Kitobni o'qish: «Легкий аллюр»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Руководитель проекта: Дарья Башкова

Арт-директор: Юрий Буга

Редактор: Марина Кокта

Корректоры: Марина Угальская, Ольга Улантикова

Дизайнер: Денис Изотов

Верстка: Кирилл Свищёв

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout^®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Éditions Gallimard, Paris, 1995

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

⁂

У моего первого возлюбленного желтые зубы. Мне два года, два с половиной, и я смотрю на него во все глаза. Он пробирается сквозь зрачки прямо в сердце маленькой девочки и там устраивает себе нору, дом, логово. Мой первый возлюбленный и сейчас там, в эту самую минуту, пока я с вами тут разговариваю. Никто так и не сумел с ним сравниться. Никто не сумел проникнуть настолько глубоко. Я впервые влюбилась, когда мне было два года, – в самое благородное существо из всех возможных: после ни один не сможет с ним тягаться, никто и никогда не займет его места. Мой первый возлюбленный – волк. Настоящий волк, с мехом и запахом дикого зверя, с зубами, желтыми, как слоновая кость, с глазами, желтыми, как мимоза. Отблесками желтых звезд на горе, поросшей черной шерстью.

Мои родители с криком выскакивают из фургона, сейчас ночь, другие фургоны один за другим освещаются, выходят все: клоун, наездница, жонглер, женщины, другие дети, в ночных рубашках, в пижамах или полуголые, все зовут меня, опускаются на корточки и заглядывают под грузовики – посмотреть, а вдруг я там спряталась, заигравшись, да так и уснула, такое уже не раз случалось. Они расходятся по городской площади, снова зовут, уже даже не зовут, а кричат, в соседних домах начинают зажигать свет, люди злятся, возмущаются тем, что кто-то нарушает тишину, грозятся вызвать жандармов. Находит меня моя тетушка. Она подбегает то к одному, то к другому, умоляет всех замолчать, показывает жестами, чтобы бесшумно следовали за ней. И вот цирк в полном составе приближается к клетке: дверца приоткрыта, я лежу на соломе, позолоченной от мочи, глаза закрыты, детская головка покоится на брюхе волка. Я сплю. Сплю невинным безмятежным сном.

Волк был родом из польских лесов. Его выставляли напоказ, чтобы завлекать зрителей, пока идет установка шатра. Ни в одном номере он не участвовал. Волки дрессуре не поддаются. Люди приводили детей взглянуть на черного принца из волшебных сказок, на надменного зверя. Им не раскрывали правды о том, что волк этот безобиднее кролика, что наездница кормит его с руки и что в этой горе из меха и звезд нет ровным счетом ничего страшного – даже ворчливого волчьего рыка ни разу никто от него не слышал. Над клеткой повесили табличку, где красными буквами написали: волк из краковских лесов. Табличка пугала людей куда больше, чем само животное, спящее в глубине клетки. Но они были довольны – как и предполагалось, большего им не требовалось. Мы боимся названий. То, чему нет названия, – это для нас ерунда, этого вообще не существует.

Итак, сбежались все без исключения – и стоят полукругом перед картиной «Девочка и волк». Ладно, ничего ужасного не происходит, но все же существуют границы дозволенного, мой отец приближается, входит в клетку, и, когда наклоняется, чтобы подхватить меня на руки, волк поднимает голову – одну только голову, живот и лапы остаются неподвижны, как будто он боится меня разбудить, – и впервые в жизни вдруг рычит и оскаливает свои пожелтевшие зубы. Отец предпринимает еще одну попытку, волк рычит громче и отчетливее, скалится, теперь обнажая и десны. Отец отступает, возвращается к остальным. Они советуются, раздумывают. Укротитель говорит: это моя работа, давайте пойду я. Та же реакция – оскаленная пасть. Они решают подождать. В полной тишине проходит час, другой, третий. Толпа не расходится, все стоят перед клеткой, дрожа от холода, и ждут, когда волк уснет. Эта сцена длится до самого утра. Волк до рассвета стережет мой сон. А когда моей кожи нежно касаются первые лучи холодного света и я открываю глаза, потягиваюсь и начинаю подниматься на ноги, волк осторожно отстраняется и удаляется в другой конец клетки, чтобы предаться заслуженному отдыху. Я выхожу не сразу. Смотрю на остальных, стоящих за решеткой, разглядываю их бледные лица, смеюсь и напеваю, отдохнувшая и полная сил после безмятежного сна. Меня хватают, дважды шлепают по попе и на неделю запирают в фургоне.

С тех пор за мной присматривают. По десять раз на дню проверяют замок на клетке. Запретить мне часами сидеть перед клеткой они не могут. Стоит им ослабить бдительность, как я тут же просовываю между прутьев руки и позволяю волку их лизать. По вечерам перед сном отец непременно должен отнести меня, уже одетую в пижаму, к клетке, чтобы я могла несколько минут посмотреть в глаза цвета желтого солнца, горящие в чернильной ночи, податься вперед и раствориться в них.

Волк умер неподалеку от Арля. Мне было восемь лет. Мне сообщили о его смерти как могли осторожно – так, наверное, оповещают генерала о серьезном поражении его войск. Я ничего не сказала. Наш цирк остановился не доезжая до Арля, на свалке, расцвеченной маками. Мужчины достали лопаты, и я, возглавив шествие, выбрала самый окровавленный маками уголок, там вырыли яму, я повздорила с мамой, в конце концов она сдалась и мне уступили: в яму положили мою пижаму – завернули в нее волка.

Еще не видя ее лица, я уже ловлю запах. Еще не почувствовав запаха, слышу звук шагов по гравийной дорожке. Это шаги важной дамы: туфли на шпильках, походка решительная, нервная, цок-цок, цок-цок. А потом – тишина, аромат фиалок и белого табака, ее лицо, склонившееся над моим, и хриплый голос, в глубине которого угадывается улыбка: что ты тут делаешь, малышка?

Тут – это в восьми или пятнадцати километрах от Арля. Мой волк покоится чуть выше по реке. Или чуть ниже. Я шла несколько часов, но так и не отыскала свалку с маками. Вышла вечером, после представления. Маме сказала, что в эту ночь, первую после смерти волка, я хотела бы поспать в фургоне у наездницы. Из нашего фургона я вышла в пижаме – в новой пижаме, потому что старая была теперь под землей. Поцеловала родителей, спустилась по двум ступенькам, закрыла дверь осторожно, чтобы не разбудить близнецов. Сделала вид, будто иду к наезднице. Никто на меня не смотрел. Все были уже в постелях или перед телевизором. Я уселась за клеткой львов и стала ждать: час, два. До глубокой ночи. Когда я отправилась в путь, в пижаме и домашних тапочках, львы спали. Цирк расположился на окраине Арля, и через километр я уже оказалась в сельской местности. Дел у меня было всего-то на полчаса: попрощаться с волком и украсить его могилу ворохом цветов и фруктов.

Из-за того, что небо было угольно-черным, цветы я смогла насобирать только придорожные и не такие роскошные, какие себе представляла. Что же до фруктов, то их я воровала в садах, мимо которых проходила, и всякий раз это сопровождалось громким собачьим лаем.

Умершим предстоит долгий путь. Им необходима еда. Я не хотела, чтобы мой волк питался одними лишь маками. Я не сомневалась: все, что растет на моем пути, придаст ему сил.

Первыми устали руки. Мое подношение становилось все тяжелее и тяжелее. На входе в деревню одуванчики, персики и маргаритки оттягивали руки так, будто были отлиты из свинца. Я приняла решение передохнуть, перебралась через ограду и улеглась на каменной скамье, после того как окинула взглядом дом: ставни закрыты, собак нет, можно спокойно поспать здесь немножко. На этой скамье она меня и нашла.

Что ты тут делаешь, малышка? Прежде чем ответить, я внимательно вглядываюсь в ее лицо. Толстая дама. У толстушек всегда самые милые лица. Я смотрю в ее миндалевидные глаза, на ее фарфоровые щеки и отвечаю, не слыша собственного голоса: меня зовут Прюн. Прюн Армандон. Вы не могли бы мне подсказать, где я нахожусь? Наверное, случилось то же, что и той ночью: я хожу во сне, это часто со мной бывает, отец мне рассказывал, мы живем с ним вдвоем, будьте добры, сообщите ему завтра, сегодня его нет дома, отец работает, он сейчас в дороге. Она улыбается, бросает беглый взгляд на цветы и фрукты, кучей сваленные на скамье рядом с моей головой, как будто подушка. Пижама на мне подтверждает мою историю, и женщина верит. Она берет меня за руку и ведет в дом. Ты уверена, что с твоим отцом нельзя связаться прямо сейчас? Да, уверена. Мой отец – водитель грузовика. Он возит животных на бойню. Сегодня утром уехал в Испанию за быками. Сейчас он, скорее всего, в Бельгии. Завтра вернется. Мы живем на улице Четырех Роз, рядом с мэрией в Арле. Я, наверное, далеко забрела во сне, я очень устала, можно я переночую сегодня у вас?

Меня будит птица. По крайней мере, мне кажется, что это птица. А потом я замечаю: птица говорит по-немецки, очень странно. Птица – это Шуберт. Шуберт порхает по всему дому. Без остановки залетает в каждую комнату. Я выхожу из спальни, хозяйка дома ведет меня на кухню, готовит мне завтрак. Я позвонила в жандармерию, попросила, чтобы они предупредили твоего отца, они мне перезвонят. От нее пахнет одеколоном и все тем же белым табаком. Она говорит точно так же, как поет птица: без остановки. Я зачарованно слушаю не слушая. Я уже поняла: людей любишь либо сразу, либо никогда. Ее я полюбила сразу. Она медсестра. Она нашла меня в своем саду, когда возвращалась со смены. Она всем без разбору делает уколы днем, а в экстренных случаях и по ночам. Деньги за уколы обращаются в пластинки. Дом весь оборудован: Вагнера ставят в гостиной, и золото Рейна тут же заполняет спальни, кабинет и гостиную благодаря колонкам, которые спрятаны в каждой комнате. Так, объясняет она, я хожу, ем, сплю и живу под эту музыку. У других-то в доме есть кошки или мужья. А у меня – Вагнер, Равель и Шуберт. Вездесущие и проворные, как кошки. Впрочем, муж у меня тоже есть, настоящий, пойдем покажу. Она берет меня за руку и подводит к приоткрытой двери: там спальня с очень высокой кроватью, накрытой красным одеялом, а под одеялом – очертания тела. Она приглашает меня войти в комнату. Ты его не разбудишь, он принял успокоительные и раньше двух часов дня не поднимется. Я подхожу поближе, мне немного страшно. Я вижу лицо, вдавленное в подушку. Поспешно возвращаюсь в коридор. Медсестра смотрит на меня так, будто сделала мне самый прекрасный подарок на свете. Понимаешь, малышка, это он привил мне вкус ко всей этой музыке. Он – кондитер, сейчас на пенсии. Я встретила его во время обхода, он был одним из моих первых пациентов. У нас оказались похожие профессии: мы заботились о людях, он был рядом, когда они смеялись, я – когда они плакали. Он страдал меланхолией. Ты знаешь, что это такое – меланхолия? Ты видела солнечное затмение? Вот это меланхолия и есть: луна, которая заслоняет сердце, и сердце, которое больше не светит. Ночь среди белого дня. Меланхолия – это слабость и темнота. Он излечился наполовину: тьма ушла, но слабость осталась. Муж создавал великолепные торты, настоящие соборы из шоколада. Он до сих пор иногда печет их для меня. Если ты останешься у нас до вечера, я попрошу его испечь для нас слоеный торт. Знаешь, малышка, кондитерское дело и любовь очень похожи: для обоих важна свежесть и легкость, а еще – чтобы все ингредиенты, даже самые горькие, доставляли удовольствие.

Я понимаю не все, что она мне говорит. Точнее, я вообще ничего не понимаю, я слушаю ее голос, сквозь который пробиваются птицы, и вдруг хохочу. Она смотрит на меня не удивленно, а даже радостно.

Перезванивают из жандармерии. Никакого Армандона в адресной книге нет, нигде нет. Я молчу, хмурюсь. Мне так хотелось бы остаться тут еще на несколько часов, с этими немецкими птицами. Я впервые в жизни слышу такую музыку. Lieder¹. В этом рокоте можно прямо разгуливать. В нем ты свободен, весел, и никакая там луна не заслонит твое сердце.

Родители наконец обнаружили мою пропажу. Один звонок в жандармерию – и вот у них уже есть адрес медсестры, и цирковая труппа, отправившаяся было в следующий город, поворачивает назад и въезжает на улицы деревни. Они звонят в дверь, входит мой отец, говорит в прихожей с медсестрой, раскрывает ей мое настоящее имя, молча берет меня на руки, благодарит медсестру и затем забрасывает меня в фургон, все так же молча. Мне не суждено попробовать слоеный торт от меланхоличного кондитера.

Я так с тех пор и не попала в окрестности Арля. Я знаю: мертвые не где-то там, где смерть, я знаю: мертвые – в том мире, который от нашего отделяет лишь тонкая завеса света, и иногда я вижу, как в щель сияющей портьеры просовывается волчья голова, я улыбаюсь и в этом золотистом свете заглядываю в желтые глаза.

Убегать я начала после смерти волка. Так, по крайней мере, утверждают мои родители. Я же думаю, что страсть к побегам у меня появилась гораздо раньше. Просто первое время ее никто не замечал. Часами любоваться тлеющим огнем волчьих глаз – все равно что бежать на край света. И сегодня, в этой маленькой комнате с белыми стенами, если мне хочется пуститься в дорогу, я подхожу к окну и долго смотрю в небо – как можно дольше, пока не распознаю в нем нечто, отдаленно напоминающее тепло и нежность волка. Я и в лица своих любовников всматривалась как в этот кусочек неба. И всякий раз искала в них одно и то же: только волк в человеке вселяет в меня спокойствие. Я знаю, что творилось в Польше в тысяча девятьсот сороковом – тысяча девятьсот сорок пятом. Мне рассказывала об этом бабушка: у каждого свои сказки на ночь, своя Синяя Борода. Я знаю, как они поступали с евреями, цыганами, гомосексуалами и остальными – это могли сделать только люди, ни один волк на такое не способен.

На земле живет три человеческих племени: племя кочевников, племя оседлых и дети. Я помню своих собратьев-детей и своих собратьев-волков, я по-прежнему одна из них по мечтам и по крови.

Итак, я начинаю рождаться к двум – двум с половиной годам, в колыбели у волка. Что происходит до этого – не знаю, не могу знать. До этого я выжидаю. Обо мне заботятся родители, дают мне сколько надо молока, хлеба и улыбок. Когда я говорю «родители», имею в виду не только отца и мать. Мой отец – разнорабочий в цирке. У него мускулистые плечи, сильные запястья и черные ногти: когда мне хочется вспомнить его, первым в воображении всплывает не лицо, а плечи, запястья и руки: все то, что нужно, чтобы носить меня – едва ли бо́льшую тяжесть, чем огромные разноцветные мячи, которые вращаются под лапами у медведя. Отец всегда потный, вечно копается в моторе, лежа под кабиной грузовика, или движется будто призрак под сложенной тканью шатра, постоянно таскает ящики, покрышки, доски. Я для него отдых. Устав поднимать бесчисленные тонны всякой всячины, он смеясь подхватывает меня, подбрасывает в воздух мое сердце весом несколько граммов, ловит уже у самой земли и оживляет поцелуями, сладостно горькими, пропитанными по́том. А вспоминая маму, я слышу ее смех. Ее смех перелетает от фургона к фургону. Чудо-птица. Да, это так: смех моей матери, откуда бы ни раздавался, наполняет собою весь мир – подобное под силу лишь птичьему пению, что разом оживляет целый лес: от земли, усыпанной коричневой листвой, до неба, перепачканного серо-голубым.

Мать моя безумна, так я думаю. И желаю всем детям на свете, чтобы у них были безумные матери, это – лучшие матери, они как никто понимают дикие детские сердца. К моей маме безумие пришло из Италии, ее первой страны. В Италии все, что внутри, выносят наружу. Белье ли надо посушить или душу облегчить – они всё вывешивают на веревку, натянутую между окон, и по нескольку раз на дню перетряхивают и перебирают на глазах у соседей, в бесконечной опере криков и смеха. Со стороны кажется, будто им весело, но это лишь со стороны. Итальянцы печальны, они так усердно имитируют жизнь, что не могут любить ее по-настоящему, от них пахнет смертью и театральностью – так говорит отец, когда хочет разозлить маму. Страна моего отца – ее названия я не знаю. Страна моего отца – молчание. Мой отец – воплощение всех мужчин, которые возвращаются вечером домой. Язык за зубами. Ни слова не вытянуть. Мой отец похож на волка: огонь, который бежит по его венам, до глаз добирается, но до губ – никогда.

Моя мать похожа на кошку, на воробья, на плющ, на соль, на снег, на цветочную пыльцу. Наездник влюблен в мою мать. Клоун влюблен в мою мать. Укротитель влюблен в мою мать. В этом таборе все влюблены в мою мать, и она не возражает, ведь нет лучшего способа удержать рядом с собой моего отца, чем сообщать ему об этих пожарах, что пылают повсюду. Любовь очерчивает круг, похожий на арену цирка: под ногами – опилки, по ним мягко ходить босиком и они поблескивают под красной парусиной, раздуваемой ветром. Круг предельно прост: чем больше вы любимы, тем больше вас будут любить. Весь фокус – в самом начале: влюбить в себя в первый раз. Очень важно об этом не думать, не добиваться и не хотеть этого. Быть безумной, довольствоваться своим безумием, смеяться сквозь слезы, плакать сквозь смех, и в конце концов мужчины придут, потянутся на просеку безумия, прельстятся той, которая вовсе не стремится никому понравиться. И как только дело в шляпе, вы кружитесь и танцуете в этом круге любви и, чтобы не потерять равновесие, опираетесь на мужа, пока тот внимательно обводит круг глазами, не говоря ни слова.

Эти двое, которых я вам описываю, – лишь часть моих родителей. Бедные семьи оседлого племени, я всегда находила вас жалкими, жалкими ну просто до слез. Один отец и одна мать – как же этого мало. Для того чтобы сопровождать ребенка в плавании по морю его детства, родителей должно быть не меньше десяти или даже двадцати. У меня именно так и было: когда собственные родители меня больше не устраивали, я стучалась в дверь к клоуну или к эквилибристке, на неделю или две выбирала себе других родителей. Я росла в тринадцати домах одновременно. Если кому-то хочется всерьез выяснить, когда я стала убегать, начать, пожалуй, следует с этого.

Я забыла назвать вам свое имя. Ну что ж, меня зовут Аврора, вот так, теперь вы знаете все. Да нет же, шучу, меня зовут Белладонна. А еще: Мари, Людмила, Анжель, Эмили, Астре, Барбара, Аманда, Катерина, Бланш. Шучу-шучу, не могу удержаться. Чем серьезнее разговор, тем больше хочется смеяться – в этом я вся в мать. Имена – это серьезно. Фамилия сваливается вам на голову еще при рождении, с каждым годом она становится все тяжелее, как дождь, который моросит и впитывается даже в самую плотную одежду. Я очень быстро научилась придумывать себе имена. Жандармам это создавало трудности в поисках моих родных, а мне позволяло выиграть время. Мне вечно не хватало времени на то, чтоб заниматься своим главным и единственным делом: бездельничать. Смотреть, смотреть, смотреть. Люди, которые воображают, будто знали меня, могут при встрече говорить обо мне часами и даже не сообразить, что все они рассказывают об одном и том же человеке: я каждому представлялась новым именем, подбирала его для каждого случая, словно платье или духи. И конечно, я никому не называла своего настоящего имени, да и что это вообще такое – настоящее имя? Мне всегда нравилась история о том, как Христос на своем пути обзаводился новыми друзьями, у каждого спрашивал имя и с невероятным нахальством говорил: теперь тебя будут звать так-то и так-то. Давать кому-то новое имя – это ведь все равно что вливать в человека другую кровь: акт любви, привилегия влюбленных. Для вас я выберу вот такое обобщающее имя, я только что примерила его перед зеркалом страницы и решила, что мне оно подходит: Фуга². Это имя ближе всего моему сердцу и к тому же, между нами говоря, с ним можно составлять великолепные предложения. Вот например: «Малышка Фуга бросилась бежать по высокой траве».

Благодаря второй работе моего отца я частенько бывала на кладбищах. Кстати, именно там я и пристрастилась к литературе: могильные плиты очень похожи на книжные обложки. Та же прямоугольная форма. Та же сжатость указанной информации. А иногда – короткая фраза, как на красных рекламных лентах, которые надевают поверх обложки: ты в нашей памяти навсегда. Названием книги для умерших служит фамилия, она нужна, чтобы одним словом выразить их жизнь. Я хотела бы прожить такую жизнь, которую было бы невозможно выразить одним словом, жизнь, похожую на музыку, а не на мрамор или бумагу.

Но имя свое я вам все-таки, пожалуй, доверю. С именем проще, чем с фамилией, оно не так сковывает: Люси. Это имя происходит от слова «свет»³. А значит, мне всего-то и требовалось – никогда не сидеть на месте и следовать за неутомимыми перемещениями моего крестного – света.

Шесть утра, а я пишу. В гостинице тишина. Я здесь уже две недели. Искала такое место, где ничего не происходит. И нашла. Отель «Пчелы», рядом с Фонсин-ле-Ба, в департаменте Юра́. Мне нравятся пчелы. Я остановилась здесь, чтобы делать собственный мед из чернил, одиночества и молчания. Там, в Париже, меня наверняка повсюду разыскивают. Скорее всего, им позвонили из аэропорта и сообщили, что я исчезла. Съемки без меня невозможны – так они говорили. Просто поразительно, какую чушь мы способны нести ради того, чтобы удержать людей, – и поразительно, что люди верят в любую чушь, которую слышат. Моя дорогая, солнышко мое. Ты самая красивая, ты лучше всех на свете. Ты незаменима. И так далее, и тому подобное. Первый фильм очаровал критиков. У меня там была лишь роль второго плана, но все только обо мне и говорили. Второму фильму предрекали грандиозный успех. Съемки в Канаде. Но никакого второго фильма не будет. Я получила деньги за первый и подсчитала, что их должно хватить на три года в Юра. Может, даже на четыре. А там посмотрим. Я даже отсюда их слышу. Безответственная, инфантильная, капризная, невозможная девчонка. Правильное слово они подобрать не сумеют. Слово, которого нет в их словаре, потому что его нет в их жизни: свободная. С шести до семи часов утра я выбираюсь через окно чистого листа, ухожу и возвращаюсь после того, как обниму своего волка, после того, как воспользуюсь элементарным правом каждого человека, живущего на земле: исчезнуть, ни перед кем не отчитываясь о своем исчезновении. Писательство – одна из разновидностей этого права, слегка многословная, это правда, но зато какая удобная.

Я не одна. Со мной толстяк. Он говорит со мной, а я слушаю. Комната крошечная, но толстяку много места не требуется: ему хватает кассеты и магнитофона. Толстяк – это Бах. Иоганн Себастьян. Я вечно переименовываю тех, кто что-нибудь мне дает, а толстяк в мои лучшие годы дал мне очень многое. Вы видели портрет Баха? Живот такой круглый, что наводит на мысли о беременной кошке. Должно быть, душа его брала пример с тела. Душа была такой же огромной, как и его живот, который вместил бы тысячи котят, за свою жизнь толстяк произвел на свет тысячи нот. Потребность создавать – свойство души, точно так же, как потребность есть – свойство тела. Душа – это голод. Со временем я научилась различать два типа творцов – только два, других не бывает: творцы тонкие и творцы толстые. Те, которые идут путем сокращения, утоньшения, легких прикосновений: Джакометти, Паскаль, Сезанн. И те, чей выбор – наращивание, утолщение, неутолимый голод: Монтень, Пикассо. И вот еще он – Бах – толстый-толстый-нот-объелся. Если я и предпочитаю его музыку всей прочей, то лишь потому, что она освобождена от сантиментов. Никакой скорби, сожалений и меланхолии: лишь математика нот, точная, как тиканье часового механизма.

Как жизнь, которая мерно направляется к выходу.

Мама начинает превращаться. Сначала я ничего не замечаю, разве что ее щеки еще вчера были молочного цвета, как луна, а сегодня – розовые, словно персики. Потом меняется взгляд: мама весь день моргает, будто что-то попало в глаза, и в них мелькает непонятная искорка, жаркий уголек, вроде того, который появляется, когда ждешь Рождества или когда выпьешь на ярмарке игристого вина.

Моя комната в фургоне – это что-то вроде ниши над кабиной грузовика. По вечерам после обряда посещения волка я забираюсь в постель и через овальное окошко, совсем крошечное, вырезанное в крыше фургона, смотрю в летнее небо. Я знаю названия звезд. И сколько им лет – тоже знаю. Когда клоун рассказывал мне об их возрасте, я почти не удивилась: звезды такие веселые, какими бывают только очень старые дамы. Я подолгу смотрю на них, пока не отяжелеют веки. Чем дольше наблюдаю за ними, тем ярче они сверкают – ведут себя, как и подобает кокеткам. Поэтому и в прибывающей красоте звезды-мамы я не вижу ничего странного: когда ты так обожаема, остается только возвращать миру свет, который он тебе дарит.

Беспокоиться я начинаю чуть позже, когда мамина красота, отразившись сначала на лице, переходит на тело и преобразуется в медлительность. Вообще-то мама всегда была медлительной. Когда она сообщала нам, что скоро ужин, мы с отцом знали, что это значит: ни один овощ еще не очищен, ни одна картофелина еще не брошена в котелок с водой, и вода эта еще не закипела, а есть мы будем часа через два – и то, если все пойдет хорошо. Но настолько медлительной я ее еще не видела. И к тому же толстой: до того толстой, что она больше не может работать кассиром и продавать билеты, будка стала для нее чересчур тесна. Меня поражает именно сочетание этих двух метаморфоз: толстая и величественная. Тяжелая и восхитительная. В цирке есть три слона. Два больших и один маленький. Боюсь, как бы мама не сравнялась в размерах с самым большим из трех.