Kitobni o'qish: «Граница миров»

La Passe-Miroir: La tempête des échos

© Gallimard Jeunesse, 2019

Published by arrangement with Lester Literary Agency & Associates

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2020

Краткое содержание третьей книги «Память Вавилона»

Спустя почти три года томительного ожидания Офелия обнаруживает следы Торна на многонациональном ковчеге Вавилон, населенном как коренными жителями, так и выходцами с других ковчегов. Этот ковчег славится своими сверхсовременными достижениями в области культуры и технологии. Офелия попадает на Вавилон благодаря Гаэль, Ренару и Арчибальду, которые уже много месяцев исследуют пространство с помощью Роз Ветров в поисках невидимой Аркантерры.

Прибыв на ковчег, где правят близнецы Поллукс и Елена, Офелия поступает в школу «Дружная Семья» под вымышленным именем Евлалия, чтобы выяснить, какова подлинная сущность Бога. Но тут она сталкивается со Светлейшими Лордами и с заговором молчания, который, как ни странно, царит в Мемориале – огромной библиотеке и центре информации Вавилона. Ее расследование провоцирует странные смерти: лица погибших людей выражают безграничный ужас…

Благодаря упорной учебе Офелии наконец удается разыскать Торна в самом сердце вавилонского Мемориала, где он укрылся, чтобы попытаться напасть на след Бога. К великому изумлению Торна и Офелии, этот след обнаруживается… в детских сказках, принадлежащих перу некой Евлалии Дуаль.

Но если Бог – это Евлалия, тогда кто же тот загадочный Другой, alter ego¹, которого Офелия некогда освободила, пройдя через зеркало, и который вызывает обрушение ковчегов? И что это за эхо, странные отголоски, которые Лазарус – один из пособников Бога – считает «ключом ко всему»?

Персонажи

Офелия

Офелия живет на ковчеге Анима; после того как она отказала двум женихам, ее заставляют выйти замуж за Торна, уроженца ковчега Полюс. Девушка обладает двумя волшебными свойствами: она может читать руками историю вещей и проходить сквозь зеркала. В детстве, во время первого такого путешествия, она застряла между двумя зеркалами, после чего стала донельзя неуклюжей, начала говорить тоненьким, еле слышным голоском и обнаружила редкостный талант навлекать на себя всяческие неприятности.

Маленькая хрупкая девушка скрывает свою застенчивость за очками с прямоугольными стеклами, цвет которых меняется в зависимости от ее настроения, и никогда не расстается со старым трехцветным шарфом, заразившимся от нее анимизмом. Родные укоряют Офелию за то, что она носит наглухо застегнутые старомодные платья и перчатки для чтения, расползающиеся на нитки, поскольку хозяйка нервно кусает их в минуты волнения, даром что они волшебные. Но ради того, чтобы ее не узнали на Вавилоне, Офелия без сожаления расстанется со своими роскошными темными кудрями, сменив их на короткие непокорные вихры, а также со своим пальто и шарфом, вместо которых наденет мундир роты предвестников в школе «Дружная Семья».

Под неприметной внешностью Офелии скрываются решительность и упорство в любых испытаниях. Поначалу беспомощная перед жестокими нравами Полюса, она отказывается подчиняться чужим замыслам, если это идет вразрез с ее чувством справедливости. Настойчивая и волевая, она больше двух лет разыскивала своего исчезнувшего мужа Торна и наконец, встретив его, призналась в любви и обрела в нем самого верного союзника. В стремлении разгадать сущность Бога и понять причину катастрофы, расколовшей мир на множество ковчегов, она становится всё бесстрашнее и изобретательнее.

Торн

Торн – суперинтендант Полюса – полная противоположность маленькой и добросердечной Офелии: это угрюмый и желчный великан с грубыми манерами. Он незаконнорожденный сын человека из клана Драконов и поэтому для всех чужой; только Беренильда, его тетка по отцу, оказывает ему покровительство. От своей матери, принадлежащей к Отверженным – клану Летописцев, впавшему в немилость при Дворе, – он унаследовал феноменальную память. Облик Торна под стать его характеру: он суров и холоден, как лед, покрывающий его родной ковчег, и, будучи убежденным мизантропом, не терпит беспорядка и верит только цифрам. Все свои действия он сверяет с карманными часами, с которыми никогда не расстается. Однако со временем проявляется его истинная суть – отвращение к насилию, яростное желание защитить дорогих ему людей и несгибаемое чувство долга. Он рассчитывает на свойство Офелии читать предметы и надеется, что с ее помощью раскроет тайну Книги Фарука – Духа Семьи Полюса. К несчастью, ситуация выходит из-под его контроля: чудовищный заговор, в который он нечаянно втягивает свою невесту и тетку, не раз ставит под угрозу жизни всех троих.

Решив больше никогда не вовлекать Офелию в свои дела, Торн исчезает, чтобы продолжать поиски Бога и той безжалостной силы, которая тайно управляет жизнью ковчегов. Когда он вновь объединяется с Офелией, каждый из них открывает в себе множество достоинств, словно их недостатки и слабости перестают существовать в глазах другого. Лицо и тело Торна изуродованы шрамами, но под грубой оболочкой скрываются блестящий ум и страстное желание защитить своих близких, принести добро в окружающий жестокий мир.

Арчибальд

Арчибальд – член клана Паутины, наделенный самыми разнообразными свойствами, основанными на врожденной телепатии. Он состоит в ранге посла Полюса, хотя никто не знает точно, в чём заключаются его обязанности, поскольку от посла ждут главным образом некоторого дипломатического чутья. Между тем ни наружностью, ни характером Арчибальд совершенно не соответствует своему высокому положению: неряшливый и беспечный бонвиван, он всегда говорит то, что думает, не заботясь о реакции собеседника. Как это ни парадоксально, в обществе его выходки вызывают у одних безмерное уважение, а у других глубокое презрение. Тем не менее окружающие всегда снисходительны к Арчибальду: ангельская красота, высокая придворная должность и почтительный страх, который внушает клан Паутины, – всё это поддерживает его престиж, хотя он непрерывно компрометирует себя.

За вызывающей бравадой Арчибальда скрываются живой ум и глубокая меланхолия. Внешне беспечный, Арчибальд на самом деле грозный политический стратег; он умело создает впечатление, что действует исключительно в корыстных интересах, хотя большинство его поступков позволяют Офелии, Беренильде и даже Торну выжить в противостоянии с врагами. После того как он был похищен прямо из посольской резиденции – замка Лунный Свет, который считался самым безопасным местом в Небограде, – Паутина разорвала с ним отношения. И Арчибальд, лишившись своего поста и всех привилегий, превращается в бродягу. Но при этом он открывает в себе способность находить «краткие пути» – волшебные коридоры Розы Ветров, позволяющие мгновенно перемещаться с одного конца света на другой…

Тетушка Розелина

Тетушка Розелина не ожидала, что ее отправят на Полюс в качестве компаньонки Офелии. Своим скрипучим голосом и железным характером она напоминает плохо смазанные дверные петли, зато никогда не теряет чувства реальности.

За ее строгим пучком на голове и чопорной осанкой дуэньи скрываются мощный материнский инстинкт и благородство, непоколебимое даже во враждебной среде. Ее семейное свойство заключается в особых отношениях с бумагой, и нередко тетушка Розелина, желая развеять скуку или успокоить нервы, реставрирует все находящиеся поблизости книги или обои. Она ненавидит лютый холод Полюса, зато преданно любит свою крестницу Офелию и обожает Беренильду, с которой у нее завязалась искренняя и крепкая дружба. Исполнив свою миссию наставницы, тетушка Розелина вынуждена вернуться на Аниму, где смертельно скучает по Полюсу и Беренильде – хотя ей легче сжевать свои любимые книги, чем сознаться в этом. Вот почему при первом же удобном случае она без колебаний входит в Розу Ветров и возвращается к своей новой семье, чтобы поддержать ее в трудный час.

Беренильда и Виктория

«Прекрасна и безжалостна» – вот первые слова, которые приходят на ум при взгляде на красавицу Беренильду, тетку Торна и единственную выжившую из клана Драконов. Она фаворитка правителя Полюса – Фарука, и окружающие, восхищаясь ее красотой, боятся интриг, которые она плетет в Небограде. Распри в кланах и коварство придворных стоили жизни ее мужу Николасу и их троим детям: Томасу, Марион и Пьеру. Снедаемая яростью, болью и желанием снова стать матерью, она не останавливается ни перед чем, чтобы упрочить свое положение при дворе. Ее взбалмошный характер часто ставит Офелию в сложные ситуации, но, несмотря на суровое обращение с девушкой, Беренильда очень привязана к ней.

Беренильда обладает особым статусом, ведь она собирается дать жизнь первому за последние несколько веков прямому потомку Духа Семьи. И хотя Беренильда явно презирает Арчибальда, она безраздельно верит в его порядочность и доброту и соглашается выбрать его крестным отцом своей дочери Виктории. Молва утверждает, что Беренильда и Виктория – единственные люди, к которым Фарук искренне привязан и о которых заботится. И это очень кстати, ибо волшебный дар Виктории позволяет ей раздваиваться, посылая вместо себя в путешествия двойника-астрала, которого способны видеть только Бог и Фарук. Чтобы спасти последнего ребенка, который у нее остался, Беренильда не раздумывая выпустит когти…

Ренар и Гаэль

Ренар, чье настоящее имя Рено², служит в замке Лунный Свет у Клотильды, бабушки Арчибальда. Это рыжеволосый великан с непокорным, как и его шевелюра, нравом. Когда Офелия приезжает в замок Лунный Свет под видом Мима, лакея Беренильды, Ренар берет ее под свою защиту и посвящает в тайны двора в обмен на первые полученные ею чаевые. После смерти своей госпожи он попадает в тюрьму из-за судебной ошибки, но Офелия, ставшая к этому времени вице-рассказчицей Фарука, берет его на службу в качестве помощника. Ренар – надежный друг, и на его крепкое плечо всегда можно опереться. Уже много лет он любит и почитает Гаэль, девушку-механика, работающую, как и он, в замке Лунный Свет.

Гаэль, которой покровительствует Матушка Хильдегард, – последняя из клана Нигилистов, способного лишать других их волшебной силы. Желая скрыть свое происхождение и свойство разоблачать любой оптический обман, она красит светлые волосы в черный цвет и носит черный монокль. Более сдержанная, чем Ренар, она втайне любит его, но никогда не признáется в этом прямо. Благородная, чуждая притворства, Гаэль ненавидит придворные интриги и помогает Офелии.

Элизабет и Октавио

Элизабет, курсантка-виртуоз школы «Дружная Семья», возглавляет подразделение предвестников. Она помогает Офелии освоиться на Вавилоне и в Школе. Эта высокая стройная девушка с лицом, осыпанным веснушками, занимается базами данных и способна усвоить море информации, но напрочь лишена чувства юмора. И хотя сама Элизабет – бесправная на Вавилоне, она оказывается одним из немногих союзников Офелии среди предвестников.

В отличие от Элизабет, которая принадлежит к Крестникам Елены, Октавио – знатный юноша, потомок Поллукса. Будучи визионером, он наделен сверхмощным свойством видения так же, как и его мать, Леди Септима, преподаватель школы «Дружная Семья». Октавио мечтает стать виртуозом среди предвестников, но хочет заслужить эту почетную степень собственными силами, без помощи матери, которая добивается для него первенства в Школе. Абсолютно не приемля методы Леди Септимы, юноша проникается дружескими чувствами к Офелии, желая доказать ей, что он благородный человек, хотя рискует при этом оказаться втянутым в опасные ситуации, с которыми ему трудно будет совладать.

Лазарус и Амбруаз

Лазарус, известный исследователь, путешествует по ковчегам. Однажды, надев скафандр собственного изобретения, он даже попытался проникнуть в пустоту между ковчегами и сфотографировать Ядро Мира, но ему это не удалось из-за какой-то неведомой космической силы. Когда Лазарус не путешествует по свету, он занимается изобретениями: благодаря ему Вавилон владеет большим количеством роботов, которые должны заменять живых слуг. К несчастью, за его веселой дружелюбной внешностью скрывается слепая преданность Богу. И его цели, возможно, не так благородны, как кажется на первый взгляд.

Амбруаз, сын Лазаруса, полная противоположность отцу, сама невинность и доброта. Он обладает врожденной аномалией: на месте левой руки у него находится правая, и так же перепутаны ноги. Поэтому он передвигается в инвалидном кресле и надеется стать таксвистом³, чтобы возить людей по всему Вавилону. Он был первым, кого Офелия увидела по прибытии на этот незнакомый ей ковчег, и вызвался помочь ей. Однако он знает о существовании Бога и о причастности своего отца к грандиозному заговору, который грозит разрушить миропорядок. И в то время как Офелия поступает в «Дружную Семью» и шлет ему оттуда отчаянные письма, ответные телеграммы от юноши становятся всё короче и приходят всё реже. Она будет думать, что он отрекся от нее, в то время как Амбруаз решит, что она – тот самый Другой, таинственное существо, которое разрушает ковчеги.

Духи Семей

Никто достоверно не знает, откуда появились Духи Семей и какой катаклизм лишил их памяти. Бессмертные и могущественные, они существуют уже много веков, во всём руководствуясь Книгами – древними манускриптами, изготовленными из материала, похожего на человеческую кожу. Эти странные, загадочные фолианты написаны на неведомом языке и заключают в себе тайны, которые не в силах разгадать даже самые опытные чтецы Анимы и других ковчегов. Все Духи передали магические свойства, которыми они обладают, своим человеческим потомкам и правят ковчегами каждый на свой манер, никогда их не покидая.

Артемида

Артемида, рыжеволосая великанша, Дух Анимы, страстно любит звезды, с головой ушла в их изучение. Она редко общается со своими потомками, но неизменно доброжелательна к ним. И, похоже, равнодушна ко всему, что касается прошлого.

Фарук

Фарук, Дух Полюса, капризен и своенравен, как избалованный ребенок. Его память настолько слаба, что он записывает все свои мысли и решения в блокнот, который носит за ним референт, но мощь его психических сил огромна. Он никогда не пытался обуздывать их, и поэтому волны энергии, которую он излучает, вызывают сильнейшую головную боль у окружающих. Фарук, как и все Духи Семьи, божественно красив, но такой неживой красотой, словно высечен из мрамора. Он часто пребывает в апатии и абсолютно ко всему безразличен. В нем живет лишь одно неугасимое желание – расшифровать Книгу и раскрыть тайну своего прошлого.

Елена и Поллукс

Близнецы Елена и Поллукс, Духи Вавилона, составляют взаимодополняющую пару: Поллукс – воплощение красоты, Елена – воплощение интеллекта. В отличие от других Духов Семьи, Елена внешне уродлива, нескладна, передвигается на колесиках, скрытых под широким кринолином, и пользуется автоматическими руками. Не имея потомков, она посвящает себя защите тех, кто лишен волшебных свойств, – так называемых Крестников Елены. А Поллукс испытывает почти отеческие чувства к своим потомкам, которых называют Детьми Поллукса. Елена и Поллукс, страстные поклонники знаний, руководят созданной ими школой «Дружная Семья», воспитывающей элиту страны, и Мемориалом – огромной библиотекой, возведенной еще до Раскола и, по слухам, сохраняющей коллективную память человечества. Они правят на самом космополитичном ковчеге, куда приезжают люди со всего света. Если на Аниме жить легко и приятно, а на Полюсе царят интриги и распущенность, то на Вавилоне жизнь подчинена неукоснительному соблюдению законов и стремлению к знаниям. Однако, похоже, всем невидимо управляют Светлейшие Лорды, и горе тем, кто посмеет вмешаться в их игру!

Бог

Он может принимать обличье и свойства всех людей, с которыми близко сходится.

Он хочет добиться последней, исключительной власти, которой ему не хватает, – власти над пространством Аркантерры.

Он связан с маленькой романисткой из Вавилона.

Его подлинное имя – Евлалия Дийё.

У него нет отражения.

Он разыскивает Другого.

Другой

Никто, за исключением Бога, не знает, кто он такой и на что похож.

Офелия освободила его во время своего первого прохода сквозь зеркало.

Он почти полностью разрушил древний мир.

И сегодня снова взялся за свое.

* * *

Тебе, мама.

Меня вдохновляло твое мужество.

К. Д.

– Ты невозможен.

– Невозможен?

– Ну, маловероятен, если тебе так больше нравится.

– …

– Ты меня слушаешь?

– Я тебя слушаю.

– Тем лучше. А то мне слегка одиноко.

– Слегка?

– Нет, на самом деле очень. Мои молчальники… то есть начальники… редко спускаются сюда поговорить со мной. Я им еще не рассказывала о тебе.

– О тебе?

– Нет, о тебе, а не обо мне.

– Обо мне.

– Вот именно. Не знаю, пойдут ли они тебя… то есть поймут ли они тебя. Даже я и то не проверена… то есть не уверена, что понимаю тебя. Мне и себя-то трудно понять.

– …

– Ты еще не назвал мне свое имя.

– Еще не назвал.

– Однако мне кажется, что мы намечаем… то есть начинаем узнавать друг друга. Вот я – Евлалия.

– А я – это я.

– Интересный ответ. И откуда же ты возник?

– …

– Понимаю. Я задала довольно сложный вопрос. Тогда скажи, где ты сейчас?

– Здесь.

– Где это – здесь?

– Позади.

– Позади? Но… позади чего?

– Позади того, что позади.

Recto⁴

Из-за кулис

Он смотрит на зеркало: оно ничего не отражает. Но это не страшно, здесь главное – само зеркало. Простенькое, не очень большое, чуточку криво висит на стене. Словом, похоже на Офелию.

Его палец скользит по отражающей поверхности, не оставляя на ней никакого следа. Вот здесь всё и началось, хотя можно сказать и наоборот: не началось, а кончилось. В любом случае, именно здесь всё стало по-настоящему интересным. Он часто вспоминает – так ясно, словно это было только вчера, – о первом проходе Офелии сквозь зеркало той знаменательной ночью.

Он делает несколько шагов, привычно, как завсегдатай, проходя по комнате; бросает взгляд на старые игрушки, которые мельтешат на полках, и останавливается перед двухъярусной кроватью. Сначала Офелия занимала ее вдвоем со старшей сестрой, потом с младшим братом – перед тем как спешно покинуть Аниму. Кому и знать это, как не ему, ведь он долгие годы внимательно следит за ней – тайком, словно из-за кулис. Она всегда предпочитала нижнюю кровать. Родные так и оставили на постели смятые простыни и подушку с ямкой, как будто все они ждали, что она вот-вот вернется домой.

Он наклоняется и с улыбкой разглядывает карту главных ковчегов (их двадцать один), приколотую кнопками на исподе верхней кровати. Укрывшись в своей комнате, подальше от глаз Настоятельниц, Офелия старательно изучала ее в надежде хоть что-нибудь узнать о пропавшем муже.

Он спускается по лестнице и пересекает столовую, где остывает еда на тарелках. Здесь никого нет. Наверняка все выбежали посреди ужина – услышали про дыру. В этих опустевших помещениях у него возникает чувство, словно он находится здесь, действительно находится. Да и сам дом как будто растревожен его вторжением: люстры дребезжат, когда он проходит под ними, мебель поскрипывает, напольные часы встречают звонким вопросительным ударом. Вот это ему кажется самым забавным у анимистов. В конце концов перестаешь понимать, кто тут хозяин – вещь или человек, которому она принадлежит?

Выйдя из дома, он неторопливо шагает в конец улицы. Спешить ему некуда. Он любопытен – что да, то да! – но никогда не спешит. Хотя теперь времени осталось мало – как для всех, так и для него.

Он подходит к кучке соседей, собравшихся вокруг того, что они называют дырой; люди тревожно переглядываются. Дыра посреди тротуара напоминает открытый люк, но, когда в него направляют фонари, никакой свет внутрь не проникает. Кто-то пытается измерить ее глубину и разматывает клубок веревки, которая скоро кончается, так и не достигнув дна. С утра никакой дыры тут не было; тревогу подняла одна из Настоятельниц, чуть не провалившаяся в эту брешь.

Он не может сдержать улыбку. Всё это, мадам, только начало.

Среди собравшихся он замечает отца и мать Офелии; они же, как всегда, не видят его. В их глазах застыло одинаковое недоумение. Они не знают, куда подевалась их дочь, – им даже неизвестно, что эта дыра в тротуаре возникла по ее вине, – но нетрудно догадаться, что нынче вечером они думают о ней больше, чем когда-либо. И судорожно прижимают к себе остальных детей, хотя и не могут ответить на их расспросы. Красивые, рослые дети, пышущие здоровьем. Лучи фонарей пляшут дружными отблесками на их золотистых кудряшках.

Он размышляет о том, что Офелия неспроста выглядит рядом с ними чужой.

Прогулка продолжается. Еще пара шагов – и вот он уже на другом конце света, на Полюсе, где-то между верхними уровнями и подземельями Небограда, в замке Беренильды, у входа. Это поместье в окружении вечной осени знакомо ему так же хорошо, как дом Офелии. Он ведь побывал всюду, где проходила она. Когда Офелия служила Беренильде лакеем, он был рядом. Когда она стала вице-рассказчицей Фарука, он был рядом. Когда она разыскивала людей, пропавших в Лунном Свете, он тоже был рядом. Словом, внимательно, с возрастающим интересом наблюдал за всеми ее злоключениями, но всегда тайком, никогда не показываясь из-за кулис.

Ему нравится регулярно пересматривать самые знаменательные моменты истории, великой истории, истории их всех. Что было бы с Офелией, если бы Беренильда не выбрала ее из числа прочих чтиц в невесты племяннику? Разве смогла бы когда-нибудь эта девушка встать на пути того, кого они именуют Богом? Конечно нет. История просто пошла бы иным путем. Каждый должен сыграть свою роль, как и он сыграет свою.

Когда он пересекает вестибюль, до него вдруг доносится чей-то голос из красной гостиной. Он заглядывает в проем между полуоткрытыми дверными створками. И видит тетку Офелии, которая расхаживает взад-вперед по экзотическому ковру, такому же иллюзорному, как картины с охотничьими сценами и фарфоровые вазы. Она то скрещивает, то разжимает руки, размахивает телеграммой, заскорузлой от ее анимистских манипуляций, говорит о каком-то высохшем озере, похожем теперь на унитаз со спущенной водой, обзывает Фарука «бельевым корытом», Арчибальда – «скользким обмылком», Офелию – «часами с кукушкой», а некий медицинский корпус сравнивает с «публичным сортиром». Беренильда, сидящая в глубоком кресле, ее не слушает. Она тихонько напевает, расчесывая гребнем длинные белые волосы своей дочки, чье маленькое тельце прильнуло к материнскому. Для ушей Беренильды, похоже, не существует ничего, кроме этого тихого детского дыхания у нее под руками.

Он торопливо отводит взгляд. Он отводит взгляд всякий раз, как дело доходит до личных чувств. Он всегда отличался любопытством, но никогда не был соглядатаем.

И только тут он замечает рядом с собой человека, сидящего прямо на полу, спиной к стене, в полутемном коридоре; человек яростно начищает ствол охотничьего ружья. Похоже, дамы – обитательницы замка – нашли себе телохранителя.

Он продолжает свою прогулку. Одним прыжком покидает вестибюль, замок, Небоград, Полюс и оказывается на другом конце света. Теперь он на Вавилоне. Ах, этот Вавилон! Его любимый объект изучения! Ковчег, чья история, чье время скоро подойдут к концу, точка схождения всех путей…

На Аниме был вечер, а здесь сейчас утро. На кровли обрушивается буйный ливень.

Он бродит по садовым аллеям «Дружной Семьи», как бродила по ним Офелия во время своей учебы в роте предвестников. Она была в одном шаге от получения нового серебряного галуна и статуса жительницы Вавилона, что открыло бы великолепные возможности для ее расследования. Но она потерпела неудачу – к счастью, как он полагал. Это сделало его тайные наблюдения еще более захватывающими.

Он взбирается по винтовой лестнице на верхушку сторожевой башни. Отсюда, несмотря на дождь, он различает вдали соседние мелкие ковчеги: прямо по курсу – Мемориал, за ним – Наблюдательный центр девиаций. Эти два объекта сыграют решающую роль в истории.

В это время дня курсанты-виртуозы «Дружной Семьи» уже должны были надеть мундиры, наушники и сидеть в амфитеатре: Дети Поллукса по одну сторону, Крестники Елены – по другую. Но вместо этого все они столпились на крепостной стене малого ковчега. Стоят там в промокших насквозь пижамах и испуганно кричат, указывая друг другу на город, смутно видимый за морем облаков. И даже их директриса Елена – единственный Дух Семьи, не имеющий потомства, – собственной персоной явилась туда и стоит среди них под огромным зонтом, пристально следя за этой природной аномалией.

А он разглядывает их всех со своего удобного пункта наблюдения. Или, вернее, пытается смотреть вокруг их испуганными глазами и видеть, как они, эту пустоту, что заполонила сегодня всё пространство.

И снова он не может сдержать улыбки. Слишком долго он скрывался за кулисами; настало время выйти на сцену.

Пустота

Офелия сохранила незабываемое впечатление от ботанического сада Поллукса. Это было первое, что она увидела на Вавилоне. Ей вспоминались величественные террасы, уступами идущие вверх, и бесчисленные лестницы, которые пришлось одолеть, чтобы выбраться из густых зарослей.

И еще она вспоминала запахи. Краски. Звуки.

От всего этого ничего не осталось.

Оползень унес в пустоту всё до последней травинки. Он поглотил целый мост, половину близлежащего рынка и множество мелких ковчегов. А с ними – и жизни тех, кто там находился.

Офелия должна была ужаснуться, но не чувствовала ничего, кроме тупого изумления. Она смотрела на образовавшуюся пропасть сквозь решетку, которую наскоро соорудили на этой границе между землей и небом. По крайней мере, пыталась смотреть. Ливень кончился, но на город надвигалось море облаков. Этот грозный небесный прилив мало того что мешал ясной видимости, так еще и заволакивал ее очки мутной пеленой.

– Значит, Другой действительно существует, – констатировала она. – До сих пор это было абстрактным понятием. И сколько бы мне ни твердили, что я совершила ошибку, освободив его; что он вызывает разрушение ковчегов по моей вине; что я связана с ним, хочу я того или нет, – я до сих пор не чувствовала себя участницей всего этого. Да и как я могла освободить демона апокалипсиса из зеркала в своей собственной комнате и не вспомнить об этом?! Я даже не знаю, как он выглядит, как действует и зачем всё это устроил.

Вокруг Офелии сгустился такой туман, что ей почудилось, будто от нее остался один только бесплотный голос посреди небытия. Она судорожно вцепилась в решетку, как вдруг облачная завеса разорвалась, открыв кусочек неба над тем местом, где прежде высились дома северо-западного квартала.

– А теперь больше ничего нет. Что, если Анима… а может, даже и Полюс…

Она не успела договорить. Мужчины, женщины и дети канули в пустоту, которая разверзалась перед ней, но все ее мысли были обращены в первую очередь к ее собственной семье.

Стая всполошенных птиц металась в воздухе в поисках исчезнувших деревьев. Где кончалось то, что превосходило разум? Все ковчеги, и большие и малые, вращались вокруг гигантского скопления облаков, в котором не было места никакой форме жизни. Рассказывали, что Ядро Мира было всего лишь сгущением постоянных облаков. Но даже сам Лазарус, знаменитейший из путешественников, так и не смог проникнуть внутрь него.

Офелия надеялась, что никто из ее близких не пострадал. Еще накануне она чувствовала себя такой умиротворенной. Полной радости. Она раскрыла подлинную сущность Тысячеликого Бога, который повелевал их жизнями. Другая Евлалия. Евлалия Дуаль. Услышать наконец ее имя, узнать, что под ним прячется скромная писательница-идеалистка, понять, что она не имела никакого права решать, что хорошо, а что плохо, – всё это принесло Офелии огромное облегчение! Только не следовало забывать, что самый грозный враг, может быть, таится под иной личиной.

«Ты приведешь меня к нему».

– Другой использовал меня, чтобы выйти из зеркала на свободу, а сегодня Евлалия Дуаль использует меня, чтобы разыскать Другого. И, поскольку эти двое вовлекли меня в свои злодеяния, я считаю всё это своим личным делом.

– Нашим.

Офелия повернулась к Торну, не видя его. В этом густом мареве он был всего лишь отдаленным угрюмым шепотом, и, однако, его голос показался ей куда более реальным, чем песок под ее сандалиями. Одним-единственным словом он принес ей облегчение.

– Если выяснится, что Другой причастен одновременно к гибели старого мира, к разрушению ковчегов и к превращению обыкновенной женщины во всемогущее божество, – продолжал Торн бесстрастным бухгалтерским тоном, – тогда он станет главной составляющей уравнения, с которым я пытаюсь разобраться уже много лет.

Послышался металлический щелчок. Этот характерный звук издавали карманные часы Торна, когда они поднимали и опускали крышку, напоминая о времени. С тех пор как их анимировали, они заразились маниями своего владельца.

– Обратный отсчет продолжается, – сказал Торн. – Для большинства смертных обрушения ковчегов, какими мы их наблюдаем, представляют собой природную катастрофу. Но нам-то отныне известно, что к природе это не имеет никакого отношения; более того – что они будут продолжаться. Однако мы ни с кем не должны это обсуждать, пока не узнаем, кому можно доверять и на какие доводы можно опираться. Прежде всего нам следует точно определить сущность отношений, связывающих Евлалию Дуаль с Другим; понять, чего они хотят, кто они, где они, как и почему делают то, что делают, и только потом использовать всю эту информацию в борьбе с ними. Желательно выяснить это как можно скорее.

Офелия зажмурилась. Налетевший ветер разогнал облачное марево, и солнечный свет внезапно обрушился на них знойным каскадом.

Теперь Офелия ясно видела Торна. Он стоял, как и она, лицом к решетке, устремив взгляд в бездонное небо, с часами в руке, неестественно прямой, слишком высокий. Золотые галуны его мундира ослепительно сверкали на солнце, но их блеск не смог заставить Офелию отвернуться. Напротив, она еще шире раскрыла глаза, желая насладиться этим сиянием. От Торна исходила такая непреклонная решимость, что она передавалась как электрический ток.

Офелия всем телом ощущала, кем он стал для нее, кем она стала для него, и ничто в мире не казалось ей более крепким, чем то, что их связывало.

Тем не менее она остерегалась подходить к нему. Вокруг никого не было – власти очистили это место от людей, – но они оба не забывали о протокольной дистанции, которую соблюдали между собой на людях. Ведь их разделяла глубокая социальная пропасть. Офелия не выдержала экзамена в «Дружной Семье» и осталась бесправной на Вавилоне. Торн же, напротив, носил имя Лорда Генри, почтенного Светлейшего Лорда.

– Евлалия Дуаль принимает тысячи разных обличий, Другой же не имеет ни одного, – добавил он. – Нам неизвестно, какими личинами воспользуются эти двое, когда наши дороги сойдутся, но мы должны быть готовы к отпору еще до того, как разыщем их. Или до того, как они разыщут нас.

Внезапно Торн заметил настойчивый взгляд Офелии, устремленный на него. Он прокашлялся, прежде чем сказать:

– Я не могу вырвать тебя у них, но могу вырвать их у тебя.

Он повторил, почти слово в слово, то, что уже говорил ей в Секретариуме Мемориала, только теперь обращаясь на «ты». Офелию беспокоило лишь одно: она верила всему, что он говорил. Торн рискнул своим именем и своим положением, чтобы окончательно избавить ее от пристальной слежки, которая была ей так тягостна и последствия которой она рисковала испытать на себе при первом же неверном шаге. Да, она знала, что Торн способен отказаться от всех своих привилегий, если это позволит ему достичь единственной, заветной цели. Он даже смирился с мыслью, что рядом с ним Офелия рискует подвергнуться опасности, – лишь бы это был ее собственный выбор.

– Мы не одиноки, Торн. Я хочу сказать: не одиноки в борьбе с ними. Арчибальд, Гаэль и Ренар разыскивают Аркантерру и, возможно, уже нашли ее. Если они убедят аркантерровцев нам помогать, ситуация быстро изменится к лучшему.

Торн скептически поднял брови. Накануне они с Офелией уже обсуждали это перед тем, как пронзительный вой сирен заставил их вскочить с постели. Но любое, даже мимолетное упоминание об Арчибальде неизменно вызывало у Торна одну и ту же реакцию:

– Он последний человек в мире, которому я стал бы доверять.

Солнечный просвет закрыла туча, и их снова обволокла серая хмарь.

– Завтра я уезжаю, – объявил Торн под нетерпеливое щелканье своих часов. – У меня новая встреча с Генеалогистами. Насколько я их знаю, меня ждет очередная миссия, имеющая отношение к нашему делу. Итак, до вечера.

Металлический скрип возвестил Офелии, что Торн уходит. Ножной аппарат избавил его от хромоты, но это было пока единственным благодеянием, которое оказали ему Генеалогисты. Торн надеялся проникнуть в тайны Евлалии Дуаль с их помощью: все они единодушно стремились положить конец ее владычеству. Однако работа на Генеалогистов была опасна, как игра с огнем. Они снабдили Торна фальшивыми документами, но в любой момент могли отобрать их у него, а без этого прикрытия – титула Лорда Генри – он вновь становился бесправным.

– Будь осторожен!

Торн замедлил шаг, и Офелия смогла разглядеть его угловатый силуэт.

– И ты тоже. Более чем осторожна!

Он удалился, и туман бесследно поглотил его. Офелия прекрасно поняла, что он имел в виду. Она порылась в карманах тоги. Там лежали ключи от дома Лазаруса, которые ей вручил Амбруаз, и листочек с короткой запиской Елены, ее бывшей директрисы: «При случае зайдите в мой кабинет, мне нужны ваши читающие руки».

Наконец Офелия нашла то, что искала, – алюминиевую пластинку. На ней были выгравированы те же арабески, что украшали Книги Духов Семей, – код, изобретенный Евлалией Дуаль, который по сей день не был расшифрован. Эта пластинка с дырочкой посередине – следом ружейной пули – была единственной вещью, оставшейся от старика-уборщика из Мемориала. Офелию начинало тошнить при одном лишь воспоминании о нем. Он оказался одним из Духов Семей, хранителем прошлого Евлалии Дуаль, и он же смертельно напугал Офелию. Ее спас сын Бесстрашного-и-Почти-Безупречного, желавший отомстить за погибшего отца. На ее счастье, он целился старику в лоб, к которому была прикреплена пластинка. Пуля пробила выгравированный код, и старый подметальщик мгновенно исчез, растаял, как дурной сон. Исчезла жизнь, заключенная всего в нескольких строчках… Когда Офелия рассказала Торну эту историю, та ему очень не понравилась.

Она выбросила пластинку за решетку, в пустоту. Алюминий блеснул в воздухе последний раз, перед тем как исчезнуть в облачной бездне, там, куда канули несчастные обитатели этого края ковчега.

И тут Офелию обожгла мысль о ее поддельных документах. Евлалия. Она бездумно выбрала это имя – то самое имя, которое принадлежало ее противнице. Более того – ее иногда осаждали странные воспоминания. Так где же начиналась память Евлалии и где кончалась ее собственная? Как ей существовать в настоящем, если ее прошлое – такая безнадежная головоломка? Как мечтать о будущем, если окружающий мир рушится на глазах? И можно ли чувствовать себя свободной, если ее жизненный путь обречен скреститься с путями Другого? Да, она выпустила его на свободу – и теперь готова была нести за это ответственность, но винила их обоих – Евлалию Дуаль и Другого – в том, что они отняли у нее шанс стать самой собой.

Офелия дунула на туман, чтобы его разогнать. Она не упустит ни одного следа, на который укажет ей вторая память. Ведь история Евлалии, Другого, Духов Семей и нового мира началась на Вавилоне. И пусть кругом всё рушится, но она, Офелия, не покинет этот ковчег, пока не раскроет все его тайны до последней.

И она решительно отвернулась от зияющей пустоты.

Совсем рядом кто-то стоял. Какая-то тень, почти неразличимая в тумане.

Странно, власти ведь очистили квартал от людей. Давно ли этот кто-то находится здесь? Неужели он подслушал то, о чём недавно говорили Торн и Офелия? Или же какой-то человек просто пришел погоревать на место недавней катастрофы?

– Здравствуйте?..

Тень не ответила, но медленно направилась к завесе тумана. Офелия дала ей отойти подальше и стала красться следом, пробираясь между силуэтами покинутых палаток. Может, у нее просто разыгралось воображение, но, если этот любопытный (или любопытная?) действительно их подслушивал, хорошо бы по крайней мере знать его в лицо.

После обрушения от Большого рынка пряностей осталась лишь половина. Автомат для раздачи прессы, не получивший подзарядки, застыл в центре площади, как статуя, воздев руку с зажатой в ней вчерашней газетой. Самым пугающим в этом безмолвии были тихие звуки, которые Офелия никогда не уловила бы в обычное время. Журчание воды в сточной канаве, жужжание мух над продуктами, брошенными на прилавках. Ее собственное дыхание. Но при этом – ни единого шороха со стороны тени, которая уже исчезала впереди.

Офелия ускорила шаг.

Внезапный порыв ветра разогнал туман, и она вздрогнула при виде своего отражения. Еще миг, и она врезалась бы в витрину магазинчика.

СТЕКЛЯННЫЕ ИЗДЕЛИЯ. ЗЕРКАЛА

Офелия тщетно озиралась, глядя сквозь очки во все стороны, – вокруг не было ни души. Тень ускользнула от нее… ну что ж, тем хуже.

Она подошла к магазинчику. Хозяин, видимо, напуганный обрушением, сбежал, даже не заперев дверь. Изнутри доносился тихий бормоток невыключенного радиоприемника:

– …у нас в редакции газеты «Официальные новости». Гражданин, вы стали одним из немногих свидетелей трагедии… трагедии, которая обрушилась на Вавилон вчера утром. Расскажите всё нашим слушателям.

– Я до сих пор не верю тому, что видел… Но всё же я это really⁵ видел… Или, скорее, нет, не видел, а… Вообще-то сложно объяснить…

– А вы просто расскажите всё как было, гражданин.

– Ну, я пришел на свое место и начал расставлять палатку. Дождь лил как из ведра. Прямо разверзлись хляби небесные… да, хляби. Мы все даже подумали: не свернуть ли нам торговлю? И вот тут я вдруг почувствовал… как бы икоту.

– Икоту?

– Ну, будто кто-то икнул… такой легонький толчок. Я ничего не увидел, не услышал, но ощутил… да, именно ощутил…

– А что случилось потом, гражданин?

– Потом я понял, что все другие тоже его ощутили, толчок этот. Мы все повыскакивали из палаток… да, из палаток. И – вот ужас-то! Гляжу, а соседняя палатка… она исчезла! Бесследно исчезла, а на ее месте одни облака. Как подумаю, что это мог быть я…

– Спасибо, гражданин. Дорогие радиослушатели… слушатели, вы слушаете передачу на волне газеты «Официальные новости». Светлейшие Лорды запретили движение… движение в северо-западном секторе города в целях вашей безопасности. Они настоятельно рекомендуют вам ни в коем случае не читать подброшенные листовки, грозящие нарушить общественный порядок. Напоминаем также, что в настоящее время в Мемориале организована перерегистрация… перерегистрация…

Офелия не стала слушать дальше, ее раздражали эти повторы. Прежде они были крайне редки, еще два дня назад почти не встречались, а теперь то и дело перемежали все программы. Лазарус как раз перед своим новым путешествием заявил, что «эхо – ключ ко всему». Вдобавок он сообщил Офелии, что она аномальна, как и он сам; что он исследует ковчеги по заданию Бога и что создает автоматы, дабы усовершенствовать окружающий мир, сделав его совсем уж прекрасным. Словом, Лазарус говорил без умолку и нес бог знает что, зато ему принадлежал красивейший дом в центре города, где расположились Офелия и Торн.

Офелия устремила пристальный взгляд в витрину. В последний раз, когда она проходила сквозь зеркало, ей удалось совершить огромный прыжок в пространстве, как будто ее семейное свойство созрело и укрепилось вместе с ней. Возможность проходить сквозь зеркала спасала Офелию во многих безвыходных ситуациях, но для мира было бы куда лучше, если бы она в самый первый раз воздержалась от этого. Ах, если бы ей удалось точно вспомнить, что произошло в том зеркале ее детской комнаты! От встречи с Другим у Офелии остались только жалкие крохи воспоминаний. Чье-то присутствие за ее отражением… Чей-то призыв, разбудивший ее среди ночи…

Освободи меня…

Ну вот она его и освободила, только куда он подевался и под какой личиной выступает теперь? Никто из ее знакомых – ни на Аниме, ни в других местах – не говорил о появлении такого удивительного создания.

И вдруг Офелия изумленно вытаращилась: в зеркале на витрине что-то было не так. Она стояла там в своем шарфе, хотя отлично помнила, что оставила его в доме Лазаруса. Строгий вавилонский дресс-код запрещал ей выходить на люди в цветной одежде, и она подчинилась, чтобы не привлекать к себе внимание. Но главное, она увидела в зеркале нечто другое, пострашнее. Ее тога была вся в крови, очки вдребезги разбиты. Она умирала. Там же виднелись, хотя и смутно, Евлалия Дуаль и Другой, а вокруг них царила пустота.

– Ваши документы, please⁶.

У Офелии замерло сердце; она обернулась. Перед ней стоял стражник с властно протянутой рукой.

– Этот сектор закрыт для гражданских лиц.

Пока он изучал фальшивые документы Офелии, она испытала новый шок: отражение в зеркале вернуло себе нормальный облик. Никакого шарфа, никакой крови, никакой пустоты вокруг. Когда Офелия жила на Полюсе, у нее уже бывали подобные видения. Сперва неясная тень, потом ее отражение – может, она стала жертвой галлюцинации? Или, хуже того, чьих-то происков?

– Анимистка в восьмом поколении, – констатировал стражник, возвращая ей документы. – Стало быть, вы нездешняя, miss Евлалия!

Патрулирование сектора, близкого к месту обрушения, явно действовало на него угнетающе. Его длинные уши акустика тревожно вертелись во все стороны.

– Но у меня есть постоянное место жительства, – возразила Офелия. – Я могу идти?

Стражник бросил пытливый взгляд на ее лоб, словно искал на нем какой-то знак.

– Нет. Вы нарушили приказ. Разве вы не слышали объявление? Вы обязаны явиться в Мемориал для перерегистрации. Now⁷.

Подпись

Трамаэро был набит под завязку, однако Офелии удалось кое-как туда втиснуться: стражник успел втолкнуть ее внутрь за миг до закрытия дверей. Она не могла и шевельнуться, чтобы не наступить на чью-нибудь ногу. Воздух был раскален, а запах дыхания пассажиров перекрывал даже зловонное дыхание гигантских химер на крыше вагона. Где-то в давке захлебывался плачем грудной младенец. Люди, окружавшие Офелию, выглядели одинаково подавленными. Зачем всех везут в Мемориал? Где причина внезапной перерегистрации тех, кто не является коренным жителем Вавилона? Как это связано – и связано ли? – с разрушением ковчегов? Несмотря на тревогу, никто не осмеливался задавать вопросы вслух. Офелия размышляла о том, что вокруг нее наверняка стоят выходцы с Весперала, Зефира, Корполиса, Пломбора, Ситэ, Тотема… Все изобретения, которыми пользовались в городе, были делом их рук, плодом их совместных усилий, начиная с этого вот трамаэро, в котором они сейчас задыхались и который всё никак не мог тронуться.

Люди были сильно встревожены, но Офелия – больше других. Ей, с ее поддельными документами и задачей воспрепятствовать вселенскому бедствию, уж никак нельзя было проходить перерегистрацию. Отражение в зеркале магазина, то ли реальное, то ли мнимое, потрясло ее до глубины души.

Прижатая к застекленной дверце вагона, она разглядывала толпу, в панике суетившуюся на перроне. Какой-то торговец обматывал веревками ковры на своей тележке; пожилая дама с трудом протискивалась между людьми, таща за собой коляску, набитую детьми; посреди улицы бестолково метался зебу, мешая проходить людям. И ведь все они бежали не просто так: квартал оказался на самом краю пропасти, а дальше зияла пустота. Им было страшно… И любой из них в этой толпе вполне мог оказаться Другим.

Внезапно на улице появился робот на велосипеде. В высшей степени оригинальное зрелище – безглазый, безносый и безгубый автомат накручивал педали, врезаясь в толпу, а из его живота доносился хриплый голос, записанный на пленку:

– Выпалываю сорные травы… травы, чищу медную посуду… посуду, кладу заплатки на сандалии… сандалии… и никогда не устаю. Нанимайте меня, и вы избавитесь от угнетения человека человеком!

Сквозь стекло Офелия встретилась взглядом с мужчиной на перроне: он сидел на чемодане, явно слишком тяжелом для него, и выглядел загнанным беженцем, не знающим, где он проведет ближайшую ночь. Вдруг он крикнул, обращаясь к Офелии и к ее соседям по вагону:

– Найдите себе другой ковчег! Оставьте Вавилон вавилонянам!

Трамаэро наконец отошел от перрона. Офелия чувствовала себя совершенно разбитой, и не только из-за воздушной болтанки. На протяжении всего маршрута она старалась не смотреть вниз, в пустоту под морем облаков. И облегченно вздохнула, когда дверцы вагона раскрылись на площади перед Мемориалом.

Подняв голову и поправив очки, она обвела взглядом это фантастическое сооружение, напоминавшее одновременно и маяк, и библиотеку. Такое колоссальное, что оно полностью подмяло под себя маленький ковчег, оставив место лишь для нескольких кустов мимозы. Здесь, в его стенах, Офелия провела много дней, а иногда и ночей, составляя каталоги, проводя экспертизы, классифицируя материалы, пробивая карточки.

Здесь она была почти дома.

Гвардейцы Поллукса выкрикивали приказы:

– Освободите вагоны, рlease!

– Пройдите вперед, рlease!

– Подождите, рlease!

Едва пассажиры вышли на перрон, как толпа граждан, уже прошедших регистрацию, ринулась внутрь, чтобы вернуться в город. Каждый из них носил на лбу какой-то странный знак.

Офелия словно попала в капкан, угодив в нескончаемую очередь под жгучим солнцем. Как же она завидовала стоявшему за ней дряхлому водолею, который наколдовал себе маленькую тучку над головой!

Долго, бесконечно долго стояла она возле статуи обезглавленного солдата, такой же древней, как и всё остальное. Мемориал существовал еще в эпоху древнего мира – тот самый Мемориал, где Евлалия Дуаль воспитывала Духов Семьи. Не здесь ли она встретилась с Другим? И не здесь ли они сообща задумали Раскол? Мемориал носил следы этой катастрофы. Тогда одна его половина обрушилась в пустоту, но была восстановлена дерзким архитектором и теперь гордо высилась над морем облаков. Всякий раз, глядя на Мемориал, Офелия спрашивала себя: как его творец ухитрился придать этой башне такую устойчивость?

И вдруг всё исчезло из виду. Порыв ветра прилепил к очкам Офелии оранжевый листок с речовкой:

 
Мы будем пить! Мы будем курить!
Мы не признáем запрета!
Мы готовы любую бузу заварить,
Чтоб отпраздновать конец света!
 

Офелия перевернула листовку. На оборотной стороне была напечатана только одна фраза:

ПРИСОЕДИНЯЙТЕСЬ К ПЛОХИМ ПАРНЯМ ВАВИЛОНА!

Бесстрашный-и-Почти-Безупречный погиб, но его сторонники продолжали великое дело своего вождя.

Один из стражников вырвал листовку из рук Офелии и приказал:

– Входите, please!

Она наконец прошла в двери Мемориала и, как всегда, в первый момент почувствовала себя совсем крошечной в сравнении с гигантским вестибюлем, с просторным атриумом, вертикальными воздушными коридорами-трансцендиями, читальными залами, висевшими под потолком, глобусом Секретариума, парившим под куполом, но, кажется, больше всего – в сравнении с тысячами книжных полок, сокровищницей знаний. Однако едва первое угнетающее впечатление прошло, Офелия ощутила себя возвеличенной всеми этими страницами, этими неслышными голосами, казалось, шепчущими ей, что и она имеет право возвысить свой собственный голос.

Длинная людская река разделилась на несколько потоков, которые текли в глубину атриума. Немногочисленные мемориалисты, которых Офелия замечала на верхних этажах, крались на цыпочках, отводя глаза, словно стыдясь того, что эта перерегистрация проходит здесь, у них. Офелия стала высматривать среди них Блэза, но сразу поняла, что его тут нет: бедняга-рассыльный был таким невезучим, что его присутствие никогда не проходило незамеченным. Зато здесь обнаружилось множество роботов, которые расхаживали взад-вперед по залу с портативными пишущими машинками.

После нескончаемого ожидания настал и черед Офелии. Она невольно охнула, когда разглядела за стойкой тоненькую стройную предвестницу с пышными рыжими волосами, небрежно забранными в конский хвост.

Элизабет.

Она была командиром ее роты предвестников. Офелия ценила своеобразный характер этой молодой женщины и восхищалась ее умом, но порицала за слепую преданность элите ковчега. И если поддельные документы Офелии покажутся Элизабет подозрительными, ее нипочем не растрогаешь.

– Вот и ты опять? – спросила она вместо приветствия, когда настала очередь Офелии. – Добро пожаловать к стойке мигрантов Вавилона.

Как всегда, она говорила без намека на улыбку. Ее набухшие серые веки нависали над глазами, как абажуры. Веснушкам не удавалось скрыть бледность лица. Сейчас Офелия, долго простоявшая на солнце, была похожа на вавилонянку куда больше, чем она.

– Ты не очень-то презентабельна, – заметила Элизабет, указав своей авторучкой на вспотевший нос Офелии.

– Да и у тебя вид не блестящий, – отбрила та.

Возразить было трудно: Элизабет всегда выглядела неважно. Она недоуменно подняла брови, явно шокированная тем, что Офелия обратилась к ней на «ты», но вспомнила, что та ей уже не подчиняется, и позволила себе расслабиться.

– Нам запрещен макияж, мы обязаны выглядеть абсолютно натуральными во время отправления своих обязанностей. Ну-ка предъяви мне документы, Евлалия, и я проверю, насколько ты у нас натуральна.

– А что происходит? Почему нас всех здесь собрали?

– М-м-м? – протянула Элизабет, оторвав взгляд от документов, которые она изучала. – Светлейшие Лорды решили провести обязательную перерегистрацию для всех мужчин и женщин, прибывших на Вавилон меньше чем десять лет назад. И, уж можешь мне поверить, их тут видимо-невидимо! – объявила она, флегматично указав на длиннейшие вереницы людей, которым не было конца. – Я добровольно вызвалась помогать. Конечно, временно. Скоро я узнаю, куда меня переводят. Я уже получила несколько предложений.

В данный момент будущее Элизабет волновало Офелию куда меньше, чем ее собственное. Фальшивые документы ей изготовил Арчибальд – как всегда, спустя рукава, пришлепнув печать не там, где надо. Одного этого уже было достаточно, чтобы разоблачить подделку.

– Но почему? – настойчиво переспросила она. – Почему Лорды нас перепроверяют?

– А почему бы им вас не перепроверить?

Такого уклончивого ответа следовало ожидать: Элизабет, даже после получения своего последнего звания, не входила в число информированных лиц. Однако тот факт, что Светлейшие Лорды организовали столь масштабное действо на следующий же день после обрушения ковчега, непреложно свидетельствовал: это не случайное совпадение. Тут явно затевалось что-то недоброе.

– Элизабет, – шепнула Офелия, перегнувшись через стойку, – ты не знаешь, были ли обрушения еще где-нибудь, кроме Вавилона?

– М-м-м? А откуда я могу это знать?

– Но ты же предвестница.

По бесстрастной мине Элизабет Офелия поняла, что не получит ответа. Ей требовался более осведомленный источник. И она оглядела соседние стойки.

– А Октавио тоже здесь?

Сейчас Октавио был нужен Офелии не как сын Леди Септимы, принадлежавшей к вавилонской знати, а просто как человек, которому она доверяла – хотя это было довольно странно, если вспомнить, что они с Октавио искренне ненавидели друг друга во времена их учебы в «Дружной Семье».

– Октавио начал работать на полставки в «Официальных новостях», – ответила Элизабет. – И нам не положено делиться с тобой информацией. Сейчас я буду задавать тебе вопросы, чтобы пополнить твое досье, а ты отвечаешь, коротко и четко.

И Офелия подверглась такому допросу, какого доселе не знала. Когда она прибыла на Вавилон? С какой целью здесь поселилась? С какого ковчега пожаловала? Каким семейным свойством владеет? Каково ее нынешнее место работы? Имела ли судимости? Страдал ли кто-нибудь из ее родственников заболеваниями – инфекционными и психическими? Как сильно она привязана к Вавилону, по шкале от одного балла до десяти? Какие сладости считает своими любимыми?

Офелия давно уже готовилась к расспросам о ее вымышленном происхождении, но сейчас ей пришлось напрячь все силы, чтобы спокойно отвечать Элизабет. Тем не менее она с трудом сохранила самообладание, заметив приближение необычной пары. Во всех длинных очередях воцарилось благоговейное молчание: люди перестали шептаться, выказывать нетерпение, зевать и кашлять. До сих пор Офелия видела Генеалогистов только издали – на церемонии вручения наград, которая проходила тут же, в Мемориале, – но сейчас без труда узнала их: они были в золоте с головы до ног. Даже их волосы и лица сверкали позолотой. Они шествовали улыбаясь, прижавшись друг к другу и держась за руки, словно прогуливались по парку.

У Торна была назначена с ними встреча, однако его рядом не оказалось, и это встревожило Офелию. Может, он ждет ее, как они и условились, в доме Лазаруса? Она очень надеялась, что на него свалилось меньше неприятностей, чем на нее.

Генеалогистов сопровождала юная девица из Семьи фараонов, которая испуганно вздрагивала всякий раз, как один из них касался ее руки или что-то шептал на ухо.

Офелия вся сжалась, увидев, что они направились в ее сторону. Почему среди множества стоек Мемориала они выбрали именно эту?

Подойдя, Генеалогисты с двух сторон наклонились к Элизабет.

– Что делает обладательница премии за совершенство на таком скромном посту? – вопросил мужчина.

– Вы произвели революцию в базе данных Мемориала, притом единолично! – подхватила женщина. – Привлекать такого компетентного человека для этой примитивной работы просто неразумно, гражданка!

Элизабет, обычно невозмутимая, сейчас явно растерялась. Она встала по стойке смирно и произнесла традиционную формулу «Знание служит миру!», но Генеалогисты положили ей руки на плечи, заставив сесть.

– Не прерывайтесь из-за нас, юная lady⁸. Просто скажите: подумали ли вы над нашим предложением?

– О, я… я не успела…

– Достаточно простого «да», – сказала женщина.

– Это ведь прямо по вашей части, – сказал мужчина.

– И вы тем самым окажете большую услугу городу! – хором заключили они.

Офелия не понимала, о чём идет речь, но втайне порадовалась, что она не Элизабет, увидев, как та внезапно побагровела. Сейчас, когда Офелия могла рассмотреть Генеалогистов с близкого расстояния, их лица под золотой пудрой показались ей странными – они выглядели пупырчатыми, как гусиная кожа.

– In fact⁹, сначала я выбрала должность постоянной ассистентки Леди Елены, – почтительно ответила Элизабет. – Если бы не она, я оказалась бы на улице; я обязана ей каждым из моих галунов.

Генеалогисты обменялись заговорщицкими взглядами.

– Это, конечно, very¹⁰ трогательная история, гражданка, но ваша работа в Наблюдательном центре также напрямую связана с Леди Еленой. Приняв наше предложение, вы будете ей несравненно полезнее.

Бесстрастное лицо Элизабет горестно сморщилось. Офелия покосилась из-под очков на юную фараонку, но та делала вид, что этот разговор ей безразличен, и стояла пристально рассматривая свои туфли. Офелии было нетрудно определить ее роль в этой загадочной беседе. Врожденное обаяние фараонов позволяло им незаметно влиять на эмоции других людей, внушать доверие. Как правило, они работали в больницах, помогая успокаивать пациентов, но эта девушка явно не имела отношения к медицине.

– Тебе не обязательно решать прямо сейчас! – вырвалось у Офелии.

Она не смогла удержаться от предупреждения, видя душевные муки Элизабет, но ей тотчас пришлось пожалеть об этом. Генеалогисты, до сей минуты не удостоившие ее ни единым взглядом, грациозно обернулись к Офелии. Их ресницы были также покрыты золотом.

– Вы собирались что-то сказать, miss? – спросил мужчина, изучая фальшивые документы Офелии.

– Вы, кажется, хотите внести в свое досье какие-то поправки? – подсказала женщина, поглаживая ее свидетельство о рождении.

Они оба внушали Офелии такую глубокую антипатию, что она на всякий случай отступила подальше. Когда они с Торном заключили брак, каждый из них получил семейные свойства другого, и ей достались его когти, когти Драконов. Ее собственные свойства были безобидными, зато когти мужа играли с Офелией дурную шутку, когда она гневалась. Генеалогисты ее не знали, но она-то знала их, видела насквозь. Они не желали добра своему городу, они желали стать тем, чем стала Евлалия Дуаль. Однако Офелия понимала, что должна сейчас выглядеть жалкой ничтожной иностранкой, иначе она сильно навредит и Торну, и самой себе.

И она проглотила вместе со слюной свою гордость и свои свойства.

– Нет.

– Ну так как же? – настойчиво спросили Генеалогисты, повернувшись к Элизабет. – Вы принимаете наше предложение, гражданка?

– Milady, milord¹¹, я… я почту за честь.

Женщина вынула из декольте свернутый контракт и разложила его на стойке. Мужчина протянул Элизабет ручку-самописку.

И она подписала документ.

Генеалогисты по очереди прошептали на ухо Элизабет сладкими голосами: «Good girl!»¹² – и удалились, рука в руке, в своих развевающихся золотых плащах; юная фараонка следовала за ними на почтительном расстоянии. Офелия вдруг почувствовала, как у нее пересохло во рту, пока они стояли рядом.

Элизабет вытерла вспотевший лоб, к которому прилипли волосы.

– Я… я, наверно, слишком поторопилась… подписать.

– А что это за предложение? – спросила Офелия.

Но тут поднялся возмущенный гам. Теперь, когда Генеалогисты скрылись из виду, все стоявшие в очереди громко выразили неудовольствие задержкой, а старик водолей пригрозил наколдовать грозу.

– Это тайна, я не имею права говорить о ней, – пробормотала Элизабет, которая всё еще не пришла в себя. – Да, кажется, я и вправду поспешила…

Она так растерянно моргала, что Офелия прониклась к ней жалостью.

– Это фараонка постаралась.

– Надеюсь, ради твоего же блага, что ты не то имела в виду! Никто мной не манипулировал! – строго объявила Элизабет, возвращая Офелии документы. – Ведь речь идет о Светлейших Лордах! Так что твое обвинение в высшей степени преступно, тем более что оно исходит от особы, чье досье весьма сомнительно. Имей в виду: тебе придется предстать перед судом!

Не дав Офелии опомниться, предвестница перегнулась через стойку и с размаху поставила ей штамп на середину лба.

– Я пошутила. Пока что у тебя всё в порядке. Осталось пройти медкомиссию, а потом можешь отправляться домой.

Дом

– Ну вы по меньшей мере неординарная личность!

Офелия, сидевшая на табурете, близоруко щурилась, пытаясь разглядеть смутно маячившее перед ней лицо врача: для обследования глаз ей пришлось снять очки, и единственным, что она ясно видела, были его зрачки, блестевшие в полумраке. Множество походных медицинских кабинетов было спешно оборудовано в помещениях множительной техники на втором этаже Мемориала. Офелия сидела в одном белье среди мимеографов, циклостилей и ротаторов. Без очков и перчаток чтицы, лежавших сейчас вместе с ее одеждой и прочими вещами на крышке ксерокса, она чувствовала себя совершенно беззащитной.

Элизабет сказала, что у нее пока всё в порядке. Это «пока» очень тревожило Офелию. А вдруг выяснится, что ее досье не соответствует критериям вавилонской администрации? Дневной свет за окнами уже начинал меркнуть, но обследование продолжалось. А Офелии нужно было поскорее встретиться с Торном.

– Я могу идти? – спросила она. – Меня ждут… в другом месте.

Врач придвинулся к ней поближе. Его глаза визионера, яркие, как лампочки, превосходили точностью любые медицинские приборы. Он ни разу не прикоснулся к Офелии с момента ее прихода, даже давление ей не измерил, но что-то в его взгляде вызывало тревогу.

– Miss Евлалия, вам не приходилось быть жертвой несчастного случая? – спросил он, просматривая ее досье.

Он произнес эти два слова – «несчастный случай» – с какой-то особой интонацией, не свойственной речи, принятой на Вавилоне.

Офелия сощурилась. Уж не намекал ли врач на следы порезов, оставшиеся на ее теле от стеклянных осколков, которыми прорицатели осыпали ее, когда она принимала душ? Или он имел в виду более давний шрам на щеке, которым она была обязана сводной сестре Торна? А может, его смутили множественные переломы костей, полученные ею за последние годы?

Офелия уже поняла, что на Вавилоне опасно считаться человеком слабого здоровья. На ее лбу красовался штамп, который поставила Элизабет, и Офелия еще надеялась, что всё обойдется.

– Да, были такие случаи, – уклончиво ответила она. – Но это никогда не мешало мне выполнять свои обязанности.

Врач покачал головой, и тут Офелия заметила, что он беззастенчиво разглядывает низ ее живота.

– Я имел в виду несчастный случай другого рода… особого, – сказал он наконец, тщательно подбирая слова. – Miss Евлалия, согласно вашему досье, вы ни с кем не связаны матримониальными узами. Вы подтверждаете это?

– Но это мое личное дело.

Разговор принимал странный оборот, и он Офелии очень не нравился. Ей вообще не нравилось всё, чему ее подвергли с того момента, как силой привезли в Мемориал. Администрация Вавилона копала всё глубже и глубже, расследуя ее биографию, а бесцеремонное поведение этого врача и вовсе переходило все границы.

– Я хочу одеться, – заявила она.

– Вы страдаете одним органическим недостатком, miss.

Офелия, уже вставшая, чтобы сгрести с крышки ксерокса свои вещи, медленно опустилась на табурет, надела перчатки чтицы, потом очки, как будто всё это помогло бы ей лучше слышать.

Глаза врача блеснули еще ярче, буквально просвечивая ее насквозь; на его лице было написано странное возбуждение.

– Мне уже случалось наблюдать некоторые любопытные симптомы, но ничего подобного я доселе не встречал! Все частицы вашего тела как будто… I don’t know…¹³ как бы это сказать… инверсированы, то есть перевернуты! Но я понятия не имею, какой несчастный случай мог спровоцировать такое.

«Несчастный случай с зеркалом, – мысленно ответила Офелия. – Самый первый. Тот, который освободил Другого».

– Я просто не постигаю, как вам удается координировать свои движения, – продолжал врач; теперь его глаза потухли, как выключенные лампочки. – Вы, вероятно, были очень молоды, когда это с вами случилось, и ваш организм смог восстановиться почти completely¹⁴. Почти, – подчеркнул он с искренним, отеческим благодушием. – Вы понимаете, куда я клоню, юная особа?

– Понимаю. Я инверсирована. Мне уже об этом…

– У вас никогда не будет детей, – прервал ее врач. – Беременность для вас просто физически невозможна.

Офелия смотрела, как врач вписывает результаты осмотра в ее досье. Она помнила слова, которые он только что произнес, но смысл от нее ускользал. И она только снова спросила:

– Я могу идти?

– Вам следовало бы обратиться в Наблюдательный центр девиаций. Они не в силах вам помочь, но им наверняка станет интересно обследовать вас более тщательно. Они специализируются на подобных отклонениях. Одевайтесь, – добавил он, небрежно махнув в сторону ксерокса. – Осмотр закончен.

Офелия долго возилась с застежками сандалий, ее руки как будто утратили способность повиноваться мозгу. Наконец она вышла из кабинета, уступив место следующему пациенту. Второй этаж Мемориала был забит мужчинами и женщинами, ожидавшими своей очереди. При виде всех этих лбов, отмеченных клеймом, Офелии начинало казаться, что она попала на бойню. Охранник собирал тех, кто прошел медосмотр, и направлял их к выходу. Но у Офелии не было никакого желания снова давиться в трамаэро.

Она хотела побыть одной. Прямо сейчас.

Она знала, что в Мемориале нет ни лестниц, ни лифтов, но давно освоилась с искусственной гравитацией трансцендиев. И постаралась незаметно попасть в вертикальный воздушный коридор, который унес ее вверх, от толпы, а там пробралась в туалет. Если не считать обезьяны, лакавшей воду из раковины, она была наконец одна.

Офелия пристально взглянула на себя в зеркало. Она уже не боялась увидеть там нечто нереальное, как это произошло сегодня утром перед витриной магазина зеркал. Теперь ее ужасало то, чего она не видела, но что реально существовало.

Она приложила руку к животу – так осторожно, словно боялась что-нибудь ненароком сломать внутри, нажав посильнее. Значит, Другому мало было разрушить мир. Он вдобавок изуродовал и ее тело. Но почему же она не ощущает горечи, совсем ничего не чувствует? И не ропщет на судьбу – всё в ней молчит.

– Я никогда не представляла себя матерью семейства, да и Торн терпеть не может детей, – прошептала она, глядя в глаза своему отражению. – Значит, с этим никаких проблем не будет.

Она неуклюже вскарабкалась на раковину, мысленно приказала: «Домой!» – и нырнула в свое отражение.

Офелия совсем потерялась. В буквальном смысле слова. Проходя сквозь зеркало Мемориала, она была уверена, что выйдет из зеркала в доме Лазаруса. Но вместо этого ее захлестнуло чувство головокружительного, непостижимого падения, скорее похожего на взлет.

Всё стало смутным, расплывчатым.

Образы.

Звуки.

Мысли.

Внезапно Офелия почувствовала, что кто-то крепко держит ее за руку и тащит, шаг за шагом, по странной, незнакомой местности. Она попыталась сосредоточиться хоть на какой-нибудь части этой новой реальности. Там была статуя. Фигура обезглавленного солдата. Фигура солдата без головы – но на сей раз с головой. Солдат стоял на том же месте, перед входом в Мемориал, – только в те времена, когда там еще не было Мемориала.

А была военная школа.

Облечь в слова окружающие предметы – вот что помогало придать всему этому более четкие контуры. Здание, к которому они приближались, еще не имело того величественного облика, который архитекторы Вавилона придали ему позже, гораздо позже, и всё же оно внушало почтительный трепет. Эта пронзительная голубизна и это золото вокруг него были океаном и мимозой. Остров. Офелия почти наяву ощущала дурманные ароматы – соленый и сладкий. Почти. У нее заложило нос, она с трудом дышала.

Ступени. Женщина, державшая Офелию за руку, помогла ей взойти по этим ступеням, ведущим внутрь здания. Женщина? Да, голос, который нашептывал ей, что нужно поторопиться, несомненно, принадлежал женщине. Она говорила на незнакомом языке, но Офелия вполне могла бы его понять, если бы всё окружающее не было таким расплывчатым, таким зыбким.

Женщина усадила ее в помещении, напоминавшем вестибюль; правда, интерьер был слишком неопределенным, чтобы уверенно судить об этом. Ей чудилось, будто она плавает в акварели, разведенной в стакане воды. Офелия слегка встревожилась, заметив, что ее ноги не достают до пола. Неужели она так сильно уменьшилась? А куда ушла та женщина? Офелия больше не чувствовала, что она сжимает ее руку, но голос женщины доносился откуда-то издалека. И обращалась она уже не к ней, а к кому-то другому. Офелия заставила себя сосредоточиться, и ей наконец удалось перевести на понятный язык услышанную речь:

– …и потом, у меня своих детей полно, разве я смогу прокормить еще одного ребенка?.. И потом, мой муж ушел на войну, а мне-то чего делать, на какие деньги жить?.. И потом, вы не думайте, она девочка прилежная, и вежливая, и умненькая притом! Очень даже умненькая… Да-да, она прекрасно говорит на нашем языке. Да что там – на нашем, еще и на многих других. А больше всего на свете любит придумывать новости, вы представляете? Придумает и печатает их на машинке, ну прямо как взрослая! Конечно, иногда и покапризничает, не без этого, но бедной малышке так досталось… Всю семью потеряла: и родители, и братья с сестрами, и дядья с тетками, и кузены – все сосланы, все до одного!.. Семья печатников, вроде бы так. Похоже, напечатали чего-то неположенное, а там с этим шутки плохи. Прямо чудо, как это ее упустили… Ее фамилие? Дийё. Нет-нет, пишется не «Дьё», как «бог», а «Дийё» – «и», а потом «й»¹⁵. Да-да, такое вот их фамилие, вечно мы все путали. Ну вот, значит, я тут услыхала, что вы ищете детишков с высоким… как его… а, вот вспомнила: с высоким потенциалом; я в этом не шибко разбираюсь, не то что вы, но девчонка – она головастая, только и мечтает, что поработать для победы.

Офелия подняла голову: к ней кто-то подошел, но не та женщина, а какой-то мужчина. Офелия плохо его видела, однако в нем было что-то знакомое. Она инстинктивно почувствовала, что должна идти с ним, и они долго пробирались по каким-то лестницам, таким же путаным, как и всё остальное. Человек шагал военной поступью, носил тюрбан и бурчал что-то неразборчивое. Офелия была уверена, что уже где-то видела его. Она сконцентрировалась на нем, перестав думать о себе, как всегда делала это во время чтения, и его фигура сразу же приобрела четкие контуры. Концом своего тюрбана он пытался скрыть – правда, безуспешно – низ лица с ужасной, видимо, недавней и плохо зажившей раной, которая лишила его половины нижней челюсти. Старый комендант. Старый комендант, который пока еще не был старым.

Он привел Офелию в какое-то странное помещение на самом верхнем этаже – она не сразу поняла, нравится оно ей или нет. Ясно было одно: ей предстояло провести тут много, очень много ночей.

Дом.

Офелию обступили мальчики и девочки всех возрастов, они смотрели на нее с любопытством и одновременно с опаской. Сироты, как и она сама. Она не различала ни одного лица, зато слышала их вопросы:

– А тебя как зовут?

– Ты откуда взялась?

– А ты случайно не шпионка?

– Ты войну-то видела?

И Офелия услышала свой ответ – серьезный ответ, произнесенный голосом, который принадлежал – и не принадлежал – ей:

– Меня зовут Евлалия, и я хочу спасти мир.

Сироты растворились в облаке пыли. А Офелия раскашлялась и никак не могла остановиться; стоило ей открыть рот, чтобы набрать воздуха, как туда забивалась паутина. В конце концов она упала на выщербленный паркетный пол; его острые занозы впивались ей в щеки.

Офелия изумленно оглянулась на зеркало, из которого вышла. Призрачные картины, только что увиденные в нем, уже таяли. Мать семейства, комендант, сироты – всех этих людей вместила крошечная доля секунды, которую занял ее мгновенный переход между зеркалами.

Однако на сей раз это никак не походило на галлюцинацию. Она участвовала в сцене, которая действительно произошла – несколько веков назад.

Офелия встала на ноги. Зеркало, висевшее в пустоте, было единственным предметом обстановки в комнате, где она очутилась. Ни дверей, ни окон – только маленькая отдушина на потолке, которая пропускала внутрь лучик света. Она знала, что это за место. Это была потайная комната, надежно скрытая в чреве глобуса, парившего в воздухе в самом сердце Секретариума, парившего, в свою очередь, в самом сердце вавилонского Мемориала.

Офелия подошла к зеркалу, висевшему в пустоте, и увидела свое пыльное отражение. Как и во время первого посещения, она смогла различить смутные контуры стены, на которой оно некогда висело. Поскольку Офелия уже читала это зеркало, она знала, что Евлалия Дийё жила здесь в те времена, когда еще не стала Богом. И ей ясно представлялось, как эта маленькая женщина – так похожая на нее, но притом совершенно другая, – печатала здесь на машинке свои детские сказки. Теперь Офелия понимала, что для Евлалии Дийё эта комната была чем-то бóльшим, нежели рабочий кабинет. Перед тем как стать школой мира, где Евлалия воспитывала Духов Семей, Мемориал был приютом для военных сирот, и там она провела свое детство.

Дом.

Вот куда хотела попасть Офелия, перед тем как шагнуть в зеркало туалета. И оно доставило ее сюда, разбудив в ней вторую память, которая Офелии не принадлежала.

– Это не мой дом, – с упреком сказала Офелия своему отражению, как будто они уже не понимали друг друга. – Я ведь не она!

Но едва Офелия произнесла эти слова, как поняла очевидное: во время первого посещения этого места она увидела Евлалию лицом к лицу с отражением в зеркале – отражением, к которому Евлалия обратилась напрямую; а сегодня этого отражения не было.

Что же она тогда сказала?

«Скоро, но не сегодня», – вспомнила Офелия.

И тут ей пришла в голову очень простая мысль: нужно рассказать об этом Торну.

Она снова нырнула в зеркало, стараясь действовать как можно аккуратнее и проявлять как можно меньше инициативы – иными словами, соглашаться на любые направления, не отдавая предпочтения ни одному из них. В результате ее выбросило в какое-то трудноописуемое пространство, где цвета и формы, расплываясь, смешивались друг с другом – так бывает, если закрыть глаза и сильно нажать на веки.

Некая промежуточная область между зеркалами. Темница Другого – как Офелия понимала теперь, – из которой она его освободила.

Офелия случайно попала в это двойственное пространство, когда сидела в изолярии «Дружной Семьи». И теперь начинала инстинктивно понимать, как можно в него проникнуть. Ей даже казалось, что отсюда почти различимы отзвуки голосов всех зеркал в мире, как бы далеко они ни находились.

Ни секунды не колеблясь, Офелия выбрала одно из них – то, что висело в атриуме дома Лазаруса. Она вынырнула из этого зеркала, висевшего над буфетом, и стала пробираться между кадильницами, как вдруг недоуменно спросила себя: туда ли она попала?

Она застала Торна лицом к лицу… с куклой.

Посланница

– Ну вот и вы наконец-то! – радостно воскликнул Амбруаз, выкатившись в своем механическом кресле навстречу Офелии, когда она неуклюже спрыгнула с буфета. Его оленьи глаза с длинными ресницами радостно блестели, выделяясь на темном лице. На коленях лежал шарф Офелии, свернувшийся клубком. – Мы уже слышали о перерегистрации. Надеюсь, у вас там не было проблем?

И Амбруаз сочувственно протянул Офелии обе руки – левую, находившуюся справа, и правую, находившуюся слева. Этот подросток тоже страдал тяжелой аномалией, но ее, в отличие от других, трудно было не заметить.

Аномалия Офелии была скрытой, невидимой. Еще более противоестественной.

– Мои поддельные документы меня выручили, – ответила она. – Только я не поняла, в чём смысл подобных формальностей.

– В этом было всё что угодно, кроме смысла.

Торн произнес эти слова своим низким чеканным голосом. Он сидел на бортике бассейна, до краев наполненного водой после недавних ливней, и неотрывно, словно гипнотизируя, сверлил взглядом куклу, которую посадил на скамеечку, лицом к себе.

– Во всяком случае, – медленно произнес он, – это наверняка не останется втуне. Светлейшие Лорды готовят план.

– Какой?

– Не знаю. Я ведь только ношу их мундир, не более того.

Офелия протянула было руку, чтобы взять свой шарф, но тот строптиво обмотался вокруг тела Амбруаза и даже обвил трехцветным тюрбаном его голову. Офелия вздохнула: ей было тяжело видеть его привязанность к другому человеку. С тех пор как они с шарфом разлучились – по ее вине, – их отношениям пришел конец.

Амбруаз с виноватой миной протянул Офелии плошку риса.

– Вы, наверно, жутко проголодались, и я велел нашему кухонному роботу приготовить вам поесть. Sorry!¹⁶ – со вздохом извинился он, увидев, как у Офелии выступили слезы на глазах после первой же ложки. – Наш повар слишком увлекается пряностями. А что это у вас на лбу?

– У Мемориала не хватило бумаги, – иронически бросила Офелия.

И, подойдя к зеркалу, из которого прошла в дом, попыталась стереть штамп. Но это ей не удалось; вдобавок она украсила свой лоб еще и желтой полосой от соуса карри.

– Алхимические чернила, miss, – объяснил ей Амбруаз. – Они сотрутся только в день и час, назначенный администрацией Вавилона. Придется потерпеть.

Этот мальчик был воплощением доброты. Он ничем не походил на Лазаруса, затейника и весельчака, который предпочел стать пешкой какого-то Бога, вместо того чтобы заботиться о родном сыне. У Офелии не хватило духу попрекать Амбруаза ни этим родством, ни благосклонностью ее шарфа. Она ответила ему сердечной улыбкой.

Амбруаз указал на Торна, который упорно не отрывал стального взгляда от стеклянных глаз куклы.

– Ваш муж пришел сегодня с новой гостьей. Мне было бы extremely¹⁷ интересно узнать о ней побольше, но он не пожелал со мной откровенничать. Поэтому я нашел себе другое занятие: придумал целых тридцать четыре причины, объяснявшие, на что такому серьезному человеку эта игрушка.

Торн сокрушенно вздохнул:

– И все причины он перечислял вслух!

Офелия проглотила рис с жадностью, которая свидетельствовала о том, как она проголодалась. Наконец-то ее желудок перестал подавать тревожные сигналы. Дом… Она была дома.

– Я присяду?

Торн перевел на Офелию пронзительный взгляд, которым до сих пор сверлил куклу. Он кивнул, хотя прекрасно знал, что она не нуждалась в его позволении, когда хотела сесть рядом с ним.

Но таков был их уговор: Офелия не должна делать ничего, что могло застать его врасплох.

Она примостилась на бортике бассейна и тоже стала смотреть на куклу, сидевшую на каменной скамье. Нежное фарфоровое личико с раскосыми глазами под красивой темной челкой слегка напоминало ей Дзен, ее бывшую соученицу по роте предвестников.

– Это что, подарок Генеалогистов?

– Их посланница, – ответил Торн. – Они никогда не обращаются ко мне напрямую, чтобы давать инструкции. У них такой своеобразный юмор.

– Ага, значит, я был не так уж далек от истины в своей девятнадцатой гипотезе! – объявил Амбруаз, подъехав к ним с чайным подносом у себя на коленях.

На Вавилоне температура напитков зависела от погоды: чем жарче грело солнце, тем горячей был чай. Офелия стала усердно дуть в чашку, которую неосторожно схватила с подноса. Увы, аромат мятного чая был сразу вытеснен настырным запахом спирта, входившего в состав дезинфицирующей жидкости, которой пользовался Торн, – он сидел совсем рядом. Дождевая вода в бассейне с кувшинками у них за спиной – и та пахла не так назойливо. Офелия уже привыкла к маниям Торна, но эта приняла поистине угрожающие размеры с тех пор, как он стал Лордом Генри.

– И что же гласило послание?

Торн протянул руку и снял куклу со скамьи. Расстегнув кимоно у нее на спине, он показал Офелии заводной ключик, спрятанный под одеждой.

– Пока не знаю. Запись можно прослушать только один раз. Я ждал твоего прихода, чтобы ознакомиться с ней…

Предложение прослушать куклу доселе не фигурировало в числе общих супружеских дел, к которым Офелии хотелось бы приобщиться. И она смотрела не столько на куклу, сколько на державшие ее длинные костлявые руки Торна. Засученные рукава обнажали некоторые из пятидесяти шести шрамов, испещрявших его тело. Офелия видела их все и, вспоминая об этом, каждый раз вздрагивала как в первый, чувствуя себя избранной.

Встретившись с ней взглядом, Торн откашлялся, поправил единственную прядь, грозившую выбиться из идеально гладкой прически, и добавил каким-то чопорным, непохожим на обычный тоном:

– …чтобы ознакомиться с ней вдвоем.

Офелия кивнула и повторила:

– Вдвоем.

Амбруаз несколько раз перевел глаза с Офелии на Торна и обратно, потом дал задний ход своему креслу.

– Ну, я… well…¹⁸ оставлю вас одних. Позовите меня, если что-нибудь будет нужно.

– Желательно соблюдать бдительность, – предупредил Торн, когда скрип инвалидного кресла затих между колоннами. – Этот мальчик посвящен в большинство наших секретов, он открыл для нас двери своего дома, но это вовсе не значит, что он наш союзник. Я ничуть не удивлюсь, если узнаю, что его отец поручил ему следить за нами в свое отсутствие.

Сейчас Торн говорил со своим жестким северным акцентом. Амбруаз, конечно, знал о его происхождении, но Торн снимал маску Лорда Генри лишь наедине с Офелией. Она бросила взгляд на его аккуратно сложенный мундир, оставленный в углу атриума: он избавился от него, как от чужой кожи. Эмблема Светлейших Лордов в виде солнца сияла, отражая свет электрических ламп.

Ночь упала на город, словно театральный занавес. Офелия подняла голову, но не увидела в небе над сдвинутой крышей атриума ни одной звезды. Город затопила новая приливная волна тумана, его сырые клочья уже проникали и сюда.

– Давай послушаем запись, – предложила она, отставляя чашку.

Торн долго вращал заводной ключик на спине куклы. Наконец раздался пронзительный голос, от которого испуганно зазвенела фарфоровая посуда.

«Приветствуем вас, dear friend!»¹⁹

Офелия поправила очки, сползавшие вниз. Если это и был голос одного из Генеалогистов, то в процессе звукозаписи он стал совершенно неузнаваемым.

«Поздравляем вас с назначением на пост главного семейного инспектора, – продолжала кукла. – Завтра на рассвете вас примут в Наблюдательном центре девиаций, в чьих стенах… стенах вы проведете несколько недель. По официальной версии, вам поручено проверить, правильно ли расходуются щедрые субсидии, отпущенные Центру меценатами – Светлейшими Лордами. Ваш неоценимый опыт в области бухгалтерского учета позволит вам, как высококлассному специалисту, успешно провести данную ревизию. Тем не менее мы надеемся, что эта very долгая процедура оставит вам время на другое, параллельное обследование… обследование.

Наблюдательный центр девиаций был основан с целью изучения и корректировки некоторых патологий, однако мы знаем, что это только внешняя сторона его деятельности, умело организованной и почти недоступной постороннему взгляду. Несмотря на всё наше влияние… влияние, мы так и не смогли получить доступ к скрытой стороне работы данного учреждения – нам отказывали под предлогом соблюдения врачебной тайны. Мы уже давно подозреваем, что Центр занимается подпольной деятельностью. Одному из наших информаторов удалось туда внедриться. В своем последнем донесении он сообщил нам о существовании некоего секретного проекта.

Ему присвоено название „Корнукопианизм“²⁰.

Наш информатор не успел сообщить нам дополнительные сведения: он бесследно исчез. У нас есть все основания полагать… полагать, что ответы на наши – а также ваши – вопросы связаны с данным проектом.

Вы исполнили наше первое поручение, сообщив нам некое имя, dear friend. Мы провели скрытое расследование в древнейших архивах, закрытых для публичного доступа, и выяснили, что Наблюдательный центр девиаций являлся военной базой в далеком прошлом, задолго до того как эти слова попали в список запрещенных нашим Индексом. На военной базе, помимо всего прочего, велись работы над одним проектом в режиме строжайшей… строжайшей секретности.

Угадайте, чье имя фигурирует в этом древнем проекте?

Да. То самое.

Теперь вы понимаете, dear friend? Тайна, которая превратила эту женщину в то, что нам известно, – а именно в обладательницу абсолютной власти, способную, среди прочего, обмануть смерть… смерть и спасти наш мир от полного разрушения, – эта тайна скрыта в Наблюдательном центре девиаций.

Те, кто реально подчиняется Центру, намного обогнали нас в данном направлении. И вам, dear friend, надлежит круто изменить ситуацию. Все ваши вещи уже собраны и ждут вас там, на месте. Мы не станем оскорблять вас описанием того, что случится… случится с нашим добрым старым другом Лордом Генри в том случае… случае, если его постигнет неудача».

Раздалось невнятное шипение – знак того, что запись уничтожена, – и кукла умолкла.

Офелия изо всех сил старалась скрыть смятение, охватившее ее при прослушивании этого послания, но ее выдавали потемневшие очки. Только сейчас она ясно осознала, как сильно ненавидит Генеалогистов. Да, они открыли Торну двери в свой мир, который иначе был бы ему недоступен, но потом – с каким наслаждением они использовали его, играли им, словно он был для них такой же послушной куклой, как эта, вызывавшая у нее гадливость!

Однако сам Торн, казалось, не придавал их угрозам никакого значения. Напротив, в его прищуренных глазах и сосредоточенном взгляде угадывалось удовлетворение. Он посадил куклу на прежнее место и тотчас вынул из кармана пузырек с аптечным спиртом, чтобы продезинфицировать руки.

– Наблюдательный центр девиаций, – повторил он. – Если Генеалогисты правы, значит, именно там Евлалия Дийё стала Богом, и мы напали на правильный след.

Офелия нырнула в раскосые, пугающе живые глаза на нежном фарфоровом личике куклы. Ну и ну, опять этот Центр! И она вспомнила, что сказал ей врач в Мемориале по поводу ее женской аномалии: «Они не в силах вам помочь, но им наверняка станет интересно обследовать вас более тщательно». От одной этой мысли у нее схватило живот. Ей нужно было обсудить всё с Торном. Но она лишь сказала:

– Я уже была однажды в Центре девиаций.

Правда, тогда она попала только в застекленный зал для посетителей. Это случилось во время учебы Офелии в роте предвестников: ее злейшую соперницу Медиану заперли в Центре после того, как она лишилась рассудка, смертельно напуганная стариком уборщиком из Мемориала. Офелия пыталась расспросить девушку, но так и не смогла хоть что-нибудь вытянуть из этой несчастной – настолько глубока была ее психическая травма.

– Центр – огромное внушительное учреждение, оно целиком занимает отдельный ковчег. Должна заметить, что их персонал ведет себя довольно странно. Они сказали, что у них есть моя медицинская карта, но не ответили ни на один из моих вопросов… Постой-ка! – воскликнула Офелия, пораженная внезапно пришедшей мыслью. – Генеалогисты хотят послать туда Элизабет! Они сегодня говорили с ней о каком-то Центре, но я тогда не сопоставила…

– Генеалогисты?

Торн постоянно хмурил брови, но обладал любопытным свойством менять их конфигурацию в зависимости от того, насколько сильно он был озабочен.

– Я сегодня видела Генеалогистов в Мемориале.

– Надеюсь, ты не вступала с ними в контакт?

Офелия благоразумно промолчала, и это заставило Торна так сильно свести брови, что оба его шрама на лбу сошлись в одну общую гневную складку.

– Нет-нет, ничего страшного, – поспешила Офелия успокоить его. – На самом деле их интересовала только Элизабет. Так что не думай, будто они назначили меня вице-рассказчицей.

– А почему они ею интересовались?

– Они хотели, чтобы она согласилась на работу в этом Центре. Сказали ей, что тем самым она окажет услугу не только городу, но и леди Елене. Я так ничего и не поняла.

Торн уперся локтями в колени, а подбородком – в скрещенные пальцы и замер, устремив взгляд на геометрические узоры плиточного пола.

– Значит, Генеалогисты внедряют туда своих мелких шпионов.

– Но для одного такого соглядатая это уже скверно кончилось, – напомнила Офелия. – Там ведь было сказано, что он исчез, расследуя проблему этого Карно… Копра…

– Проблему корнукопианизма, – поправил Торн. – В переводе это означает «Рог изобилия».

Офелия растерянно взглянула на него. Рог изобилия? Ее специальность была ближе к истории, нежели к мифологии, но она, разумеется, слышала об этом легендарном предмете, который щедро извергал всяческие блага. Правда, от ковчега к ковчегу версии менялись. Например, у нее на Аниме, где преобладал практицизм, Рог изображали в виде бездонного продуктового пакета. Так какое же отношение он имеет к Другому или к Евлалии Дийё?! Ни тот ни другая никогда не отличались щедростью или добротой по отношению к людям. Напротив – загубили земли, моря и человеческие жизни.

Ей ужасно хотелось прослушать еще раз послание Генеалогистов. Технические помехи в записи сбили ее с толку, и она не могла похвастаться такой же памятью, как у Торна.

– «Обладательница абсолютной власти…» – повторила она, бережно обследуя куклу в поисках дополнительного звукового механизма. – Интересно, можно ли разобраться в таком важном деле, находясь в этом Центре, но так, чтобы никто ничего не заметил?

Офелия вздрогнула, увидев комара на запястье Торна: едва он сел к нему на руку, как безжалостное невидимое лезвие с хирургической точностью рассекло его надвое. А Торн, сосредоточенно изучавший узоры на плиточном полу и погруженный в сложные размышления, даже не заметил этого. Его когти истребляли всё, что попадало в мертвую зону сознания их владельца, независимо от того, была угроза реальной или нет. В Торне просыпался первобытный, неуправляемый охотничий инстинкт, который он стыдливо скрывал. Офелия никак не могла понять, почему и когда унаследованная им сила Драконов обернулась таким извращенным свойством.

– Евлалия Дийё создала бессмертных Духов Семей, – объявил Торн. – Их было двадцать один. Она описала роль каждого из них в Книге, которую сделала неподвластной времени. И она же – вольно или невольно – спровоцировала Раскол мира, а затем распределила семейные свойства по ковчегам, каждому ковчегу – свои. И наконец, – заключил он с презрением, на миг исказившим металлический тембр его голоса, – она сама возвысилась до статуса божества, которое на сегодняшний день обладает властью над всеми Семьями. Тем не менее ее имя никому не известно. Для следующих поколений она осталась лишь анонимным автором детских книжек, притом довольно посредственных. Отсюда вопрос: если столь заурядному существу удалось сотворить столько чудес, то почему бы кому-то другому не сделать сегодня то же самое?!

И он так безжалостно стиснул сплетенные пальцы, что его ногти впились в кожу. Взгляд Торна при этом яростно устремился на пол атриума. Офелия поняла его реакцию, заметив там один дефект: на плитке обнаружился лишний завиток, нарушавший безупречный орнамент. Торн был патологическим приверженцем симметрии. И его глаза так неистово впились в рисунок, словно он пытался одной только силой воли исправить недостаток.

– Генеалогисты дали мне понять, что ответы скрыты в Центре девиаций, – продолжал он, отчеканивая каждый слог. – А вопросов у меня накопилось предостаточно. Каким образом Евлалии Дийё удалось стать Богом? Какова ее реальная доля ответственности за Раскол? Почему она сначала наделила Духов Семей свободной волей и памятью, а затем лишила и того и другого? Почему она до сих пор обладает свойствами всех Семей, за исключением жителей Аркантерры? Если она действительно создала всех Духов Семей, то почему не владеет всеми их свойствами? По какому праву она выдает себя за Бога? И как смеет думать, что радеет за благо человечества, хотя давно утратила всё, что составляет человеческую сущность?!

Голос Торна постепенно набирал силу, всё сильнее вибрировал от сдерживаемого гнева, и Офелии вдруг почудилось, что ее собственная кожа потрескивает от электрических разрядов его когтей. Оставалось только надеяться, что ее не постигнет судьба несчастного комара. К тому же она беспокоилась всякий раз, как Торн произносил слово «Бог». Он понижал голос до почти неслышного шепота, но она всё-таки невольно оглядывала атриум, желая убедиться, что они здесь одни. Роботы Лазаруса были сконструированы таким образом, что превращались в капканы со смертоносными лезвиями при малейшем упоминании о Нем. В этом роскошном античном декоре скрывалось столько автоматов, что невозможно было определить, которые из них грозили гибелью людям. Например, этот графоскоп, стоящий на мраморном столике, – так ли он безобиден, как выглядит? Или вон тот чайник с таймером? Или вот эта статуя в центре бассейна, ударяющая каждый час в медные тарелки?

Торн прикрыл глаза, чтобы не видеть злополучный дефект в орнаменте.

– Я не выношу никаких противоречий. И тем не менее вынужден их терпеть с тех пор, как унаследовал от матери воспоминания Фарука. В этих обрывках памяти нет Другого, но я убежден, то есть это Фарук убежден, – поправился он, – что в день Раскола Евлалия Дийё была наказана. Мне иногда кажется, что я вот-вот вспомню, как всё произошло в тот момент на самом деле. Я абсолютно уверен: Фарук был единственным свидетелем данного события. Именно по этой причине Евлалия и не желала, чтобы кто-то прочел ее Книгу.

Офелия слушала Торна, стараясь не прерывать. Он настолько привык скупо отмеривать слова, что иногда его трудно было понять, но сегодня он решил подробно сформулировать свои соображения. Он по-прежнему сидел не открывая глаз, словно присутствовал при той давней сцене, которая разворачивалась под его опущенными веками.

– Когда произошел Раскол, Евлалия была одна в своей комнате. Она запретила Фаруку входить, но всё же он открыл дверь.

Высокий лоб Торна взмок от пота и страдальчески сморщился от усилия: он пытался вытащить из глубин погибшей памяти матери хоть какие-то сохранившиеся обрывки.

– С одной стороны – паркет, с другой – небо. Комната была рассечена ровно посередине. От нее больше ничего не осталось. Ничего… кроме самой Евлалии и… чего-то еще… чего же? – спросил себя Торн, силясь поймать ускользнувшее воспоминание.

– И кроме висевшего зеркала.

Торн распрямился и открыл глаза.

– Верно, – признал он. – Там было зеркало.

– Оно до сих пор там висит, – сказала Офелия. – Я случайно попала туда, где оно находится, – в Мемориале, в Секретариуме, внутри парящего глобуса…

– …и в самом его центре! – договорил Торн; он наконец вспомнил, и его глаза торжествующе заблестели. – Как раз в том месте, где Раскол унес половину здания. Теперь меня не удивляет, что при реставрации Мемориала Евлалия Дийё приказала архитекторам Вавилона встроить эту комнату в центр Секретариума. Если мы сможем выяснить, чтó там реально произошло, – а искать нужно сперва в Центре девиаций и затем в потайной комнате Мемориала, – нам удастся сложить все части этой головоломки.

Офелию вдруг опять посетило страшное видение: витрина зеркального магазинчика, кровь, пустота, ужасная встреча с Евлалией и Другим на фоне конца света. А что, если в зеркале просто-напросто отразились ее собственные страхи? Она вгляделась в тени – свою и Торна, – неестественно удлиненные светом ламп; они лежали у их ног, накладываясь одна на другую.

– Меня тоже мучит множество вопросов. Я часто спрашивала себя: по какой причине я так похожа на нее? На Евлалию, – уточнила Офелия, заметив вопросительный взгляд Торна. – Похожа гораздо больше, чем на моих родных сестер. Я даже разделяю с ней некоторые из ее воспоминаний, хотя они передались мне не тем путем, каким были внушены тебе.

Она с минуту помолчала. В доме Лазаруса вокруг них царила мирная тишина, едва нарушаемая шелестом противомоскитных сеток на легком ветерке и отдаленным позвякиванием автоматических устройств. С ближайших улиц не доносилось ни единого звука: в Вавилоне не знали ни праздничной музыки на улицах, ни шумных соседей, ни автомобильных гудков.

– И, мне кажется, теперь я знаю причину, – продолжала Офелия, – Другой, которого я освободила из зеркала в моей спальне и с которым я смешалась, – добавила она, подчеркнув это слово, – это отражение Евлалии Дийё.

Подобное заявление могло бы вызвать насмешки Торна, будь он способен смеяться, однако он всерьез задумался.

Офелия медленно подняла левую руку и взглянула на свою тень, которая проделала то же самое правой рукой.

– Отражение, которое Евлалия, возможно, потеряла одновременно со своей человеческой сущностью, – прошептала она изменившимся голосом. – Какая-то часть меня приняла эту теорию – несомненно, гораздо раньше, чем я это осознала, – а другая часть отвергает. Я знаю, что мы живем в мире, где чудеса стали нормой, но всё же… отражение, способное сбежать из зеркала? Способное действовать и думать? Способное разрушать целые ковчеги? Значит, не существует реальности, которую нельзя было бы изменить? И потом, какое отношение это имеет к проекту Центра? Неужели Евлалия Дуаль воспользовалась Рогом изобилия, чтобы иметь в своем распоряжении множество лиц и свойств? И неужели именно по этой причине она начала враждовать с собственным отражением в зеркале? Возможно ли, чтобы из-за этой вражды появился Другой и произошел Раскол?

Торн взглянул на свои часы с цепочкой, свисавшие из кармана рубашки; крышка щелкнула, открылась и закрылась сама собой, показав ему время.

– Мы сами должны найти ответ на все эти вопросы, – деловито объявил он. – Если Евлалия Дийё работала над проектом, который сделал из нее и Другого то, чем они стали сегодня, нужно понять его внутреннюю суть. Ибо то, что создано одними, может быть уничтожено другими – достаточно узнать как именно. Завтра на рассвете я отправлюсь обследовать Центр.

Офелия судорожно комкала свою тунику. Нужно было сказать ему, сказать сейчас же, не откладывая. Торн имел право знать обо всех последствиях того несчастного случая с зеркалом. «Я не смогу иметь детей». Всего лишь короткая фраза, несколько слов, которые, в общем-то, не имели большого значения. Так почему же ей никак не удавалось их выговорить?

И Офелия решила, что для этого сейчас неподходящий момент.

– Я еду с тобой.

Торн пожал плечами, но его отказ прозвучал спокойно, совсем не враждебно:

– Я не могу увезти тебя туда.

– Знаю. Лорд Генри не имеет права афишировать свои отношения с иностранкой, носящей на лбу вот это, – и Офелия с улыбкой постучала пальцем по своему штампу. – Иначе мы вызовем всеобщее подозрение. Я поеду одна, своим путем. В конце концов, Лазарус уверял меня, что я представляю интерес для Центра как инверсивная личность, так что я вполне могу явиться туда в качестве добровольного объекта исследований.

Офелия умолчала о том, что врач в Мемориале посоветовал ей сделать то же самое.

– В такие учреждения никто не является добровольно без веских причин, – возразил Торн. – Возможно, шпион Генеалогистов исчез именно потому, что вел себя неосторожно. И если работники Центра его разоблачили, они удвоят бдительность и будут остерегаться новых людей.

– Ладно, я уже завтра разведаю, какой стратегии мне лучше всего придерживаться. У меня ведь тоже есть свои информаторы.

Торн был верен себе: он не ответил на улыбку Офелии. Зато устремил пронзительный взгляд на отпечаток, полускрытый спутанными кудрями у нее на лбу.

– Несмотря на то что я принадлежу к Светлейшим Лордам, мне неизвестна цель этой перерегистрации. Но обрушение северо-западного квартала города повлечет за собой тяжкие последствия. Я думаю, тебе лучше бы какое-то время не показываться на люди.

– А я думаю, что вся бюрократия Вавилона не помешает мне присоединиться к тебе.

Сдвинутые брови Торна вдруг мирно вернулись на свои места. Он растерянно воззрился на Офелию, словно только сейчас обнаружил ее рядом с собой, на бортике бассейна, притом вполне довольную этим. На его лице промелькнуло поочередно несколько чувств, столь противоречивых и неуловимых, что трудно было отличить одно от другого. Облегчение. Смущение. Благодарность. Нетерпение.

Он откашлялся, избегая устремленного на него взгляда Офелии, и наконец ответил:

– Я буду тебя ждать.

Он вдруг показался ей смущенным донельзя на этом каменном бортике, словно ему стала тесна собственная кожа, стали мешать собственные слишком большие руки, слишком длинные ноги и слишком тяжелый костяк.

И тут Офелия поняла, что близость, которую они разделили накануне, не отдала ей Торна целиком: какая-то его часть оставалась неприкосновенной. Расстояние между ними было ничтожным, но и оно стало излишним. Внезапно она ощутила потребность сократить его до нуля, но тут же вспомнила о своей расцарапанной коже и пыльных волосах. В глазах того, кто считал гигиену первоочередным долгом, она сейчас была не на высоте.

– Наверно, я должна дезинфицироваться?

И вдруг Офелию окутала темнота. У нее пресеклось дыхание, она не сразу поняла, что Торн резко прижал ее к себе. Его объятиям никогда не предшествовали никакие проявления нежности. Сперва – расстояние, потом – полная близость.

– Нет, – сказал он.

И Офелия приникла к нему, забыв всё на свете. Она вслушивалась в сумасшедшее биение его сердца. Ей было приятно, что он такой большой, а она такая маленькая. Торн поглотил ее целиком, как нахлынувший морской вал.

В какой-то миг, заметив ее широко распахнутые глаза под криво сидевшими очками, он вдруг отпрянул и отвернулся, свирепо растирая свой большой нос с горбинкой. Его уши горели.

– Я к этому не привык, – отчеканил он. – Не привык, чтобы на меня так смотрели.

– Как «так»?

Торн снова откашлялся – Офелия никогда еще не видела его таким смущенным. Неизменно уверенный в своих рассуждениях на отвлеченные темы, он сейчас, казалось, никак не мог подобрать нужные слова.

– Ну… так, будто я теперь не способен совершать ошибки. А я их совершаю. И даже больше чем ошибки.

Он почти касался лица Офелии носом, еще горевшим от растирания, и пристально, очень серьезно смотрел ей в глаза.

– Если тебе вдруг что-то не понравится… ну, какой-нибудь мой жест или неудачное слово… ты должна мне сразу сказать. Я не хочу раздумывать и спрашивать себя, почему мне не удается сделать свою жену счастливой.

Офелия прикусила щеку изнутри. Правда состояла в том, что для них обоих любовь была terra incognita²¹.

– А я и сейчас уже счастлива. Даже немного больше чем счастлива.

По губам Торна, обычно сурово сжатым, пробежала дрожь. Он было наклонился к Офелии, на сей раз решительно, но этот порыв был пресечен ножным аппаратом, который сковывал его движения. При виде его растерянного лица Офелия не удержалась и начала хохотать.

Да, она была счастлива, невзирая на то что окружающий мир разлетался вдребезги. И спрашивала себя, довелось ли когда-нибудь Евлалии Дийё испытать такое чувство и чем она занята в настоящий момент, где бы ни находилась.

Одиночество

Другой-Рыжий-Прерыжий-Добряк потянулся, воздел мускулистые руки, потряс ими в воздухе и зевнул, показав широченную зубастую пасть.

Виктория испуганно отступила. Но не слишком далеко. Ей не хотелось отставать от Крестного, торопливо шагавшего по улице. Она выглядела очень странно, эта улица. Терраса с зонтиками от солнца скукожилась так, что почти исчезла. И то же самое произошло чуть дальше с разноцветными фруктовыми прилавками. А еще дальше – с красивым газетным киоском. Завидев Крестного, люди торопливо прятались в домах, да и сами дома подражали своим хозяевам, складываясь гармошкой или превращаясь в комки, словно были бумажными. В результате от них оставались одни только белые фасады, без окон, без дверей.

Вскоре улица и вовсе опустела. На ней уже не было ни Крестного, ни Другого-Рыжего-Прерыжего-Добряка, ни Дамы-с-Разными-Глазами, ни самой Виктории – но она-то как раз не считалась. И такое же произошло с предыдущей улицей, и с пред-предыдущей, и с пред-пред-предыдущей.

Крестный остановился в солнечном луче, проскользнувшем между крышами откуда-то сверху. Его палец торчал из дыры в кармане, подтяжки свисали с пояса. Прикрыв глаза, он втянул носом воздух, словно упивался этим светом. Его кожа и борода мерцали на солнце.

Когда он обернулся к Другому-Рыжему-Прерыжему-Добряку и к Даме-с-Разными-Глазами, Виктория увидела, что он улыбается.

– Предание не врет: нет никого более неуловимого, чем аркантерровец, не желающий быть найденным.

Виктория плохо слышала его. Путешествовать было так же сложно, как смотреть на мир со дна полной ванны, и у нее складывалось впечатление, что эта ванна становится всё глубже и глубже. Никогда еще она не путешествовала так долго. Голоса доходили до нее всё более искаженными, становились всё более далекими, а иногда и раздваивались. И только улыбка Крестного – лишь она одна! – немного помогала ей чувствовать себя в безопасности.

Дама-с-Разными-Глазами порылась в своей сумке с инструментами, которая висела у нее на поясе, вынула молоток, легонько постучала по ближайшему фасаду и прижалась ухом к стене.

– Минимальная толщина. Прячутся, но нас слушают.

Дама-с-Разными-Глазами говорила одной половиной рта, а из другой всегда торчала сигарета, зажженная или потухшая. Она никогда не выпускала ее из зубов, и оттого понимать ее было еще труднее.

– Избегают вас, господин экс-посол. Похоже, вы прямо коллекционируете дипломатические скандалы. Может, и нам следовало бы вас избегать? Что скажешь, Ренар?

И Дама-с-Разными-Глазами впилась своими разными глазами – один ярко-голубой, другой совсем черный – в Другого-Рыжего-Прерыжего-Добряка. Тот неопределенно мотнул головой, что не означало ни да ни нет. В полуденном солнечном свете его грива полыхала как костер, однако Виктория не чувствовала, что от него исходит тепло.

Крестный разлегся на солнце, прямо посреди улицы, подложив руку под голову; в другой он держал свой дырявый цилиндр и обмахивался им как веером. Его улыбка была обращена к небу.

– Боюсь, что меня избежать невозможно. Даже мне самому.

Ах, как Виктории хотелось кинуться к Крестному! Правда, он не мог видеть ее, слышать или трогать. Да и сама она только смутно различала его фигуру и голос, искаженный до неузнаваемости. Но всё это было неважно – просто она боялась Другого-Рыжего-Прерыжего-Добряка: тот не отходил от Крестного, сам говорил мало, зато всё внимательно слушал. Он наводил на нее страх.

Дама-с-Разными-Глазами запустила молоток в воздух, поймала его за рукоятку и снова проделала тот же фокус.

– Ну что, это и есть ваш план? Полеживать на земле и ждать?

– Именно так, – отозвался Крестный.

Дама-с-Разными-Глазами буркнула ругательство, которое наверняка не понравилось бы Маме. Она чуть не упала, споткнувшись о Балду, который терся об ее ноги.

– Ренар, последи за своим котом!

Другой-Рыжий-Прерыжий-Добряк щелкнул языком, но Балда не двинулся с места, только пристально посмотрел на него. Виктория знала причину. Она тоже видела множество теней, кишевших у него под башмаками. Он был ненастоящий Рыжий-Прерыжий-Добряк, совсем не тот, кто катал ее в коляске по их парку там, дома, и не тот, кто успел ее подхватить, когда она чуть не свалилась с табурета арфиста. Нет, этот Другой-Рыжий-Прерыжий-Добряк был кем-то чужим. Виктория не знала кем именно, но всем своим существом чувствовала исходящую от него угрозу; странно только, что ни Крестный, ни Дама-с-Разными-Глазами этого не замечали.

Виктории очень хотелось, чтобы здесь был Отец. Вот он-то как раз и мог ее видеть. И уж точно прогнал бы Другого-Рыжего-Прерыжего-Добряка, как прогнал когда-то Другую-Золотую-Даму.

Девочка испуганно съежилась: Другой-Рыжий-Прерыжий-Добряк бросил взгляд поверх ее плеча. Похоже, он краем глаза уловил ее присутствие. И тени под его башмаками тотчас заплясали, бешено изгибаясь во все стороны.

Но в этот момент раздался голос, отразившийся эхом от белых стен улицы:

– Как бы мне с тобой поступить?

Такого голоса Виктория сроду еще не слышала. Он был одновременно и мужской и женский и, казалось, шел с неба. Она посмотрела наверх: там, высоко-высоко, на краю крыши кто-то сидел. Виктория попыталась его разглядеть, но ее зрение путешественницы делало то, что находилось вдали, еще более расплывчатым.

– Don²² Янус! – приветствовал его Крестный, резво вскочив на ноги. – Я искал вас.

Существо исчезло с крыши. Оно не упало оттуда, его просто там больше не было. Теперь оно стояло посреди улицы, прямо перед Крестным. Его тело, как и голос, не походило ни на мужское, ни на женское – скорее, на оба сразу.

– Меня никто не ищет, зато я нахожу других. Особенно тех, кто не повинуется мне.

Любопытство моментально перевесило страх Виктории перед Другим-Рыжим-Прерыжим-Добряком. Мужчина-Женщина был таким же огромным, таким же нарядным и таким же непроницаемым, как Отец, хотя ничем остальным не походил на него. У этого была кожа нежно-кремового, карамельного цвета, усы, закрученные спиралью, как винтовая лестница, и жабо на шее, такое пышное, что голова напоминала вишенку на кремовом торте.

Мужчина-Женщина тоже не видел Викторию. И вообще он смотрел только на Крестного.

– Мне известно всё, что происходит на Аркантерре, niño²³. Я знаю, что ты создал прямой путь между моим ковчегом и Полюсом, что нанес визит первой фаворитке моего брата Фарука, что намеревался привезти ее сюда и представить мне, рассчитывая, что ее влияние вынудит меня изменить планы.

Мужчина-Женщина изъяснялся медленно, протяжно, не переводя дыхание.

– Но мои планы не изменились. И распоряжения остались прежними. Никто не должен проникнуть на Аркантерру, и никто не должен ее покинуть. Включая и тебя, niño. Неужели ты и впрямь думал, что я ни о чём не догадывался?

– Я на это надеялся, – ответил Крестный. – Да я и отсутствовал-то какой-нибудь час, но вернулся ни с чем. Так стоит ли устраивать из-за этого трам-тарарам?!

– Мои Розы Ветров – целых восемь Роз! – исчезли, испарились в пространстве.

Виктория была почти уверена, что Мужчина-Женщина не собирался шутить, но Крестный прыснул со смеху.

– Клянусь, я тут ни при чём! Я всего лишь создал прямой путь до Полюса, да и тот аннулировал сразу по прибытии.

Из белого фасада ближайшего дома выдвинулся большой каменный блок и, раскрывшись как лист картона, превратился в балкон. Люди, стоявшие на нем, перегибались через перила, стараясь рассмотреть, что происходит внизу.

– Восемь моих Роз бесследно исчезли, – повторил Мужчина-Женщина. – И участки, на которых они находились, тоже. Я попросил señores²⁴ из управляющей компании проверить, в чём дело, и их отчет был предельно ясным. Ты куда-то пропадаешь, а после твоего возвращения, niño, ковчеги разваливаются на части. Лично я склонен считать, что эти явления взаимосвязаны.

Мужчина-Женщина наклонился вперед таким резким движением, что Виктория испугалась, как бы он не упал на Крестного. И тут она заметила, что к нему сзади приникла огромная тень, похожая на дымовую завесу. Никто, кроме Виктории, как будто ее не замечал, эту тень. Она напомнила ей большие когтистые тени Мамы и Отца, хотя и выглядела иначе.

– У меня нет иного выхода, кроме как признать тебя одним из моих потомков, поскольку в твоих жилах течет моя кровь и ты унаследовал от меня небольшую долю моего могущества. Тем не менее мне придется тебя наказать за то, что ты так скверно распорядился ею.

Виктория уж было испугалась, увидев, как Мужчина-Женщина разжал руку с гигантскими пальцами и протянул ее к голове Крестного, словно хотел стиснуть ее в кулаке.

Но тут произошло нечто очень медленное и одновременно очень быстрое. Виктория увидела, как гигантская тень отделилась от Мужчины-Женщины, взвилась в воздух дымным вихрем и приземлилась на мостовую прямо за спиной Крестного. В следующий момент и сам Мужчина-Женщина оказался там же и занял место тени, при этом даже пальцем не шевельнув.

Он хлопнул Крестного по спине так сильно, что у того с головы свалился цилиндр.

– Ладно уж… Я подумал и решил, что ты всё-таки недостаточно могуществен, чтобы вызвать такие потрясения в пространстве.

Виктория перевела взгляд на Другого-Рыжего-Прерыжего-Добряка. Тот стоял неподвижно и спокойно, зато его тени совсем взбесились. Они буйно плясали у него под башмаками, простирая руки – тысячи рук! – к Мужчине-Женщине, словно хотели оторвать от него гигантскую дымовую завесу, но тщетно: им это не удавалось.

Крестный подобрал цилиндр и грациозным движением водрузил его на свою всклокоченную шевелюру.

– Упомянутые вами потрясения, don Янус, вероятно, дело рук Бога. Вам следовало бы постараться вытащить его оттуда, где он скрывается, вместо того чтобы читать мне мораль. Вы – основатель Семьи аркантерровцев, которые свободно преображают пространство, и вам известно, что Эгильеры – их элита – способны разыскать кого угодно и где угодно. А вы заставляете их сидеть под землей подобно кротам… Какая неразумная бережливость!

Виктория не понимала, что такого интересного сказал Крестный, зато тени Другого-Рыжего-Прерыжего-Добряка распоясались вконец, буйствуя совсем уж неистово.

Мужчина-Женщина запустил пальцы в сборки своего пышного жабо, как будто решил покопаться в собственном горле, и вынул оттуда книгу размером с нее, с Викторию. У Отца была точно такая же, и он тоже всегда носил ее с собой.

– Бесполезно возвращаться к этой теме, – сказал Мужчина-Женщина, встряхнув свою книгу. – Я не похож на своих братьев и сестер, моя память в полном порядке. И мои Agujas²⁵ останутся неуловимыми до тех пор, пока я не приму иное решение. А что касается той персоны, которую ты именуешь Богом, то, заверяю тебя, я прекрасно помню ее настоящее имя.

– Ее настоящее имя? – повторил Арчибальд со жгучим интересом.

– Имя, которое я тебе не назову, если ничего не получу взамен. Ты должен снова завоевать мое доверие, niño. А пока могу сказать тебе только одно: эта персона и я никогда не были близки. Я имею в виду географически. С тех пор как я достиг зрелого возраста и смог пользоваться своим фамильным свойством, мне уже было трудно усидеть на месте. И поэтому я не был рядом с этой персоной в тот день, когда мир раскололся. Как не был рядом с ней и тогда, когда эта персона вырвала страницу из всех Книг, принадлежавших моим братьям и сестрам, тем самым навсегда лишив их памяти. Должен признаться, этот поступок отбил у меня охоту еще раз увидеться с ней. Я решил держаться подальше и спрятал Аркантерру в потаенной складке пространства. Вот так-то! С тех пор я не вмешиваюсь в дела этой персоны, а она не вмешивается в мои; так всем нам спокойнее, и так оно продолжается уже много веков.

И тут Дама-с Разными-Глазами, которая прежде молчала, решительно подошла к ним. Она швырнула наземь дымящуюся сигарету, раздавила ее каблуком, чтобы погасить, и впилась своими разными глазами в глаза Мужчины-Женщины.

– Хватит!

Люди на балконе начали выкрикивать ужасные слова и метать вниз апельсины. Крестный подобрал один из них и как ни в чём не бывало начал его чистить со словами:

– Значит, это я коллекционирую дипломатические скандалы?

Если бы Крестный не улыбался, Виктория сильно встревожилась бы. Потому что Дама-с Разными-Глазами – та и не думала улыбаться.

– Это уже перестало быть правдой, Янус, и вам это известно. Данная персона вздумала отнять у вас ваше семейное свойство, вот почему Матушка Хильдегард…

– …выполнила свой долг, – договорил Мужчина-Женщина и одним ловким движением подкрутил свои спиральные усы. – Она, вероятно, тоже из числа моих потомков, – добавил он, – но это не помешало ей предать меня, изменив свое имя и нарушив устои нашей семейной политики. Основной закон Аркантерры – нейтралитет. А донья Мерседес Имельда активно вмешивалась в дела других Семей, вашей в частности. Так что, покончив с собой, она просто искупила свою вину. Что же касается этой персоны, нам с вами лучше благоразумно подождать здесь, пока она не придет к более удачным решениям.

Виктория заметила, как Дама-с-Разными-Глазами судорожно стиснула рукоятку своего молотка, однако Крестный успел встать между ней и Мужчиной-Женщиной.

– Don Янус, предлагаю сделку: если нам удастся доказать вам, что эта персона вовлекла Аркантерру в свои козни, мы всем скопом покажем ей, где раки зимуют.

Виктория ни слова не понимала в этих взрослых разговорах, но тем не менее удивилась: откуда Крестный знает, где зимуют раки? Как-то не похоже на него. В любом случае, он выглядел настоящим героем. Да он и был всегда ее любимым героем. Вот только почему же он ее не видит?

Мужчина-Женщина сунул свою Книгу обратно в жабо.

– Ладно, уговор принят. А пока, niño, я запрещаю кому бы то ни было на Аркантерре завязывать какие бы то ни было отношения с тобой и твоей шайкой. Вы оказываете слишком дурное влияние на моих подданных.

Люди на балконе мгновенно вернулись в дом, сам балкон сложился всё с тем же картонным шорохом, а на его месте осталась гладкая белая стена.

Виктория увидела, как тень Мужчины-Женщины взмыла в небо, точно большая дымная птица. Миг спустя она исчезла из виду.

Дама-с-Разными-Глазами сверлила Крестного яростным взглядом. Казалось, ей не терпится пустить в ход свой молоток, чтобы повыбивать ему все зубы и стереть с его лица улыбку.

– Н-да, боюсь, нам не скоро доведется поболтать с каким-нибудь аркантерровцем, да мы им ничего и не докажем. А тебе, я гляжу, на всё плевать! – проворчала она, взглянув на Другого-Рыжего-Прерыжего-Добряка. – Мир гибнет на глазах, Матушка Хильдегард пропала ни за понюх табаку, а ты стоишь себе в уголке и в ус не дуешь. Иногда ведешь себя прямо как лакей!

Виктория почувствовала горечь в гневных словах Дамы-с-Разными-Глазами. Казалось, она ждет от Другого-Рыжего-Прерыжего-Добряка чего-то очень важного для нее.

А тот даже не взглянул в ее сторону. Лишь коротко сказал:

– Жаль.

И уставился на тротуар, где еще несколько мгновений назад стоял Мужчина-Женщина. Тени по-прежнему кишели у ног Другого-Рыжего-Прерыжего-Добряка, словно искали что-то, чего не могли найти.

Внезапно Виктория увидела, как одна из них поползла к ней; девочка замерла, лихорадочно прикидывая, что выбрать: ей хотелось и сбежать, и остаться.

Но тут тени смешались с солнцем. Вода на дне ванны, откуда Виктория наблюдала этот мир, помутнела, все формы и краски смешались воедино в мощном водовороте. Не стало больше ни Другого-Рыжего-Прерыжего-Добряка, ни Дамы-с-Разными-Глазами, ни солнца, ни улицы. Даже Крестный и тот исчез. Виктории еще не доводилось переживать ничего подобного во время своих путешествий. Она так и не уразумела, что произошло. Только почувствовала, как водоворот засасывает ее, грозя растворить и смешать с целой вселенной.

Виктория подумала: «Нет!» – и водоворот тут же изменил направление и замедлился. Краски и формы постепенно вернулись на свои места. Улица обрела более или менее устойчивый вид. Теперь она была темной и безлюдной. Солнечные лучи уже не пробивались вниз между крышами.

Виктория огляделась. Крестный исчез. Где же он? Она пошла прямо, свернула направо, поднялась по лестнице, свернула налево. Небо над улицами, там, в вышине, постепенно утрачивало голубизну. На углу какого-то парка Виктория заметила силуэт человека, которого приняла было за Крестного, но это оказался фонарщик с шестом на плече. На фасадах домов иногда появлялись двери, из них выходили люди, все как один незнакомые; они шептались друг с другом, выгуливали собак и, пожелав соседям доброй ночи, возвращались домой.

Виктория остановилась на высоком мосту и стала разглядывать гирлянды уличных фонарей внизу. Там, в темноте, змеились десятки и сотни улиц.

Она безнадежно потеряла Крестного.

Виктория подняла голову и взглянула в небо – настоящее небо, которое ей всегда так хотелось увидеть, когда она жила дома. Оно уже не было синим. Она осталась одна. Одинокая и растерянная. Девочка стала думать о Другой-Виктории, думать изо всех сил; если бы у нее были настоящие веки, она сейчас крепко зажмурилась бы, тоже изо всех сил, чтобы снова превратиться в одно общее существо. Тело, в котором она путешествовала, съежилось, сделалось совсем крошечным. С самого рождения Виктория не произнесла ни слова, но сейчас внутри нее звучал немой крик:

Мама. Мама. Мама. Мама. Мама. Мама. Мама.

Мама. Мама. Мама. Мама. Мама. Мама. Мама.

Мама. Мама. Мама. Мама. Мама. Мама, Мама.

Мама. Мама. Мама. Мама. Мама. Мама. Мама.

Мама. Мама. Мама. Мама. Мама. Мама. Мама.

Мама. Мама. Мама. Мама. Мама. Мама. Мама.

– Я не мирился с разлукой!

Перед ней стоял Другой-Рыжий-Прерыжий-Добряк.

Он так низко навис над Викторией, что даже заслонил звезды. Его взгляд пронизывал ее насквозь, хотя и не различал. Но он всё равно щурился и хмурил свои лохматые брови, как будто это помогало ему угадывать ее присутствие здесь, посреди моста. Виктории и самой с трудом удавалось его разглядеть – ей мешали темнота и путешествие. Однако при этом, как ни странно, она явственно видела тени у него под ногами. И все они указывали на нее пальцами.

– Я не мирился с разлукой! – повторил Другой-Рыжий-Прерыжий-Добряк, но тут же поправился: – То есть я не разлучался с миром. Никогда не разлучался с миром!

Его мускулистое тело вдруг стало таять, зато волосы, наоборот, начали расти, расти, расти. И теперь Другой-Рыжий-Прерыжий-Добряк превратился в Маленькую-Даму-в-Очках. Виктория видела Крестную только один раз в жизни, но эта женщина чем-то походила на нее. А главное, напомнила о Маме. Что-то такое было в этом взгляде, искавшем ее в темноте. Словно пустота, жаждавшая, чтобы ее заполнили.

– Меня зовут Евлалия. И я с тобой не разлучусь, малышка.

С этими словами Маленькая-Дама-в-Очках снова преобразилась в Другого-Рыжего-Прерыжего-Добряка и как-то неуверенно развернулась, как будто ей – или ему? – трудно было заставить себя идти в обратном направлении. Потом остановилась, словно поджидая.

После долгих колебаний Виктория решила идти за ними – за ней или за ним? – и за тенями.

Белизна

– Как вы думаете, что они чувствовали? – спросил Амбруаз. – Те, кто упал в пустоту?

Офелия, примостившаяся на скамеечке за спинкой инвалидного кресла, не видела его лица. Она вообще мало что видела. Юный таксвист развернул над своей пассажиркой механический зонт, который то и дело падал ей на голову, а когда удавалось его оттолкнуть, впереди маячил только огромный тюрбан водителя. Шарф не пожелал расставаться с Амбруазом и упрямо цеплялся за него всеми своими петлями, словно хотел слиться с его волосами и стать неотъемлемой частью своего нового владельца. Из-за строгого дресс-кода Амбруазу пришлось обмотать шарф белой тканью, превратив свою голову в громадный кочан.

И тщетно Офелия пыталась утешить себя – без шарфа она чувствовала себя какой-то неполной.

– Не знаю.

– Я уже рассказывал вам, что мой отец пытался исследовать пустоту между ковчегами, помните? Он хотел сфотографировать Ядро Мира, но ему не удалось до него добраться. Да и никому другому тоже. Может, те люди на самом деле, really не умерли? Может, они теперь находятся в пустоте, в плену вечных бурь? А может быть, – продолжал Амбруаз, едва не сбив додо²⁶, переходившего улицу, – они выбрались на другую сторону Ядра Мира? И попали к тамошним антиподам, вблизи какого-нибудь другого ковчега? Конечно, это противоречит принципу планетарной памяти – знаете, той самой, согласно которой все ковчеги занимают строго определенную позицию по отношению друг к другу. Но я предпочитаю свою идею той, которая… well… ну вы понимаете.

Амбруаз имел по крайней мере одну общую черту с Лазарусом: он был способен вести разговор за двоих, а то и за большее число собеседников.

– Отец отправился в путешествие в самый неподходящий момент, – со вздохом продолжал он, поглядывая на небо, кое-где видневшееся между крышами Вавилона. – Надеюсь, у него там всё в порядке. Он частенько отсутствует; я не очень-то понимаю, чем он занимается, но… но меня очень любит! – торопливо заверил юноша Офелию, словно боялся, что у нее возникнут сомнения на этот счет. – Он всегда мне говорил, что я для него very важен, несмотря на мою инверсивность.

– Амбруаз, а вам приходилось бывать в Центре девиаций?

– Ни разу, miss. Когда отец заглядывает на Вавилон, он иногда ездит туда, чтобы предложить свои новые автоматы. Руководители Центра – чуть ли не самые выгодные его клиенты! Отец говорит – в шутку, конечно, – что им было бы интереснее вскрыть его – ну вы понимаете, из-за его инверсивности, – но что он предпочитает сначала умереть, завещав свои органы науке, будь они нормальные или situs transversus²⁷.

Офелии вспомнился огромный портрет Лазаруса в полный рост, выставленный на почетном месте в его доме. Да, такой ответ вполне соответствовал характеру этого человека.

– Амбруаз, я хочу спросить вас о другом. Правда, это очень личное…

– Пожалуйста, of course²⁸, miss!

– Что стало с вашей матерью?

Амбруаз обернулся и удивленно взглянул на Офелию, чуть не врезавшись в коляску рикши, остановившуюся прямо перед ним. Улица была сплошь запружена экипажами с тех пор, как вавилоняне начали покидать периферийные районы и мелкие ковчеги архипелага. Они чувствовали себя в безопасности только в центре города. Инвалидное кресло Амбруаза могло свободно проезжать между омнибусами и двуколками, но кроме них здесь были еще и велорикши, и багажные тележки, и животные, и автомобили, и толпа пешеходов, которые мгновенно заполняли каждый свободный промежуток на проезжей части. Некоторые люди обступали стоявшие машины, умоляя водителей впустить их на короткое время, пока они не найдут себе жилья.

В воздухе неумолчно звучало: «Please!.. Please!.. Please!..»

Офелия отказывалась считать себя виновницей обрушения ковчегов, но не могла не болеть душой за всех этих бедолаг. У многих из них на лбу стояла та же печать, что у нее. Она чуть не содрала кожу, пытаясь свести это клеймо с помощью мыла, но чернильный отпечаток всего лишь слегка побледнел.

Амбруаз выбрался из пробки, проехав в своем кресле прямо через заросший сквер, где обосновались в палатках целые семьи, оставшиеся без крова.

– Я и сам хотел бы знать, что стало с моей матерью, – ответил он наконец. – Я никогда не видел ее, а отец, такой разговорчивый, сразу умолкает, когда речь заходит о ней. Я даже не могу сказать, с какого ковчега она родом и похож ли я на нее.

Теперь голос подростка звучал совсем не так беззаботно, как обычно. И Офелия устыдилась своей глупой ревности к нему из-за шарфа.

Амбруаз затормозил перед величественным мраморным зданием с вывеской на фронтоне:

ОФИЦИАЛЬНЫЕ НОВОСТИ

– Я доставил вас по назначению, miss, – объявил он и мягко добавил: – Эти обрушения… вы в них не виноваты, miss, поверьте мне!

Офелия сошла со скамеечки и посмотрела прямо ему в глаза:

– Амбруаз, скажу откровенно: я хочу найти Другого не потому, что чувствую себя виноватой, и не потому, что обещала это вашему отцу, а…

– …а потому, что вы сами так решили, – договорил он вместо нее. – Я всё perfectly²⁹ понял, уверяю вас.

Офелия улыбнулась – и ему, и огромному тюрбану, который нервно ерзал у него на голове. Она хотела самостоятельно выбрать свой путь, и шарф явно стремился к тому же.

– Когда-нибудь, Амбруаз, я надеюсь вас отблагодарить за вашу помощь. Вы обладаете многими прекрасными качествами; жаль только, что в их число не входит деловая хватка.

И она вошла, теперь уже одна, в редакцию газеты, где стоял громкий гул, в котором смешивались телефонные звонки, щелканье ротаторов, людские голоса, хотя все эти пронзительные звуки перекрывало басовитое гудение вентиляторов.

– Sorry, miss, мы не сможем вас проинформировать.

Офелия еще не успела задать вопрос, как портье указал ей локтем на выход: в одной руке он держал телефонную трубку, вторая трубка была зажата между плечом и подбородком.

– Но я только хотела спросить…

– Читайте нашу газету, – отрубил портье, подтолкнув к ней ногой пачку свежеотпечатанных экземпляров. – Там есть всё, что вам полагается знать.

– …где мне найти стажера Октавио, – договорила Офелия.

– Евлалия, ты?!

Она обернулась: перед ней высилась огромная стопка папок, под ней блестели сапоги с серебристыми крылышками, а поверх нее Офелия увидела красные глаза Октавио. Они вспыхнули, как раскаленные угли, под темными арками удивленно поднятых бровей. Затем сапоги повернулись к портье, который тотчас же положил обе трубки.

– Прошу разрешения впустить эту особу. Я с ней знаком.

– Конечно, milord. Sorry, milord.

– Этот служащий говорил с тобой так почтительно, будто ты директор издательства, – заметила Офелия, шагая следом за Октавио через офисы.

Октавио промолчал. Он раскладывал папки по столам сотрудников редакции, отвечая сквозь зубы на подобострастные благодарности, расточаемые журналистами: «Большое спасибо, milord!.. Передайте мой нижайший поклон Леди Септиме!..» Раздав наконец все папки, он привел Офелию в комнату, удивительно тихую по сравнению с остальными; на двери красовалась табличка «Искусствовед». Из радиоприемника лилась негромкая фортепианная музыка – Офелия сочла бы исполнение замечательным, если бы мелодию не прерывали частые помехи. Сидевшая тут девушка-акустик слушала ее с брезгливой гримасой, насторожив остроконечные, как у кошки, уши и время от времени восклицая «ах!» или «ох!».

Октавио знаком предложил Офелии место за пустым столом для совещаний. Оконные жалюзи пропускали сюда только рассеянный свет. Фортепиано и охи с ахами тотчас сменились полной тишиной: это была зона звукоизоляции. Сколько бы они ни находились тут, не услышали бы ни один звук извне и никто не услышал бы их самих.

– Я рад тебя видеть, – объявил Октавио безо всяких предисловий. – Когда в северо-западном квартале случилось обрушение, я вдруг вспомнил, что не знаю, где ты жила, после того как покинула «Дружную Семью».

Офелия покосилась на столешницу, покрытую лаком, отражавшим их лица. Сегодня за завтраком она подвергла такой же проверке лицо Амбруаза, вернее его отражение в серебряной посуде. Это была противная, но необходимая процедура. Офелии приходилось подавлять свои чувства и ни в коем случае не доверять собственным глазам, чтобы распознать сущность того или иного человека. Она не знала, под какой личиной и в какой момент перед ней предстанет Другой или Евлалия Дийё, но, если первый был отражением, которого лишилась вторая, одни только зеркала могли раскрыть их истинную природу, сорвать с них маски.

Убедившись, что Октавио – настоящий Октавио, Офелия почувствовала, как ее тронули его слова. Она заметила, что он так ничем и не заменил цепочку, которую сорвал с него Бесстрашный-и-Почти-Безупречный, и сразу поняла, что юноша никогда не украсит себя чем-то другим. Эта драгоценная вещица свидетельствовала о его родстве с Леди Септимой, одной из Светлейших Лордов. Все окружающие смотрели на Октавио снизу вверх и превозносили как могли. Офелия же считала его равным себе, и не только потому, что они были одного возраста и даже одного роста.

– Мне очень жаль, – искренне сказала она. – Жаль, что даже здесь люди видят в тебе прежде всего сына Леди Септимы.

Сквозь длинную черную челку, скрывавшую половину лица Октавио, она увидела его улыбку, не очень-то радостную, но и не совсем грустную.

– Для меня важно только отношение моих друзей.

Он налил воду из графина в стакан и протянул его Офелии. Луч света из окна, пронзивший воду, заиграл дрожащими отблесками на столе.

– In fact³⁰, отношение моей единственной подруги. Чем я могу быть тебе полезен? Если ты пришла по поводу этой штуки, – сказал он, указав на печать у нее на лбу, – то коммюнике, исходящее от властей, пока не раскрыло ее назначения. Редакция завалена просьбами о разъяснениях по этому поводу. Я могу тебе сказать только одно: эта мера касается почти исключительно Крестников Елены, живущих на Вавилоне меньше десяти лет.

– Да, Элизабет сказала мне то же самое.

Глаза Октавио вспыхнули ярким красным огнем: это включилось его семейное свойство.

– Ты слегка разочарована, – объявил он. – Я это вижу по тому, как у тебя опустились уголки губ.

Офелия скрестила руки на животе. Она знала, что Октавио не обладает свойством видеть как врач, но ей всё равно было не по себе под его пронзительным взглядом. И он, конечно, это почувствовал, потому что смущенно отвел глаза.

– Не думай, что я стал важной шишкой, если работаю стажером-предвестником в «Официальных новостях». Я всё-таки еще наполовину курсант. Правда, теперь командую целой ротой в «Дружной Семье». А здесь я only³¹ проверяю подлинность сообщений, которые нам шлют читатели, – они на девяносто процентов лживы. Вдобавок Плохие Парни Вавилона ставят нам палки в колеса, дезинформируя общественность, – распространяют ложные слухи и листовки панического содержания.

Вот теперь Офелия слушала его очень внимательно. Солнце за оконными жалюзи внезапно померкло – его заволокла густая облачная хмарь, и это отразилось на лице Октавио, даже под его длинной челкой.

– Я не так проницательна, как ты, но зато хорошо тебя знаю. Ты чем-то угнетен? Плохие новости с других ковчегов?

И тут Офелия почувствовала, как судорожно напряглись под тогой ее собственные плечи. Тщетно она пыталась не думать о плохом – ее мучил страх, что она вот-вот услышит объявление о гибели Анимы. Она покинула свою семью, никому ничего не объяснив, полагая, что у нее нет иного выбора: решения в семье принимала мать, а отец раз и навсегда снял с себя ответственность, – но с тех пор каждый день сожалела о том, что не сказала, как она всех их любит.

Октавио бросил взгляд на другую половину комнаты, где искусствоведша, раздраженная помехами, свирепо лупила кулаком по радиоприемнику. Она не обращала на них никакого внимания, а если бы и обратила, то даже ее уши акустика, какими бы чуткими они ни были, не смогли бы уловить ни слова.

– Понятия не имею, – признался наконец Октавио. – Я тебе уже сказал, что к нам непрерывно со всех сторон стекается информация. Например, много телеграмм прислано с соседнего ковчега – Тотема. Оттуда сообщают, что у них тоже возникли трудности. Но в настоящее время мы никак не можем проверить надежность этого источника.

Офелия отпила воды из стакана. Она оказалась такой же горячей, как воздух в комнате, за неимением потолочного вентилятора.

– А разве газета не может послать туда кого-нибудь из сотрудников?

– Нет. В настоящее время все рейсы между ковчегами отменены. Отголоски мешают полетам, и никто не может объяснить, откуда они берутся и почему их вдруг стало так много. Местные рейсы проходят вполне благополучно, я и сам сегодня утром спокойно приехал сюда на трамаэро, но пролететь без проблем над гигантским скоплением облаков – совсем другое дело.

– Опять эхо, отголоски… Да что же они собой представляют?

Этот вопрос был скорее риторическим и не относился конкретно к Октавио, поэтому Офелия удивилась, когда услышала его решительный ответ:

– Их вообще не должно быть, вот в чём главная проблема. С технической точки зрения это вообще не помехи. Например, обычное эхо порождается голосом, отразившимся от какого-нибудь препятствия. То есть это возврат звуковой волны к источнику ее возникновения. А вот отголоски ведут себя совершенно иначе. Они невидимы и беззвучны. Их ловит только наша аппаратура, да и то нерегулярно. Словом, – мрачно заключил Октавио, – у них какая-то совершенно иная длина волны. В них есть что-то ненормальное. Хуже того, они стали попросту опасны.

«Странно, – подумала Офелия, – а ведь Лазарус называл их „ключом ко всему“».

– Здесь, в редакции, – продолжал Октавио, – стало известно, что сегодня ночью был подготовлен к полету целый караван дирижаблей. По инициативе Светлейших Лордов. Видимо, они собираются покинуть Вавилон. Может, они нашли способ борьбы с отголосками, нарушающими работу навигационных приборов? Мы ожидаем официального сообщения, чтобы побольше узнать об этом.

Всякий раз, как Октавио упоминал о Светлейших Лордах, в его голосе проскальзывала тревога за мать. Он сомкнул веки, и они, как пара гасильников для свечей, скрыли его огненные глаза, хотя он был способен видеть, даже не раскрывая их.

– Я должен убедиться в достоверности всех сообщений, – повторил он. – Всех, за исключением той информации, что исходит от Светлейших Лордов. Сказанное Лордами не подлежит сомнению. Не знаю: то ли город перестал быть прозрачным, то ли это у меня плохо со зрением…

Офелию вернул к реальности звон настольных часов. В это время дня Торн уже, наверно, приступил к своим новым обязанностям.

– Я прошу тебя об одной услуге, – сказала она. – Это, может быть, сложно для тебя, но очень важно для меня.

И она набрала в грудь побольше воздуха, подыскивая нужные слова. Октавио считал ее другом, и она относилась к нему так же доброжелательно. Ей хотелось поговорить с ним откровенно, но тогда пришлось бы рассказать о миссии, которую Генеалогисты возложили на Торна, и, следовательно, выдать его. Офелия не могла посвятить в это Октавио, но и лгать ему тоже не собиралась. Она подумала о словах врача во время осмотра в Мемориале – по правде говоря, они не выходили у нее из головы, – и решила пойти на компромисс, прибегнув к ним.

– Мне рекомендовали обратиться в Наблюдательный центр девиаций. Для обследования. Помнишь, ты однажды рассказал мне о своей сестре Секундине и о том, что навещаешь ее каждое воскресенье. Значит, тебе лучше моего известны тамошние порядки. Что ты мне посоветуешь?

Октавио дернулся и взглянул на Офелию так, словно она выплеснула ему в лицо воду из стакана.

– Мой перерыв закончен, – сухо объявил он.

Они встали из-за стола, и тишина тотчас лопнула, словно проколотый воздушный шар. Пишущая машинка искусствоведши затрещала как пулемет, перекрывая бархатный голос, доносившийся из приемника: «…виртуозное мастерство, которым как никто владеет… никто владеет наш Ромулус, достойный сравнения с величайшими… величайшими мастерами клавиатуры в нашем городе…» Октавио стремительно направился к выходу, серебряные крылышки на его сапогах позвякивали при каждом шаге. Офелия едва поспевала за ним, не понимая, завершен их разговор или нет. По дороге она столкнулась с каким-то журналистом, который швырнул в мусорную корзину пакет фотографий, крича, что все они испорчены и что, пока проблема с помехами не будет решена, он отказывается работать. Офелия на бегу подобрала несколько снимков и убедилась: изображения действительно так раздвоены, что трудно даже понять, кто на них фигурирует.

– Уго, за мной!

Октавио отдал этот приказ одному из роботов, стоявших вдоль стены вестибюля. Уго, за отсутствием лица, не выражал никаких эмоций, но повиновался явно с большой неохотой; из его железного чрева доносилась монотонная фраза: «Отсутствие новостей – уже хорошая новость». На плече он нес сумку, похожую на почтальонскую, голова была увенчана антенной, а грудь украшена портативным телеграфом.

– Уго собирает сообщения, которые я должен проверять, – пояснил Октавио, открывая Офелии дверь, ведущую на улицу. – А еще он функционирует как уличные роботы-постовые и приводит меня по заданному адресу. Если ты не слишком торопишься, проводи нас.

Он говорил сухо, но не так враждебно, как Офелия опасалась.

На улице стояла густая белизна. Облачный прилив заволок всё пространство между домами. Офелия многозначительно посмотрела на Амбруаза, чье кресло, едва заметное в тумане, по-прежнему стояло у входа в редакцию, и окунулась, следом за Октавио и его роботом, в белое марево. Ее очки тотчас запотели, и она практически ослепла, то и дело наталкивалась на прохожих или на пожарные тумбы. Через несколько минут ее туника отсырела насквозь. Офелия явственно ощущала, как от этой же сырости у нее завиваются волосы на голове.

– Я не видел, как росла моя сестра.

Голос Октавио, где-то слева от Офелии, звучал глухо – как от горечи, так и от тумана. Крылышки на сапогах нервно позвякивали при каждом его торопливом шаге.

– Я даже не видел, как она родилась, – продолжал он, слегка запинаясь. – Меня отправили в пансион, к Кадетам Поллукса, где родители никогда меня не навещали. В общем, я даже не знал, что моя мать беременна. Потом настал день, когда она сообщила мне две новости: у меня родилась сестренка, а отец нас бросил. Я даже не просил ее показать мне Секундину. И вовсе не потому, что та была ненормальной… Я не мог простить сестре, что она разбила нашу семью. Поэтому, когда мать при следующей нашей встрече в пансионе сказала, что отправила Секундину в Наблюдательный центр девиаций, я только и подумал: «All right³², скатертью дорожка!»

Офелия едва видела Октавио – его темно-синий мундир мелькал впереди, еле различимый в белой хмари; он шагал порывистой, стремительной походкой, и даже Уго с трудом поспевал за ним, твердя металлическим голосом: «Следуйте, пожалуйста, за гидом!» А позади, на некотором расстоянии, ехал Амбруаз: Офелия слышала знакомое поскрипывание его кресла.

– Я очень долго не хотел знакомиться с сестрой, – продолжал Октавио. – Но однажды всё-таки поехал в Центр, чтобы навестить ее тайком от матери. И вот тут-то я, воображавший, будто знаю всё на свете, вдруг понял, что мне ровно ничего не известно об этой девочке, моей родной сестре. И я стал ездить туда еще и еще, хотя Секундина так и осталась для меня загадкой. Она перестала принадлежать к моему миру в тот день, когда переступила порог Центра.

И глаза Октавио, словно две яркие фары, внезапно впились в Офелию.

– Не езди туда.

– Но я собираюсь пробыть там всего…

– Ты не понимаешь, – прервал ее Октавио. – Попасть в Центр легко, выйти гораздо труднее. Стоит тебе принять их программу, как ты официально попадаешь под опеку. Тебя лишат свободы передвижения, права общаться с близкими, если не считать редких посещений – а их число строго ограничено. Короче, ты будешь всецело принадлежать им.

Офелия содрогнулась. Значит, попав в Центр, она утратит даже ту малую долю свободы, которую ей с таким трудом удалось отстоять за эти долгие годы?

– Я сожалел об отсутствии гласности в нашем городе, – безжалостно продолжал Октавио, – но оно не идет ни в какое сравнение с закрытой жизнью Центра.

Внезапный просвет в небе, словно опровергая его слова, озарил улицу, по которой они шагали в этот момент. Здесь было гораздо меньше народу, чем на центральных площадях. Неожиданный проблеск между двумя волнами облаков зажег крошечные огоньки в каплях влаги на сорняках, проросших между булыжниками мостовой, но никак не украсил кожу, темные волосы и мундир Октавио.

Офелии не хотелось его подводить. И всё-таки она не удержалась и спросила:

– А ты когда-нибудь слышал о Роге изобилия?

Октавио недоуменно моргнул:

– Of course! Это очень древнее понятие. Рог изобилия меняет свой вид от ковчега к ковчегу: он может выглядеть как тарелка, как кубок, как раковина, хотя в принципе это неважно – главное, он приносит богатство своему владельцу. А какое отношение Рог имеет к нашему разговору?

– Ты сказал, что он преображается от ковчега к ковчегу. Но я хочу точно знать, как он выглядит здесь, на Вавилоне.

Октавио так резко остановился посреди моста, что Уго налетел на него, провозгласив при этом: «Друг – это дорога, враг – это стена!» Октавио пристально взглянул в глаза Офелии сквозь ее темные очки. Она знала, что он пользуется своим семейным свойством, помогавшим ему безошибочно расшифровывать скрытые мысли людей по тому, как они моргают, как меняется цвет радужной оболочки, насколько расширены зрачки.

– У нас Рог изобилия тесно связан со всем запретным. Согласно легенде, еще более древней, чем Раскол, мужчины и женщины так яростно стремились завладеть им, что… что причиняли друг другу… вред.

На Вавилоне было запрещено произносить вслух любые слова, имевшие отношение к войне и агрессии. Даже сказанное слово «преступление» уже было преступлением.

– Рог изобилия счел людей недостойными обладать им и скрылся под землей, где никто не смог его найти, – закончил Октавио. – Там он и находится по сей день, в ожидании тех времен, когда человечество заслужит его благосклонность. Между прочим, в прошлый раз ты задавала мне такие же опасные вопросы, и это чуть было не кончилось катастрофой. Ты можешь мне объяснить, в чём дело?

Он решительно требовал правды, но взгляд выражал страх.

– Нет, – ответила Офелия.

Она не знала, что ее ждет в Центре, но понимала, что не имеет права еще раз впутывать Октавио в свои дела.

Ну а пока ей было непонятно, какую роль играет Рог изобилия во всей этой истории. Однако если Евлалия Дийё работала над проектом, носившим такое название, если с ним был связан Другой и если Наблюдательный центр девиаций проводил в этот момент такие же опыты, значит, Офелии следовало как можно скорее проникнуть туда. И пусть даже она временно окажется пленницей – тем хуже для нее.

– Я с самого первого дня чувствовал в тебе что-то тревожное! – объявил Октавио, прищурившись. – И наконец определил, что именно. Каковы бы ни были твои цели, ты всегда твердо намеревалась их достичь. Вот мне не повезло: моя мать сама определила мой путь, а я так покорно слушался ее, что до сих пор не знаю, чего хочу. Завидую тебе. Now³³, мне, с твоего позволения, нужно кое-что сделать.

И действительно, его робот уже стоял перед ветряной мельницей возле моста, нетерпеливо притоптывая шарнирной ногой. «Если бы роботы обладали человеческим характером, у этого наверняка был бы скверный нрав», – подумала Офелия. Она снова помахала Амбруазу, сидевшему в кресле поодаль; он явно не знал, что лучше – подъехать ближе или держаться на расстоянии. Да и сама Офелия не очень-то понимала, что ей сейчас делать. Октавио, уже не обращая на нее внимания, с деловым видом постучал в дверь.

– Добрый день, milady, – сказал он, когда на пороге показалась старая мельничиха. – Я пришел по этому поводу.

И он показал ей телеграмму, которую Уго с металлическим звяканьем извлек из своего чрева.

– Нет, спасибо, – ответила мельничиха и захлопнула дверь.

Октавио метнул на Офелию горящий взгляд, от которого у нее пропало желание рассмеяться, и начал колотить в дверь, пока старуха снова не открыла ее.

– Я вынужден настаивать, milady, я представитель газеты «Официальные новости». А вы прислали нам вчера вот эту депешу.

Мельничиха нахмурилась, отчего всё ее лицо пошло морщинами, водрузила на нос большое пенсне и прочитала телеграмму.

– Sorry! Я вас приняла за одного из этих Плохих Парней, как они сами себя величают. Они еще с утра дважды пытались всучить мне свои листовки. Вы только посмотрите на меня, молодой человек: я похожа на тех, кто празднует конец света?! Это в моем-то возрасте?!

– Вы нам писали, что были свидетельницей осыпи одного участка, – невозмутимо ответил Октавио. – Мне хотелось бы кое-что уточнить.

– Это была вовсе не осыпь, молодой человек!

Мельничиха говорила так убежденно, что Офелия была поражена. Вдобавок она заметила впечатляющую длину языка старухи, что указывало на ее принадлежность к дегустаторам. Октавио, со своей стороны, сосредоточился на самых мелких нюансах ее речи: он устанавливал степень искренности.

– Разве в вашей телеграмме сообщалось не об осыпи участка, которая унесла в бездну северо-западный квартал города?

– Ну да, именно так, молодой человек! Я была на Рынке пряностей, когда это стряслось. Пришла за своим любимым хлебом с карри. Хотя дождь лил как из ведра. Только там была вовсе не осыпь.

– А что же, как вы думаете?

– Вот чего не знаю, того не знаю. Это ведь ваша работа – всё нам растолковывать, верно?

– Верно, и вы очень облегчили бы ее, если бы рассказали поподробнее.

– Ну, как бы вам описать… Вот перед вами земля, и вдруг – глядь, а ее нет как нет. Только легкий такой толчок. Что-то вроде как хрустнуло, и квартал исчез. Будто его заглотнул кто-то невидимый, одним махом, вот так, – сказала мельничиха, громко клацнув зубами. – Anyway³⁴, как-то чуднó всё это выглядело.

Если Октавио смотрел на старуху скептически, то Офелия содрогнулась, несмотря на жару. Невидимая пасть. Пасть Другого? Неужто отражение могло иметь такую?

И она не удержалась от вопроса:

– А вы еще что-нибудь странное не заметили? Что-нибудь такое… непривычное?

– Да ровно ничего, – твердо сказала мельничиха. – Всё было как всегда. Вы что, не верите мне из-за моего пенсне? – возмутилась она, постучав по его стеклам. – Я, конечно, не визионерка, но видела всё это так же ясно, как вижу свет у вас на лбу, here!³⁵

И она ткнула пальцем в лицо Офелии, которая растерянно заморгала, не понимая, в чём дело. Но тут Октавио тоже взглянул на нее, и его зрачки изумленно расширились:

– Евлалия, твой штамп… Он побелел!

Избранные

Офелия вгляделась в стекло ближайшего окна. Волшебные чернила у нее на лбу не просто превратились из черных в белые – теперь они сияли ярко, как полная луна. Она заслонила штамп ладонью – увы, свет всё равно пробивался между ее пальцами в перчатках.

– А разве…

Но тут ее прервал зычный голос из динамика:

– Внимание, внимание! К сведению населения! Мы извещаем наших сограждан, что выходцам с других ковчегов… с других ковчегов, помеченным белой печатью, надлежит срочно явиться… срочно явиться в главный амфитеатр! Внимание, внимание…

Объявление и его отголоски бесконечно повторялись по всему кварталу. Офелия сквозь очки смотрела по сторонам. Люди выходили из домов, из автомобилей и скучивались вокруг столбов с динамиками. И хотя в облачном мареве они выглядели неразличимой толпой, Офелия всё же заметила среди них перепуганного мужчину с таким же сияющим лбом, как у нее.

Октавио отвел ее подальше, туда, где его голос не заглушали зычные воззвания громкоговорителей.

– Не паникуй, это всего лишь банальная проверка.

– Я не хочу туда идти.

– Ты обязана. Гражданское неповиновение превратит тебя в нелегала. Я убежден, что в этом нет ничего really опасного. Ты ведь еще недавно была курсанткой-виртуозом. Я пойду вместе с тобой.

И Октавио откинул черную завесу своей челки, чтобы взглянуть Офелии в лицо. Она удивленно подумала: «Почему его глаза стали сиреневыми?» – но тут же поняла причину: она смотрела на него сквозь очки, а они сейчас посинели. Может, Октавио и хотел держаться уверенно, но он забыл даже о мельничихе и вздрогнул, когда она спросила его, можно ли ей наконец вернуться к работе. Он не обращал внимания на Уго, чей нагрудный телеграф раз за разом извергал текст обращения, только что прозвучавшего из динамиков.

Офелия поискала глазами Амбруаза, но так и не обнаружила его в толпе, объятой паникой. Зато ей не удалось избежать патрульных, расставленных на всех улицах; они настоятельно требовали, чтобы она явилась в амфитеатр. Более того, зефиры получили приказ дуть во все стороны, чтобы разгонять густой туман в закоулках, где могли прятаться непокорные, уклонявшиеся от выполнения приказа.

Тщетно Октавио успокаивал Офелию – ее мучила тревога. Она обещала Торну придумать, как присоединиться к нему в Центре девиаций, и не желала терять время на все эти административные процедуры. Охотнее всего она сейчас нырнула бы в первое попавшееся зеркало, если бы оно встретилось ей тут по пути.

Вскоре она увидела над самыми высокими крышами громаду городского амфитеатра. Сотни его аркад представляли собой искусное сооружение из камня, металла, стекла и зелени. Со всех сторон к амфитеатру под оглушительные призывы динамиков, от которых звенело в ушах, стекались группы вызванных людей. Офелию потрясло их количество. Они входили под арки, внутрь. Вероятно, здесь были уроженцы большинства ковчегов, в самых разнообразных одеждах и головных уборах. Но у каждого красовался на лбу один и тот же штамп, и у всех были одинаково встревоженные лица.

Смятение Офелии достигло предела, когда подошел ее черед переступить порог амфитеатра. Городские стражники, чьи физиономии с чуткими носами напоминали львиные морды, обнюхали ее с головы до ног. С какой целью обонятелей поставили здесь, у входа?

– Обычные предосторожности, – пояснил Октавио.

Тем не менее Офелия заметила, что его дугообразные брови мрачно сошлись на переносице. Октавио отрекомендовался охране представителем «Официальных новостей» и был встречен протокольными приветствиями, полагавшимися обычно только Светлейшим Лордам. Даже его робот удостоился более теплого приема, чем Офелия, которую заставили вывернуть карманы и предъявить их содержимое.

Затем они вступили в сложный лабиринт темных лестниц, где налобные штампы вызванных образовали длинную вереницу светляков. Хорошо, что Амбруаз не последовал за ними: в своем кресле он всё равно не осилил бы эти крутые ступени.

Офелия растерянно заморгала, одолев последнюю лестницу и выйдя на воздух: ее ослепило солнце. Трибуны располагались под открытым небом. Изнутри амфитеатр выглядел еще внушительней, чем снаружи. Он мог, без всякого преувеличения, вместить в сотни раз больше людей, чем те, кто явился сегодня по вызову.

– Спокойно занимайте места, ladies and gentlemen!³⁶ – приказывали громкоговорители каждые несколько минут.

У Офелии не было никакого желания подчиняться им. Над центральной площадкой она увидела пришвартованные дирижабли, похожие на спящих китов. Такие модели имелись только на Вавилоне: они были оборудованы по последнему слову техники, с учетом самых современных достижений всех ковчегов. На их корпусах сияла солнечная эмблема «Светлейшие Лорды».

– Транспортные, с большой дальностью полета, – прошептал Октавио. – Why here?³⁷ Ничего не понимаю!

– Мiss Евлалия?

Офелия заслонилась ладонью от солнца. Не успела она сесть на горячую каменную скамью, как над ней навис чей-то незнакомый силуэт. Влажные черные глаза, длинный острый нос, всклокоченные волосы. На кителе мемориалиста поблескивал бейдж «Рассыльный».

– Блэз!

– То-то мне показалось, что я разнюхал ваш запах в этой толпе!

Из всех обонятелей, которых Офелия встречала доселе, Блэз был бесспорно единственным, чье чутье не вызывало у нее страха.

– Что вы здесь делаете? – удивленно спросила она, ища глазами и не находя печать у него на лбу. – Вы же Сын Поллукса. Только не говорите мне, что вас тоже сюда вызвали!

Робкая улыбка Блэза стала смущенной.

– In fact, я провожаю своего… э-э-э… друга.

Офелия никак не ожидала встретить Блэза в этом амфитеатре, но совсем уж ее изумило появление профессора Вольфа, подошедшего следом за ним. Черный костюм, черные перчатки, черные очки, черная бородка; его шляпа, тоже черная, была надвинута на глаза – так, чтобы прикрыть блестящий штамп на лбу. Вольф был единственным анимистом, которого Офелия знала в Вавилоне, но он, в отличие от нее, родился на этом ковчеге. Его очки сами по себе съехали на кончик носа, чтобы позволить ему рассмотреть их обоих – ее и Октавио.

– Ну и ну, – пробурчал он. – А я-то надеялся больше никогда не иметь с вами дела!

Это заявление не помешало ему расположиться на скамье слева от Уго, который тут же выдал максиму: «Люби своего соседа, но не убирай забор между вами!» Скованные движения Вольфа, которые объяснялись его высоким воротником от ключиц до подбородка, соперничали с механическими жестами робота.

– Господин профессор, вас, несомненно, вызвали сюда по ошибке, – сказал ему Октавио. – Вы, конечно, не принадлежите к потомкам Поллукса, но это не мешает вам считаться уроженцем Вавилона. Согласно нашей информации в газете «Официальные новости», эта мера касается только тех, кто поселился здесь сравнительно недавно.

– Они обыскали мою квартиру и нашли коллекцию ору…

– …запрещенных предметов, – торопливо поправил Блэз, сидевший рядом, и боязливо огляделся по сторонам.

Профессор Вольф с иронической усмешкой приподнял шляпу, чтобы показать свой блестящий лоб.

– Бедняга, ты, видимо, боишься, что на меня еще кто-то донесет? Хочу тебе напомнить: этим уже озаботилась моя квартирная хозяйка. И то, что здесь сегодня творится, очень дурно пахнет.

И тут на его сияющий штамп плюхнулась сверху капля птичьего помета. Блэз, посчитав себя виновником новой неприятности, рассыпался в извинениях, помог профессору отчистить лоб, но неуклюже, как всегда, двинул локтем и сбил с него черные очки. Когда Вольф со вздохом опять надел шляпу, Офелия заметила, что его лицо утратило всегдашнее суровое выражение.

В последний раз Офелия видела профессора, когда он прятался на крышах квартала бесправных. Теперь она понимала, что в те дни он боялся не только старого уборщика из Мемориала, который явился к нему и напугал до смерти. Сегодня, казалось ей, в гуще этой толпы, которая непрерывно росла и заполняла трибуны, он боролся с острым приступом мизантропии, которую смягчало только присутствие Блэза. И Офелия неожиданно позавидовала им обоим. Ее тоже мучили дурные предчувствия, она тоже не знала, что их всех ждет, но ей, в отличие от этих двоих, предстояло перенести испытание одной, без Торна. Возможно, он даже не знал о грандиозном созыве людей, находясь на другом конце Вавилона.

– Прошу внимания, please!

Металлический голос, многократно усиленный громкоговорителями амфитеатра, был неприятно знаком ушам Офелии. Октавио судорожно сжал руки, лежавшие у него на коленях. Испуганные шепотки на трибунах затихли. На экранах, прикрепленных к корпусам дирижаблей, появилось гигантское лицо женщины, чьи пронзительные жгучие глаза, казалось, насквозь видят каждого зрителя.

Леди Септима. Мать Октавио, сверходаренная визионерка, принадлежавшая к Светлейшим Лордам. А для Офелии – в первую очередь грозная наставница, которая использовала ее способности чтицы, постоянно унижая при этом.

– Я благодарю всех и каждого из вас за то, что вы откликнулись на наш призыв, – начала она твердым, уверенным голосом. – Огромное спасибо также присутствующим здесь Лорду Поллуксу и Леди Елене за доверие… доверие, оказанное нам, Светлейшим Лордам, скромным служителям нашего города.

Офелия повернула голову в ту сторону, куда обратились все взгляды. Духи Семьи, близнецы, восседали на высокой трибуне для почетных гостей, под пурпурным балдахином. Они находились слишком далеко, чтобы их можно было хорошенько разглядеть, но Офелия даже со своего места заметила блеск многочисленных линз оптического аппарата Елены. И она могла бы поклясться, что у них тоже не было иного выхода, как приехать сюда.

– Вам известно, – продолжали огромные рты Леди Септимы на всех корпусах дирижаблей, – что Вавилон находится в кризисной ситуации. Недавняя осыпь в северо-западном квартале города, а также исчезновение шести малых ковчегов-спутников всех нас потрясли… потрясли. Ничто не указывает на возможность повторения подобной катастрофы; тем не менее случившееся было и остается ужасной трагедией, и потому периферия города временно объявляется необитаемой зоной. Прошу о минуте молчания… молчания в память о тех, кто нас покинул, но также в поддержку тех, кто лишился крова.

Наступила минута молчания, когда любой из присутствующих, несомненно, гораздо больше горевал о своей собственной судьбе. Офелия воспользовалась паузой, чтобы незаметно посмотреть на лестницу, по которой они вошли сюда. Теперь она была перегорожена железной решеткой. Окинув взглядом весь амфитеатр, Офелия констатировала, что таким же образом перекрыты остальные пути к выходу. Значит, для бегства уже слишком поздно.

– Сегодня город нуждается в вашей помощи, – торжественно продолжала Леди Септима. – Наши сограждане должны вернуться к стабильной жизни. Знак, который вы носите на лбу, превращает вас в избранных. Вы были намечены в числе многих… многих других за вашу похвальную способность к автономному существованию.

Офелия явственно чуяла грозившую им всем опасность. Она снова начала тереть свою печать, которая отбрасывала светлые блики на ее очки. Теперь она заметила, что многие из собравшихся пришли, как она и Вольф, в сопровождении людей, не заклейменных этим административным штампом.

– Indeed³⁸, отныне никто из вас не несет никаких обязательств перед городом, – пояснила Леди Септима, отчеканивая каждое слово, – будь то профессиональный, супружеский или родственный долг. Вавилон приютил вас и долго оказывал вам гостеприимство, но теперь у него больше не осталось для вас места. Вот почему вам предлагается покинуть наш ковчег, начиная с сегодняшнего дня… с сегодняшнего дня. Ваше имущество и ваши дома будут незамедлительно реквизированы городом и распределены по справедливости между коренными жителями. Мы не сомневаемся, что вас встретят с распростертыми объятиями на ваших родных ковчегах. Ваши тамошние семьи позаботятся о том, чтобы вы ни в чём не нуждались, прибыв на место. Спасибо каждому из вас за то, что вы усердно трудились на общее благо. А теперь будьте любезны… любезны занять места в дирижаблях согласно указаниям, которые вы сейчас получите. Ваши налобные штампы исчезнут в тот миг, как вы подниметесь на борт. От имени Светлейших Лордов, Леди Елены и Лорда Поллукса желаю вам удачи; летите с миром!

Лица Леди Септимы исчезли с экранов на дирижаблях. По окончании ее речи наступила такая глубокая тишина, что, казалось, можно было услышать, как выступают капли пота на телах, разогревшихся под жарким солнцем. Когда через несколько мгновений раздались первые протестующие выкрики, громкоговорители испустили пронзительный свист, заставивший всех заткнуть уши.

– Ladies and gentlemen, подходите спокойно, по одному, сначала нижние ряды! Лица, сопровождающие путешественников… путешественников, должны оставаться на своих местах вплоть до полной эвакуации отъезжающих.

Это объявление тотчас сменилось приятной музыкой, запущенной на полную громкость и также прерываемой отголосками, – она так надежно заглушила все голоса, что никто уже никого не слышал.

Городские стражники начали обходить нижние ряды, знаками приказывая сидевшим там мужчинам и женщинам выходить на арену, преобразованную в посадочную площадку. Каждая группа была тщательно проверена, распределена на цепочки, направлена к нужному дирижаблю. Некоторые пытались выразить растерянность: мотали головами, били себя в грудь, указывали на небо и всей этой жестикуляцией, казалось, кричали: «Дом!», «Друзья!», «Работа!» Но стражники в сверкающих панцирях невозмутимо продолжали отбор. Другие несчастные пытались взломать решетки, закрывшие выход, или повязывали на лоб платки, чтобы сойти за сопровождающих, – таких вытаскивали на площадку в первую очередь. Постепенно растерянность толпы перешла в смирение. Операция была организована так идеально, что первый дирижабль, набитый пассажирами, уже взлетел в небо под громкий рокот пропеллеров.

Офелия, сидевшая выше, внимательно следила за происходящим, торопливо прикидывая, что делать.

Она взглянула на потрясенного Октавио, на Блэза, который горестно кривил губы со смешанным выражением страдания, удивления и виновности, и, наконец, на Вольфа, чье лицо под маской стоика побледнело так, что светлый штамп на его лбу стал неотличим от кожи.

– Нет! – сказала она всем троим.

Ей даже не пришлось напрягать голос – ее вид говорил сам за себя. Нет, она не покорится. Однажды ее уже насильно выдворили с ковчега – на Аниму, и во второй раз это никому не удастся. Ее место – в Наблюдательном центре девиаций, рядом с Торном, там, где крылся ответ на все их вопросы.

Вскочив с места, Офелия стала пробираться между людьми, которых стражники уже начали отбирать в этой части амфитеатра. Она выискивала глазами любой промежуток, куда можно было бы втиснуться с ее малыми габаритами, понимая, что ей не удастся долго оставаться незамеченной. Но даже если ее и окликнут, она не сразу это услышит: громовые приказы и музыка из громкоговорителей заглушали все остальные звуки.

Офелия пробиралась к почетной трибуне, минуя сектор за сектором и не спуская глаз с роскошного пурпурного балдахина, раздутого ветром, как корабельный парус. Она не видела, сидят ли еще под ним Елена и Поллукс, но знала, что только они смогут положить конец этому изгнанию.

Офелия была уже почти у цели, как вдруг стальная перчатка стиснула ей плечо, остановив на бегу. Стражник. Мотнув подбородком, он без слов приказал ей сесть на ближайшее место. Он не носил никакого оружия – само это слово являлось преступлением, – зато хватка у него была поистине железная. Офелия посмотрела ему в глаза и с удивлением обнаружила в них боль. Он прижал свои остроконечные уши акустика, почти как испуганный зверь, чтобы заглушить какофонию, несущуюся из репродукторов. Этому человеку явно не хотелось выполнять приказ. И тут Офелия с ужасом осознала, что Светлейшие Лорды, загонявшие людей в дирижабли, подвергают их всех смертельной опасности.

Она напрягла каждый мускул своего лица, чтобы он понял ее ответ по мимике:

– Нет!

И снова начала протискиваться к почетной трибуне, изо всех сил пытаясь освободиться от цепкой хватки стражника. На Вавилоне было запрещено насилие, даже со стороны представителей закона. Если стражник не отпустит свою жертву, ему придется вывихнуть ей плечо.

И он не решился ее остановить.

Наконец Офелия взобралась на трибуну. Перед ней сидели оба Духа Семьи, массивные, как опоры, державшие балдахин. Они безучастно смотрели на эвакуацию.

– Отмените посадку!

Офелия собрала все силы, чтобы выкрикнуть эти слова, но не смогла перекричать мощные голоса динамиков.

Поллукс отвел взгляд от арены. Он ее расслышал. Обладая сверхмощными свойствами, величавой осанкой и отеческой благосклонностью к своим подданным, он мог бы править ковчегом истинно по-королевски. Однако в его золотистых глазах, устремленных на Офелию, читалась лишь беспомощность. Он не был способен ни на какую инициативу.

И Офелия, отвернувшись от него, обратилась к Елене, к одной только Елене.

– Отмените посадку! – взмолилась она, стараясь четко произносить каждый слог. – Отголоски крайне опасны. Они нарушают показания навигационных приборов!

Елена с неспешностью автомата развернула свой кринолин на колесиках в сторону Офелии. Оптический аппарат, сидевший на ее слоновьем носу, пришел в действие, перебирая одну за другой линзы и отбрасывая ненужные, пока не настроился на видимость, позволявшую его владелице различить контуры Офелии. К слову сказать, на фигуру самой великанши трудно было смотреть: ее осиная талия между широченными бедрами и мощным бюстом выглядела такой хрупкой, что, казалось, вот-вот переломится.

Единственной вещью, которая связывала близнецов – Духов Семьи, – была Книга, висевшая у каждого из них на поясе, Книга, чьи страницы были темными, как их собственная кожа.

Стражник, задержавший Офелию, явно колебался между тем, что ему делать и чего не делать, но всё же выбрал первое. Однако Елена одним движением своих паучьих пальцев заставила его отпустить пленницу. Неужели она осознала серьезность происходящего?

Офелия указала ей на второй дирижабль, где уже началась посадка.

– Вы не можете этого допустить! Ведь вы наша Крестная мать, я сама была одной из ваших Крестниц; вам стоит сказать одно слово, и…

Огромный рот Елены произнес ответ, которого Офелия не расслышала, но догадалась по недоуменному выражению ее лица, что это был скорее вопрос. Елена ее не помнила. Как все Духи Семей, чьи Книги повредила Евлалия Дийё, Елена была осуждена на полную беспамятность. Да и почему ей следовало верить какой-то неизвестной девчонке, а не Светлейшим Лордам?!

Офелия торопливо развернула листочек, который бережно хранила вместе со своими фальшивыми документами.

«При случае зайдите в мой кабинет, мне нужны ваши читающие руки. Елена».

– Однажды вы уже оказали мне доверие! – сказала Офелия.

И, встав на цыпочки, протянула записку Елене. Оптический аппарат великанши снова пришел в движение, чтобы позволить хозяйке прочесть записку. Она должна была узнать собственный почерк. Уловить взгляд Елены сквозь многочисленные линзы было невозможно, но теперь Офелии явно удалось привлечь к себе ее внимание. И она взмолилась:

– Помогите нам!

Длинные пальцы Елены обхватили запястья Офелии, впились в них, точно крабьи клешни. Записка разорвалась.

– Отголоски вовсе не опасны, юная особа.

Офелия ощутила на лице вибрацию ее голоса, которая миг спустя охватила ее тело, проникла в уши, заглушив собой остальные звуки. Громкоговорители и крики в амфитеатре – всё это мгновенно исчезло.

– Отголоски говорят с теми, кто их слушает. А вы все, включая моего брата, слепы и глухи.

Рот Елены – настоящая пропасть с ощеренными зубами – придвинулся так близко, что Офелия могла бы пересчитать все зубы до одного, если бы их не было так много.

– Отныне отголоски существуют повсюду. Даже в воздухе, которым ты дышишь.

Наконец Елена выпустила запястья Офелии, на которых ее ногти оставили глубокие отметины. Она сняла оптический аппарат, без которого никогда не обходилась, ибо ее собственные глаза различали окружающий мир только в виде мириадов атомов. Ненормально расширенные зрачки теперь целиком занимали глазницы и уподоблялись ее рту – такие же бездонные темные провалы, поглощавшие свет. И поглощавшие Офелию.

– Они повсюду, юная особа, а вокруг тебя их еще больше, чем где-либо. Ты притягиваешь отголоски, как сахар – мух. Они ждут от тебя непредвиденного.

Офелия растерялась вконец.

– Да, но дирижабли…

– Молчи и слушай.

Огромные зрачки смотрят, улавливают, осязают нечто совершенно недоступное пониманию Офелии.

– Ты должна выбраться из клетки. Обернись. Нет, обернись на самом деле. Тогда и только тогда ты поймешь. И, возможно, даже станешь полезной. Ты утверждаешь, что я доверяла вам – твоим рукам и тебе, – но, когда настанет конец времен, будет ли на твоих руках достаточно пальцев?

Из этой невнятицы Офелия поняла лишь одно: Елена не остановит высылку. Она была подобна приемнику, настроенному на другую частоту, не на частоту Офелии. Вероятно, на частоту отголосков? В тот миг, когда Елена умолкла, сенсорный барьер, который она воздвигла вокруг Офелии, рухнул.

И на Офелию снова нахлынул шум амфитеатра, который создавали теперь не только динамики. Всё, что происходило сейчас на трибунах, говорило о том, что ее вмешательство, может быть, только ухудшило ситуацию.

Фабрика

Мужчины и женщины, едва сдерживаемые стражниками, отталкивали друг друга, умоляюще простирая руки к Духам Семьи. Они тыкали пальцами в Офелию, давая понять, что тоже, как и она, имеют право просить о пощаде. В тени балдахина их штампы светились еще отчетливее. Одни призывы напоминали безнадежную мольбу, другие звучали так угрожающе, что их можно было различить даже сквозь завывания сирен.

И все скандировали одинаковые слова:

– Дайте нам работу!

Елена, державшая свой оптический аппарат в руке, слушала их, не слыша; что касается Поллукса, тот растерянно улыбался толпе. А крики не затихали – напротив, звучали всё громче и громче.

Никогда еще Офелии не доводилось быть свидетельницей таких народных волнений на Вавилоне. Все люди, которых власти хотели отправить туда, где они родились, давно уже начали строить свою новую жизнь здесь, на этом ковчеге. Сколько же этих несчастных не вернутся в свои дома, уступив их коренным обитателям Вавилона?! Скольких он выбросит отсюда, тогда как им больше некуда деваться?! И от скольких неугодных – таких как Вольф – он заодно избавится?! Их отчаяние передавалось Офелии, но ей даже подумать было страшно, что они почувствуют, когда узнают, что их рейс в один конец, может быть, даже не доставит их по назначению.

И как раз в этот момент она увидела в мельтешении испуганных лиц одно безликое создание. Робот Уго прокладывал себе дорогу к трибуне сквозь толпу, раздавая попутно обрывки телеграфной ленты. У него на плечах сидел Октавио. Офелия поняла его замысел, увидев, как он сорвал динамик с ближайшего столба, заставив его умолкнуть. Люди, ободренные этой идеей, начали делать то же самое на всех уровнях амфитеатра.

– Я Сын Поллукса!

Октавио, восседавшему на плечах робота, даже не понадобилось напрягать голос. Его объявление сразу привлекло внимание всех мужчин и женщин, осаждавших почетную трибуну. Октавио не мог похвастаться высоким ростом, зато он обладал харизмой, которой был обязан не только своему мундиру виртуоза. Даже Офелия и та начала прислушиваться к его словам.

– In fact, я сын Леди Септимы. Наследник тех, кто хочет выслать вас из Вавилона. Тем не менее, – продолжал он повелительным тоном, не обращая внимания на протестующие выкрики, – я разделяю ваше возмущение. То, к чему вас сегодня принуждают, незаконно и непростительно. Как представитель газеты «Официальные новости», я сообщу об этом всему нашему ковчегу. А пока очень вас прошу: соблюдайте спокойствие! Мы сможем найти выход из ситуации при одном условии: если будем искать его все вместе, с Леди Еленой и Лордом Поллуксом.

На несколько мгновений воцарилась тишина, и Офелия, завороженная пылающими глазами Октавио, вдруг поверила, что всё образуется.

Однако ни Елена, ни Поллукс не отреагировали на это воззвание: первая вслушивалась в свои отголоски, второй находился в плену своих колебаний.

– Я, milord, я знаю выход! – выкрикнул кто-то из толпы. – Найми меня вместо своего робота!

– Верно! Вот настоящая работа для настоящих людей! – подхватил кто-то другой.

И толпа дружно набросилась на Уго с криками «Не воруй чужую работу! Не воруй чужую работу!», уже не заботясь об Октавио, который вцепился в антенну робота, стараясь сохранить равновесие. Когда из железного чрева Уго донеслись слова «Лень – мать всех пороков!», разъяренная толпа, свистя и выкрикивая угрозы, начала пинать робота. Злоба, копившаяся годами, обратилась на автомат. Октавио, сидевший на плечах Уго, оказался в ловушке; он тщетно отбивался от тех, кто, вцепившись в его сапоги, срывал с них серебряные крылышки предвестника.

Еще миг – и он упал.

Офелия в благородном, хотя и нелепом порыве бросилась в гущу толпы, чтобы помочь ему встать, но тут их всех разбросал в стороны мощный взрыв. Едкий густой дым окутал людей, словно газ, вырвавшийся из жерла вулкана. Все, кто пытался повредить Уго, испуганно пялились на него, выпучив глаза; их белки резко выделялись на темных лицах.

От робота осталась только кучка пепла. Неужели он взорвался?

Люди замерли в ужасе, который мгновенно обернулся полной анархией. Толпа призывала к убийствам и обвиняла правителей в заговоре, уже позабыв, что эти слова считаются запретными. Елена и Поллукс, невзирая на свои гигантские размеры, затерялись в человеческом месиве. Стражники больше ничем не могли им помочь.

Тем не менее из последних уцелевших громкоговорителей снова раздался властный голос Леди Септимы:

– Все вызванные, которые покинут амфитеатр не в дирижаблях, а иным путем, будут объявлены вне закона. Я повторяю… повторяю: все вызванные, которые покинут амфитеатр не в дирижаблях, а иным путем, будут объявлены вне закона.

Но ее никто не слушал. Теперь главной опасностью стала сама толпа. Офелия наконец разглядела в толчее, на земле, скорченную фигуру, осыпанную железным прахом Уго.

– Октавио!

Ей досталось немало ударов, пока она пробиралась к нему, расталкивая людей, в панике топтавших его ногами.

Офелия еще раз окликнула юношу и попыталась приподнять, но ее сразу же опрокинули наземь рядом с ним. Она сжалась в комочек, спасаясь от пинков, сыпавшихся со всех сторон и грозивших раздробить им кости.

Теперь уже помощь требовалась им обоим.

И тут Офелия вспомнила о семейном свойстве Торна, до поры до времени таившемся в ней, подобно дикому зверю в чаще, а теперь готовом прийти на помощь. Когти Драконов! Никогда еще она так остро не ощущала их существование, их мощь, их готовность совершить то, что ей было сейчас необходимо. Офелию так удивила мысль о своем владении этим грозным оружием, что на какой-то миг ей даже удалось забыть об окружающей толпе. Движимая первобытным инстинктом, она почувствовала, как ее сознание вырывается за пределы телесных ощущений: она словно подключилась к другой нервной системе, ей не принадлежавшей. Когти позволили ей различить множество безжалостных ног с ясностью, далеко превосходившей все другие ее чувства.

Только не ранить!

Отдав мысленный приказ своим когтям, Офелия направила их на всё, что не касалось ее и Октавио, и вокруг них обоих мгновенно возникли груды поверженных тел, извергавших ругательства.

Этой короткой передышки им хватило, чтобы вскочить на ноги до того, как на них обрушились новые пинки и удары. Несмотря на слой сажи, покрывшей Октавио, он выглядел невредимым. Или почти невредимым. Поморгав, юноша сощурил глаза, которые уже не горели прежним огнем, и прошептал почти беззвучно:

– Я ничего не вижу.

Офелия схватила его за руку. Октавио пришел в амфитеатр ради нее, и она должна была выйти отсюда вместе с ним. Она потащила его к ближайшей лестничной решетке, на которую люди кидались, отталкивая друг друга и пытаясь разогнуть стальные прутья. Потом они решили сообща приподнять ее. Офелия прибегла к своему анимизму, чтобы внушить решетке желание выпустить их, но та не поддалась. Когти также оказались бессильными: они служили оружием только против живых существ.

– Вон там! – крикнул кто-то из толпы.

По другую сторону решетки была видна рукоять, соединенная с системой зубчатых колес. Но она находилась слишком далеко. Множество рук, просунутых между прутьями, не дотягивались до механизма. Одна из женщин-фантомов с ковчега Весперал превратила часть своей руки в газ и достала до рукоятки. Ей потребовалась масса усилий, чтобы повернуть ее, но с помощью людей, которые приподнимали решетку, она смогла открыть проход.

Отталкивая друг друга, люди опрометью кинулись к лестнице.

Вовлеченная в общий безумный поток, Офелия кое-как спускалась вместе с Октавио, крепко держа его за руку, чтобы не потерять в толчее. На каждой площадке их швыряло об стены.

Сверху, издалека, доносились затихавшие призывы Леди Септимы:

– …вне закона… закона… закона…

Внизу, за последним поворотом лестницы, они окунулись в густой туман. Вот наконец и выход. Офелия бежала прямо, никуда не сворачивая. Ее сандалии скользили по мокрым булыжникам мостовой. Она почти ничего не видела сквозь запотевшие очки и чувствовала только руку Октавио, зажатую в своей.

Внезапно кто-то вцепился в них и потащил назад. Это были Блэз и Вольф. Прижав палец к губам, они кивком указали им на силуэты, маячившие впереди, в тумане. Городские стражники. Они хватали бегущих людей, всех подряд, без разбора. Еще несколько шагов, и Офелия тоже попала бы им в руки.

В отчаянии она озиралась, не зная, что делать, куда бежать. Октавио по-прежнему слепо таращил потухшие глаза: он ничего не видел. Сейчас на его семейные свойства нечего было рассчитывать, а вокруг маячили неведомые тени. Кому они принадлежали? Стражникам? Или беглецам?

Одна из теней стояла рядом с Офелией. Слишком близко.

Безымянная, неподвижная и немая.

Офелия не видела ее лица, но сразу уверенно опознала ее. Это был тот самый неизвестный, встреченный ею в тумане на краю обрушенного ковчега. Да, конечно, это он – тот же силуэт, та же странная поступь, та же настороженная повадка, будто в ожидании чего-то неведомого.

Тень из тумана отвернулась от них и медленно зашагала вперед; она двигалась совершенно бесшумно. Потом остановилась, словно выжидая.

Да, она явно ждала их.

Кто это – друг или враг? Офелия решила, что сейчас не время для колебаний. Если они останутся здесь, их наверняка схватят. Она покрепче сжала пальцы Октавио и знаком велела Блэзу и Вольфу идти за ними.

Тень явно одобрила ее действия и двинулась дальше. Они шагали следом почти вслепую, в клубящемся тумане. Солнце посылало им сквозь густые облака всего лишь тусклые сумеречные отсветы. А вокруг них теснились бесформенные силуэты, что-то невнятно крича, то смешиваясь воедино, то разъединяясь. Такой всеобщей истерии Вавилон не знал уже долгие века. Какие-то люди, пользуясь этим, выходили на улицу, забрасывая бегущих то листовками, то булыжниками, оставлявшими черные прорехи в белой облачной пелене. Злорадный хохот перекликался со свистками городских стражников.

– Празднуйте с нами конец света! Присоединяйтесь к Плохим Парням!

Офелия, Октавио, Блэз и Вольф прошли сквозь хмарь, не столкнувшись ни с патрульными, ни с бунтовщиками. Тень вела их в квартал, напоминавший своим видом так называемые potensfactures, фабрики будущего. Она держалась достаточно близко, чтобы они не потеряли ее из виду, но и достаточно далеко, чтобы не быть узнанной. И ни разу не произнесла ни слова.

«Кто же ты? – думала Офелия. – И куда ты нас ведешь?»

Чем пристальнее она вглядывалась в контуры загадочного существа, тем больше возрастало ее смятение. Оно было не женщиной, но это ничего не значило. Евлалия Дийё больше не имела постоянного облика, то же самое относилось и к ее отражению. Невозможно было угадать, в каком виде оно материализуется, покинув зеркало. Кроме того, с тех пор как начались обрушения, Офелия уже дважды встречала на своем пути этого неизвестного. Случайное совпадение исключалось – следовательно, это вполне мог быть Другой… Но тогда почему некто, забавлявшийся разрушением ковчегов, вдруг озаботился судьбой кучки человеческих существ?

Офелия затаила дыхание: неизвестный внезапно остановился посреди улицы. Он не произнес ни слова, но начал проделывать странные движения, указывая в небо левой рукой, а в землю – правой, затем наоборот: в небо – правой, а в землю – левой.

– Да он сумасшедший! – буркнул профессор Вольф.

Уже стемнело, и тень неизвестного поглотили тени домов квартала. Офелия подошла к тому месту, где он останавливался. И увидела заводские ворота с монументальным кирпичным фронтоном, украшенным фигурными металлическими буквами:

ПРОИЗВОДСТВО АВТОМАТОВ

ЛАЗАРУС & СЫН

И это опять-таки не могло быть простым совпадением.

– Ну и что дальше? – спросил встревоженный голос у нее за спиной.

Офелия огляделась и заметила в тумане множество огоньков. Это были фонари вызванных в амфитеатр – люди в полной растерянности следовали за ними, держась на расстоянии; они не знали друг друга, но теперь все находились в одинаковом положении объявленных вне закона.

Офелия толкнула створку ворот. Они оказались незапертыми.

Вместе они вошли на территорию завода. На их пути встал странный механический многоголовый пес; у него что-то громко звякнуло внутри, но он не поднял тревогу. Впереди виднелся просторный слабо освещенный цех, где безликие автоматы обрабатывали металл, стоя за длинным конвейером. Людей здесь не было, только роботы. Они что-то вырезали, шлифовали, сверлили, формовали, завинчивали. Сосредоточенные на своих монотонных, повторяющихся действиях, они никак не отреагировали на вторжение незваных гостей. Офелия приготовилась было к появлению самого Лазаруса, но вовремя вспомнила, что он сейчас путешествует. Значит, его автоматы запрограммированы на создание других автоматов, и завод работает самостоятельно даже в отсутствие хозяина.

Итак, Лазаруса здесь не было; кроме того, Офелия потеряла из виду незнакомца, который спас их от патрулей, – он исчез. Зато в прилегающем к цеху ангаре, где стоял какой-то фургон с пропеллером на крыше, она обнаружила инвалидное кресло. Пустое.

– Амбруаз! – позвала она.

Дверца фургона тотчас распахнулась, и она увидела подростка, неуклюже наклонившегося вперед: он оторопело смотрел на Офелию и окружавших ее людей. Шарф, намотанный на его волосы, взвился вверх и принял форму вопросительного знака.

– Ах, это вы, miss! А я уж собрался лететь к вам на помощь! Well, я бы точно это сделал, если бы мне удалось поднять в воздух эту штуковину. Но она чуть посложней моего кресла. Как же вы смогли меня отыскать?

– Сама я, конечно, не нашла бы вас. Кто-то привел нас сюда и скрылся, так и не представившись. Нет ли у вас тут, на заводе, аптечки? Мой друг нуждается в помощи.

Едва Офелия сказала это, как Октавио выпустил ее руку и стал тереть глаза, запорошенные черной пылью.

– Мне достаточно будет воды.

– Of course! – воскликнул Амбруаз, выбираясь из фургона. – Рядом с лестницей находится дежурка, и там есть кран.

Он доковылял до своего кресла, с трудом передвигая длинные перевернутые ноги. Его аномалия выглядела так угнетающе, что пришедшие отвели глаза.

– Вы сын Лазаруса? – мрачно спросил профессор Вольф. – Один из ваших роботов только что устроил в амфитеатре дикий тарарам. Он взорвался.

Амбруаз, который устраивался в своем кресле, взглянул на него скорее огорченно, чем с удивлением.

– Взорвался? – переспросил он. – Наверно, распылился. Я полагаю, кто-то хотел вывести его из строя?

– Целая толпа.

– Damned!³⁹ Мой отец снабдил все свои автоматы механизмом саморазрушения, чтобы скрыть секрет их устройства. Это впечатляющее зрелище, но совершенно безобидное.

– Ничего себе безобидное! – усмехнулся Вольф. – Он там наделал такого шуму!.. Неужели Лазарус не мог попросту оформить патент, как все нормальные люди? Хотя… что говорить: уже в те времена, когда этот господин преподавал в моем коллеже, он всегда изображал из себя оригинала.

Офелия взглянула на группу изгнанников – они делили между собой клочки наждачной бумаги, чтобы стереть штамп. Но как бы усердно они ни терли лбы, сияющие чернила не сходили с кожи. И на их лицах читался всё тот же вопрос: что с нами будет? Где теперь наш дом? Куда идти?

Офелии было безумно жаль их. Она провела рукой в перчатке по надписи «Доставка автоматов» на боковой стенке фургона с пропеллером. В отличие от остальных, она знала что, знала где и знала куда. Кем бы ни был незнакомец из тумана, он оказал ей неоценимую услугу.

– Идем, – сказала она Октавио, чьи полуослепшие глаза мигали судорожно, как испорченные лампочки.

Она повела его в дежурку и включила воду. Октавио молча покорно набрал воды в ладони, опустил в них лицо, потом несколько раз повторил процедуру и наконец выпрямился, прижав пальцы к закрытым глазам, как будто решил никогда больше не открывать их.

– Ты еще не раздумала идти в Центр?

– Нет.

– Я пытался тебя отговорить. Забудь об этом. Каждый должен иметь право идти туда, куда хочет.

– Октавио…

– То, что моя мать говорила там, в амфитеатре… – прервал он ее сдавленным голосом. – Мне так стыдно!

Офелия взглянула на серую воду, уходившую в сливное отверстие. У нее стоял во рту горький вкус пепла.

– Ты, наверно, хочешь…

– …да, я хочу остаться один. Please! – Октавио растер кулаками глаза и добавил, четко выговаривая слова: – Завтра я вернусь в редакцию. И вернусь в «Дружную Семью». Я постараюсь взорвать эту систему изнутри. Обещаю тебе. Но сегодня вечером не смотри на меня.

И Офелия, попятившись, ушла. Однако перед тем как выйти, всё же прошептала:

– То, что ты сказал сегодня там, в амфитеатре… Я горжусь тобой.

Даже не раздумывая над тем, что делает, не колеблясь ни минуты, Офелия поднялась по узкой лестнице на крышу, напоминавшую узкую террасу между двумя высокими кирпичными трубами. Они вздымались над пеленой тумана, как мачты корабля.

Там она постояла, крепко держась за кованое железное ограждение и стараясь унять дрожь. Из центра города всё еще доносились пронзительные свистки патрулей.

«Это не из-за меня… не из-за меня…» – твердила она себе.

Да, ковчеги рушились не из-за нее. И взрывы гремели тоже не из-за нее.

Офелия оторвала взгляд от тумана и взглянула сквозь очки вдаль, туда, где над морем облаков, между звездами, мерцали электрические огни. Малые ковчеги Вавилона… Она без труда различила башню Мемориала, сверкающую, как маяк в ночи, и другие, не такие яркие огни фонарей «Дружной Семьи», которые вызвали у нее ностальгию. Сколько месяцев Офелия провела в тех местах, как сроднилась с ними, и до чего же горько ей было теперь чувствовать себя отверженной!

Но сегодня власти вышвырнули с ковчега сотни людей против их воли и послали изгнанников в неизвестность! Удастся ли этим несчастным добраться до места назначения, невзирая на отголоски?

«Они повсюду, юная особа, а вокруг тебя их еще больше, чем где-либо», – так сказала Елена.

«Прислушивайтесь к эху. Эхо – ключ ко всему!» – так сказал Лазарус.

И Офелия пыталась понять, пыталась изо всех сил. Ей чудилось, что какая-то невидимая сила связывает воедино Евлалию Дийё, Другого и обрушения ковчегов, но эта нить состояла из стольких узелков…

Блэз облокотился на ограждение слева от Офелии. Его профиль с длинным острым носом был едва различим в ночной тьме.

– Что бы вы ни задумали, miss Евлалия, вам следует быть very осторожной. Городская стража зафиксировала ваш запах, как и запахи всех, кто был в амфитеатре. Они все обонятели высшего разряда и мгновенно засекут вас.

– Я не собираюсь задерживаться в городе. Но куда денутся все остальные?

Профессор Вольф облокотился на решетку справа от Офелии. Его сияющий лоб, как лампа, освещал темноту. В свалке он потерял очки и шляпу. И, судя по тому, как судорожно он сжимал высокий хомут на шее, бегство через весь город подвергло его позвонки тяжкому испытанию.

– Этот мальчик – сын Лазаруса – приютит нас у себя, пока не уляжется суматоха. Он храбрый парень. Если нас разыщут, его загребут вместе с нами.

Блэз взъерошил волосы, отчего они встали дыбом, и добавил:

– Похоже, теперь жизнь на Вавилоне станет для нас еще сложнее.

Стоя между этими двумя мужчинами, которых преследовал Вавилон, Офелия чувствовала, как в ней крепнет желание защитить их. Если первое же обрушение раскололо надвое целый город, то что будет дальше, когда это начнет повторяться? Где бы ни находился Другой, как бы он ни выглядел и каковы бы ни были его замыслы, Офелия твердо знала одно: он будет злодействовать и впредь, если ей не удастся его остановить.

Она устремила взгляд на самую дальнюю светящуюся точку города. Где-то там, в стенах Центра, именно сейчас вавилоняне трудились над проектом «Корнукопианизм» – точно так же как Евлалия Дийё, перед тем как стать Богом. Неужели Торн был прав, утверждая, что созданное одними может быть уничтожено другими? Возможно ли вернуть Евлалии Дийё человеческую сущность, водворить Другого в зеркало и исправить то, что еще поддавалось исправлению? Может, единственным средством против пустоты было изобилие? Но тогда какую роль играют во всем этом отголоски?

Офелия понимала: она обязана найти ответы на все свои вопросы, а это достижимо только в Центре девиаций. И только вместе с Торном.

«В такие учреждения никто не является добровольно без веских причин», – предупредил он ее.

И это звучало в высшей степени иронически, если учесть тот факт, что Светлейшие Лорды сами снабдили Торна теми «причинами», которых ему не хватало.

Из-за кулис

Он бродит по улицам Вавилона. Крики, свистки… Гвардейцы Поллукса хватают всё, что движется. Всё и всех… кроме него, конечно. Он мог бы танцевать прямо у них под носом, его всё равно не задержат.

Его никто и никогда не задерживает.

В два прыжка он поднимается на вершину самой высокой пирамиды. Садится и обозревает Вавилон, окутанный туманом. Дряхлеющий Вавилон. Слишком старый город для жалкой памяти этих людишек.

История повторится. Он уже об этом позаботился.

Пожалуй, Офелии еще рановато покидать Вавилон. Ей предстоит кое-что сделать здесь, на краю архипелага, в Наблюдательном центре девиаций.

О да, история повторится. И тогда она наконец-то сможет прийти к завершению.