо.

Пока Алиса осматривала меня, стали подходить другие ребята и девчонки, кто-то приветствовал меня снова в стенах школы, кто-то просто глазел. Вокруг нас с подружками обычно постоянно кто-то вьется перед началом уроков, но сейчас я чувствую себя неловко. Сейчас я как цирковое представление, а не как живой человек. Я иду к входной двери.

– Ты хромаешь! – говорит Алиса. – Это ужасно. Дай я помогу тебе с рюкзаком.

Я пытаюсь протестовать, но рюкзак уже свисает с ее плеча.

– Народ, дорогу! У нас тут болит нога!

У меня вспыхивают щеки. Десятки взглядов направлены на меня, и мне хочется провалиться сквозь землю.

– Подождите вы! Со мной все хорошо, серьезно!

Я спешу за Алисой, но травмированная лодыжка все же затрудняет ходьбу. Спасение приходит в лице Сесили, одной из моих лучших подруг.

– Я могу взять рюкзак. Мы с Натали идем на один урок.

Светлые волосы Сесили убраны в кудрявый хвостик, она широко и белозубо улыбается, но взгляд строг и напряжен. Она встает прямо перед Алисой, возвышаясь над ней, потому что на целую голову ее выше, и протягивает руку, чтобы снять с ее плеча мой рюкзак.

Но Алиса не сдается.

– Ты уверена? Мне не сложно…

Алиса поворачивается ко мне, ожидая решения.

– Пусть Сесили возьмет. Так логичнее. И спасибо в любом случае. Поговорим обо всем чуть позже, хорошо?

Я совсем не уверена, что это случится. Мы же даже не подружки, зачем мне вводить ее в курс своих дел?

Алиса неохотно отдает рюкзак Сесили. Та ждет, когда Алиса скроется за углом, и перебрасывает рюкзак мне.

– Сама неси, чудачка, – улыбаясь, говорит она.

Я закатываю глаза:

– Спасибо.

Я благодарна Сесили не только за операцию по спасению моего рюкзака. Наконец-то кто-то ведет себя так, будто ничего не случилось. Как до аварии. Для меня это настоящий глоток чистого воздуха.

– Можешь на меня положиться.

Сесили поправляет хвостик.

Теперь, когда я зашла в здание школы, все считают своим долгом что-нибудь мне сказать.

– Я слышала, ты взлетела на четыре метра в воздух!

– Ты что, правда пролежала в больнице две недели?

– Из-за чего произошла авария? Скажи честно, ты напилась?

– Мы подумали, что ты умрешь, и тогда я положила цветы возле дерева, в которое ты врезалась. Хочу, чтобы ты знала.

– Слава богу, с лицом все в порядке. Можешь еще поучаствовать в конкурсе на звание школьной королевы красоты.

В какой-то момент моей жизни такие фразочки могли бы меня взбодрить и поддержать, но теперь интересы и приоритеты сверстников вызывают во мне отвращение. Они что, всегда были такими поверхностным? И я, что ли, такой была?

Когда я добираюсь до своего шкафчика, мне уже хочется развернуться и поехать обратно домой.

– Бринн, я тебя сейчас убью, – бормочу я, открывая шкафчик. Бринн уже на месте, ждет нас с Сесили. Это еще одна наша лучшая подружка. И она бесспорный победитель в соревновании на звание главной сплетницы в старшей школе. Я почти уверена, что все в курсе подробностей моей аварии именно благодаря ей.

– Я тут ни при чем. – Бринн поднимает руки вверх, слово не несет ответственности за эту шумиху, но в то же время как будто ей совсем не стыдно, что так произошло. – В двадцать первом веке живем вообще-то. Аварию показали в новостях, кадры разлетелись по всему интернету. Моя помощь вообще не понадобилась.

Я дала всем самый жирный повод для сплетен за лето. Как одна из моих лучших подружек Бринн умудрилась сыграть двойную роль: с одной стороны, обладательницы конфиденциальной информации, с другой – заботливой подруги. Столько внимания сразу ее ни капли не смущало.

– Если твоя помощь не понадобилась, это еще не значит, что ты молчала в тряпочку, – дразнит ее Сесили.

– Я вообще ничего не рассказывала. – Бринн выглядит возмущенной, а потом поднимает глаза к потолку, как будто пытается что-то вспомнить. – А если и рассказывала, то совсем чуть-чуть.

Я поднимаю брови, она пожимает плечами.

– Да ладно тебе, Нат. Твоя авария – главная новость школы. Такая трагедия. По масштабу это как развод каких-нибудь селебрити. Я не могла вообще молчать. Люди переживали, надо же было как-то их информировать.

Невозможно было ожидать, что Бринн не станет сплетничать. Это часть ее натуры. У всех есть своя «ахиллесова пята», и быть хорошей подругой – значит любить и принимать человека при любом раскладе.

Сесили достает смартфон.

– Нужно сделать наше ежегодное селфи имени Первого Дня Учебы. – Ее улыбка становится немного тусклее. – Ох, это будет наша последняя такая фотка.

Мы делаем селфи в первый учебный день начиная с шестого класса. Тогда у Бринн появился первый мобильник с камерой в нашей компании. В тот же год мы запретили моей маме фотографировать нас троих на школьном крыльце (это она делала еще, когда мы ходили в детский сад). Не в средней же школе, в самом деле! Мы же уже такие взрослые.

– Скажите «стареем», – говорит Сесили. Мы все улыбаемся, и Сесили несколько раз нажимает на экран. Потом смотрит на получившиеся фото. – У меня волосы дурацкие. Давайте еще раз.

Волосы у Сесили не бывают «дурацкими», но я снова натягиваю улыбку и готовлюсь к паре десятков кадров, которые понадобится сделать, пока Сесили не найдет один подходящий. Бринн начинает кривляться уже на пятом фото. Рядом кто-то шепчется и тычет в меня пальцем. Моя улыбка становится напряженной.

Наконец получается фотография, которая удовлетворяет запросам Сесили.

– Нат, как тебе повезло, что ты натуральная блондинка. Я до фига и больше на мелирование спустила.

Я убеждаю Сесили, что ее волосы выглядят потрясающе. И даже пытаюсь сделать вид, что это наш первый разговор на эту тему.

– Какая сегодня прическа у Брента? Он с муссом уложился или просто феном посушил?

Сесили с прошлого года сохнет по моему брату, и, кажется, тот факт, что он выпустился, не потушил пожар в ее крови. Скорее наоборот.

– Понятия не имею, – отвечаю я. – Ты что, реально думаешь, что я столько внимания уделяю волосам брата? – Я обмениваюсь полными скепсиса взглядами с Бринн. Влюбленности превращают мозги Сесили в лапшу. И стыдно от этого всем, кто хоть как-то причастен.

Подходит Шелли из команды по легкой атлетике, поздравляет меня с возвращением. Мы дружили, пока я не перестала бегать прошлой весной, да и в этом году с травмированной лодыжкой мне явно не до тренировок. А кроме легкой атлетики, нам с Шелли особо не о чем поговорить.

– И где только были все эти люди, когда я в больнице валялась? – шепотом спрашиваю я у подруг. Меня навещали в палате только Бринн, Сесили и моя учительница рисования. Не из школы, а из Виксбургского института искусств, настоящего рая для любого художника в моем родном городке в штате Мичиган. Я занимаюсь с Су Ан один раз в неделю вот уже три года подряд. Она переживала за мое общее состояние, но что-то мне подсказывает, что сильнее всего она была обеспокоена моей мелкой моторикой после аварии. Мне куча всего в жизни плохо дается, но этого ни в коем случае нельзя сказать про рисование. К большой радости для Су, несчастный случай никак не повлиял на мои способности.

У моего шкафчика останавливается парень, которого я не знаю.

– Привет, Натали. Мне жаль насчет той аварии.

Я улыбаюсь и благодарю его. Когда он немного отходит, я поворачиваюсь к Бринн и Сесили.

– Кто это? Мне уже страшновато.

Бринн морщится, как будто копается в базе данных у себя в голове.

– Это Бен Джоунс. Десятиклассник. Встречается с Андреа Сарк. Вроде бы его в прошлом году на экзамене по алгебре поймали со шпаргалкой, но, возможно, это был его брат. Не уверена.

Я пристально смотрю на Бринн. Она еще сильнее округляет свои гигантские голубые глаза.

– Вот уж точно, твою бы энергию да в мирное русло, – произношу я.

Звучит предварительный звонок, до начала урока три минуты. С больной лодыжкой мне ровно столько и понадобится, чтобы дойти до кабинета. Я запираю шкафчик.

– Увидимся за обедом?

Бринн и Сесили кивают и присоединяются к шумной толпе школьников, которые не хотят начинать учебный год с отметки об опоздании. Я проверяю, все ли нужное есть у меня в рюкзаке, а потом выдвигаюсь в сторону кабинета. Кажется, что все нормально, но все же не до конца. Такое ощущение, что кто-то взял нашу с Бринн и Сесили дружбу и наложил на нее фильтр, как на фотографию. Цвета едва заметно изменились. Это из-за того, что у меня появился довольно серьезный секрет, в который я их не посвятила? Что случилось бы, скажи я им, что та авария вовсе не несчастный случай? Как жаль, что я не могу менять фильтры и заранее смотреть, какой будет результат.

– Привет, Натали.

Кто-то хлопает меня по плечу. У меня уже нет времени на очередной раунд убеждений, что со мной все хорошо, но и невежливой быть не хочется.

Я останавливаюсь, оборачиваюсь, улыбаюсь.

– Привет. Элла, так?

Эта девушка десятиклассница. В моем классе учится ее сестра Хлои.

– Да, эм-м, мне жаль, что ты попала в аварию.

Элла ловит мой взгляд, но быстро отводит глаза.

Я выдавливаю из себя еще одну улыбку.

– Все в порядке. Я восстановилась.

Я отворачиваюсь и надеюсь, что она меня отпустит. Мне еще ковылять в другой конец школы, и бег сейчас не входит в число моих суперспособностей.

– Эм, Натали?

Я снова оборачиваюсь, на лице все та же приклеенная улыбочка. Сначала мне показалось, она стесняется разговаривать с девчонкой постарше, но проблема как будто не только в этом.

– Дело в том, что я шла домой от бабушки вечером седьмого июля…

Меня начинает знобить, хотя в коридоре тепло и нет сквозняка. К чему это она клонит?

– Я шла по Мартин-Роуд, – продолжает Элла. Она едва заметно кивает, как будто бы я должна сама догадаться, что она пытается мне сказать, не произнося этого вслух.

У меня в животе образуется яма. Улыбка исчезает с лица.

Она набирает в легкие воздуха.

– Я знаю, что случилось на самом деле.

Глава 2

После школы я стою посреди парковки и щурюсь от слишком яркого солнца. Когда Элла предложила встретиться на спортивной трибуне в три часа, я едва успела сказать «окей». Она тут же убежала на первый урок. У меня внутри все скрутилось в узел. А еще, кажется, голова начала побаливать. Точно! Так и есть! Болит голова! Кто обвинил бы меня в том, что я не пришла на встречу со спазмом в желудке и головной болью? Да и лодыжка моя раздулась, как тыква. Она уже несколько недель так не распухала. Нужно было взять с собой дурацкие костыли. Завтра я скажу Элле, что сразу после школы мне пришлось идти домой. Вряд ли она расстроится.

Но что, если она и правда все знает?

Листья на деревьях начинают менять цвет, и на секунду внутри меня вспыхивает радость от осознания, что это ужасное лето осталось позади. Единственное препятствие, которое не дает мне спокойно жить дальше и вести себя так, будто ничего страшного не произошло, сидит сейчас где-то там на трибуне и ждет меня.

Бр-р-р. А ведь можно и сразу с этим разделаться. Я смотрю на часы. Из-за разговора с Эллой я могу опоздать на занятие к Су, но этот риск оправдан. Ветер треплет волосы вокруг лица, и я умудряюсь вслепую собрать их в хвостик. Внешний вид напрягает меня ровно до тех пор, пока я не замечаю Эллу.

Копна растрепанных кудрявых волос обрамляет ее голову и делает ее похожей на медузу-брюнетку. Две пряди крепко заткнуты за уши и прижаты дужками очков. Элла наблюдает за игрой, параллельно что-то яростно записывая в блокнот. Клетчатая юбка с неоновыми колготками и коричневыми ботинками в стиле милитари – интересный выбор, и все это совершенно не сочетается с темно-оранжевой футболкой с периодической таблицей Менделеева на груди. Интересно, можно ли приходить в такой футболке на контрольную по химии? Впрочем, сам факт, что у нее есть такая футболка, скорее всего, означает, что шпаргалки по химии ей не нужны.

– Привет, – говорю я, ковыляя по трибуне к тому месту, где она расположилась.

– Привет.

Элла продолжает что-то писать в блокнот. Я молчу, но сердце выпрыгивает у меня из груди. Я же могу вести себя беззаботно, так? Конечно, могу. Я подключаю все навыки, которым научилась в драмкружке в девятом классе. Беззаботная Натали. Без-за-бот-ная. Я заглядываю к Элле в блокнот. Там сплошные стрелочки и крестики.

– Чем занимаешься?

– Записываю игровые моменты. Я люблю следить за тренировками команды. Зная, как они разыгрывали мяч, я с помощью логики, теории вероятности и психологии учусь предсказывать, кто кому отдаст пас в игре с командой-соперником. Сестра вечно таскает меня на футбол. Мама говорит, мне важно это делать, чтобы «повышать социальные навыки». Вот я и пытаюсь найти в этом свой интерес.

– Ого.

Что тут еще сказать? Честно говоря, я думала, Элла ничем не отличается от других школьниц, которым просто нравится глазеть на симпатичных мальчиков, бегающих по полю.

– Так вот… – Я не знаю, как подступиться к разговору. – Ты хотела со мной поговорить?

– Ах да, – отвечает она, как будто вспомнив, для чего я здесь, и закрывает блокнот. – Мне просто интересно, почему ты соврала, и все.

И все. Как будто это нечто незначительное. Как будто у меня есть простое объяснение этой лжи.

Погоди, рано паниковать. Нужно сначала понять, что она видела.

– Ты шла домой по Мартин-роуд, так?

– Я там всегда хожу, когда возвращаюсь от бабули. Я увидела машину и сразу поняла, что она твоя, потому что у нее на бампере был этот стикер, ну, «Мир без искусства – сплошная тоска». Прикольный, кстати.

– Спасибо.

Скучаю по нему.

Элла снимает очки, убирает более крупные пряди волос за уши и обратно надевает очки. Она смотрит прямо перед собой.

– Я знаю, что ты не от оленя уворачивалась. Не было там никакого оленя.

Бах. Этого уже достаточно, чтобы меня потопить. Выдуманная мной история гарантировала мне безопасность в последние два месяца. Даже когда мама и Брент узнали правду, моя выдумка помогала скрывать ее от остальных. Без нее я чувствовала бы себя голой.

Заявление Эллы повисло в воздухе. Мне хотелось бы его опровергнуть, но я не вижу в этом смысла. Она была на месте аварии.

Пару минут я просто молчу.

– Ты кому-то рассказывала?

У меня такое чувство, что вся моя жизнь разбилась в лепешку вместе с машиной. Но если машина вышла из строя навсегда и стоит себе на месте, мне приходится жить обычной жизнью, как будто никакой аварии не было. Очень трудно функционировать с поломанными внутренними механизмами.

– Нет, я никому не сказала. – Элла пожимает плечами. – Я побежала домой, чтобы подзарядить смартфон и позвонить в скорую, но они уже были в курсе. Я сказала сестре, что нам нужно навестить тебя в больнице, но она уехала в лагерь. К тому же мы с тобой не подруги. Было бы странно заявиться к тебе в палату.

Мне не очень приятно слышать от нее, что мы не подруги, но мы же и правда не подруги, с этим трудно не согласиться. Элла – полная противоположность Алисы, которая притворяется, что мы очень близки, притом что это точно не так. Кажется, так лучше, решаю я. По крайней мере, честнее.

– Короче, когда в новостях сказали, что ты врезалась в дерево, чтобы избежать столкновения с оленем, я подумала, что у тебя есть причины так говорить. И вообще, это не мое дело.

– И все же мы сейчас разговариваем именно об этом.

– Да, но это только потому, что я хотела у тебя об этом спросить. Я же там была и все такое.

– Могла бы написать мне имейл.

Меня очень смущает, что мы ведем этот разговор вживую. Не хватает времени придумать хороший ответ.

– Мы же не подруги. Я не знаю твоего электронного адреса.

– А «Снэпчат»?

– А мы разве друзья в «Снэпчате»?

– Не знаю. Проверю. – Я достаю смартфон, радуясь, что могу отвлечься от разговора. В «Снэпчате» у меня ее нет. – Сейчас отправлю тебе запрос. – Я убираю смартфон обратно в поддельную сумочку от «Кейт Спейд».

– Круто. Проверю, когда буду дома. – Элла снова открывает свой блокнот. – Погоди-ка. Кажется, это какая-то новая комбинация на поле. Нужно записать.

– Не вопрос.

Таких странных разговоров у меня давненько не было. Если вообще когда-то были. Каков ее скрытый интерес? Чего она хочет добиться? Сердце грохочет в груди, но я снова достаю смартфон, потому что именно это обычно делает человек во время неловкой паузы. На экране всплывает сообщение от Бринн, и я отвечаю.

Ты где??

Думала, ты ушла, прости. Позвоню вечерком.

Не хочу, чтобы сюда приходила Бринн и слушала этот странный разговор. Элла по-прежнему следит за игроками нашей команды и рисует свои стрелочки и крестики.

– А нельзя спросить тренера, какие комбинации он разыгрывал? Или кого-то из игроков? Они, скорее всего, расскажут тебе расстановку сил на поле.

Элла закатывает глаза.

– А ты, наверное, из тех людей, которые подсматривают слова в конце журнала, когда разгадывают кроссворд, да? Точняк, из тех.

Она качает головой, убирает ручку и снова закрывает блокнот.

– Так вот. – Она поворачивается ко мне. – Представим, что я написала тебе имейл. Допустим, с таким текстом: «Дорогая Натали, я знаю, что в твоей аварии не участвовал олень. Зачем ты врезалась в дерево? Элла». Что бы ты ответила?

Я смотрю на футбольное поле, притворяясь, что понимаю действия игроков. Что бы я ответила? Да ничего. На такое письмо я никак не ответила бы. И старательно избегала бы встреч с Эллой до конца своих дней.

– Наверное, следовало бы добавить еще и постскриптум, типа «я рада, что ты осталась жива». Потому что я и правда рада, что ты жива и все такое.

– Спасибо.

– Увидеть, как кто-то умирает, – это просто жуть. Если же кто-то «чуть не умирает», опыт все же не такой травматичный.

Ее волосы дыбом стоят на ветру. Ну и странная же мы парочка. Интересно, что подумают футболисты, подняв взгляд на трибуну.

Элла молчит. Явно ждет моего ответа. Я смотрю в другую сторону.

Момент столкновения я помню, мягко говоря, неотчетливо. Сотрясение мозга гарантировало отрывочные воспоминания об этом событии. Однако то, как я выхожу из дома в тот день, я помню совершенно ясно. Помню, как я думала: «Ну, вот и все». Улица выглядела обычно, и было так грустно осознавать, что я вижу ее в последний раз. Хорошо было бы оставить записку, но я спешила и не хотела оставлять себе шанса передумать. Прежде чем это произошло, я уже поворачивала ключ в замке зажигания. Я не боялась, не нервничала. Я просто онемела. Несколько месяцев или даже лет я подозревала, что моя жизнь закончится суицидом. А когда я случайно услышала, как мама делится с моей тетей подозрениями насчет меня, причин бороться совсем не осталось.

Автомобильную аварию по крайней мере можно выдать за несчастный случай. Конечно, сначала людям будет грустно, но это можно пережить. Именно так я думала, когда в тот день садилась за руль: «Они все это переживут». Все оставшиеся во мне чувства я вдавила ногой в педаль газа: шестьдесят… семьдесят… восемьдесят. Скоро все закончится. Борьбы больше не будет. Возможно, я проиграла, но во всяком случае борьбы больше не будет.

– Я набирала сообщение. – Я убираю растрепанные пряди за уши. – Переписывалась за рулем. Банальность, да? Мама никогда бы больше не разрешила мне сесть за руль, если бы узнала.

Надеюсь, Элла это съест. Стыдно, конечно, но все же это лучше, чем рассказать правду. Ну же, Элла. Поверь мне. Я отправляю ей мысленные сигналы через облачко кудрявых волос: «Поверь мне».

Элла прищуривается. Поворачивается ко мне и оценивающе меня осматривает.

Я пытаюсь сохранять самое невинное, самое искреннее выражение лица, на которое только способна. Я даже руки сложила, как бедная овечка.

Элла смотрит так, будто заглядывает прямо мне в мозг. Поджимает губы. И наконец произносит:

– Ты не набирала никакое сообщение.

Черт.

– Откуда ты знаешь? Тебя же не было в машине.

– Ну, во-первых, ты лгала, когда это говорила. Ерзала на месте, не поднимала на меня взгляд. Во-вторых, ты врезалась на очень большой скорости. Если двигаешься на такой скорости, просто невозможно набирать сообщения. Ты в прошлом году была помощником президента класса, так? Извини, но не можешь же ты быть настолько тупой.

– Разумеется, могу. – Какая дурь – защищать свою теоретическую тупость. – Куча людей переписываются за рулем!

– Куча людей – да, но ты этого не делала. Я только это хочу сказать.

Это заявление повисает между нами, и у меня нет больше сил защищать свою ложь. Но и правду сказать я еще не готова.

– Пожалуйста, не говори никому, что оленя не было, ладно? Погоди. Ты уже кому-то сказала? Своей сестре?

– Я же уже сказала, я никому ничего не говорила. С сестрой я вообще почти не разговариваю. – Элла замолкает. – Так ты не хочешь рассказать мне, что на самом деле произошло?

– Не-а, – говорю я нарочито небрежно. Она хочет быть прямой и откровенной? Я тоже могу.

– Ладно.

Я благодарна Элле, что она не тянет из меня правду силком. Бринн и Сесили в жизни не остановились бы на полпути.

Элла встает и убирает свои вещи в рюкзак, как будто готова уйти, но вдруг останавливается.

– Эй, а ты можешь оказать мне услугу?

– Какую?

Чего ей нужно? Может быть, она хочет, чтобы я познакомила ее с парнем или как-то ее преобразила? Утюжок для волос и немного туши могут кардинально изменить ее образ.

– Ты не могла бы взять себе собачку моей бабушки?

– Что?

Это что, какая-то дурацкая школьная шутка? Я посмеиваюсь, как будто поняла ее, но Элла не улыбается мне в ответ. Мой неискренний смешок затухает и заканчивается вздохом, я молчу и пытаюсь понять, что она имеет в виду.

Оказывается, что по поводу собаки Элла спросила на полном серьезе. Она впадает в возбуждение, даже подпрыгивает на месте, держась за лямки своего рюкзака.

– Тебе же есть восемнадцать, так?

– Да…

– Отлично! – Она снова плюхается на сиденье. – Бабуля вчера отправила свою собаку в приют. Говорит, та «требует слишком больших сил и затрат». Если бы у меня спросили, я бы сказала, что наша бабушка сама требует больших сил и затрат, но у меня никогда ничего не спрашивают. Короче, я правда люблю ее собаку. Только ради нее я навещала бабушку. Я спросила маму, нельзя ли оставить ее у нас – собаку, не бабушку, но у меня сестра аллергик. Хлои говорит, что у нее аллергия на собак, но на самом деле я думаю, она просто ненавидит бабушкину псину. Однажды у бабушки дома на нее напал какой-то чих, и с тех пор Хлои официально объявила себя аллергиком. В городском приюте собак убивают, чтобы не тратить на их содержание слишком много, но это, очевидно, не волнует никого, кроме меня. Но ты же можешь взять ее из приюта к себе домой, правда? Приют отдаст тебе собаку на воспитание, потому что ты совершеннолетняя, и к тому же теперь с покалеченной лодыжкой ты не можешь особо заниматься спортом. У тебя есть время на домашнего питомца.

Я несколько раз моргаю. Элла за весь наш разговор не произнесла столько слов, как только что за минуту. Она смотрит на меня с такой надеждой, а мне важно, чтобы она сохранила мою историю в секрете. Мне никогда в жизни так сильно не хотелось произвести впечатление на человека на два года младше меня.

Я не сразу отвечаю, и Элла заполняет возникшую между нами неловкую паузу.

– Я не слишком перегнула палку, сказав про покалеченную лодыжку? Наверное, не стоило так говорить. Мама говорит, в обществе я веду себя неуклюже. Я отвечаю, что называю вещи своими именами, и это общество ведет себя неуклюже. И все же, про твою ногу я грубовато выразилась. Извини.

– Ничего. Ты права. Мне по-прежнему рекомендуют ходить на костылях, так что этой осенью никакой спорт мне не светит. – Я поднимаю вверх брючину и показываю Элле распухшую лодыжку. Надеюсь, она проявит хоть каплю сочувствия, но она не обращает на мою ногу никакого внимания.

– Ясно. Все как я сказала. Так ты возьмешь себе собаку? Можно ее иногда навещать?

– Эм-м, конечно, – отвечаю я.

– Прекрасно! Спасибо! Вот ее фото.

Она достает смартфон и начинает искать нужную фотографию.

Я пытаюсь сдать назад:

– Знаешь, у меня может не получиться. Мама, вполне возможно, не разрешит мне взять собаку.

– Разрешит, потому что расстроилась из-за твоей аварии. – Элла продолжает листать галерею. – У тебя есть козырь ее сочувствия, воспользуйся им. Ты даже представить себе не можешь, что мне сходило с рук, когда я заболела пневмонией. Еще пара дней в больнице, и можно было бы просить у родителей 3D-принтер. А, вот же она! – Элла протягивает мне смартфон, показывая фотографию самой смешной собаки, какую я когда-либо видела.

– Это вообще собака? – Я беру смартфон у нее из рук и одной ладонью прикрываю экран от яркого солнца.

– Да, собака. – Элла закатывает глаза. – Это мопс. И зовут ее Петуния.

– Петуния?

– Да, Петуния. Не забывай чистить ее кривой зубик как минимум раз в неделю. Слишком сильно не обнимай, у нее и так глаза однажды чуть и орбит не вылезли. А еще протирай складки, чтобы там инфекция не завелась. – Элла кладет руки мне на плечи и серьезно смотрит в глаза. – Поверь. Инфекции в складках лучше не допускать.

– Ясно. Эм-м, я не уверена, что…

– Отлично! Спасибо сто тысяч раз. Уф, мне прям полегчало.

Я не успеваю сказать ни слова, когда Элла выхватывает смартфон из моих рук, берет рюкзак и начинает спускаться по трибуне вниз.

– Я зайду ее проведать на следующей неделе, – бросает она через плечо. – Очень тебе благодарна!

Она спускается на самый нижний ярус трибуны, поворачивает за угол и исчезает из вида. Я потеряла дар речи. Что это сейчас было? Она меня шантажирует? Чувствую себя именно так. Я оглядываюсь, словно пытаюсь понять, что именном навело меня на мысль о шантаже. И вижу только трибуну школьного стадиона в ясный солнечный день.

Я согласилась только потому, что хотела проявить доброту, думаю я про себя, вставая и растягивая больную лодыжку. Но если кто-то проявляет доброту только потому, что хочет, чтобы второй человек хранил его секрет, разве это не называется шантажом? Или чем-то типа того? Я смотрю на экран своего смартфона и понимаю, что опаздываю на рисование. Я едва не упала, пока спускалась с трибуны. Может быть, после занятия я смогу придумать подходящую причину, по которой мне никак нельзя брать эту собаку к себе домой.

Глава 3

– Извини?

Незнакомый парень в художественной галерее пытается привлечь к себе внимание.

Мне некогда болтать с ним, я и так уже опоздала. Можно ли просто притвориться, что я его не слышу? Скорее всего, нет, ведь, кроме нас двоих, здесь никого.

Я оборачиваюсь и вижу, что парень идет прямо ко мне. Он явно очень спешит, его взгляд мечется по помещению, незнакомец словно ищет выход из лабиринта. Он выглядит потерянным и слегка напуганным. Раньше я никогда его тут нет видела, это точно. Такого мальчика я бы точно запомнила. Лет ему примерно столько же, сколько мне, кудрявые темные волосы выглядывают из-под бейсболки с эмблемой «Детройт-Тайгере». Таким длинным ресницам смертельно позавидовала бы Сесили, но при этом его лицо нельзя назвать женственным. Возможно, это благодаря мощным бровям, между которыми пролегла беспокойная складка. Плечи такие широкие, что лямка сумки, накинутой на плечо, кажется совсем тоненькой. На парне темно-зеленая куртка, которая сидит на нем просто идеально, джинсы внизу пошли бахромой от постоянного контакта с полом и босыми ступнями в биркенштоках. Не так уж часто встретишь парня в бейсболке и биркенштоках. По моим представлениям, атлеты с художественными наклонностями – это что-то вроде единорогов: классные в теории, но в реальной жизни, увы, не существуют.

– Извини, ты не знаешь, где здесь студия Су Ан? – спрашивает он. – Я уже должен быть там, но галерея такая огромная, я немного потерялся. – Парень поправляет холщовую сумку на плече и бросает нервный взгляд на часы.

– Ты идешь к Су? – Я удивлена. В нашем классе всего пять человек, включая меня.

– Да, я новый лаборант студии. Надеюсь, она не очень зациклена на пунктуальности, потому что я опоздал уже минут на пять. – Уголки его губ приподнимаются, и на щеках образуются ямочки, словно улыбкой можно компенсировать нерасторопность. Если бы я была Су, это явно сработало бы, потому что меня внезапно начинает заботить моя прическа.

Притворившись, что у меня чешется мочка, я незаметно приглаживаю волосы и убираю за ухо выбившиеся пряди. Они что, от влажности так закудрявились? Черт. Так и есть.

– Мы оба опаздываем, – говорю я. – Плохая новость в том, что Су реально зациклена на пунктуальности. Хорошая новость: я тоже иду к ней на занятие, так что, надеюсь, ее гнев разделится между нами пополам.

– Дерьмо. – Он поправляет кепку. Прижатые к ушам пряди выглядят так же уныло, как он сам. – Она что, правда разозлится?

Я иду в конец галереи, новенький плетется за мной.

– Да, но вообще она женщина тихая. Под «гневом» я имела в виду, что она бросит испепеляющий взгляд в нашу сторону, потом строго посмотрит на часы и скажет что-то вроде: «Лучше поздно, чем никогда, но еще лучше никогда не опаздывать».

– И все? – Широкие плечи немного расслабляются, и улыбка возвращается снова.

– Скорее всего, да. Она немногословная.

Мы дошли до конца галереи, и я толкаю белую дверь, которую трудно заметить на белой стене. Так мы попадаем в коридор, который недоступен обычным посетителям. В основном здесь офисные помещения, но есть и несколько студий для штатных художников.

– Эй, тебе помочь? – Он кивает на мою хромую ногу и предлагает свою руку. Я беру его под руку. Грустно, что сегодня прохладно и мы оба не в футболках. Я представляю, какая гладкая кожа у него под курткой. Его одеколон пахнет чем-то древесным и свежим, как воздух после летнего дождя, если выйти на крыльцо бревенчатого дома. Я пытаюсь вдохнуть этот запах поглубже, так, чтобы не выглядеть совсем уж странно.

– Спасибо. Костыли остались в машине.

Он подавляет смех.

– Лежа там, они тебе вряд ли помогут.

– Да… Это долгая история.

На максимально возможной скорости мы доходим до конца коридора. Будем честны, это не слишком быстро. Парень на удивление терпелив, хотя мы с каждой секундой опаздываем все сильнее и сильнее. Студия Су – последняя слева. Как-то чересчур резко я вынимаю руку из-под его локтя и кладу ладонь на дверную ручку.

– Ну вот, мы на месте. Готов?

Он перевешивает сумку с одного плеча на другое.

– Вроде да.

В студии я чувствую себя как дома. Я провела здесь миллион часов, но новый парень шепчет: «Вау». И я сразу вспоминаю свою реакцию, когда зашла сюда в первый раз. Тогда мне показалось, что у моей мечты стать художницей появляется шанс на жизнь. Я будто бы наконец нашла путь домой.

В студии колоссально высокие потолки и окна во всю стену, дающие иллюзию открытого пространства. Сегодня солнце льется в помещение, ложится лучами на запачканный краской пол, который изначально, наверное, был серого цвета. Мои одногруппники уже работают за тремя прямоугольными столами в центре студии. Раковины и шкафчики стоят вдоль одной стены, и все свободное место на стенах занято работами учеников, среди них картины в рамках, холсты и даже стенная роспись.

– Прикольно, да? – Я ощущаю гордость, хотя работы на стенах в основном не мои. Правда, морской пейзаж на стене у дальнего окна действительно моего авторства. Взгляд парня ненадолго задерживается на моей росписи, и мне хочется сказать: «Это я нарисовала! Нравится?»

Но я молчу, не желая выглядеть восторженной первоклашкой.

Су сидит за своим столом в уголке и что-то набирает на компьютере. Она встает и подходит к нам, скрещивая руки на груди по мере приближения.

Сначала она обращается к новому парню:

– Вы, должно быть, Тай? – Она смотрит очень грозно, и это поразительно, если учесть ее низкий рост, не более метра пятидесяти. Это миниатюрная кореянка с седыми волосами, которые всегда покрашены в разные цвета. Получается, что волосы перекликаются с полом в ее студии.

– Да. Прошу прощения за опоздание.

– Да. – Су прищуривается. – Извиниться действительно стоило. – Она смотрит на часы, как будто проверяя, на сколько именно мы опоздали, но на самом деле она уже знает ответ. Су вздыхает и смягчается. – Я всегда говорю, что лучше поздно, чем никогда, но еще лучше никогда не опаздывать.

– Хорошо. – Тай выглядит в достаточной степени пристыженным. – Я запомню.

– Ладно. Двигаемся дальше. Можешь положить свои вещи прямо здесь.

И Су идет к своему столу.

Как только она отворачивается, я тихонько улыбаюсь Таю и киваю, намекая, мол, «я же говорила». Он улыбается в ответ и проводит обратной стороной ладони по лбу. Его улыбка – это нечто: зубы как белоснежный акрил, только что выдавленный из тюбика, и идеальное обрамление из красивых губ.

Собственные губы кажутся мне потрескавшимися. Нужно помазать бальзамом. Как только Тай кладет свои вещи на пол, я вынимаю из сумочки тюбик. Это блеск для губ, а не бальзам, но, по сути, то же самое. Вот так. Теперь я уверена в себе, как женщины из рекламы блеска для губ. Или чего там еще.

Я беру свой мольберт и устанавливаю на привычное место возле Джилл. Она рисует кузнечика, но прерывается, когда я усаживаюсь рядом с ней.

– Кто это? – шепчет она, убирая за ухо прядь темных волос, подстриженных под каре.

– Не знаю точно, – пожимаю я плечами. – Говорит, что новый лаборант нашей студии. У нас вообще когда-то были лаборанты?

Джилл морщит нос.

– Нет. Зачем нам лаборант? Нас тут всего пятеро в группе.

– Без понятия.

Джилл смотрит на Тая, который тихо разговаривает с Су.

– Если нам действительно нужен лаборант, то я рада, что Су выбрала такого. Разрешу ему мыть мои кисточки в любое время дня и ночи. – Джилл поигрывает бровями вверх-вниз.

Я закатываю глаза.

– Джилл, сосредоточься. Вернись к кузнечику.

Думаю, Сесили в этом вопросе была бы совершенно согласна с Джилл. Наверное, к этому моменту она уже добыла бы его номер телефона. Бринн не смогла бы удержаться от соблазна собрать по крупицам все факты биографии новенького еще до конца урока. Иногда я жалею, что Сесили и Бринн не интересуются искусством, но сегодня я только этому рада. Мне нужно полностью сосредоточиться на своей картине для грядущей художественной выставки. Это мой последний шанс произвести впечатление на Кендалльский колледж искусств и дизайна, в который я мечтаю попасть.

К нашему столу подходит Старр, чтобы одолжить у Джилл тюбик зеленой краски.

– Кто этот красавчик? – шепчет она, накручивая краешек шарфа на палец и кивая в сторону Тая. Старр всегда носит шарфики, сегодня на ней легкий и струящийся экземпляр светло-розового цвета.

– Лаборант студии, – отвечает Джилл. – Нам же он теперь необходим, правда?

– Что? – переспрашивает Старр и берет в руки тюбик с краской. – У нас в жизни никаких лаборантов не было.

– Вот и я о том же, – встреваю я.

– Ну что же, – говорит Старр, – если он будет помогать тут с уборкой и сортировкой наших завалов, то я, пожалуй, могу случайно пролить себе на колени немного зеленой краски.

Я морщу нос.

– Фу, какая мерзость.

Старр хихикает.

– В общем, то, что ты официально зареклась общаться с противоположным полом, вовсе не означает, что и мы все тоже.

– Ничего я не зарекалась. – Я смотрю на нее с ухмылкой. – У меня просто дурацкая привычка привлекать к себе неудачников. И они меня достали.

– Тогда, видимо, и он неудачник, – говорит Старр, – потому что он сюда смотрит.

– Черт, что, серьезно? – Мой желудок подпрыгивает на месте. – А мне обернуться? Так он поймет, что мы разговариваем о нем.

Су окликает нас:

– Девушки! У нас урок рисования или сплетни на лавочке?

– Я за краской подошла. – Старр поднимает в воздух тюбик в качестве доказательства. – Консультируюсь с Натали, что мне делать с мордой лисицы.

Су недоверчиво смотрит на нас, но потом возвращается к разговору с Таем.

Старр поворачивается ко мне.

– Кстати, серьезно, у меня есть вопрос. Ты не могла бы помочь мне с мордой лисицы?

Я бросаю взгляд на Тая. Он перехватывает его и, по-видимому, начинает стесняться, при этом энергично кивая Су. Почему это у меня желудок сегодня так прыгает? Я достаю бутылочку воды. Может, у меня обезвоживание?

Потом я перевожу взгляд на бульдозер, вот-вот готовый раздавить маленьких лисят.

– Какое мне выражение сделать на мордочке мамы лисы? Напуганное или безмятежное? Страх в этой ситуации логически обоснован, но безмятежность и покой станут символами того, что никто из нас не знает, какие руины оставит после себя новый Индустриальный век.

– А может быть, изобразить удивление?

– А-а! – Старр воодушевленно кивает. – Потрясно. Бульдозер застал ее врасплох, у нее не было достаточно времени, чтобы правильно отреагировать. Гениально. Иллюстрация того, как жизнь переедет нас катком, прежде чем у нас появится шанс на полноценный ответ. – Старр перебрасывает конец шарфика через плечо и готовится к серьезной кропотливой работе.

– Типа того. – Я киваю, как будто именно это и имела в виду.

Другие одногруппники часто обращаются ко мне за помощью, особенно когда Су чем-то сильно занята. Это не значит, что я лучшая в группе. Но, можно сказать, так считают мои одногруппники.

Меня зовет к себе Карл, просит помочь с картиной Роберта Селдона Дункансона, над репликой которой он сейчас работает. Груша выглядела как-то нездорово (на самом деле из-за плодоножки). Работы Карла всегда вдохновлены известными темнокожими художниками. Он сам не знает, насколько хорошим художником является, но, мне кажется, другие художники однажды будут с восхищением смотреть на его картины, как он сам сейчас ценит и уважает творения темнокожих художников из прошлого.

Тим рисует конфеты. Его родители владеют кондитерским магазином в центре города, и он проводит там много времени. Он просит меня помочь с леденцом «Джолли Рэнчер», потому что «что-то с ним явно не так» (и это левая половинка фантика). За свою услугу я получаю несколько драже «Эм-эн-Эмс». Он любит лопать их, рисуя конфеты, и всегда не против поделиться.

– Думаешь, новенький будет «Эм-эн-Эмс»? – спрашивает Тим.

– Не знаю, – говорю я. – Пойди и спроси.

Тим застенчив. Он не будет спрашивать.

Я устанавливаю холст на мольберт и принимаюсь за работу над зимним пейзажем, которой занимаюсь уже довольно давно. Почти все мои проекты – это пейзажи. Всем они нравятся, но только не мне. Я продолжаю их писать, потому что Су говорит, что к пейзажам у меня настоящий талант. Несколько раз я пробовала себя в абстракции – и получила массу удовольствия – но Су всегда возвращает меня к пейзажам.

– Людям нравится то, что они знают. У тех, кто распределяет стипендии, нет времени на лишние интерпретации.

И на этом разговор всегда заканчивается.

Интересно, как к этому отнесся бы потенциальный принц на белом коне, который сейчас разговаривает с Су? Закончив разговор, учительница хлопает в ладоши, стараясь привлечь наше внимание. Более того, она понижает громкость классической музыки, которая всегда играет на наших занятиях. Значит, собирается сообщить что-то серьезное.

– Группа, познакомьтесь, это Тай. Он будет нашим студийным лаборантом в этом семестре. Это все потому, что скоро я буду очень занята. У меня совершенно потрясающая новость.

Она замолкает на время, прижав руки к груди и улыбаясь так широко, что морщинки у губ встречаются с морщинками у глаз. Никогда бы не подумала, что такое возможно.

– Наша регулярная осенняя выставка отменяется.

Что же хорошего в этой новости? По мне, так это ужасно. Мне эта выставка необходима. Мое сердце замирает.

– Отменяется, потому что меня выбрали титульным художником этого года на выставке «Арт-Коннект».

Вот это да! Это действительно круто.

Вся наша группа начинает аплодировать и радостно шуметь. Настолько громко, насколько способна компания из пяти человек. Карл даже вставляет: «Молодчина!»

– Ладно, ладно, угомонитесь. – Су жестом успокаивает наше ликование. Она старается вернуть себе привычное самообладание, но, кажется, не может. – Не такое уж большое дело.

Только дело-то и правда большое.

– Это еще не все, – продолжает Су. – Поскольку я художник и преподаватель, мне дали возможность выставить работы моих учеников. Вы мои лучшие ученики старшего школьного возраста, и у каждого из вас будет шанс показать по три своих картины.

У меня глаза просто лезут из орбит. У Старр отвисает челюсть. Джилл подносит ладони к губам и нечаянно роняет палитру. Тим и Карл выглядят так, словно превратились в ледяные скульптуры с широко открытыми ртами.

Мои картины будут выставляться на «Арт-Коннекте»? Это международная художественная выставка, которую проводят в Грейтер-Фоллз, большом городе в часе езды от местечка, где мы живем. Отовсюду на нее съезжаются люди, чтобы увидеть произведения современного искусства, и тысячи художников ежегодно подают заявки на участие в этой огромной выставке со строго ограниченным количеством мест. То, что Су выбрали титульным художником, – это огромная честь для нее. То, что нам как ее студентам дают шанс поучаствовать в выставке? Это просто неслыханно.

Потрясенные, мы смотрим друг на друга.

– Погодите, – произносит Джилл. – Это что, правда? Вы серьезно? Если это всего лишь шутка, то совсем не смешная.

– Я никогда не шучу, – говорит Су, и я ей верю.

В эту секунду все одновременно вскакивают со стульев, начинают визжать и обниматься. Я переворачиваю палитру с красками, но кому какое дело? Тим и Карл по-мужски жмут руки и похлопывают друг друга по плечу, но мы, девчонки, обнимаем их как положено. На пол летят уже и мольберты.

Я подпрыгиваю (стараюсь только на одной ноге) и радостно кричу. Я оглядываюсь, пытаясь понять, кого еще не обняла, и вижу Тая, который стоит отдельно от нас всех рядом с Су. Мне так хочется его обнять, но ведь потом мне придется бороться с дикой неловкостью. Он ловит мой взгляд, и я поднимаю в воздух кулак.

Я что, и правда так сделала? Вскинула в воздух кулак?

Он поднимает брови, а потом смеется и тоже энергично вздергивает кулак вверх.

Я вот-вот умру от смущения. Щеки вспыхивают румянцем, и я снова обнимаю Джилл, чтобы поскорее выйти из дурацкой мизансцены, в которой мы с Таем обменивались пошлыми жестами победителей.

– Группа! – выкрикивает Су. – Эй, группа! Возьмите себя в руки!

Мы делаем паузу и обращаем взгляды на нее. Ее выражение лица можно назвать строгим. Или скорее можно сделать вывод, что она изо всех сил старается выглядеть строгой.

– Садитесь. Теперь вам нужно работать намного усерднее, чем раньше. На мероприятиях перед выставкой будет много людей из колледжа, ищущих новую абитуру, и на кону могут стоять большие гранты. Прошу дать мне знать до двадцать четвертого октября, какие работы вы планируете выставлять, а к тридцать первому октября все они должны оказаться у меня. Ваши работы увидят свет на показе перед открытием выставки. Он состоится первого ноября.

– А Тай художник? – спрашивает Старр. – Он тоже будет участвовать в выставке? Кстати, меня зовут Старр, – добавляет она, широко улыбаясь новому лаборанту.

Он кивает и улыбается ей в ответ.

– Тай уже не учится в школе, – говорит Су, – но я попробую продвинуть и его работы на выставку. Он посещает двухгодичный колледж, но нельзя исключать, что им заинтересуется какой-нибудь университет и пригласит на программу бакалавриата.

– В двухгодичном колледже я учусь не на художественном факультете, – говорит Тай. – Так что сомневаюсь, что могу претендовать на место.

– Тебе просто необходимо учиться на художественном направлении, – фыркает Су. – Я видела твое портфолио. Может быть, небольшой грант изменит кое-чье отношение.

У меня голова идет кругом. Такой колоссальной возможности мне еще никогда не выпадало. С самой начальной школы я знала, что не смогу учиться в университете, если не получу грант. Моя мама, управляющая элитным комиссионным магазином «Взлетная полоса», всегда призывала меня хорошо учиться. «Моя работа нас кормит, – говорит она, – но оплатить твою учебу она не сможет». Конечно, в «Арт-Коннекте» кому-нибудь же понравится мое творчество? Моей семье ведь нравится. Я стала победительницей школьного художественного конкурса. Я получаю стипендию института искусств вот уже несколько лет подряд. Не может же быть, что я совсем бездарь.

Хотя погодите-ка. В животе образуется яма. Как бы талантлива я ни была, такая большая выставка – это огромный стресс, а мой мозг не очень умеет с ним справляться. Типично для меня: приготовить к показу великолепные работы, а потом каким-нибудь образом все испортить и пустить этот шанс псу под хвост. Ровно так все и вышло перед школьной выставкой в девятом классе.

В груди все сжимается. Я пытаюсь сделать глубокий вдох, но что-то внутри мешает. Я трясу одной рукой, как будто можно физически стряхнуть с себя воспоминания, но это не помогает.

Я заняла первое место на школьных выставках в седьмом и восьмом классах, так что шансы у меня неплохие. Дебют в старшей школе так приятно меня разволновал, что я решила попробовать новые формы и принялась за изготовление глиняного горшка. Я потратила на него несколько недель. За две ночи до выставки у меня случилась паническая атака. Мне показалось, что по стенам вот-вот поползут тысячи пауков, и тогда в качестве самообороны я швырнула горшком в стену. Часы работы разбились на тысячу осколков из-за пауков, которых не существовало в реальности. Маме я сказала, что расколотила горшок, потому что разозлилась на Брента. Они оба до сих пор не очень понимают, что меня так взбесило.

С тех пор с глиной я не работала.

Сложнее в панической атаке испортить целую картину, правильно же? Значит, что бы ни случилось, у меня все будет в порядке? К сожалению, сейчас на кону стоит куда больше, чем участие в школьной выставке в девятом классе. Но сейчас я на три года старше и собраннее. Это должно как-то влиять, но в достаточной ли степени?

Я постараюсь выжать из себя максимум. Мозг и так уже многое украл из моей жизни, но я не позволю ему лишить меня этой возможности. Дыши глубже, Натали.

Черт. Опять не получается вздохнуть. Дурацкие легкие. Я делаю еще один глоток из бутылочки. Для того, чтобы добиться успеха, нужно оставаться спокойной и отстраненной. Как будто все отлично. Я попробую избегать других стрессов, и тогда, возможно, мозг сможет принять вызов предстоящего конкурса.

А еще мне нужно позаботиться о том, чтобы Элла не разбросала мою тайну по школе, как горстку конфетти. Чтобы это не произошло, мне придется кровь из носу забрать из приюта ту уродливую собачку. Я вынимаю смартфон из кармана и гуглю часы работы приюта. Успею после занятия. Кстати, разве я не читала где-то, что у владельцев собак ниже частота сердечных сокращений, или уровень холестерина в крови, или что там еще? Вдруг получится «два по цене одного»? И Эллу заставлю молчать, и тревогу свою приручу. Мама всегда учила, что важно уметь заключить выгодную сделку.

Вот блин, а маме-то как это все преподнести? Голос Су возвращает меня на грешную землю. – Мероприятие, в котором вы будете участвовать, начнется ровно в пять часов вечера первого ноября. Чем бы вы ни были заняты, – говорит Су, глядя прямо на меня, а затем на Тая, – не опаздывайте.

Глава 4

Подъезжая к дому, я замечаю, что маминой машины нет в гараже. Петунии нужно осмотреться, успокоиться и прийти в максимально дружелюбное состояние, прежде чем я объявлю своим домашним, что теперь у нас будет жить собака. Занести собачью лежанку, все сопутствующие аксессуары и саму Петунию в дом и остаться незамеченной – невыполнимая миссия. Кроме того, моя лодыжка нестерпимо болит, и мне вовсе не хочется нагружать ее еще сильнее. Я решаю занести внутрь сначала собаку. Посадить ее пока некуда, и я просто опускаю Петунию на ковер.

– Жди! – решительно командую я. Интересно, Эллина бабушка обучила ее базовым командам? Сейчас узнаем. Петуния не двигается с места. Обнадеживающий сигнал.

Какое-то время я смотрю на нее, и она, предположительно, смотрит на меня в ответ. Точно сказать сложно, потому что ее выпученные глаза направлены в разные стороны. Они располагаются на черной мордочке, которая сочетается по цвету с кончиками ушей, а остальное тело бежевое (или окраса «фавн», как написано в документах из приюта). Из нижней челюсти торчит маленький желтый зубик, и кажется, что язык великоват для такого рта, как у Петунии, потому что кончик языка высовывается рядом с зубом. Она очень милая, настоящая инопланетянка.

Игра в гляделки заканчивается, когда Петуния гавкает.

Гавканье – серьезный комплимент тому звуку, который она издает. Это скорее тявканье. В детском саду детей едва ли учат, что собачки говорят «чарп-чарп».

Но она снова это делает: «Чарп!»

– Привет, малышка, – говорю я, приседаю к ней и протягиваю руку, чтобы она могла меня обнюхать. На руку она не обращает никакого внимания, зато прыгает мне на ногу и начинает облизывать лицо. Она сваливается, снова прыгает, преисполненная решимости. Облизывая меня, она повторяет: «ЧАРП! ЧАРП! ЧАРП!» Я поднимаюсь. Вот был бы позор: позволить собаке сломать себе ногу через пять минут после того, как я принесла ее домой из приюта.

Я поворачиваюсь, чтобы сходить за остальными вещами, но мопс немедленно следует за мной. «Ну нет!» Я беру собаку на руки. Она довольно упитанная для таких скромных размеров. Не помогает и то, что она изворачивается, как короткая толстая гусеница. Наконец, она возвращается в центр комнаты.

– Жди. Жди меня здесь. И не двигайся.

Собака садится и смотрит на меня снизу вверх.

– Умница.

Я кладу руку на дверную ручку и сразу же чувствую горячее дыхание в районе лодыжек. Хвостик крендельком виляет из стороны в сторону. Петуния смотрит на меня, как будто говоря: «Кайф, а куда мы идем?»

Не-е-е-е-е-т. Вот же блин. Поучим команду «жди» поосновательнее в следующий раз. Сейчас же ее нельзя оставлять в гостиной. Но где тогда? В кухне? Нет, она там что-нибудь сожрет. В ванной? Точно нет, глядишь, еще оближет унитаз и заболеет. В моей комнате? Пожалуй.

В моей комнате она так извивается, что я случайно роняю ее в корзину с грязным бельем. Петуния остается в целости и сохранности. Что многое говорит о моей чистоплотности и хозяйственности.

Кровать выглядит самым уютным местом в комнате, и я решаю положить Петунию именно на нее. У меня никогда в жизни не было домашнего питомца. Единственным живым существом, которое принадлежало лично мне, была золотая рыбка, которую папа выиграл на карнавале в детском саду. Дома я достала рыбку из банки, в которой она сидела, чтобы с ней поиграть, но та внезапно сдохла. В свою защиту скажу, что мне было три года. Я думала, с питомцами можно играть. Папа помог мне выкопать могилку для золотой рыбки при помощи чайной ложки, а потом посадил одуванчики на едва заметный холмик свежей земли. Немного грустно понимать, что одно из самых ярких и живых воспоминаний об отце включает дохлую золотую рыбку. Папа умер, когда мне было четыре года. Думаю, детство бывает и похуже, но я чувствую, что вместе с папой ушли под землю и миллионы воспоминаний об отношениях отца и дочери.

У Петунии мягкая шерсть, я глажу ее и расслабляюсь. В отличие от рыбки, она наслаждается вниманием и лаской. Она сидит и смотрит на стену моей комнаты.

Я киваю в сторону флага, украшающего ее.

– Это «Юнион Джек». Из Англии.

Кажется, что одним глазом Петуния рассматривает постер «Желтой подводной лодки».

– А это постер одной песни группы «Битлз». Они тоже из Англии.

Мама училась в университете в Англии и до сих пор любит все британское. Это она купила мне флаг и постер.

Петуния кладет голову между лап и начинает лизать мое зеленое стеганое одеяло.

– А одеяло не из Англии, а с распродажи в магазине «Таргет».

Кажется, собака успокаивается, поэтому я делаю еще одну попытку уйти.

– Посиди спокойно, хорошо? Пожалуйста.

Я медленно иду к двери, даю волю внутреннему ниндзя. Молча, украдкой. Остается всего пара шагов. Черт, она меня заметила. Я первой добираюсь до двери и запираю Петунию внутри.

– Сейчас вернусь! – кричу я. Собака сразу принимается скулить и царапать дверь изнутри. Ее тявканье вызывает во мне жгучее чувство вины, пока я ковыляю вниз по лестнице, но, когда я оказываюсь возле машины, лая больше не слышно. Вещей много, и они тяжелые, правда, мне такой груз по силам. Лодыжка не в восторге от моего поведения, но при помощи двух здоровых рук и одной ноги я затаскиваю все наверх и прячу за дверью в своей комнате.

Стоило мне открыть дверь, как я вижу Петунию, которая грызет какую-то из моих картин в уголке. «Дьявол! Петуния, нет!» Я бросаю все в одну кучу и несусь к собаке. Она убегает от меня с холстом в зубах, но его размеры шестьдесят на девяносто сантиметров, так что собака скорее не бежит, а тащится по полу.

Я хватаюсь за картину и тяну ее на себя. Петуния смотрит на меня почти с улыбкой, счастливо пыхтит, как будто предвкушает следующую игру, которую я ей предложу.

– Плохая, ужасная собачка, – выговариваю ей я, рассматривая пожеванный уголок. Оглядываясь на Петунию, я замечаю, что она почти полностью убрала язык в рот, который снова сложился в гримасу неудовольствия. Псина сидит на поджатом хвосте с выпученными еще сильнее глазами (если такое вообще возможно), как будто не может понять, что она сделала, чтобы заслужить столь серьезное порицание.

– Да нет, все в порядке. Ты все еще хорошая собачка, – исправляюсь я, когда чувство вины перевешивает во мне фрустрацию. – Вроде как, – добавляю я себе под нос, внимательно изучая следы укусов на холсте.

Хуже всего пришлось одной стороне картины, где голый холст. Где задеты краски, можно пожирнее пройтись акрилом. Может быть, у Су получится заменить лоскуток холста сбоку. Я ставлю картину на мольберт в углу комнаты, а потом беру небольшую абстракцию, над которой сейчас работаю, и ставлю ее на туалетный столик. Хорошо, что этот мопс-пиранья такой мелкий.

Я выбираю место для лежанки и миски, и Петуния тут же семенит на перекус. Пока она фыркает и хрюкает, я стою перед овальным зеркалом в полный рост. Я делаю самое жизнерадостное и оптимистичное выражение лица из всех возможных и произношу: «Угадай, что произошло, мамочка! У нас появилась собака!» Нет, так не пойдет. Нужен план Б. «Можно мы ее оставим? Пожалуйста! Она потерялась! Куда мне еще было девать эту бедняжку? Она умерла бы от голода на улице вся в пыли и грязи!» Стоп, на самом деле Петуния довольно жирная псина. Черт, эта стратегия тоже не сработает. Да мама моя не испытывает потребности кого-то спасать. Она скорее такая мама, знаете, «соберись и утри нюни». Предложение Эллы – воспользоваться козырем своей травмы – с моей мамой точно не прокатит. Она скорее еще сильнее напряжется, что я подняла тему, которую нельзя поднимать.

Может быть, собака сама себя «продаст»? Разве можно без сочувствия взглянуть в эти выпученные глазки? Конечно, нет. Во-первых, потому что в оба ее глаза одновременно в принципе трудно взглянуть, но речь сейчас не об этом. Петуния смотрит на меня, из носа тянется сопля, и язык свисает изо рта, а с него вот-вот капнет на лапу длинная слюна. Не думала, что все будет так сложно.

Новый план: маме нельзя встречаться с Петунией, пока она не согласится оставить ее у нас.

Петуния бегает кругами по комнате. Слышится отрыжка, а может быть, это она так икает. Наконец собака останавливается и присаживается так, словно намерена сходить в туалет.

– Нет! – кричу я и срываюсь с места. – Здесь нельзя! – Нужно немедленно вывести ее на улицу. Если бы моя комната была на первом этаже, я выбросила бы ее прямо из окна. К сожалению, мне приходится подхватить ее на руки, вытянуть перед собой и поковылять вниз по лестнице. Она шевелит лапками в воздухе, как будто помогает нам обеим двигаться вперед. Примерно на середине лестницы я слышу, как открывается дверь в гараж. Пи-и-ип. Кажется, мы возвращаемся в комнату. «Ладно, может быть, можно сходить по-маленькому прямо в комнате, но только один раз». Я бросаю собачку в корзину с грязным бельем, ведь его все равно надо постирать, так? Еще одна репетиция улыбки перед зеркалом, но выражение лица выходит каким-то болезненным. Ну что ж. Сейчас с этим уже ничего не поделать. И я спускаюсь по лестнице одна.

– Привет, мам!

И почему я не додумалась хотя бы купить шоколадных конфет или чего-то такого? Подкуп, Натали, спасительный подкуп. Сама суть любой сделки с мамами.

– Привет, моя дорогая.

Мама кладет сумочку и снимает пальто. Темные волосы, как обычно, убраны в идеально аккуратную кичку на затылке.

– Как прошел день? Надеюсь, это был один из лучших рабочих дней в твоей жизни?

– Нормальный денек. Я снова попыталась убедить Марту ради разнообразия надеть что-то кроме джинсовой курточки со стразами, но она по-прежнему отпирается. Говорит, она носит ее с тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года и не видит причин изменять себе теперь. Я думала, хотя бы на семидесятилетие она позволит мне прикупить ей что-то новенькое, но куда там. – Мама вздыхает и поднимает взгляд к потолку, как будто спрашивает небеса, как так вышло, что ей приходится работать с такой странной дамой.

– Она же владеет «Взлетной полосой», значит, имеет право делать то, что хочет, так? Может быть, в этой куртке она была иконой стиля, когда магазин только открывался.

Мама внимательно смотрит на меня, и тут я понимаю, что сама себе вставляю палки в колеса.

– Натали, я не пропустила ни одного журнала «Вог» с девяносто шестого года. Я разбираюсь в моде. Те предметы одежды, которые она выбирает, никогда нормально не продаются, поэтому можно сказать, что главная в нашем магазине я.

– Мам, я знаю. Ты лучшая. Ей повезло, что ты на нее работаешь, и я не сомневаюсь, что скоро магазин перейдет тебе. – Я пытаюсь выровнять ситуацию, но, кажется, мама на эту удочку не попадется. Мы обе знаем, что она не сможет себе позволить выкупить Мартину долю.

– Как первый день учебы? – спрашивает мама.

– Классно!

– А Брент уже дома?

– Не-а. У него занятия до полседьмого.

Со стороны моей спальни раздается звук царапанья и – что еще хуже – чарп. У меня кровь застывает в жилах.

Мама роняет сумочку на пол. Брови ползут вверх по лбу прямо к линии волос.

– Это еще что?

Пару секунд я раздумываю, не сыграть ли в круглую дурочку и не сказать ли: «Ой! Откуда в моей комнате собака?»

Внезапно облезший лак на ногтях оказывается очень интересным. Когда мама замечает, что я не то чтобы сильно удивлена, ее глаза превращаются в щелки.

– Натали. Откуда этот звук?

– Понимаешь, мам, тут такое дело…

Петуния снова гавкает. Вообще не облегчает мне задачу.

Мама убирает за ухо воображаемую выбившуюся прядь и разглаживает и без того идеально выглаженные брюки.

– У нас что, собака в доме?

– Не совсем.

По примеру мамы я тоже решаю убрать за уши пару прядей. В моем случае реальных.

– Строго говоря, это не собака. Ну то есть технически да, собака, если размышлять с точки зрения биологии. Но эстетически она больше напоминает, я даже не знаю, свинью, что ли.

– У нас в доме свинья?

– Нет! Конечно, нет! Это не свинья, но и на других собак она не похожа. – Повисает неловкая пауза. – А что лучше для меня – чтобы она была похожа на свинью или на собаку?

Мама смотрит на меня и моргает. Разговор идет совсем не так, как я его себе представляла. Но вообще-то я и не думала, что он пройдет гладко. Так что, возможно, именно так я его себе и представляла. Нужно было попросить Брента закинуть маме идею с собакой. Его идеи ей всегда нравятся.

– Я сейчас ее принесу. Подожди минутку. – Хорошо, что у меня есть предлог выйти из этого разговора, даже если всего на пару секунд. Я открываю дверь в комнату, Петуния пулей вылетает в коридор и запрыгивает мне на руки. – Побудь немного славной, – шепчу я. – От этого может зависеть твоя жизнь.

Я подхожу к маме и говорю:

– Я ее сегодня принесла. – Достаточно ли я бодро и весело это говорю? Улыбайся, Натали. Радуйся приобретению. Зарази маму этой радостью. – Посмотри, какая милая! Разве она не прелесть?

Мама искоса смотрит на собаку, которую я держу под передние лапки на вытянутых руках, как Рафики держит Симбу в мультике про Короля-льва. Так у Петунии пропадает последняя видимость шеи, и голова погружается в складки кожи на плечах. Задние лапы торчат под странным углом, а потом она начинает извиваться в попытке сбежать. Это совсем не так обаятельно, как я думала.

Мама открывает рот от изумления. Такого я никогда раньше не видела. Когда у меня непроизвольно открывается рот, она говорит: «Прикрой рот, Натали. Ты что, изображаешь рыбку?»

Наконец она произносит:

– Эм-м…

Еще одно, что, по ее мнению, нам никогда не надо делать.

О боже.

– Она лишилась дома, – начинаю я. – Я несу за нее ответственность. – Петуния снова начинает извиваться, поэтому я прижимаю ее к себе и понимаю, что буквально не дышу.

Мама вздыхает.

– То есть в результате этой сцены я предположительно должна сделать вывод, что ты надеешься ее… оставить у себя?

– Ну, если ты хочешь, чтобы я ее посадила на пол, и она сидела бы там какой-то неопределенно долгий отрезок времени, то можно смотреть на нее и так.

– Хм-м… Нет. – Мама пренебрежительно машет рукой и уходит в кухню. Каблучки стучат по плитке, она открывает холодильник.

– Мам, у каждого ребенка должен быть домашний питомец.

– У тебя есть Плавничок.

– Рыбка Брента не считается. Она даже не моя!

Кроме того, строго говоря, рыбка Брента – это не Плавничок. Но я не очень хотела бы поднимать сейчас эту тему.

– Нам не нужна собака. – Мама закрывает холодильник и открывает морозилку. – Как насчет лазаньи на ужин?

Она имеет в виду, что собирается поставить в микроволновку замороженную лазанью. Я не против, потому что тот единственный раз, когда она попыталась приготовить настоящую лазанью с нуля, обернулся катастрофой. А вот посмотреть, что внутри пожарной машины, было реально интересно.

Мама берет орегано с полочки со специями, которая висит рядом с ее идеально чистыми дизайнерскими фартуками. Она снимает с лазаньи пластиковую крышку и сыплет сверху немного орегано. Нюхает то, что получилось, и, очевидно довольная результатом, ставит поддон в микроволновку. Потом включает ее.

– Мам, ну посмотри на нее, – предпринимаю я еще одну попытку. – Взгляни в ее печальные глаза.

Петуния уже сидит на полу и с тоской смотрит вверх. Потом она начинает тихонько поскуливать. Отлично.

Мама смотрит на собаку и опускается в кресло возле кухонного стола.

– С чего тебе вдруг захотелось собаку, Натали? Тебе же раньше никогда не хотелось собаку. Я так старалась обеспечить тебе хорошую жизнь, а теперь ты намекаешь, что она была недостаточно хорошей?

– Конечно, достаточно. Дело не в этом. Просто я увидела печальную бездомную собаку и подумала, что мы можем ее приютить. У нас такой счастливый, полный любви дом, что, мне показалось, мы можем поделиться им с еще одним живым существом, попавшим в беду.

Это все неправда, но, по-моему, я хорошо придумала. Мама же хочет слышать именно такие слова, правильно? Разве она может сказать, что я вру? Воцаряется молчание, наполненное жирными смыслами.

– А еще! Королева держит собачек! – Как я могла забыть про этот аргумент! – У королевы Елизаветы штук десять собак породы вельш-корги-пемброк. А ты всегда говоришь, что мы должны во всем равняться на королеву. Вот я и равняюсь.

Маму это все явно не переубеждает.

– Это существо не имеет ничего общего с вельш-корги, да и ты сама не королева. Вот когда мы переедем в Букингемский дворец, тогда и собаку себе заведешь.

И снова тишина. Аргументов остается не так-то много.

– Если ты заставишь меня отнести ее обратно в приют, ее там убьют.

– Но это же не моя проблема, так ведь? Нужно было подумать об этом до того, как принести ее домой. – В мамином голосе слышится решимость. Она на секунду задерживается взглядом на Петунии, но потом мотает головой. – Налью себе чаю.

Я стою у кухонной барной стойки, пока мама роется в шкафчике в поисках пакетика «эрл грея».

– Мам… – Об этом я сразу не подумала, но лучшим моим аргументом может стать правда. – Нам придется ее оставить, потому что меня об этом попросил кое-кто, кому известен мой секрет.

Мама замирает с чайным пакетиком в руке и поворачивается ко мне.

– Прошу прощения?

У меня пересохло во рту.

– В школе есть одна девочка, ее зовут Элла. Она в десятом классе. Она знает правду по поводу моей аварии и шантажом заставила меня взять из приюта эту псину.

Мамино лицо чернее тучи.

– То есть после всех моих предупреждений ты ни одного дня не смогла провести в школе без того, чтобы тут же не рассказать кому-то правду?

– Я пыталась! И я не виновата!

– Да ты никогда у нас не виновата, не так ли? – Мама снова пытается сделать себе чай, но кажется, что она тычет в воду не пакетиком, а ножом.

Я не собираюсь плакать. Я обхватываю себя руками.

– Мам, Элла была на месте аварии. Она сама все видела. Разве в этом есть моя вина? Я не знала, что кто-то мог все видеть.

Немного чая переливается через край чашки. Мама прекращает тыкать в него пакетиком и берет бумажное полотенце. Она вытирает пролившийся чай, складывает руки на груди и переводит на меня внимательный взгляд.

– И она сказала, что тебе нужно взять из приюта это… существо или она сделает что? Расскажет про тебя всей школе, как журналист желтой газеты? Сколько она знает?

– Я не в курсе. – Я еще крепче обнимаю себя. – Думаю, она подозревает меня в том, что… что это была попытка суицида…

Мамины плечи сжимаются и каменеют, словно она услышала ужасное бранное слово.

– Кажется, она не знает, ну, о моем состоянии. – Мама уже так напряглась, что я не осмеливаюсь произнести «биполярное расстройство». – Мне очень жаль. Она ничем конкретным не угрожала, но я почувствовала, что какие-то угрозы все же подразумеваются. Для чего еще ей просить меня взять собаку ее бабушки? Да и конкурс на звание королевы школы всего через несколько недель. Если многие узнают правду, они начнут задавать вопросы. Это может мне навредить.

Мне, честно скажу, на это звание плевать. Но для мамы оно означало бы исполнение ее американской мечты: у нее уже есть декоративный белый заборчик вокруг дома, сын-бейсболист с университетской стипендией, для полного счастья осталось только чтобы дочка стала королевой школы. Конечно, она не позволит одной несчастной собачке разрушить образ полного благополучия.

– Натали, я столько раз предупреждала тебя быть осторожнее. На что еще я, по-твоему, должна пойти, чтобы твоя тайна не всплыла?

– Больше ни на что, обещаю. Я буду самой осторожной на свете.

Можно подумать, что моя тайна заключается в том, что мы русские шпионы. Однако в этом случае ее стремление к тому, чтобы наша семья выглядела идеальной, играет мне на руку. Я задерживаю дыхание. Других аргументов у меня не осталось. Если это не сработает, велик шанс, что Петуния и правда погибнет. И хотя я знаю эту собаку всего около часа, от одной мысли мне становится плохо.

В такие моменты мне хочется, чтобы папа был жив. Может быть, его было бы проще уговорить. Мама так близка с Брентом, что иногда я начинаю подозревать, что больше похожа на отца.

Петуния подбегает к маме и лижет ее туфлю. Мама не двигается.

– Если она помочится на пол или на мебель, ноги ее здесь больше не будет.

– Разумеется, – киваю я. Заметка на будущее: вытереть лужу в моей комнате как можно скорее.

– И где она будет спать?

Я воспринимаю это как сигнал, что скоро моя операция увенчается успехом.

– У нее есть лежанка. И она может спать в моей комнате.

– Но не на твоей кровати. Я не позволю ей пускать слюни на твое покрывало.

– Фу, гадость. Ну конечно я не позволила бы ей спать в моей постели. – Заметка на будущее номер два: затереть то место, которое она обслюнявила.

Мама трет виски и садится на стул.

– Кажется, мигрень начинается.

У нее никогда не было мигрени, но каждый раз во время стресса она утверждает, что чувствует ее приближение.

– Так ты согласна?

В ответ снова молчание. Я так часто задерживаю дыхание, что, скорее всего, врежу собственным легким.

– Сначала пробная неделя. Не слишком к ней привязывайся. Возможно, она все-таки поедет обратно в приют. – С этими словами мама наклоняется, чтобы погладить голову Петунии. – А имя у нее есть?

– Петуния.

– Это просто ужас.

– Не я его выбирала.

Мама вздыхает и встает со стула.

– Пойду переоденусь.

Она проходит мимо нас и поднимается наверх.

Петуния смотрит на меня в замешательстве, и я улыбаюсь ей в ответ.

– Умница. – Я беру ее на руки. – Хорошая, очень хорошая девочка.

Глава 5

– Клянусь, если мы не выиграем, я спрыгну с моста.

Бринн скачет на месте от возбуждения.

Я морщусь от такой нетактичности и думаю, стала ли бы она говорить такие слова, если бы знала правду.

Вечер пятницы, мы пришли на футбольный матч, за которым, как обычно, последует совместная ночевка. Обычно мы втроем ночуем у меня, потому что Сесили втрескалась в Брента. На этой неделе Бринн и Сесили радостно ждут встречи с моим новым питомцем. Надеюсь, Петуния не помочится на что-нибудь, пока меня нет. Мама пока не выкинула ее за дверь, но произошел инцидент с цветком в горшке. Грязи была целая куча. Еще один секрет в мою копилку.

Счет в конце четвертого периода 21:21, и у нас остается двенадцать секунд, чтобы вырвать победу у соперников из другой школы. Каждый год все очень ждут этого матча. Охранники таятся по углам, готовые к тому, что в любой момент толпа орущих фанатов начнет драку, как это случилось после прошлогодней игры. Один школьник даже в больницу тогда попал. Дух соперничества у нас довольно силен.

У нашей команды остался последний, четвертый даун, филд-гол, скорее всего, им не по плечу. Обе команды кучками уходят на тайм-аут. На поле выпрыгивают чирлидерши в каштаново-золотых униформах. Сесили – капитан их команды. Я тоже раньше была чирлидершей, пока в прошлом году не ушла из команды и не занялась бегом по пересеченной местности. Бринн всегда говорит, что летать по воздуху – это страх Господень и что она лучше поболеет на трибуне. Сесили вынимает огромный картонный ключ и машет им перед болельщиками, намекая, что пришло время позвенеть ключами в этой «ключевой игре» сезона.

Я трясу в воздухе ключами вместе с другими старшеклассниками. Чувствую себя немного глупо, но хуже было бы оставить их в сумочке. Девяти- и десятиклассники сидят на трибунах выше нас. Поскольку ключей от машин практически ни у кого из них нет, они трясут электронными ключами для входа в школу, которые висят у них на шее на специальном шнурке. Элла сидит там наверху и ничем не трясет. Она видит, что я смотрю на нее, и машет мне, мол, иди сюда. Почти вся толпа на ногах, но она сидит отдельно справа от болельщиков. У нее на коленях лежит раскрытая тетрадь, а рядом на сиденье какой-то учебник. Не может же быть, чтобы она делала домашку?

Все вокруг громко кричат, так что я не слышу, что она пытается сказать. Она снова машет мне рукой, подзывая к себе. Я показываю рукой на поле. Она что, не видит, что это важная игра? Но Элла не отступает.

Я поднимаю раскрытую ладонь и одними губами произношу: «Пять минут».

Она так же беззвучно отвечает: «Прямо сейчас».

Ну нет, это невозможно. Только не сейчас. Через пару секунд я уже не трясу ключами. Она что, узнала всю правду? Я и правда претендую на звание королевы школы. В нашей школе королеву выбирают голосованием. Школьники отдают свои голоса за старшеклассниц, которых считают «добрыми, прилежными и подающими хороший пример юным членам школьного сообщества», но чаще всего в итоге все равно выигрывает та, у кого больше всего друзей. Я, конечно, точно не знаю, сколько у кого друзей, но вот Сесили – капитан команды чирлидерш и поэтому очень популярна в школе. У Бринн больше тысячи подписчиков на ютьюбе, и поскольку основной контент канала так или иначе связан с событиями, происходящими в школе, многие из подписчиков ходят по одним коридорам с нами. Я когда-то довольно неплохо бегала, в прошлом году была президентом класса и дважды стала лауреатом школьной художественной выставки. К тому же я дружу с Сесили и Бринн. У меня неплохие шансы, но, если по школе понесется слух, что я осознанно врезалась на машине в дерево, со всеми мыслями о победе можно попрощаться. И что же тогда мама напишет в нашем рождественском письме?

Рождественские письма – мой главный кошмар. Мама каждый год пишет по такому письму, это что-то вроде краткого рассказа о том, как все было шикарно в нашей семье в уходящем году. Команда Брента в Лиге малышей выиграла турнир! Натали попала на доску почета! (Кстати, в том году я в первый раз выиграла в школе художественный конкурс. Можно было на этом остановиться и все равно быть упомянутой в мамином письме.) Однажды мама заставила Брента сфотографировать ее с кустом томата, чтобы продемонстрировать, какой у нас прекрасный сад, хотя весь «сад» и заключался, по сути, в одном этом томате. И через неделю его сожрали какие-то жучки. Мама за несколько месяцев начала обдумывать, что напишет в долбаном рождественском письме.

В этом году она уже все написала. Вся гордость в письме этого года распределяется между бейсбольной стипендией Брента и моей победой в конкурсе «Королева школы». Мама даже местечко для фото оставила, на нем буду я в сверкающей короне. А если я не выиграю, какое фото она туда наклеит? Фото моей искореженной машины? В этом году она особенно активно борется за наш идеальный внешний вид, который не стыдно предъявить на фото. Поскольку я подпортила эту идеальную картинку, мне кажется, что я непременно должна теперь все исправить.

Скорее всего, моими главными соперницами в конкурсе будут две мои лучшие подружки, но мы втроем утверждаем открыто, что нам совершенно наплевать на этот статус. К сожалению, я подозреваю, что все мы врем. Я не дам Элле испортить мои шансы на победу. Я бросаю ключи в сумочку.

– Ты куда? – орет Бринн, перекрикивая улюлюкающую толпу.

– В туалет! – ору я, не представляя, что еще сказать.

– Ты что, шутишь?! До конца тайм-аута всего десять секунд! – Бринн вытаращила глаза так, будто я только что объявила, что перехожу в школу к соперникам.

Сесили по-прежнему машет гигантским ключом и вопит: «Вперед, пантеры!»

– Мне правда надо идти!

Я проталкиваюсь сквозь толпу старшеклассников и направляюсь к проходу. Надеюсь, повод у этого всего достойный.

– Что случилось? – спрашиваю я, когда добираюсь до Эллы, мучаясь одышкой.

– Мы с тобой не разговаривали с тех пор, как ты написала мне в «Снэпчате» и сказала, что забрала себе Петунию. Как она?

Я несколько раз моргаю. Перевожу взгляд на поле, потом снова на Эллу. Я чего-то явно не понимаю.

– Ты правда позвала меня сюда за двенадцать секунд до окончания игры, чтобы спросить, как поживает твоя собачка?

– Это собачка моей бабушки, а не моя. А еще ты взяла ее к себе домой, значит, чисто технически, она твоя собачка.

– Я… Не могу… Ты серьезно? Ты не могла подождать окончания игры?

– Хлои всегда спешит сразу уйти со стадиона. После игры у меня не было бы ни единого шанса, а еще я пятнадцать минут пыталась привлечь твое внимание.

– Понимаю, но… – Глубокий вдох. Управляй своим терпением, Натали. – Это же финальная игра.

– А, точно. – Элла так говорит, как будто это только что пришло ей в голову. – Если верить статистике, мы сегодня выиграем. – Она поднимает вверх свой блокнот. – А угадываю я в семидесяти четырех процентах случаев. Так что сегодня победа, скорее всего, будет за нами. И вообще, у тебя же теперь собака. Кому сдался этот футбол?

– Мне сдался! – выкрикиваю я немного истерично. – Честно. И всем этим людям! – Я показываю рукой на болельщиков. – Кажется, тут только тебе все равно!

– Ладно.

Игроки в полной готовности присели на корточки на линии розыгрыша.

– Смотри свою игру. А про Петунию поговорим через минуту.

Элла открывает учебник и начинает читать про Американскую революцию.

Когда дают сигнал к началу игры, все вокруг начинают кричать. Я тоже выкрикиваю: «Вперед, пантеры!», но как-то нелепо громко поддерживать команду, когда человек рядом читает учебник. Ладно, посижу тихонько. Я скрещиваю пальцы на обеих руках, изо всех сил желая нашим парням победы.

Толпа становится еще громче. Первый розыгрыш! Мы стабильно закрепляемся в той части поля, откуда удобно бить филд-гол. До конца игры остается пять секунд, и все зависит от нашего кикера. Команда соперника берет тайм-аут.

Когда улюлюканья затихают, Элла поднимает голову от учебника:

– А ты знала, что слово «независимость» ни разу не встречается в Декларации о независимости? Какая-то дичь!

Она качает головой, и я делаю тоже самое. Только вот я качаю головой из-за того, что она считает войну за независимость США интереснее игры на поле.

– Нет, я не знала. А ты знаешь, мы в ближайшие пару минут выиграем или проиграем?

– А что там? – Она отвлекается от учебника и, прищурившись, смотрит на табло. – Так, ну мы можем забить филд-гол. Кто кикер?

– Джонсон.

– У него хорошая статистика. Мы в шоколаде.

И Элла возвращается к чтению.

– Ничего мы не в шоколаде! У него могут отнять мяч! Он может промахнуться! Может возникнуть миллион препятствий!

– Знаю, – пожимает плечами Элла. – Но по теории вероятности мы выиграем. Вот и все.

– А если проиграем?

– Если проиграем, то Хлои мне придется искать еще быстрее, потому что она будет злая, как черт, и у меня останется еще меньше времени поговорить с тобой о Петунии.

– То есть тебя только это беспокоит?

Элла поднимает взгляд от учебника и смотрит прямо перед собой.

– Честно говоря, да.

И снова возвращается к чтению.

Не представляю, как можно так легкомысленно относиться к игре, которая разворачивается прямо у тебя под носом? К такой напряженнейшей борьбе?

– Пойду обратно к старшеклассникам.

Кажется, тайм-аута мне хватит ровно на то, чтобы вернуться к своим друзьям.

– Нет, погоди! – говорит Элла. – Сразу после окончания игры мне надо будет идти к машине Хлои. Она разозлится, если придет, а меня нет. Если ты пойдешь к своим, я точно потеряю тебя в толпе после окончания матча.

– Я скажу Хлои, чтобы она тебя подождала.

Это вполне реально, она учится в моем классе.

– Это вряд ли. Она тебя терпеть не может.

Мой взгляд прикован к игрокам на поле, они вот-вот разойдутся по своим позициям после окончания тайм-аута, но потом до меня доходят Эллины слова.

– Подожди, что?

Я начинаю поворачиваться к Элле, но потом передумываю и перевожу взгляд на поле.

– А знаешь что? Мне плевать.

Игроки снова выстраиваются на поле, и время, за которое я могла бы спуститься на трибуну старшеклассников, иссякает. Черт! Я прячу лицо в ладонях.

– Черт, я тебя раздражаю? – Элла захлопывает книгу. – Погоди, я могу притвориться старшеклассницей. – Она встряхивает лохматой гривой, которая кажется еще кучерявее от сегодняшней влажности, встает и начинает кричать: «О Господи! Вперед, пантеры! Давай, давай, давай! Я надеюсь, мы выиграем, и я смогу с вами пообжиматься на трибуне, притворяясь, что никто нас не видит!»

Несколько удивленных десятиклассников поворачиваются к нам. Я краснею, но не могу сдержать смеха.

Элла садится обратно в кресло и смотрит на меня совершенно серьезно.

– Ну как? Похоже? По-моему, очень.

– Ты такая… – Я прерываюсь, никак не могу подобрать слова, чтобы ее описать.

Элла снова открывает учебник. Игра возобновляется, и все снова вскакивают на ноги и начинают визжать.

Я тоже подпрыгиваю.

– Вперед, пантеры!

Мяч в воздухе.

– Давай, давай, давай, давай!

Удачная подача. Я кричу во все горло и оглядываюсь в поисках кого-то, кого можно обнять. Элла спокойно читает учебник истории. Я обнимаюсь с ребятами из десятого класса, стоящими неподалеку. Наконец я возвращаюсь к Элле, и она закрывает учебник.

– У меня есть примерно три минуты. – Она бросает взгляд на часы. – Как там Петуния?

Я сажусь в кресло, и до меня вдруг доходит:

– Так ты меня не шантажируешь? Ты правда волнуешься за собаку?

Я через столько всего прошла – и все впустую? Весь тот спор с мамой – пустая трата времени? Во мне загорается огонек гнева, но я не могу понять, на кого я злюсь: на Эллу, которая, сама того не зная, шантажировала меня, или на себя, за то, что так ревностно охраняю свой секрет.

Ну и опять же, если бы не Эллин «шантаж», Петуния могла бы до сих пор сидеть в одной из этих жутких приютских камер. А может, и того хуже. Когда я представляю ее и без того морщинистую мордочку в одиночестве или страхе, гнев внутри меня утихает. Какая разница, как ко мне попала эта бедняжка? Ей в любом случае нужен был дом.

– С чего мне тебя шантажировать? – Элла, кажется, сбита с толку. – А, ты про аварию?

– Тсс! – Я оглядываюсь, вдруг кто услышал.

– Натали, тут каждая собака в курсе, что ты попала в аварию.

А. Точно.

– Ну, я не про саму аварию, а… ну ты понимаешь… про другое.

Элла поправляет очки.

– Ты попросила меня никому об этом не говорить.

– Знаю. Просто некоторые обещают хранить секреты, но все равно пробалтываются. Или угрожают, что кому-то расскажут. – Зачем я дарю ей столько идей? Как тупо было сюда подняться.

– Угрожать кому-то – это как-то сложно. – Элла откладывает учебник. – Я же сказала, что никому не скажу. И я не скажу. Шантаж – это не мое. Я что, по-твоему, похожа на криминального авторитета?

Криминального авторитета, одетого, как Элла, осмеяли бы как миленького. На ней сегодня безразмерный серый свитшот и бирюзовые вельветовые штаны. Куда уж дальше от костюма криминального авторитета.

– Кажется, нет. Но спасибо.

– Пожалуйста. – Элла закатывает глаза. – Осталась одна минута. Про Петунию-то поговорим или как?

Глава 6

Элла была права: пробраться через толпу после окончания матча оказалось непросто. Вокруг много кричащих фанатов, но я не вижу ни одной драки. Кажется, охранники хорошо справились со своей работой. На то, чтобы найти Бринн и Сесили, у меня уходит пятнадцать минут.

– Ты серьезно была в туалете? – спрашивает Бринн. – Мы все видели со второго ряда! Феноменальное окончание игры.

– Знаю. Я все видела с верхних рядов. – Сесили и Бринн невозможно было бы объяснить, почему я тусовалась с Эллой, так что я о ней не упоминаю. Возможно, мне не придется больше с ней общаться, ведь она как будто бы и не думает меня шантажировать.

Странно, но мысль о том, что Элла может окончательно исчезнуть из моей жизни, расстраивает меня сильнее, чем я думала. Есть какой-то особый кайф в том, что она плевать хотела на мнение других. Я таких людей раньше не встречала.

Мы уходим не сразу. Сесили, как обычно, окружают ее поклонники, Бринн берет интервью у болельщиков для своего ютьюб-канала. Какие-то ребята подходят и спрашивают про мою аварию и травмы. Я рассчитывала, что эта новость к сегодняшнему моменту уже устареет, но она будто бы становится моей визитной карточкой и чуть ли не поводом для гордости. Мне это не нравится. Будет довольно мерзко, если я стану королевой школы только из-за автомобильной аварии. Не хочется выигрывать только благодаря чужой жалости. Я хочу выиграть, потому что вызываю у людей симпатию.

Добравшись наконец до моего дома, мы видим припаркованную у крыльца незнакомую машину. Мама работает за столом в столовой. Она сообщает, что машина принадлежит другу Брента, который ходит с ним на химию.

– Они там внизу занимаются, не надо их беспокоить. У них скоро какая-то серьезная контрольная.

Сесили заметно грустнеет.

– Мы же с ночевкой, – говорит Бринн. – Увидишь его попозже.

Сесили притворяется, что не понимает ее реплики.

– Что? Да мне вообще все равно. Побоку. – Она смотрит прямо на Бринн, а потом косится на мою маму, как будто хочет сказать: «Да заткнись ты, она же слушает».

Но Сесили ошибается. Мама полностью поглощена поисками чего-то важного в интернете.

В гостиной Сесили спрашивает:

– А собаку твою можно уже увидеть?

Раз уж Брента увидеть ей не судьба, можно довольствоваться хотя бы собакой.

Петуния в моей комнате. Стоит мне появиться на пороге, как она вскакивает, бежит ко мне, начинает лизать лицо. Брент выводит ее на улицу, пока я в школе, но каждый раз, когда я прихожу домой, она ведет себя так, словно с тех пор, как она видела человеческое существо, прошло как минимум миллион лет.

– Успокойся, малышка. – Я глажу ее, но утихомирить собаку не получается. – Пойдем познакомимся с новыми подружками. – Я несу ее извивающееся тельце на первый этаж. Когда я ставлю ее на пол, Петуния тут же уносится в гостиную на такой скорости, что поскальзывается на деревянном полу и впечатывается мордой в диван. Она отпрыгивает назад в изрядном изумлении, но быстро приходит в себя и начинает всем улыбаться, словно говоря: «Я в порядке! Давай играть!»

Сесили и Бринн синхронно поднимают брови.

– Знаю, знаю, она немного чокнутая. Я теперь называю ее Туней, какая из нее Петуния.

– Просто для ясности уточню, – говорит Бринн, – ее морда была такой вдавленной до того, как она влетела в диван, так?

Петуния в восторге от этой шутки. Она пытается запрыгнуть на диван, чтобы быть поближе к моим подружкам, но для этого ей не хватает роста, и мопс плюхается на пол.

– Бедняжка! – восклицает Сесили и поднимает Петунию на диван.

– Нет, не делай этого! – Мама видела? Фух. Все еще смотрит в экран компьютера. – Туне нельзя залезать на мягкую мебель, – шепчу я. – Мама меня убьет. А потом, возможно, и ее.

Сесили садится на пол, чтобы погладить Петунию. Туне такое внимание очень нравится, она начинает тявкать и лизать лицо Сесили. Лаять и лизаться ей тоже никто не разрешал, но мы еще только изучаем правила хорошего тона.

После того как тема знакомства с моей собакой утрачивает свежесть и новизну, мы втроем переходим к обычным разговорам после финального матча. Мы болтаем о школе, о людях, которые в ней учатся, о том, что каждая из нас собирается делать после выпускного. Бринн загружает видео на свой канал, Сесили салфетками стирает с лица временные татуировки со слоганами. Через несколько минут нас затягивает разговор о том, где прикольнее было бы жить – во Франции или в Италии, когда я слышу голос мамы: «Вот дерьмо».

И через секунду срабатывает пожарная сигнализация. Уэ-э-эу! Уэ-э-эу! Уэ-э-эу!

Я зажимаю уши ладонями. Петуния начинает выть, но это такой особый вой мопса, скорее напоминающий протяжный напряженный «чааарп», который почти так же сильно раздражает, как сигнализация. Мы бежим в кухню, но натыкаемся на стену дыма. У меня дерет горло. Я размахиваю руками, и сигнализация снова атакует мои уши. Черт!

– Мам? Ты жива?

Мама размахивает перед носом прихваткой.

– Откройте окно! Откройте дверь!

– Я звоню в службу спасения! – Бринн выхватывает из кармана смартфон.

– Нет! Никакой службы спасения! – кричит мама. Ее ладони хаотично порхают, как пульверизатор «Крейзи Дейзи», на бешеной скорости разбрызгивающий воду по саду. Мы играли с таким в детстве. – Не хочу, чтобы соседи развели тут суету.

– Духовка горит, – говорит Сесили. – Разве не нужно что-то с этим сделать?

– Вообще-то я в курсе, что она горит, – огрызается мама.

Петуния растворяется в густом дыму, и я пытаюсь поймать ее в кухне. Моя лодыжка от этого не в восторге, я вынуждена снизить скорость. Мама открывает кран и вставляет насадку-брызгалку. Она направляет струю на открытый духовой шкаф, а попадает прямо мне в лицо.

– Эй, мам, ты брызгаешь в меня!

– Уйди с дороги!

Я приседаю, чтобы струя могла пройти у меня над головой. Ой, а внизу, оказывается, меньше дыма. Получается, что день пожарной безопасности в начальной школе не зря прошел. Я начинаю ползать по полу и звать Петунию. Языки пламени лижут внутреннюю поверхность духового шкафа, и мамины попытки их затушить пока не увенчиваются успехом.

– Я реально сейчас позвоню в службу спасения, – говорит Бринн.

В этот момент дверца духовки закрывается и чей-то голос произносит:

– Дверцу не открывайте. Весь кислород выгорит и огонь затухнет. Все совсем не так плохо, как кажется. Пожары в духовках просто много дыма дают.

Погодите-ка. Я знаю этот голос.

Сквозь завесу дыма я вижу, что какой-то парень снимает куртку и начинает выгонять ею дым в сторону окна, только что открытого Брентом. Снизу мне хорошо видны его ноги. Парень обут в биркенштоки.

О нет! Это он.

Ох… Ура?

Ну нет, я ползаю по полу кухни, как малыш. Внутренне я снова возвращаюсь к «О нет!» Я поднимаю глаза, в дыму его лицо видно едва-едва. Кажется, он меня узнал. Я совсем не так представляла себе нашу следующую встречу.

Мама хватает швабру и начинает яростно бить ручкой по детектору дыма, пока сигнализация наконец не затихает.

– Вот, – говорит она, довольно вздыхая. – Так потише.

Тогда включается сигнализация в прихожей.

– Да вы что, шутите, что ли? – Мама бежит в прихожую, чтобы атаковать и тот детектор.

– Огня больше нет? – спрашивает Тай, по-прежнему выгоняя дым в окно. Как он может сохранять такое спокойствие?

Туня считает, что я с ней играю, и все время от меня ускользает. Я оставляю попытки ее поймать.

– Сейчас проверю. – Я тянусь к дверце духовки.

– Не открывай!

Тай хватает меня за руку. Клянусь, это прикосновение горячее самой духовки. Разве такое возможно?

– Нельзя запускать кислород.

Тай отпускает мою руку и возвращается к окну, где продолжает разгонять пелену дыма.

Ах да. Точно. Я присаживаюсь на корточки и заглядываю в окно духовки. Ярко-оранжевых языков уже не видно, кажется, это хороший знак.

– Вроде потух. Хотя в таком дыму особо ничего не видно.

Тай кладет свою зеленую куртку на пол и тоже наклоняется к духовке. Мы заглядываем в нее вместе, наши лица оказываются на смущающе близком расстоянии друг от друга.

– Кажется, потух, – говорит он. – Думаю, мы в безопасности.

– Брент, с тобой все хорошо? – кричит Сесили сквозь завесу дыма.

Мама добивает детектор дыма в прихожей. Звук ломающегося пластика смешивается с визгом сигнализации.

– Мам! – кричит Брент. – Перестань его ломать! – Он вздыхает. – Погоди, Тай. Я сейчас вернусь.

Дым немного рассеивается, и я встаю. У Тая зеленые глаза в коричневую крапинку, как лист, который начал менять цвет.

– Привет. Не ожидал тебя тут увидеть. Ты же Натали, да?

– Да. Я сестра Брента. – Должно быть какое-то правило, запрещающее симпатичным парням появляться без предупреждения. Счастье, что я еще не успела переодеться в стандартный для ночевки с девчонками спортивный костюм и смыть макияж. На мне по-прежнему футболка с эмблемой нашей команды по футболу и джинсы скинни.

Но при этом с волос капает вода, и тушь, наверно, растеклась под глазами, и я теперь похожа на енота. Я явно не в лучшей форме.

Он снимает бейсболку (сегодня с эмблемой «Чикаго Кабс») и пытается разогнать дым между нами.

– Я видел зимнюю сцену, над которой ты работаешь в мастерской Су. Ты потрясающе рисуешь.

– Спасибо. – Так говорят абсолютно все, кто видел мои работы, но его похвала весит чуть больше. – Я рада, что тебе понравилось.

Петуния нарезает круги вокруг куртки Тая, а потом присаживается…

– Нет! Петуния! – Я подхватываю собаку на руки и бегу к двери в сад, стараясь не обращать внимания на боль в лодыжке. Тай смеется. Петуния мочится всю дорогу до двери, так что к тому моменту, как мы оказываемся на улице, делать ей там уже нечего. Она садится на траву и смотрит на меня в полном изумлении. Изо рта торчит кончик розового языка.

– Туалет у тебя на улице. – Я уже миллион раз за неделю произнесла эту фразу. – На улице!

– Она, наверное, испугалась. – Сесили подходит ко мне сзади. – Вообще-то было страшно. Я, кажется, сама немного описалась.

– Я серьезно чуть не позвонила в службу спасения, – говорит Бринн. – Твоя мама по-прежнему машет шваброй и крушит все детекторы дыма в доме, но все, кому повезло не быть детектором дыма, уже в безопасности.

– Туня наделала на куртку Тая. – Я снова корчу злобную гримасу, а собачка по-прежнему улыбается.

– Тай? – спрашивает Бринн.

– Тот новый парень. Он друг Брента.

– Блин. Стремно.

Сесили потирает себе предплечья.

– Если она уже сделала все свои дела, можно мы пойдем в дом? Холодина.

Мы втроем смотрим на Петунию, она смотрит на нас, будто пытается понять, что происходит.

– Думаю, да, она уже готова.

Петуния идет за нами в дом. Внутри пахнет гарью, но видимость улучшилась. Кажется, кризис миновал. Мама выуживает что-то из духовки.

– Что это было? – спрашиваю я.

– Пицца-роллы. Хотела, чтобы Брент и его друг чем-то перекусили, и совсем про них забыла. – Мама вынимает противень с маленькими обугленными роллами. – Думаешь, этими угольками можно будет воспользоваться летом? – Мама едва слышно усмехается.

Куртки Тая нигде не видно, наверное, он ее поднял. Боже мой. Маме нельзя знать, что Петуния не так уж хорошо приучена к туалету. Надеюсь, она не видела мокрые следы.

Тай и Брент в гостиной обсуждают, какое кино посмотреть.

– Не похоже, чтобы вы к химии готовились, – подкалывает Сесили.

– Да мы несколько часов все это учили, – отвечает Брент. – И заслужили перерыв, особенно теперь, когда наш перекус отошел к праотцам.

Я представляю Тая подружкам, и он спрашивает, не хотим ли мы посмотреть кино вместе с ними.

– Конечно, – тут же отвечает Бринн. Она плюхается на диван прежде, чем кто-то из нас успевает возразить. Сесили усаживается на кушетку, положив ногу на вторую половинку, как будто занимая Бренту место.

– Мне очень стыдно, что такое произошло с твоей курткой, – говорю я Таю. – Правда. Я ее постираю.

– Да ничего страшного. – Он показывает на куртку, которая лежит горкой на полу. – Сопутствующие потери во время сентябрьской атаки пицца-роллов. Повезло, что отделались малой кровью.

Он шутит, но я вся горю от стыда и смущения.

– Нет, я серьезно. – Я хватаю с пола куртку. – Давай я все-таки ее постираю. – Я иду за целлофановым пакетом, чтобы убрать куртку и больше ничего не перепачкать.

Когда я возвращаюсь в комнату, кино уже началось. Бринн и Тай сидят в разных углах дивана, а Сесили все-таки усадила к себе Брента. Единственное оставшееся свободное место – между Бринн и Таем. Я не хочу садиться рядом с Таем. Со всеми бойфрендами у меня всегда все заканчивалось катастрофой, и сейчас у меня вообще нет эмоционального заряда на еще одну. Мама всегда говорит, что встречаться с кем-то в старшей школе – это пустая трата времени. И пока все только подтверждает ее слова, хотя ей я в этом в жизни не признаюсь.

Я беру плед со спинки кушетки и сажусь на пол спиной к дивану.

– Можешь сесть сюда, – говорит Тай. Он показывает на место возле себя.

– Мне и так хорошо. Люблю сидеть на полу.

Бринн смотрит на меня с непониманием.

– Что-что?

– Сидеть на полу полезнее для осанки, – говорю я несколько вызывающе. Насколько я знаю, так и есть. Я переключаю внимание на телевизор и притворяюсь, что мне так комфортно.

Нужно расслабиться и на пару часов полностью отключить мозг. Но, к сожалению, мой мозг как раз начинает разогреваться. Испуг из-за пожара, стыд из-за испорченной куртки… Я чувствую, что со мной что-то происходит. Свет выключен, на экране мелькают кадры скучного кино, а мой мозг начинает разгоняться. Это плохо. Когда мой мозг разгоняется, его бывает очень сложно затормозить.

Bepul matn qismi tugad.