Kitobni o'qish: «Избавь-трава»

Пролог

Старший лейтенант милиции Артем Ветров перебирал кипу папок без энтузиазма. Морщил нос и скреб затылок в попытках сосредоточиться и делать дело… Открыл одну папку, однако кособокие блошиные буквы мерзко прыгали перед глазами.

В сельский опорный пункт его только на прошлой неделе перевели – из Донецка – не привык старший лейтенант к тому, что на рабочем месте нет компьютера с готовой базой.

Напротив него ерзал на скрипучем стуле помощник – сержант Петр Кубриков… Хотя, какой он Петр? Петька, не дорос до Петра: после армии только мальчишка. При прошлом участковом он всего месяц поработал, однако был у Петьки несомненный плюс: он родился и вырос здесь, в деревне Красный Партизан.

– Максим Ильич ведь, тоже пропал, – осторожно заметил Кубриков, подняв чубатую голову от мобильника. – Там и про него заявление есть…

– Угу, – буркнул Ветров, отыскав ту самую папку, с кипой на Максима Ильича.

Из папки на Ветрова строго «взглянул» его предшественник на месте участкового: пожилой и матерый, со свирепыми рыжими усами, с хитрым прищуром. Фото с доски почета открепили: украшено дубовыми листьями, да так и подписано: «Капитан милиции Порох, Максим Ильич. Лучший участковый уполномоченный Докучаевского района Донецкой области».

– Он Максакова ходил искать, – прошептал Петька, нервно елозя пальцем по экрану телефона. – И с концами, Артем Геннадьич.

– Так, а Максаков – что? – осведомился Ветров, выбрав папку с Максаковым, но поленившись перечитать. Он уже про всех раз по десять прочитал, и они в голове участкового успели перемешаться в кашу.

– Утоп, – буркнул Кубриков, затолкав телефон в карман форменных брюк. – Тело не нашли.

– Утоп, – вздохнул Ветров, с тихим и грустным шелестом отложив бумажки. По исцарапанной, испорченной кругами от горячих кружек столешнице вальяжно прополз рыжий прусак.

Странное дело прижало плечи Ветрова с самого первого рабочего дня – в селе непостижимым образом пропали пять человек. Началось все с полгода назад, при Порохе – пропал Варюхин, пасечник. Прямо у себя с пасеки исчез, и не видали его до сих пор. За ним, как по лыжне, еще трое испарились, а потом – и сам Порох.

Ветров же «унаследовал» это совсем не легкое дело – упревал над тем, чтобы нащупать между всеми пятью хоть какую хлипкую связь, однако попытки летели в тартарары. Да, все они местные, да, знакомы были с пеленок, однако все по-разному пропали, в разных местах – и общего врага Ветров тоже не определил.

Про Максакова шептали «Утоп», потому что в последний раз видали этого пьяницу на Чистом озере. Рыбачил со «звездой» местного розлива Куркиным – глушили горькую да песни орали, покидав снасти на берегу. А на утро – снасти нашли, бутылки нашли… Куркин валялся в кусту, да лыка не вязал. А вот Максакова – как черт унес: ни на озере, ни в озере, ни дома, ни у любовницы не нашли. И на работу не вышел – ни на следующий день, ни через неделю, и нет его до сих пор.

Кстати, супруга Куркина, Аглая, тоже пропала – ушла с сестрой Ядвигой с утра по ягоды – и месяц уж прошел, как обе канули. Петька рассказывал, как начальник из Докучаевска капитана Пороха разносил, будто бы тот, как квашня сидит, когда люди из-под носа исчезают. Бегал тогда Порох, как угорелый – и по хатам опрашивал, и с лесничим Авдоткиным прочесывал местные дремучие леса, но не нашел никого, ничего, ни единой зацепки.

Старый кипятильник в литровой банке отвлек – нагрел воду, и она забулькала, выплескиваясь на крышу сейфа. На стол больше не ставили банку: и так испорчен.

– Кофе заварю, ты будешь? – пробурчал Ветров, отключил кипятильник, вынул его из банки и запрятал подальше в ящик стола. По пожарной безопасности не положено в кабинете такие вещи держать. Но, не роботы же – кофе хочется.

– Ага, Артем Геннадьич, – зевнул Петька, сонный какой-то, растрепанный.

Ветров схватил с подоконника кофейную банку и чашки, принялся насыпать… В мутное, заросшее паутиной окно весело заглядывало летнее солнце, да птички-бездельницы звенели где-то в густых кустах. Август радовал погодой: нет проклятой жары, и можно хоть как-то работать.

Только Ветров успел кофе залить кипятком, как белую дверь тесного кабинета сотряс мощный стук, похожий на удары кулаком, или каблуком… А то и молотком.

– Входите, – выдохнул Ветров и чуть кофе не расплескал – успел вовремя поставить на стол.

Дверь распахнулась с треском, будто сбитая ногой, и в кабинет ураганом ворвалась тетка – рослая такая, крепкая, да голова в бигуди. Наверное, что-то страшное у нее стряслось, раз выскочила из дому, не закончив прическу.

– Ты – участковый? – пригвоздила Ветрова тетка и стукнула кулаком по его столу.

– Я… – Ветров хотел сурово, по-милицейски отчеканить, однако не вышло: пискнул, как мышь.

– Мямля какая-то, ей-богу! – рыкнула тетка, обмахивая багровое лицо каким-то желтым полотенцем. – Не знаю, кого ты найдешь тут? Тьфу!

– Так, давайте по делу! – участковый, наконец-то, взял себя в руки и отрубил эти вопли, зыркнул на тетку, чтобы заткнулась и объяснила, наконец, для чего ворвалась.

– Муж мой вчера-ся канул, – скрипучим голосом выплюнула та. – Мирошка, плотником халтурил по селу!

Ветров скис: еще один пропал – так же, «из-под носа», как и у Пороха. Придется забыть о кофе – старший лейтенант смиренно взял двойной бланк, копирку и ручку, принялся надписывать шапку для протокола… Кофе остынет, пока он будет беседовать с теткой.

– «Мирошка» – это как? – уточнил он, повинуясь своему еще студенческому страху допустить ошибку в протоколе.

– Мирон Алексеич! – бросила тетка и расселась на свободном стуле, широко расставив полные колени, едва прикрытые цветастым платьем. – Яшкин… Фамилию, хоть, правильно написал? – она бесцеремонно заглянула в довольно корявый протокол Ветрова.

Участковый только шапку успел надписать, стараясь отвлечься от ехидного хмыканья тетки. Не воспринимает всерьез новичка – ну да ладно, все когда-то начинали…

– Фамилия, имя, отчество? – рабочим тоном уточнил у нее участковый, не поднимая головы от бумаги. Ручка у него писала неважно: пропускала и царапала – приходилось обводить буквы по два-три раза, черт.

– Ишь! – фыркнула тетка, закинув полотенце на могучее плечо. – Ну, Никишина я, Дарья Поликарповна! И не глазей! – она в который раз испепелила несчастного Ветрова взглядом ведьминских глазищ. – Не расписанные мы, так живем! Не бог ты – не тебе судить!

– А причем тут бог? – не выдержал Ветров, нехорошо предчувствуя, что из-за сумбура Никишиной придется портить протокол. Он ведь, поставил галочку в графе «замужем», а черкать и мазать корректором нельзя. В Донецке, по крайней мере, нельзя было…

– Есть юридические формулировки, в конце концов! – Ветров хотел, было, блеснуть высшим образованием, однако натолкнулся на огненную стену презрения в «ведьминских глазищах». – Да и вообще, у вашего… кхм… супруга, кроме вас, еще семья есть?

– Да ты чего? – взвилась Никишина, взмахнув крепким, мужицким кулаком. – Я б с него сразу всю дурь вышибла! Сковородой!

– Успокойтесь, Никишина, иначе я у вас заявление не приму, – Ветров выбросил все эмоции и превратился в робота. – Вот, – он сунул ей чистый лист и ручку. – Опишите все обстоятельства его исчезновения, которые вам известны.

– Хм! – Никишина громко хмыкнула в ответ на его нарочитый официоз и схватила хлипкую китайскую ручку мощными пальцами, закаленными на грядках. – Ну, так, значится, так… – буркнула она.

Никишина опустила злой горбатый нос, низко склонившись над бумагой, и начала увлеченно выводить крупные, округлые буквы. Участковый Ветров обидеть никого не хотел – но подобный почерк считается признаком недостатка интеллекта.

Никишина довольно долго карябала, а после – подала бумагу Ветрову. Как-то слетела с нее воинственная спесь – тетка выглядела какой-то задушенной, всплакнула даже.

– Боюсь… – проронила она. – Нечистый куражится…

– Успокойтесь, гражданка! – буркнул Ветров, с каменным лицом перечитывая ее заявление. – Мы – милиция, и в чертей не верим. Сейчас, я задам вам пару вопросов, а вы постарайтесь ответить поточнее!

Оказалось, что Яшкину приспичило вчерашним утром отправиться капканы проверять – ловил он зайцев каких-то в чащобе, и уходил в самую глухомань, чтобы лесничий Авдоткин не засек.

– Ну, да, браконьерствовал Мирошка! – в который раз взвилась Никишина. – А ты сам посуди, какой доход у плотника на селе! Есть нечего месяцами бывает!

– Так, дальше, – пробормотал Ветров, чья голова уже раскалывалась от визга и рева. – Вы знаете, где Яшкин расставлял свои капканы?

– Куркин знает, – фыркнула Никишина. – Чертяка, пьянь, приперся назад, как ни в чем не бывало, а моего сокола и нет!

С Максаковым – Куркин, с Яшкиным теперь – тот же Куркин… И жена Куркина пропала. В голову настойчиво затесался зубастый образ Куркина-убийцы, который Максакова утопил, и сгубил в лесу Мирошку, да женку прихлопнул с горячей руки.

Ветров записывал тщательно и старался сделать почерк получше. Три раза проверил ошибки: не хотелось портить бланк и переписывать заново. В Донецке бланки протоколов шли под строгую отчетность, и за испорченные вычитали из зарплаты… А тут?

– Так, подпишите здесь: «С моих слов записано верно», – Ветров указал ей на пустую графу, когда Никишина закончила рявкать ему в лицо и умолкла, отирая полотенцем слезы вместе с темной косметикой.

– А ну, дай, прочитаю! – задернув носом, Никишина выхватила у Ветрова протокол и едва не порвала. – Знаю я вас, напишешь вам «верно», а вы наклепаете!

– Авдоткину звони! – стальным тоном приказал Ветров Петьке. – Снова прочесывать пойдем…

– Э, как это – Авдоткину? – вскочила Дарья, отшвырнув протокол, который так и не подписала. – Капканы-то Мирошкины – того, не этого!

– Так, гражданка! – отрезал Ветров, а Петька тем временем присоседился к телефону и принялся с потрескиванием вращать диск. – Ваш супруг заблудился в лесу! Тут уже не до его капканов – речь идет о его жизни!

– Ой-вой-вой… – закудахтала Никишина, упав на спинку стула, от чего тот жалобно заскрежетал.

– Подпишите протокол! – Ветров сурово ткнул пальцем в пустую графу на бумаге и сунул Никишиной ручку.

– Да, черт с тобой, – шепотом ругнулся Петька, звякнув синей телефонной трубкой о рычаг.

– Что там, у Авдоткина опять номер не существует? – осведомился Ветров, тщательно следя за тем, чтобы Дарья оставила свою подпись на обоих экземплярах. Неохота ему потом за ней бегать, чтобы дело сдать в архив.

– Угу, – кивнул Петька. – На мобильный попробую набрать. Столб упал, наверное, опять… Вне зоны, – сообщил он, когда не смог достать лесника и по мобильному. – Что делать, Артем Геннадьич?

– Так, Кубриков, дружину собирай – лес все равно будем прочесывать! Авдоткину позванивай! – постановил Ветров, решив, что Авдоткин пошел на обход в свои дебри и вышел из зоны покрытия. В тайне участковый надеялся, что недотепа Яшкин просто заблудился по пьяни. Перепил с Куркиным треклятым, и потерялся.

– Смотаюсь к Куркину пока, – решил Ветров, натягивая китель. – Какой-никакой, а свидетель.

– Никакой! – влезла Никишина. – Он с утра уже никакой!

Выйдя в утреннюю прохладу, Ветров чуток порадовался солнышку и широко зашагал к служебной машине. Для деревушки большое начальство выделило «запорожец»: мигалкой снабдили, полосу намалевали – и сойдет. На ходу пока « глазастый» – Ветров, хоть и не сразу, но завел хрипатый движок. Осторожно, чтобы сильно не прыгать на кочках, двинулся он по Восточной улице к «Хозтоварам», неподалеку от которых базировался Куркин.

Избавь-трава

Двор Куркина выглядел так, будто нога человека не ступала в него десяток лет. Древовидные заросли амброзии мерно покачивались, прочно оккупировав все грядки, пустые бутылки виднелись – старинные, с черной плесенью внутри. Да носилась, кудахча, пестрая курица – чужая, скорее всего. Ветров заметил в углу двора сгнившую будку, цепь толстенная, ржавая возле нее валялась, но собаки не видно. Постояв еще минуточку, Ветров решился и толкнул скрипучую, гнилую калитку.

– Эээ! – внезапно со стороны убогой хаты вой какой-то раздался… Или рев.

Ветров уже во двор шагнул – шел осторожно, чтобы в перепутанных зарослях сорняков в яму какую не вступить. Он вскинул голову рывком и увидал, что на дырявое крыльцо выпростался Куркин – живой пока еще, не околел. Тощий, как палка, коричневый от алкоголя, пошатывался он на нетвердых с похмелья ногах и чесал колено под синими трикотажными штанами, растянутыми, как мешок.

– Ты чо шаришь, эээ? – проревел сей житель, вперив в участкового пространный пьяный взгляд. Под правым глазом у него фингал – авось, дрался с Яшкиным? Авось, убил?

– Участковый уполномоченный Ветров, – Ветров не рявкнул, а вздохнул, выпятив вперед удостоверение. Перспектива пообщаться с приматом не радовала его совсем. Что Куркин может ему сказать? Может быть, и не помнит он ничего. Ветров уже раз пять пытался опрашивать его насчет жены и невестки, однако Куркин был всегда вповалку, и говорил только «эээ», или «ррр», а то и просто храпел, не реагируя на внешние раздражители.

– У, начальничек… – изрыгнул Куркин, почесав плешивый затылок. – Ну, проходи, коль не шутишь!

– Не шучу! – сурово отрубил участковый и, лавируя между мусором, ямами и лужами, приблизился к куркинской халупе. Не дом у него, а картошка какая-то: бесформенный уже, сырой всегда да в землю врос по самые окошки, непрозрачные от толстого пыльного слоя.

Куркин зигзагами потащился в сени, расхлябанно загребая шлепанцами из вспененной резины, которые у него почему-то розовыми оказались. Ветров здесь уже был – темно в сенях Куркина, холодно, как в склепе, а еще – жутко душно от смеси курева, алкогольных паров да гадкого запаха горелой каши. Ветров подозревал, что Куркин где-то в погребе прячет самогонный аппарат – от него и поднимаются пары. Он еще обязательно нагрянет сюда с проверкой – когда раскидает дело пропавших.

– Подь сюды, начальничек! – Куркин размахнулся и пнул ногой кривое и ржавое ведро, которое торчало у него на пути.

Ведерко с низким лязгом покатилось по чёрным от грязи и липким доскам давно не мытого пола, и от него панически забилась под газовую плитку крыса.

Это место служило Куркину кухней: закопченная плитка, покрытая чем-то пригоревшим, забитый заскорузлыми тарелками умывальник, какая-то тумба, развалюха-стол под дырявой клеенкой да пяток табуретов. Из них только два стояли возле стола, остальные – хаотично валялись по кухне. А уж кислятиной как разит – даже голова у Ветрова слегка закружилась. Кстати, вот и каша – в ведре под умывальником. И около ведра.

Куркин, вздыхая, полез за плитку и, покопавшись, вытащил что-то что явно скрывал.

– Раздавим? – пробухтел Куркин, хлопнув на стол бутыль мутного первача.

– Так, гражданин, я – при исполнении! – свирепо напомнил ему Ветров, опасаясь присаживаться на один из его табуретов: или прилипнет, или навернется.

– Эх, ты! – выплюнул Куркин, вынул зубами притертую пробку, стопку грязную приставил к отбитому горлышку…

– Так! – Ветров отобрал у него эти «радости» и отставил на дальнюю тумбу. Крысы-мыши над ней хорошенько потрудились: от погрызов живого места нет, хотя тумба – из вычурного полированного гарнитура.

– Гражданин Куркин, я пришел поговорить о Яшкине! – блокировав пьянице доступ к первачу, Ветров рванул с места в карьер.

– А, что, Мирошка? – брызжа слюной, излаял Куркин. – Чего он уже учудил, козлиная морда?

– Он пропал! – вколотил Ветров, не церемонясь с этим «сознательным» гражданином. Еще стопку первача хлопнет – и станет бессознательным. По-хорошему надо бы его в КПЗ прописать до завтра, чтобы просох и смог адекватно показать, где они с Яшкиным капканы мастырили.

– Да ты чооо? – проревел Куркин, выпучив рыбьи глазки с красными, воспаленными капиллярами.