Kitobni o'qish: «Две Европы (Очерки Верхнезаморского клуба)»

© К. В. Шумский, 2023

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2023

Предисловие

Этим летом я, как обычно, отдыхал на своей крымской даче, в селе Верхнезаморском, недалеко от Керчи. Керчане называют эти места «Пресняком», производя название от железнодорожной станции Пресноводная. Верхнезаморское – небольшая деревенька на вершине кручи, спускающейся своим единственным склоном к берегу Азовского моря, почти в самом центре Казантипского залива. И это самое лучшее место на Земле. Потому что отсюда родом моё детство. Каждый год, гостя у дедушки с бабушкой, я проводил здесь свои летние каникулы.

К сожалению, это прекрасное время безвозвратно ушло. Старики давно умерли. Я вырос. Но в первозданном виде сохранилось само место. Море, солнце, круча, балка и мыс Казан-тип – всё это осталось тем же самым. Продолжает жить и фамильное имение. Здесь и произошли события, которые послужили поводом к изданию этой книги, и во многом стали её содержанием.

Лето – это маленькая жизнь, и время отпусков. И люди из своих душных мегаполисов стекаются к морю. Крым заполняется отдыхающими. Едут и семьями, и по одному, с одним страстным желанием – отдохнуть. Основной поток, конечно, тянется на Южный берег. Крупные людские ручьи струятся также в Феодосию, Судак, Коктебель, Новый свет, Евпаторию. Большой популярностью неизменно пользуется Севастополь. В результате сбежавшие от столичной толкотни индивиды оказываются в условиях мегаполисов, сжатых до размеров небольшого городка. Та же суета, те же цены, та же борьба за место под солнцем. При этом место на пляже не гарантировано никому.

Керченский полуостров в этом отношении оказывается в выигрыше. Народу здесь традиционно мало, а пляжей много. Поэтому друзья, отдыхая на более престижных крымских курортах с жёнами и детьми, частенько навещают меня в моём деревенском логове. Приезжают, правда, в основном почему – то без жён и без детей. Так, по – простому, погостить, пообщаться. И эти встречи иногда получаются весьма плодотворными. Мы в шутку прозвали эти сборища «Верхнезаморским клубом».

Этот год не был исключением. Как только стало известно, что я здесь, пошли звонки. И потянулась в Верхнезаморское вереница одиноких беглецов от курортной суеты. Добраться сюда легко – и станция и трасса рядом, так что в тот же вечер мы уже душили друг друга в товарищеских объятьях. Я как раз тоже был один – мои ещё не приехали. Поэтому отдых приобрёл особый колорит. Рыбалка, море, волейбол, гитара, запечённая и вяленная азовская рыба всевозможных сортов. После обеда – традиционный «адмиральский час». Вечером ходили на кручу «сажать солнце» под шампанское. Закаты тут бесподобные. Ну а за ужином начиналась основная часть программы.

Чем заняться тёплыми летними вечерами в Крыму за бутылочкой марочного портвейна временно холостякующим русским интеллектуалам? Конечно, философией, поиском смыслов. О чём мы только не говорили! Матриархат, патриархат, Запад, Русская идея, ну и, естественно, религия как основа всего. Ребята знали, что у меня есть теория, которую я разрабатываю уже много лет, и всё пеняли мне, что не пишу книгу. Правда, незадолго до этого мне как раз удалось опубликовать несколько новых статей. Но мужчины их ещё не читали. Им стало интересно, и они попросили изложить свою концепцию. Так что я два вечера солировал.

Подвох, однако, был в том, что у одного из приятелей всё это время был включён диктофон. Позже он переслал мне запись и посоветовал её расшифровать. Вот так, собственно, и появилась эта книга. Она, по сути, представляет собой стенограмму – почти буквальное воспроизведение наших разговоров у костра в Верзхнезаморском. Есть, конечно, купюры и небольшая редакция. Текст был разделён на главы. Добавил также ссылки на литературу и закавычил цитаты. Остальное всё правда.

Константин Шумский

Вечер первый

1. Таинство рождения

К.Ш.: Всякое развитие имеет отправной, начальный момент. Это – рождение. Сначала что – то появляется, рождается, а затем уже оно начинает развиваться. То, что однажды не родилось, не может существовать и развиваться.

Ю.М. Лотман особо подчеркивает важность начала как основной границы: «Акт творения – создания – есть акт начала. Поэтому существует то, что имеет начало… Объяснить явление – значит указать на его происхождение… Основной вопрос – не "чем кончилось", а "откуда повелось"»¹. И коль речь заходит о «рождении», то сразу встает вопрос о «родителях». Кто они? Какова их роль?

Среди перипетий человеческой истории существует один любопытный факт. Переход племён охотников и собирателей к земледелию и скотоводству неизменно совпадает с изменением их социальной организации, а именно – сменой матриархата патриархатом. Внятно объяснить этот странный феномен так никому и не удалось. В основном толкуют о каких – то «производительных силах» и повышении роли мужчин в производстве². Без сомнения, это имело место, но речь идет о смене ментальности, а значит на главную причину таких глобальных изменений эти процессы явно не тянут. Завесу этой тайны может приоткрыть сравнительно недавнее открытие этнографов.

Примерно около середины XX в. выяснилось, что примитивные племена охотников и собирателей, как правило, не видели связи между половым актом и рождением детей. На эту удивительную близорукость диких народов, в частности, в своих знаменитых работах указывают Симона де Бовуар³ и Юлиус Эвола⁴. Об этом же подробно пишет известный британский антрополог Броснислав Малиновский: «весь процесс введения новой жизни в сообщество лежит между миром духов и женским организмом. Там нет места для какого бы то ни было физического отцовства»⁵.

Человек – часть этого мира. И появление чего бы то ни было он всегда соизмеряет с собственным рождением. Дело в том, что охотники и собиратели сами не выращивают ни скот, ни плоды. Они их присваивают, не задаваясь вопросом об их происхождении. Здесь срабатывает «особого рода ментальность – ментальность охотников и собирательниц»⁶. Эта особая ментальность реконструируется при переходе «от изучения охотничье – собирательского образа жизни к изучению охотничье – собирательского образа мысли»⁷.

Что фактически видят охотники и собиратели в процессе своей хозяйственной деятельности? Видят они то, что самки животных рожают детёнышей, и никакой самец в самом акте рождения участия не принимает. Параллельно этому земля «рождает» ягоды, фрукты и грибы. Процесс зачатия и посева скрыт от глаз охотников и собирателей. Открытым, явным, а значит единственно существующим является лишь рождение – собственно роды и всходы. В этой логике женщины для рождения детей, подобно земле и самкам животных, тоже ни в ком не нуждаются. Здесь «наблюдается самое настоящее отождествление женщины и земли; в них обеих путем различных превращений воспроизводится постоянство жизни – жизни, являющейся прежде всего способностью к порождению нового… земля – это женщина, а в женщине живет та же неведомая мощь, что и в земле»⁸. Для такого сознания рождение – это одноактный спектакль, в котором принимает участие только один актёр – мать или земля. Отец в такой парадигме просто избыточен. А значит и нет никакого отца. Существует только мать.

Сейчас мы знаем, откуда берутся дети. Именно знаем. Наши дикие предки не знали. Что они фактически видели? Беременность и роды. И вынашивает, и рожает ребенка мать. Это очевидно, и является фундаментальным фактом. Вопрос: почему она рожает?

В рамках очевидности участие отца в рождении детей никак не обнаруживается: «туземцы верят в то, что девушка может оказаться с ребенком и не имея предварительных сексуальных контактов»⁹. А значит ответ может быть только один: женщины рожают, потому что им внутренне свойственно рожать. Свойство у них такое – рожать детей. Когда женщина достигает определённого возраста и внутри нее созревают необходимые условия, происходит процесс самозарождения, и она рожает. И никто другой ей для этого не нужен. Всё что требуется – это здоровый женский организм.

Самые любопытные, естественно, не унимаются и задаются вопросами, пытаясь выяснить, а не было ли каких – то внешних причин для беременности? Что предшествовало родам? Оказывается, очень многое. За долгие месяцы до этого произошли тысячи событий. Женщина ходила за водой, мыла посуду, варила пищу, купалась в реке, собирала ягоды, кормила птичек, участвовала в играх и священных обрядах, болела, гуляла, спала, причём как наедине, так и рядом с другими людьми – мужчинами и женщинами. Какое из этих событий может быть связано с последующим рождением ребенка? Неизвестно. Потому что между всеми этими событиями нет видимой, непосредственной связи. Здесь требуется подключить мышление, чтобы обнаружить невидимые детерминации. Но примитивное сознания им не обладает, поэтому его вердикт категоричен: раз видимой связи нет, то её нет вообще. И не надо строить никаких сомнительных догадок. Такой вот своего рода первобытный позитивизм.

Правда, возникал вопрос: если дети появляются в результате самозарождения, то почему тогда женщины рожают не только женщин, но и мужчин? Зачем они нужны, если они не принимают участия в деторождении? Ответ в такой логике опять же очевиден: мужчин женщины рожают для выполнения определённых, специфических функций – как источник наслаждения, а также в качестве охранников и добытчиков всего необходимого. Ну и ещё для выполнения роли естественного дефлоратора, т. к. по мнению дикарей «девственность технически препятствует оплодотворению посредством духа»¹⁰. Но это нужно только один раз, ибо «после того, как это однажды проделано… мужчине и женщине нет необходимости сходиться вместе, чтобы произвести ребенка»¹¹. Подобное общество – это своего рода пчелиный улей. Есть матка, а есть трутни и рабочие пчелы, обслуживающие матку и ее потомство. «Мужчина» – это вспомогательная функция, помогающая в решении основной, «женской» задачи. И что бы он ни делал, он делает это исключительно для женщины и её потомства.

Такой взгляд на человеческое рождение переносится на весь окружающий мир и становится особым мировоззрением, архетипом – матриархатом. Он базируется на чувственном, эмпирическом восприятии мира, на том, что можно непосредственно запечатлеть. Такое сознание уверено: существует только то, что можно увидеть своими глазами или пощупать своими руками. Вот если я это вижу – оно есть, если я не вижу, значит этого нет и быть не может. Такая своеобразная логика неверующего Фомы: пока, мол, сам не увижу Христа, и не вложу свои пальцы в его раны – не поверю.

Матриархат как мировоззрение – это убеждение в самозарождении жизни и всего вокруг. Всё логично: человек самозарождается в лоне матери, растения самозарождаются внутри земли, и всё в мире тоже самозарождается. Есть только одна субстанция – материнская, собственно материя. Ей внутренне присуще развитие. Материя сама по себе, без посторонней помощи, без внешних вторжений рождает различные явления. Она и порождает всё разнообразие мира, в том числе некое специфическое мужское начало. И весь материальный мир организовывается и развивается сам по себе. При матриархальном взгляде на мир, рождение и развитие – это естественный процесс. Здесь нет никакой энтропии. Здесь всё хорошо. А хаос – это просто некая первоначальная фаза развития.

Но Христос явился Фоме и тот поверил. Нечто подобное случилось и с нашими собирателями и охотниками после того, как они решили стать земледельцами и скотоводами. В какой – то момент они выясняют, что землю мало просто удобрять и поливать. В неё еще надо бросать семена. А скот, оказывается, не размножается сам собою, его надо спаривать. Постепенно в сознании проявляется та самая неочевидная связь между бросанием семечки в землю и рождением плодов, между спариванием и приплодом, между половым актом и рождением детей.

Становится ясно: для рождения недостаточно одного материнского начала. У рождения не одно, а два действия. Первое действие – неочевидное, тихое, скрытое, происходящее за закрытыми дверями – половой акт. И здесь два действующих лица – отец, закладывающий семя, и мать, это семя воспринимающая. Второе же действие – собственно сами роды – осуществляет уже только мать, без участия отца, и именно это действие очевидно всем. Сам ребенок своим криком оповещает окружающих о своём рождении.

Здесь впервые на авансцену выходит отец как участник деторождения. Но какова его роль? Первичная или вторичная? Основная или вспомогательная? Чем он является – концом явления или его фундаментальным началом?

Сперва принимается самая простая и, опять же, очевидная версия: мать предоставляет некую «заготовку», т. е. весь необходимый набор элементов, из которого должен появиться будущий ребенок. Отцу остается добавить одну маленькую деталь – некий недостающий пазл. Папа как бы накладывает последний мазок на почти уже завершённую картину. Кладёт, так сказать, свою вишенку на уже практически готовый торт. Здесь человеческое сознание еще находится в плену у очевидности. Главная роль по – прежнему принадлежит матери. Участие отца уже признаётся, но его номер – шестнадцатый. Это ещё матриархат.

Однако новоиспечённому аграрию не дает покоя один неоспоримый сельскохозяйственный факт: если закладывается пшеничное зерно – рождается пшеница, закладывается горчичное семя – рождается горчица. Т. е. во втором, очевидном акте появляется именно то, что закладывается в первом, неочевидном. Семя выступает как первичное, активное начало, которое диктует земле свою программу, и земля, подчиняясь, обслуживает интересы семени, предоставляя ему всё необходимое. Т. е. первый, скрытый акт определяет то, что когда – нибудь в будущем совершится во втором, очевидном акте. Приходит осознание первенства «отцовского» начала.

Это неизбежно рождает культуру сексуального поведения. С этого момента начинается процесс регулирования сексуальных отношений. Появляется система табу, исчезает промискуитет – беспорядочные половые связи.

В.К.: Почему?

К.Ш.: Да потому что теперь важно было понять, кто заложил то семя, которое «организовало ребёнка». С этого момента главным и, по сути, единственным вопросом рождения становится вопрос об отце. Тем более что вопрос о матери вопросом никогда и не являлся в силу очевидного ответа. Ведь то, что «эта тётя» является мамой ребёнка – это и так всем очевидно, т. к. она его родила. А вот то, что «этот дядя» – его папа, это нельзя непосредственно увидеть. Об этом можно только думать, и в это можно только верить. Отец – это всегда предмет мышления и веры.

Отсюда важный вывод: рождение – это видимый всем процесс, начало которого невидимо. Это начало можно постичь только мышлением и верой. И это касается не только дикарей, но и нас, современных людей.

В.К.: А как же анализ ДНК?

К.Ш.: Все современные способы определения отцовства, включая анализ ДНК, есть научные методы, а не факты непосредственного восприятия. А любой научный метод, в той или иной степени, есть абстракция, и является предметом мышления. К тому же ни один из них не даёт стопроцентного результата. Да и от случайных ошибок и подлогов никто не застрахован. А значит это является предметом не только мышления, но и предметом веры: неполное знание есть, в сущности, незнание.

Начинает формироваться новое, патриархальное, мировоззрение, при котором мышление и вера, т. е. то, что неочевидно, невидимо, начинают главенствовать над чувственным восприятием, над очевидностью. Как оказалось, данная смена дискурса стала мощнейшим цивилизационным триггером.

Этот мировоззренческий переворот и переход центральной роли от очевидного к неочевидному глобален и касается всех сфер, в том числе религии. А.Ф. Лосев, в частности, связывает повышение роли отца с переходом от фетишизма к анимизму, когда вместо обожествления самого идола, который очевиден, обожествляться начинает дух идола, который сидит как бы внутри него, и который неочевиден¹². Здесь уже доминирует не чувственное восприятие, а мышление и вера, ставящее неочевидное выше очевидного. Почитается уже не сама вещь, идол в своей видимой материальности, а тот дух, демон, который невидим, но внутренне присущ этой вещи. Да, он невидим, но его можно мыслить, в него можно верить. И он первичен по отношению к собственной материальной оболочке.

Конечно, было бы упрощением приписывать абсолютно всем охотникам и собирателям исключительно один взгляд, а всем земледельцам и скотоводам – другой. Речь скорее идёт о двух мировоззренческих моделях – «ментальности охотников и собирателей» и «ментальности земледельцев и скотоводов». Подобно тому как у Макса Вебера шла речь не о конкретных католиках и протестантах, а о двух видах ментальности – католической и протестантской¹³.

В нашем случае тот или иной взгляд на человеческое рождение переносится на весь окружающий мир и становится особым мировоззрением, архетипом, ментальностью – «матриархатом» или «патриархатом». Первый базируется на чувственном, эмпирическом восприятии мира, на том, что можно непосредственно запечатлеть. Этому взгляду противостоит патриархальная ментальность, носители которой уверены, что главным в любом развитии является не то, что можно увидеть, а то, что можно мыслить и во что можно верить. Здесь над очевидностью главенствует неочевидное – предмет мышления и веры.

Как бы то ни было, но именно с победы патриархальной ментальности стартует развитие человеческого общества и дикость эволюционирует в цивилизацию. Некоторые современные исследователи даже символически связывают эти две модели сознания с библейской историей Исава и Иакова¹⁴. Исав, как охотник и собиратель, являлся носителем старой ментальности. И он проиграл своё первородство земледельцу и скотоводу Иакову – носителю новой, более прогрессивной ментальности. В итоге магистральная ветвь цивилизации («богоизбранный народ») пошла по патриархальному пути. В этом вся суть неолитической революции.

2. Глубинный матриархат греческой мифологии

К.Ш.: Эта смена парадигм отчётливо просматривается в греческой мифологии. Как говорил Бахофен, «мифологическое наследие – …манифестация первоначального образа мыслей, непосредственное историческое откровение и, следовательно, истинный, отмеченный высокой надежностью исторический источник»¹⁵. Именно «миф в своих превращениях становится живым выражением ступеней развития народа, проходя их шаг за шагом вместе с ним»¹⁶.

А.Ф. Лосев разворачивает сложную диалектику греческой мифологии в ее эволюционном развитии: «Вначале человек… все мыслит состоящим из земли или из ее порождений. Это мы и называем хтонизмом… Этот хтонизм в дальнейшем сменяется… тем, что обычно зовется героизмом, героическим веком или героической мифологией»¹⁷. Эти два основных мифологических цикла – хтонический и героический – отражают два этапа взросления греческого сознания – матриархальный и начально – патриархальный с его «централизацией мифологии вокруг горы Олимп и с переходом от старинной титанически – циклопической архаики к художественно развитому и героическому антропоморфизму»¹⁸.

Хтонические мифы говорят о самозарождении и самоуправлении. Их главное действующее лицо – некое женское начало – «хаотическая мощь Земли, пребывающая в постоянном само-противоборстве»¹⁹. Это глобальное бесформенное «женское тело»²⁰ порождает недоразвитых чудовищ и страшилищ, «которые еще не дошли до какого – нибудь чёткого внешнего образа и вполне могут рассматриваться по преимуществу как только хтонические силы, и притом большей частью разрушительные»²¹. Со временем «вся эта стихийно – чудовищная мифология матриархата получает свое обобщение и завершение в мифологии Великой матери, или Матери богов»²². Великая мать – это некий колоссальный сгусток энергии, мировой хаос, который сам из себя, естественным образом всё порождает.

Эволюционными наследниками инфантильных хтонических чудовищ стали титаны, одного из которых звали Зевсом. Именно с выступления Зевса начинается героическая мифология, описывающая уже реалии зарождающегося патриархального мировосприятия греков. Перед тем как выступить на борьбу с титанами, Зевс теряет на Крите свой пупок. Этим символическим актом взросления он как бы порывает со своей «матерью» – породившим его хтоническим началом, – заявляя о своем особом, не титаническом происхождении и специальной, «мужской» миссии. Он не «титан», он «герой». Он не снизу, он сверху. Потеряв свой пупок, а с ним и связь с прошлым, Зевс бросает вызов титанам, побеждает их, и из своей бывшей «родины» – мирового хаоса – организовывает олимпийский порядок, примирив все противоборствующие силы.

И вот из былого хаоса рождается прекрасный Космос, известный всем нам по греческой олимпийской религии: «Теперь, и только теперь природа получает у греков то умиротворение и ту поэтизацию, которыми они прославились на все последующие века вплоть до настоящего времени»²³.

Миф, как известно, не выдумка и не сказка. Это образно – символическое описание реальности. И данная история есть прямая аналогия того, как складываются половозрастные отношения у людей. По сути, Зевс поступает как обычный подросток – тот приходит с мамой в кино, но делает вид, что он не с мамой, а сам по себе. Ведь всякий подросток в период полового созревания мнит себя загадкой, «звёздным мальчиком», сошедшим с неба для выполнения какой – то важной миссии. Нет, он не рождён, не вырос снизу, он спустился сверху. Он – «герой», который пришёл, чтобы победить «титанов» и изменить этот мир. А присутствие матери припирает его к стенке вполне реальным рождением. Он стесняется свою мать, потому что она – свидетельство его земного, хтонического происхождения.

Не стоит осуждать юношу. В нём проявляется некий древний архетип, описанный в мифе о Зевсе. Да, каждый мальчик рождён женщиной, но приходит время, и он становится мужчиной. Теперь, по закону жанра, он должен «потерять свой пупок», т. е. связь с матерью. Движимый своей высшей, «звёздной» миссией, юноша покидает родной дом и на чужбине окончательно превращается из «титана» в «героя». Теперь он должен вернуться обратно уже в новом качестве, и выполнить свою миссию – победить «титанов» и организовать свой «олимпийский» порядок. Но он не может вернуться к матери. Вместо этого повзрослевший юноша находит подходящую девушку и женится на ней.

А.Н.: Это поэтому считается, что мужчина ищет жену, похожую на его собственную мать?

К.Ш.: Возможно. Мать для юноши есть прообраз его невесты. Жена – это как бы та же самая сущность, что и мать.

Д.П.: Видимо, бедный юноша подсознательно стремится завершить дело, которое не смог закончить его отец – угомонить мать.

К.Ш.: Такова миссия мужчины. Это миссия «героя» – ему необходимо приобрести полную власть над сидящими в женщине «титанами». Он женится на избраннице и вторгается в её девственное пространство. Там, естественно, живут «титаны». Но они не могут самоорганизоваться, им надо дать смысл, цель, программу. «Титанами» надо овладеть и направить их энергию в нужное русло – на развитие. Женское пространство – это резервуар «титанической» неорганизованной энергии, которое томится, желая стать матерью. Оно ждет своего «героя», чтобы дать ему всё необходимое для выполнения его миссии. Когда происходит зачатие, этот океан бушующей энергии превращается в целостный организм. Женщина становится матерью, и её внутренняя энергия организуется для развития плода.

Зачатие – это и есть соединение цели и программы «героя» с энергией «титанов». В этом соединении рождается новый человеческий порядок – эмбрион. С этого момента мать запрограммирована им, и вся её «титаническая» внутренняя энергия подчинена одной цели – поддержанию и развитию этого порядка. Беременная женщина – это и есть прекрасно организованный «героем» космос.

Во всех героических мифах неизменно действует некий «герой», усмиряющий своевольное «женское», «титаническое» начало. Своеобразным социальным уроком на эту тему выступил миф об амазонках, которых неоднократно побеждали античные герои – Геракл, Тесей и другие.

Смена в греческой мифологии хтонической эпохи героической – не что иное как отражение изменений, произошедших в мировоззрении греков. Матриархальный дискурс у них сменяется патриархальным. Мифы героической эпохи не только отражают ключевую роль мужчины в рождении детей. В своём пределе они говорят об осознании греками необходимости повсеместной организации, и подчеркивают важнейшее значение некоего условного «отца» в зарождении любого материального порядка.

* * *

К.Ш.: Однако, греческая мифология героической эпохи, утверждая патриархат как принцип космического порядка, оказывается в смысловом тупике, из которого отчаянно, но безрезультатно пытается вырваться. Всё дело в процедуре хтонического обнуления. Трюк Зевса с потерей пупка выглядит подозрительно и не вызывает доверия. Этот миф логически соответствует одной известной истории из жизни барона Мюнхгаузена. Как следует из этого рассказа, Мюнхгаузен однажды угодил в болото и стал тонуть. Однако барон не растерялся. Он схватился рукой за волосы и ловко вытащил себя на сушу, причём вместе с конём. Над рассказом барона все смеялись – ему не верили. Ведь опыт и здравый смысл подсказывают: для того, чтобы проделывать такие штуки, нужно иметь ещё одну, независимую от болота точку опоры.

В действиях Зевса была нарушена та же логика. Родившийся в «космическом болоте» и имеющий хтоническое происхождение Зевс вдруг овладевает этим «болотом» и создаёт из него прекрасный олимпийский космос. Как он стал героем? Освободиться от хтонизма он мог только в том случае, если бы имел принципиально иную, некосмическую точку опоры. Но основная греческая реальность в том, что кроме Космоса ничего больше нет²⁴. А значит нет и никакой другой точки опоры, которая бы могла находиться вне Космоса, и на которую мог бы опереться в своих преобразованиях Зевс. Космос «рождает» всех и вся. А т. к. «рождает» всегда мать, то Космос логически является «женским» началом. То, что в героический период стало Космосом, раньше, в хтонический, было «великой матерью», Хаосмосом.

Хаос и Космос – это одна и та же сущность, представленная в разных фазах и степенях своей организованности. Всё существующее есть её порождение, в том числе и сам Зевс. В результате хитрой операции ему удалось стать «мужем» и главой «олимпийской семьи», но он логически не может стать её «отцом». Если не существует «мужского», как принципиально иного, внешнего по отношению к «женскому» Космосу, но равновеликого ему, начала, то тогда «мужское» есть всего лишь производное от «женского». Оно несвободно и зависимо от него. А значит «мужское» не является «отцовским».

«Великая мать» греков есть мать – одиночка. Налицо акт самозарождения. Т. е. при декларируемом патриархате олимпийской религии, на более глубинном уровне там, по сути, безраздельно царствует ментальный матриархат. В греческой мифологии этот вопрос так и не был решён. Его решает греческая философия.

3. Патриархальность греческой философии

К.Ш.: Не решив главной, патриархальной задачи – обнаружения свободного «отца» – «наивная мифология гибнет и переходит в натурфилософию, продолжая, однако, играть огромную служебную роль»²⁵. Действительно, некоторое время мифология всё ещё продолжает доминировать, но подспудно, в глубинах греческого сознания на лидирующую позицию выходит разум, который уже на новом уровне продолжает развивать наметившуюся патриархальную тенденцию. Начинается поиск невидимых структур, лежащих в основании Космоса.

Всё началось с Парменида и Пифагора. Однако настоящее трансцендирование «отца», как субъекта действия и независимой от «матери» субстанции, связано с именем Сократа. Олимпийскому Космосу с порождёнными им богами он противопоставляет некое начало, которое принципиально внекосмично, и в то же время оно находится внутри человека. Это – разум, мышление.

Здесь задана одна из главнейших тем всей дальнейшей европейской философии – тема свободы человека. Свободы от материи, от Космоса, от хтонических энергий, от причин и следствий, от закона, от судьбы, от наследственности. Это свобода от необходимости: «абсолютной необходимостью является лишь необходимость нашей свободы»²⁶.

Сократ впервые выделяет сверхприродное, внекосмическое начало как некую умопостигаемую истину, которую «нельзя отбросить, не запутавшись в противоречиях»²⁷. Это цель или смысл. Это начало не имеет никаких причин. Наоборот – оно первично по отношению к ним, и само вызывает эти самые причины. И если причины можно эмпирически зафиксировать, т. к. они материальны, то цель, вызывающая их, невидима, её можно только мыслить: «знание смысла принципиально не достижимо методами фисиологии, которая оперировала понятиями причины, необходимости и судьбы. Это особое, неотчуждаемое от своего носителя – человека – знание цели»²⁸. Цель, смысл имеет принципиально иную природу. Как активное, чисто «отцовское» начало, оно преобразует материю, запуская все материальные процессы. Утверждается новый, патриархальный, принцип – телеология.

Говоря языком мифологии, разум – это «герой». Но путь этого «героя» принципиально отличен от пути Зевса. Зевс порождён хтоническими энергиями. Он изначально космичен. Зевс – оборотень: раньше он был титаном, а потом превратился в героя. Разум же не порождён Космосом, в нём вовсе нет «титанического» начала. Он никогда не был «титаном», он – принципиально «другой». Он пришёл «сверху», из «надлунного» мира. Это «герой» подлинный, изначальный, врождённый, «герой» не «по заслугам», а «по происхождению». Это «мужчина», который не был рождён. У него нет «матери», а значит и никогда не было «пупка», он – действительно «звёздный мальчик».

Именно разум является «тем самым Мюнхгаузеном», который, угодив в «космическое болото», способен не только сам из него выбраться, но и вытащить из него «коня» – собственную чувственность. Более того, он способен это «болото» всколыхнуть, осушить и трансформировать по своему проекту.

А.Н.: Вообще – то Бертран Рассел считал, что всё началось с Пифагора. Он открыл существование за материальными объектами неких невидимых, интеллигибельных математических структур, которые руководят материальными вещами: «Я не знаю другого человека, который был бы столь влиятельным в области мышления, как Пифагор. Я говорю так потому, что кажущееся платонизмом оказывается при ближайшем анализе в сущности пифагореизмом. С Пифагора начинается вся концепция вечного мира, доступного интеллекту и недоступного чувствам»²⁹.

К.Ш.: Да, значение Пифагора огромно. Но всё же я настаиваю: главная заслуга в утверждении онтологического статуса мышления принадлежит Сократу и рождённому им платонизму. Именно Сократ впервые заговорил о единой смысловой картинке, о самом смысле. И это не просто математические структуры или числа, как у Пифагора. Смысл – это то, что неуловимо даже для математики.

Обычно, когда говорят о платонизме, то различают два вида знания: «доксу» и «эпистему». Докса – это обыденное знание, опирающееся на чувственное восприятие. Для Платона это вовсе не знание, это мнение. А мнение всегда субъективно и ошибочно. Сколько людей, столько и мнений. Эпистема же – это интеллигибельное знание, результат мышления. А мышление у всех людей одно. Все мыслят одинаково, следовательно, можно прийти к объективному знанию.

Но не всё так просто. Платон различает два вида интеллигибельного знания – «эпистему» и «дианойю»³⁰. Эпистема – это информация, недоступная не только эмпирической фиксации, но и математическому исчислению. Это информация о цели и смысле вещи, о её сущности, которую ни показать, ни доказать никакими математическими средствами невозможно. Эпистема может быть воспринята лишь интуитивно, путем прозрения, либо априорного знания. Это то, что Гёте называл «прафеноменом», отблеск которого «мы видим в проявлениях творческого духа»³¹. Эпистема воспринимается непосредственно во всей своей целостности неким внутренним ведением. В платонической традиции эту способность называли разумом. Дианойа – информация служебная. Это весь набор эмпирических данных, вычисленных математически, анализ которых позволяет выработать технологию, при помощи которой эта цель может быть достигнута.

В этом разница между разумом и рассудком. Разум видит вещь непосредственно, целостно, в её метафизической сущности. Разум – субстанция «надлунная», целостная, и для него «всякая вещь неделима по отношению к самой себе»³². Рассудок же скорее категория «подлунная». Он анализирует вещь, рассматривая её как физическую систему, состоящую из частей, по терминологии Аристотеля – как «составное целое»³³. Удел рассудка – логика, математика и математическая физика. Тогда как смысл всех этих действий доступен лишь разуму.

Д.П.: Ещё раз можешь объяснить?

К.Ш.: Да пожалуйста. Докса – это чувственно воспринимаемая, раздробленная, фрагментированная реальность, это мир, который не складывается в единую картинку. Эпистема – это умопостигаемая реальность в её былой, но потерянной целостности. Дианойя – это знание математических структур, стоящих за разрозненными физическими явлениями. Выявление этих структур помогает человеку сложить из отдельных пазлов единую целостную картинку. Т. е. эпистема – это целостная картинка, а дианойя – это та же самая картинка, но сложенная из разрозненных пазлов. В идеале эти картинки должны совпасть.

Разум и рассудок – это два разных образа «героя». Если первый, открытый Сократом, «герой» не имеет рождения и обитает в «надлунном» мире, то второй имеет «подлунное», космическое происхождение и действует в стиле Зевса. Это «титан», рождённый хтоническими энергиями, и лишь потом ставший «героем». Само «знание» этих «героев» имеет различные источники и оказывается разного качества. Если у первого – это непосредственная достоверность «надлунного» мира – «эпистема», то у второго – простая «подлунная» аналитическая способность – «дианойа» – то, что Маркузе позже назовёт «технологической рациональностью»³⁴.

Гегель также говорит о рассудке и разуме как об аналитическом и синтезирующем началах. Рассудок – начало низшее, логическое. Он работает с фрагментированной реальностью. Гегелевский же «спекулятивный разум» есть высшее начало. Это тот самый «разум, исцеляющий от ран бытия». Именно он видит мир в неразделённой целостности. И цель (целостность) доступна лишь разуму, но не рассудку³⁵.

Кстати, новоевропейская наука пошла по пути Пифагора, а не по пути Сократа и Платона. Характерно высказывание Галилея о том, что книга природы написана на языке математики. Этим объясняется главная причина изгнания телеологии из новоевропейской науки: «разум» Нового времени и эпохи Просвещенства по факту есть «рассудок». Я об этом обязательно ещё скажу.

Так вот, именно в платонизме впервые заходит речь о двучастности, двумерности реальности. И это, прежде всего, касается «микрокосма». Человек есть продукт, дитя двух субстанций. Некое надкосмическое начало человека «оплодотворяет» его же космическую субстанцию и «рождает» эмпирического человека – индивида. Сократ и рождённый им платонизм прозревают то, что впоследствии будет открыто христианством – различение в человеке личности («ипостаси») и сущности («усии»).

Сократ выделил двойственность реальности в чистом виде – разум и материю. И хотя он прежде всего говорил о малом космосе – о человеке, принципиально важна сама мысль о том, что есть «нечто» помимо Космоса. И это «нечто» есть неочевидное, «отцовское» начало, непосредственно причастное к рождению этого самого Космоса.

Эта патриархальная по своей сути идея Сократа стала одной из главных черт платонизма, который выходит за пределы микрокосма. При всём многообразии концепций, здесь происходит разграничение условных «материнского» и «отцовского» начал – управляемого чувственного, «подлунного» мира, и некой управляющей умопостигаемой субстанции, живущей в горнем, «надлунном» мире.

Декларация Сократа выглядела революционно и даже вызывающе. Ведь это был наезд на олимпийский божественный порядок с его исконным матриархатом. Сократ, по сути, выступил против главного греческого божества – Космоса, показав его вторичность. Провозглашалось существование некого внекосмического начала, независимого от Космоса и богов, что подрывало их авторитет. Но самое страшное даже не в этом. Это начало Сократом полагается внутри человека. А это означает независимость человека от Космоса, а значит и от порождённых им богов. Это было расценено греками как «развращение молодёжи» и Сократ был казнён.

* * *

К.Ш.: Платон и Аристотель продолжили дело Сократа и с успехом развили его революционную парадигму. От малого космоса – человека – они обратились к большому. При всём различии их взглядов, сложилась некая единая картина мира. И она глубоко патриархальна.

Сам Платон представил знаменитое учение о сверхчувственных идеях, которые из материи организовывают вещи. Аристотель говорит о четырёх причинах, которые двигают всё материальное развитие, и об энтелехии, к осуществлению которой стремятся все феномены.

Любой материальный объект, включая сам Космос, есть не просто материя, это вещь, т. е. организация. И у этой вещи непременно есть два родителя – условные «мама» и «папа». Материя – это только «мама», тот материал, из которого вещь состоит. Но организует этот материал, делая его вещью, некое «отцовское» начало – сущность (эйдос, идея, форма). Так, глина – только материал, который не может самоорганизоваться и стать посудой. Ему нужна идея. И она может прийти только извне, потому что в самой глине идеи не живут. Если в неё входит идея кувшина – она становится кувшином, если идея горшка – тогда горшком.

Материя – это чистая потенция, это только возможность чем – то стать. Актуализирует, организовывает её идея, которая сама материей не является, она принципиально иная. В итоге любая вещь есть «брак» и неразрывное соединение идеи вещи (сущности) и материи, из которой она состоит. Эмпирически, чувственно мы всегда наблюдаем вещь в её материальности. Сущность же вещи, её идею, предназначение, смысл мы никогда не видим, мы это можем только мыслить. Т. е. опять та же знакомая ситуация: очевидна, чувственно воспринимаема только «мать» – материя, рождающая вещь. «Отец», который эту вещь зачал, неочевиден и есть предмет мышления.

Патриархальный принцип в платонизме представлен и в такой антиномии как часть – целое. Главная её тема – несводимость целого к своим частям. Хронологически части предшествуют целому, но логически именно целое является смысловым, а значит первичным началом любого явления³⁶. При этом целое, как некое «отцовское», умопостигаемое начало, действует совсем «недемократически». Оно навязывает частям свой сценарий, указывая им их место и роль, и организовывает их по своему плану. Таким образом, целое есть эмпирически не фиксируемый принцип организации частей – элементов – чисто «отцовское» начало.

Автократический, патриархальный принцип проявляется и в самом устройстве космоса – физике. До платонизма мир представлялся большой «демократической» игрой «подлунных», элементов. Все эти «титанические» элементы своими естественными движениями рождают те или иные материальные феномены. Первый шаг к Небу был сделан Пифагором. Его числовые комбинации представляют собой некие высшие правила, по которым совершается игра «подлунных» элементов. Т. е. это некая умопостигаемая программа, которая управляет материальными вещами. Наряду с этим некоторые натурфилософы, высказывали предположение о существовании особой тонкой среды – эфира, не участвующем, впрочем, активно в построении космоса. Однако уже у Платона пассивный эфир трансформируется в некую активную субстанцию, с помощью которой демиург конструирует мир³⁷. Аристотель же окончательно вводит понятие «пятого элемента» (по определению самого Аристотеля – «первого») – квинтэссенции. Этот «надлунный» элемент не порождён «подлунным» миром, он нематериален, не имеет начала, не поддаётся изменению и неуничтожим³⁸. Познаётся он лишь мышлением.

Здесь важно понять, что пятый элемент не является «ещё одним», как бы недостающим материальным элементом, встроенным для полноты картины. Это принципиально иная сущность, живущая в «надлунном мире», и выступающая в качестве организующего принципа четырёх «подлунных» элементов.

Это – подлинный «герой», «отец», не порождённый «женским», «титаническим» началом, он изначально «оттуда». Его миссия – организация.

* * *

К.Ш.: Видится любопытная закономерность. Сократ выступил с патриархальной декларацией и был приговорен к смерти афинской демократией – политической проекцией матриархальной ментальности. Но заданный Сократом дискурс не исчез. Он был подхвачен и развит платонизмом, который окончательно отходит от матриархальной ментальности и утверждает патриархальное видение мира. И это совпадает с кризисом афинской демократии и временем объединения Греции Александром Македонским – учеником Аристотеля. Далее Александр объявляет о своем божественном (по сути – «надлунном») происхождении и объединяет под своей властью огромные просторы, населённые совершенно разными народами. Этот «пятый элемент» как бы пытается собрать всё «подлунное» человечество воедино.

Данная цепь событий может означать только одно – взошли зёрна платонизма. И патриархат из области ментальной постепенно переходит в область практики. Патриархальный, авторитарный, недемократический взгляд утверждается не только в философии и физике, но и в политике и культуре.

Греческая демократия дала миру прекрасные образцы культуры и социальной организации. Но она не была универсальной цивилизацией. По большому счету, это был доморощенный матриархальный междусобойчик, вершиной которого стали Афины периода расцвета. Это было детство европейской цивилизации. И оно кончилось. Молодому европейскому сознанию необходимо было взрослеть и двигаться дальше – через кризисы к новым вершинам. Империя Александра – это выход из зоны «маминого» комфорта – этнической ограниченности – во «взрослую» жизнь – в «мужское», общечеловеческое пространство. И идеологической базой для этого стал платонизм.

Несмотря на относительный упадок культуры эпохи эллинизма, по сравнению с кратким периодом расцвета демократических Афин, это был явный прогресс, т. к. готовил условия для построения будущей универсальной империи. Понятно, что этот переход не мог быть гладким – цивилизация никогда не движется от расцвета к расцвету. Да и не известно, чем бы всё кончилось, проживи Александр подольше. В любом случае, это был первый серьёзный шаг навстречу европейскому универсализму и пробный камень будущей всемирной империи – Рима.

4. Демократия и автократия

К.Ш.: Здесь открывается новое смысловое поле. Если «рождение» воспринимать как «организацию», то по аналогии с «матриархатом» и «патриархатом» можно выделить два принципиально различных типа организации – «демократический» и «автократический». Любая космическая сущность – будь то молекула, человек или социум – представляет собой организованную сумму элементов. Принцип организации этих элементов в единую целостную систему может быть внутреннего или внешнего происхождения.

В первом случае принцип порождается самими элементами, и является эмерджентными или интегративными свойствами системы. Они становятся как бы «квази – отцовским» началом, подвластным материи. Это демократия. Во втором – он является внешним, метафизическим по отношению к ним. Это автократия. При демократическом типе есть только одна космическая реальность – «материнское» рождающее начало, состоящее из самоорганизующихся элементов. Автократический тип предполагает, что элементы космической реальности организуются в нечто целое извне под действием неких метафизических смыслов, целей и программы – «отцовского» начала.

Демократический принцип – это самоорганизация внутри одного измерения. Даже когда во главе организации появляется руководящий организующий принцип или субъект, то он является лишь выдвиженцем, делегатом снизу. В крайнем случае это узурпатор, своеобразный «зевс», потерявший свой «пупок» и из «титана» превратившийся в «героя». В любом случае он представляет интересы своей сущности в мире Космоса. Именно той сущности, из которой он вылупился. Это маменькин сынок или папа – подкаблучник.

Автократический тип предусматривает наличие принципиально двух разных измерений и иерархию между ними. Организующий принцип не вырабатывается снизу. Это «пятый элемент», который спускается сверху из мира метафизики. Это «звёздный мальчик». В платонизме таким элементом рассматривалась сущность, эйдос по отношению к миру материи. В христианской антропологии система координат меняется, и таким началом становится надкосмическая ипостась по отношению к космической сущности. Вне зависимости от системы координат, «пятый элемент» – это условно «мужское» начало, и оно принципиально иное по отношению к «женскому». Но именно оно его организует, создавая новый порядок – «эмбрион».

Герой титанического происхождения заботится о максимальной реализации своей сущности в пространстве Космоса. Герой же небесный, учитывая космические реалии, в то же время пытается её переформатировать по «надлунному» образцу. Та или иная ментальность ложится в основу социокультурной организации.

Известная «бритва» Оккама запрещает усложнять объяснение неоправданным введением лишних понятий. Короче говоря, если можно объяснить по – простому, не надо усложнять. Если порядок можно объяснить демократическим взаимодействием «подлунных» элементов, не стоит вводить лишнюю, «надлунную» субстанцию. Если «мать» способна зачать и родить без наличия «отца», то никакой «отец» и не нужен. Какой ещё «отец»? Тоталитарный амазонствующий матриархат просто не нуждается в этой гипотезе. Правильная комбинация «материнских» элементов сама всё обеспечит. Чтобы родить порядок – «эмбрион» – достаточно наличия «здоровой» материи. Всё решается не «оттуда», из «надлунного» мира идей, а здесь, в «подлунной» тусовке, внутри материи, путём правильно выстроенных отношений. Семена порядка самозарождаются в глубинах материи, создают партии, борются, а потом сильнейшие из них лишь выходят наружу.

Так, на основе матриархальной ментальности рождается демократический принцип самоорганизации единственно существующего материнского начала. Его элементы самоорганизуются исходя из наличного положения вещей. Из своей среды они выбирают руководителя, который и руководствуется выработанным большинством консенсусом.

На основе патриархальной ментальности формируется автократический принцип. Здесь предполагается, что материнское начало не может самоорганизоваться, т. к. его элементы подвержены хаосу, энтропии. А выдвигаемый ими руководитель не знает всей полноты истины. Его знание ограничено пространством породившей его системы. В отличие от этого имманентного руководства, «отцовское» начало выступает внешним организатором элементов, которые образуют нужную «отцу» конфигурацию. «Отец» при этом исходит из метафизического по отношению к «матери» и неизвестного ей проекта организации.

Л.Д.: А как насчёт тирании?

К.Ш.: Тирания, тоталитаризм появляются там, где процесс возглавляет победивший в банке паук – один из подлунных элементов, «титан», не потерявший свой пупок. Это как раз тот круговорот, о котором пишет Платон – тирания сменяет демократию и наоборот. Тирания и демократия – явления одного порядка, меняющие друг друга в порочном круге.

При всём своём антагонизме демократический и автократический принципы всегда сосуществуют. Если говорить о социальной проекции этого противостояния, то важнейшей задачей здесь является нахождение необходимой между ними пропорции. Высшим искусством является объединение этих двух принципов в едином проекте. Об этом мы ещё поговорим.

5. Синтез философии и теологии

К.Ш.: Параллельно с философскими прорывами в Греции, на Ближнем Востоке шёл другой важнейший процесс. Так, две ветки будущей Европы двигались на одну и ту же вершину с разных сторон, по разным склонам. И наверху они должны были встретиться и соединиться.

Вторым патриархальным манифестом стала ветхозаветная религия и выросшее из неё христианство с его формулой «Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова» (Мф. 1:2). Отсутствие Сарры и Ревекки в этом манифесте – не есть принижение женской роли в воспроизводстве. Это скорее – декларация неочевидной истины: зарождение (зачатие) важнее, чем рождение (роды). Именно потому что зачатие есть подлинное начало человека. Роды – это уже выход человека в свет на определённой стадии его развития. И этот этап очевиден и наблюдаем всеми. То, что Сарра и Ревекка родили этих детей, это и так понятно, потому как очевидно. А вот то, что Авраам и Исаак положили им «начало», «зародили», это неочевидно, и требует декларации.

Деву Марию христиане называют «Богородицей» по этой же причине. Христос, согласно христианскому учению, имел две природы: очевидную – человеческую, доставшуюся Ему от матери, и неочевидную – божественную, доставшуюся от Отца. Т. е. Дева Мария в лице Христа родила «и – человека – и–Бога» одновременно. Однако её не называют «человеко – бого – родицей», потому что рождение ею человека Иисуса и так было очевидным фактом. Термин «Богородица» подчеркивает важность неочевидного факта – рождение ею Бога – второй ипостаси Святой Троицы. Важно было знать, кто был Отцом Христа, потому как мать и так всем очевидна.

И этим двум направлениям суждено было слиться в едином потоке. Две патриархальные системы – античная и христианская – соединились и породили европейскую цивилизацию. Этот союз мышления и веры встал форпостом на пути матриархальной ментальности, отчаянно желавшей вернуть цивилизацию к чувственному восприятию мира.

Л.Д.: Но ведь вера противоположна разуму и относится скорее к чувствам и эмоциям.

Д.М.: Это миф. У Честертона на эту тему есть целый рассказ, «Сапфировый крест»³⁹. В человеке, который говорит, что вера исключает разум, отец Браун легко изобличает обывателя и дилетанта. Этот человек, хотя и одет в рясу, не может быть священником. Он – самозванец. Потому что профессионал на эти вещи смотрит иначе. Вера предполагает нормативность. А всякая норма неочевидна, и есть предмет мышления. Главный объект веры – Бог – тоже неочевиден. Это то, что «глазами увидеть нельзя». Бог по определению не поддаётся чувственному восприятию. А условием соединения с Богом полагаются заповеди – опять же вещи неочевидные, умопостигаемые, принадлежащие скорее к категории долженствования, чем желания. Древние греки считали, что истину никогда нельзя увидеть, её можно только мыслить. Христианство полагает, что истина познается верой. А вера, по апостолу Павлу, есть «уверенность в невидимом» (Евр. 11:1).

К.Ш.: Здесь не всё так просто. У веры и разума принципиально разные предметы познания. Я этого вопроса ещё коснусь, но позже. Здесь лишь ещё раз продекларирую: вера и разум – патриархальные, «отцовские» начала и верные союзники в определении истины.

* * *

К.Ш.: Вообще, с тех пор как христианство попало в интеллектуальное пространство Римской империи, соединение его представлений о мире с греческой философией стало неизбежностью. И если эллинизм во многом противился этому, то для христиан осуществить этот синтез стало одной из основных богословских задач: «Церковь не отвергает и не отрицает античную культуру», это, скорее «эллинизм не приемлет христианства»⁴⁰. Архимандрит Киприан (Керн) отмечает, что желание соединить философию с христианством есть «особое настроение в святоотеческой письменности»⁴¹. Киприан рисует коллективный портрет отца церкви, совмещающего греческую образованность с христианской духовностью: «Он – гуманист, просвещенный святитель, он синтезирует эллинскую культуру с христианством и не противопоставляет поэтому Иерусалим Афинам»⁴².

Важно было не разрушить античную картину мира, а непротиворечиво включить её в христианскую. К этому времени греческие представления о космическом управлении прошли большой эволюционный путь. Как я уже говорил, на первом этапе, отражённом в хтонической мифологии, это еще «демократическое» самоуправление и самоорганизация. Здесь нет равновеликого Космосу «отцовского» начала, и «великая мать» греков плодит «безотцовщину». А собственно «Космосом» она стала лишь вследствие организаторских способностей имманентного ей Зевса. Узурпацией Зевса начинается героический период – эпоха олимпийского Космоса, управляемого «бессмертными богами»: «Развитие мифологии шло прежде всего от простого к сложному, … от титанически – циклопического к упорядоченному, соразмерному и гармоничному, к олимпийскому, к царству Зевса, Афины Паллады и Аполлона»⁴³. Но процесс эволюции сознания шёл дальше, и пришло время, «когда отсталым и реакционным стал трактоваться и этот героический век и когда вместо антропоморфных богов и демонов выступили живые материальные силы природы и началась греческая классическая натурфилософия»⁴⁴.

Именно в этот период было открыто одно из ключевых понятий античности – понятие логоса⁴⁵. Потом были эйдосы и пятый элемент. По сути, функционально, и «бессмертные боги», и логосы, и эйдосы, и пятый элемент – не что иное как умопостигаемые принципы существования мира – некие константы, вечные законы, управляющие миром: «логосы означают изначально заложенные формирующие принципы, которые определяют сущность каждой вещи и её основные природные свойства, а также смысл существования»⁴⁶. Все это органично было воспринято христианством: «Логосы природы, которые можно назвать естественными законами, определяют природу каждой из тварных сущностей на разных уровнях – родовом, видовом и индивидуальном»⁴⁷. И уже несколько столетий спустя эти «боги – логосы – эйдосы» станут предметом изучения новоевропейской науки. И уже на своём языке наука начнёт описывать их в качестве законов природного и человеческого (социального, культурного, психологического и т. д.) существования.

Особенно важным итогом этой эволюции взглядов было то, что речь шла о патриархальном устройстве не только отдельных сущностей, но и всего Космоса. Были обозначены не только логосы – «отцы» всех вещей, но была выделена принципиально иная по отношению ко всему Космосу активная, «отцовская» субстанция – Абсолют.

Можно сказать, что с этого зарождается своеобразный философский (а точнее – метафизический) монотеизм. Философия, в особенности платонизм, в принципе монотеистична. Т. е. она изначально исходила из идеи Единого. Религиозно (на уровне народной религии) греческие философы были политеистами, но на философском уровне предполагалось существование единого начала. Многообразие в конце концов сводилось к фундаментальному единству. В этом ментальная близость платонизма и аврамических религий.

* * *

К.Ш.: Человеку свойственно проводить инвентаризацию мира, в котором он живет. Все предметы и жизненные принципы он выстраивает в ценностную пирамидку. В зависимости от присвоенной ценности, каждая из этих вещей занимает своё место в пирамидке. Относительно чего же определяется ценность той или иной категории? Дело в том, что всю эту иерархию ценностей венчает некий высший принцип, который не имеет цены. Он бесценный, потому что он Самый Главный. Одновременно он является фундаментом и генеральным планом всей пирамидки. Относительно этого верховного принципа и определяется ценность всех категорий, а значит и их место в пирамидке. Другими словами, любая мировоззренческая система предполагает, что есть вещи маловажные, есть важные, есть очень важные – особо ценные. Но что – то обязательно должно быть Самым Важным, а значит Бесценным. И это Самое Важное определяет степень важности всего остального.

И действительно, существующий мир по факту невероятно разнообразен, но всё же это единый мир. Чтобы мы ни изучали, мы познаём часть, грань или определённый уровень этого единого мира. Но раз он един, значит в его основе лежит некий единый принцип, которому подчинены все остальные принципы и законы. Эта предельная категория есть «конституирующий принцип» всего бытия. И он есть causa sui – причина самого себя. На языке философии он называется «перводвигателем», «беспредпосылочным началом» или «абсолютным бытием», а на языке монотеизма – «Богом». Это наиболее глубинная и универсальная категория в данной мировоззренческой или философской системе.

Стало быть, теология в широком смысле – это учение о предельном, абсолютном бытии, о том, что лежит за пределами бытия, но находится в его основе и определяет его. Само абсолютное бытие всегда определяется аксиоматично, бездоказательно – путём веры. И уже потом, на фундаменте этой веры, рационально, путём мышления логически строится всё мировоззренческое здание.

Даже материализм, как философия, исходит из религиозного, по сути, догмата об абсолютности материи, наделяя её свойствами Абсолюта, Бога. В материализме материя «заступила место не только абсолютных сущностей вообще, но и самого источника этих сущностей, т. е. превратилась в божество»⁴⁸.

Поэтому выражение «философия – служанка теологии» это не прихоть «мракобесов», это логическая неизбежность. Об этом говорят и Платон, и Аристотель, и Плотин. А само это выражение, задолго до Фомы Аквинского, ввёл еще дохристианский философ Филон Александрийский⁴⁹.

Результатом развития греческой философии стало убеждение в том, что и сам Космос, и всё, что его наполняет, есть результат внешнего воздействия. У всего этого есть «отец» – Логос. Однако еще у Платона Космос – вечен. Он ничего не говорит о творении: у Платона была «гипотеза мировой души, воспринимающей идеи и воплощающей их в природе»⁵⁰. «Единое» Плотина уже создаёт этот мир, но это игра на понижение. Бессознательно изливаясь и эманируя, оно рождает мир, но не как независимого и свободного сына, а как пасынка, который, к тому же, оказывается «выродком».

Христианство по – новому выстраивает отношения Абсолюта с Космосом. Космос – это «тварь», созданная «из ничего», но «тварь» любимая. Космос запрограммирован божественным Логосом, и «рождает» то, что в него заложено в качестве семян⁵¹. Как результат любви и заботы, между Богом и Космосом выстраивается прямая и обратная связь: «Отношение Логоса к миру выражается посредством малых логосов – идей, которые в процессе творения выделяются из единого Божественного Логоса и которые призваны снова объединиться в Нём»⁵².

Так в христианстве был завершён развивающийся в течении многих столетий патриархальный взгляд на Космос и рождённые им феномены. Божественный Логос и порождённые им логосы, выступают здесь в качестве зачинающего, «отцовского» начала, а Космос и его материя – в качестве рождающего, «материнского». Но христианству этого мало. Потому как здесь ничего не говорится о «венце творения» – человеке.

Греческий человек – микрокосм одномерен как одномерен большой Космос. В нём как в капле воды отражается только одна, космическая субстанция, и в нём нет ничего принципиально «иного».

Античный человек – микрокосм не был отменён христианством: «Человек есть сумма Мира, сокращенный конспект его»⁵³. Но оно согласилось с этим определением лишь отчасти. Христианство значительно обогатило греческого человека. Это было «издание переработанное и дополненное». Христианский человек – не только микрокосм, он еще и «образ Божий», превосходящий Космос. Следовательно, чтобы понять устройство человека, надо понять «устройство» самого Бога. Греческая патриархальная ментальность логично требовала своего предельного, абсолютного обоснования. И христианское богословие идёт дальше.

Необходимо было совместить учение греков об Абсолюте с христианским пониманием Бога. Но Платон о Боге умалчивает, ограничиваясь миром идей и демиургом. Его «Благо» сверхбытийно и оттого непознаваемо. Аристотель говорит о «Боге», но тоже бессодержательно, отводя ему всего лишь роль перводвигателя. Его «Бог» не знает, что он порождает мир, и им не занимается. И вообще, он даже не в курсе, что является «Богом». Больше всех об абсолютном бытии говорит Плотин. Но все его рассуждения касаются, в основном, его отношения к миру. Что же касается внутренней тайны самого «Единого», то она невыразима: «единственным положительным высказыванием можно считать, что «Единое» и «Благо» являются именем одного и того же»⁵⁴. Для предельного обоснования патриархата в философии не было подходящей идеи. Её пришлось искать в недрах христианского откровения.

6. Предельная патриархальность христианского богословия

К.Ш.: Бог, как абсолютное бытие, в сущности своей непостижим – в этом сходятся и философия, и религия. Поэтому любые Его определения могут быть только отрицательными, негативными. Человеческими словами можно определить лишь то, чем Бог не является. Он – не «то» и не «это». Такой путь называется апофатическим богословием⁵⁵. Апофатическое богословие мыслит вполне по – сократовски: оно знает о Боге только то, что оно ничего не знает.

Однако человек не может верить просто в «Нечто». Без хоть какого – нибудь положительного знания об абсолютном бытии, он не может выстроить свою ценностную мировоззренческую пирамидку по эту сторону бытия. Какое – то человеческое, пусть даже самое общее представление о Боге у него быть должно. К тому же, большинство религий предполагает, что Бог иногда приоткрывает завесу своей тайны и нечто возвещает о Себе. А человек через редкие прозрения эти сигналы способен улавливать. К тому же христианский взгляд предполагает, что Бог непознаваем только в своей Сущности. Но Он выходит за её пределы своими энергиями⁵⁶. Эти то энергии, как некие манифестации мы и можем познавать. Вопрос только в том – насколько адекватно это познание?

Один из творцов квантовой физики, Вернер Гейзенберг, как – то сказал, что мир настолько сложен, что описать его адекватно при помощи научных понятий невозможно – для этого больше подходит язык поэтов⁵⁷. Если такова физическая реальность, то что тогда говорить о духовной? Еще Аристотель утверждал, что её невозможно описать «лишь одними идеями в их взаимном отношении друг к другу»⁵⁸. Поэтому здесь не обойтись без образов, метафор и аллегорий.

Конечно, любые слова о Боге профанируют Его, но другого выхода нет. И вот для таких случаев существует катафатическое богословие, которое тщательно подбирает наиболее удачные (или скорее – наименее неудачные) слова, понятия и образы из повседневного человеческого опыта, и очень осторожно пробует говорить о божественном бытии⁵⁹. Так «собака может описать её хозяина только языком своей сложности, как самую главную собаку, или вожака стаи»⁶⁰.

Древним иудеям о Боге Авраама, Исаака и Иакова было сказано немного. Было известно, что это не бог какого – то определённого города или планеты. Это Бог с большой буквы, тот самый Абсолют, стоящий в основе бытия. Кроме этого, Моисею было сообщено имя, которое, с одной стороны, намекает на некое божественное постоянство, а с другой есть, по сути, декларация абсолютной свободы. Имя «Иегова» означает «Сущий» (Исх 3:14). В развернутой формулировке оно звучит так: «Я был тем, кем был, Я есть тот, кто Я есть и буду тем, кем Я буду»⁶¹.

Только после Евангелия стало ясно, что это за постоянство. Это постоянство в любви – «Бог есть любовь» (1 Ин 4:16). Этот тезис раскрывал небывалое, неизвестное прежде содержание абсолютного бытия. Выражая самое существенное «свойство Бога», он стал главным и, по сути, единственным догматом христианства, определяющим всю его новизну.

Эта новая христианская истина была объявлена абсолютной ценностью, и, в силу этого, требовала максимального раскрытия. Вся остальная христианская догматика имеет прикладной характер. Она была призвана непротиворечиво раскрыть и проиллюстрировать содержание этого главного тезиса.

Попытки «понять Бога» сразу стали порождать различные версии. Все они подвергались жёсткой проверке на соответствие этому главному откровению. Те из них, которые в своем логическом развитии не приводили к утверждению того, что «Бог есть любовь», объявлялись ересями⁶². При внимательном взгляде оказывалось, что всё это уже когда – то было, всё это не ново и «слишком человеческое».

В процессе раскрытия главной истины христианства возник архиважный вопрос. Это вопрос божественного самоопределения, божественной свободы. Необходимо было понять принципиальную вещь: почему «Бог есть любовь»? Это Ему навязано? Это у Него «карма» такая? Неизбежный факт? Или это Его свободный выбор? Если свободный выбор, то как совместить неизменное постоянство Бога в любви («был, есть и будет одним и тем же») с Его свободой?

За основу догматики был взят язык греческой философии. Но в нём не хватало категорий для описания новой, христианской реальности. Чтобы непротиворечиво совместить тезис «Бог есть любовь» с абсолютной свободой Бога, оказалось недостаточно одной субстанции – «сущности», которой оперировала греческая философия. Сущность – это общая природа в отдельных предметах. Природа – это то, что дано и что нельзя изменить без санкции того, кто эту природу дал. Но если природа Богу «дана», то какой же Он Бог? Кто наделил Его этой природой? Началась многовековая богословская работа: «недостаточно было взять философские термины в их обычном употреблении – запас античных слов оказывался недостаточным для богословского исповедания. Нужно было перековать античные слова, переплавить античные понятия»⁶³.

Чтобы не впасть в противоречие, пришлось ввести в божественную реальность еще одну субстанцию, которую греки не знали, – единичную. Главной проблемой стал поиск слова для этой новородившейся категории. У Аристотеля было понятие «первой сущности», но оно выражало конкретный предмет, индивид. И богословам пришлось выйти за рамки философского языка и прибегнуть к обыденному языку, отыскать подходящее профанное слово и придать ему сакральный смысл. Так появилась «ипостась», известная нам теперь как «личность»: «ипостась отделяется от сущности (термин «первая сущность» выводится из употребления) и становится концептом иной природы, основывает собственный дискурс. Для философского разума это тождество странно, эксцентрично, а лучше сказать, в нем – чистый пример того, что «для эллинов безумие». Ибо переплавка, им совершаемая, всецело руководилась аутентичным христианским опытом, отличным от опыта философского… Так возникала первая концепция личности – концепция Божественной Ипостаси»⁶⁴.

В итоге возникли две категории, обозначающие две сосуществующие в Боге, но принципиально разные субстанции – Ипостась и Сущность.

Д.П.: Личность и Природа.

К.Ш.: Да, считается, что ипостась – это личность. У Бога, пожалуй, да. Но вот что касается человека – это большой вопрос: тождественны ли его ипостась и личность. Но это отдельная тема христианской антропологии.

Итак, Ипостась (Личность) является единичной субстанцией, Сущность (Природа) – общей для всех представителей данного вида (божественных Личностей Троицы). При этом Личность отвечает на вопрос «кто», а Сущность – на вопрос «что»⁶⁵.

Если в этом свете известную философскую дихотомию «дух – материя» отнести к Богу, то Его «духом» будет именно Ипостась, а «материей» – Сущность. При всём том, что, согласно Евангелию, «Бог есть Дух» (Ин 4:24), а значит Его Сущность тоже духовна, христианство обозначает предельную категорию духа – Ипостась, Личность.

На языке греческой мифологии, Ипостась – это «герой», который не порождён божественной Сущностью («Космосом»), а имеет своё собственное, свободное – личностное – бытие. И это личностное бытие свободно определяет принципы существования безличностностного бытия божественного «Космоса» (Сущности).

В парадигме аристотелевской физики Сущность – это совокупность «подлунных» элементов, а Личность – пятый, «надлунный», элемент, определяющий принцип существования и организации Сущности.

Эту антиномию можно описать даже в категориях кибернетики. Личность – это информация, а Сущность – энергия.

Если же дихотомию «личность – сущность» соотнести с традиционными бинарными оппозициями, и в особенности с категориями «отцовского» и «материнского», то именно Личность играет роль активного, «отцовского» начала. Сущности отведена роль воспринимающего и рожающего, «материнского», начала. Григорий Богослов проводит даже прямую половую аналогию, сравнивая Ипостась с мужским началом, а Сущность с женским. По его мысли, божественная Сущность есть как бы «первая Дева», рождающая «от безначального Отца, не возбуждённого кем – либо»⁶⁶. Т. е. не Бог вообще, а именно Личность Бога – Отца есть causa sui, действующая из самой себя («никем не возбуждена»): «Сам Он есть для всех путь, корень и начало»⁶⁷. Божественная Сущность же как бы беременеет от Личности, становясь тем, что Та вложила в неё. Личность как регулятор, первична по отношению к регулируемой ею Сущности, и именно Она определяет Её бытие. Личность есть субъект действия (активное, условно «мужское» начало), который имеет управительную функцию, Сущность – это объект действия (воспринимающее, условно «женское» начало), наделённое свойством быть управляемой.

Да, это богословие катафатическое, антропоморфное, и здесь речь не об истинной божественной реальности как она есть, а о нашем максимально адекватном её понимании. Но именно после введения в божественное бытие категории «ипостась» христианство смогло катафатически, рационально и непротиворечиво объяснить тайну Абсолюта как свободного Бога любви. Оно расшифровывает и предельно конкретизирует имя Бога, сообщённое когда – то Моисею.

С точки зрения нового, христианского концепта, Бог есть не просто то, чем Он был, есть и будет. Он всегда есть то, чем Он хочет быть. Он хочет быть любовью. Поэтому ею и является. Если в этом свете еще шире развернуть имя «Сущий», то получится следующее: «Я был Тем, Кем хотел быть; Я Тот, кем хочу быть; Я буду Тем, кем захочу быть». Таким образом, христианский Бог является любовью не просто «по факту», не потому что так устроена Его Природа, т. е. по неким внешним, независящим от Него обстоятельствам. А потому что Он хочет ею быть. Любовь не навязана Ему. Любовь является Его основополагающим природным свойством потому, что так хочет божественная Личность. Она первична, и задаёт принцип существования божественной Сущности.

Именно в этом есть коренное отличие христианского Бога от античного Абсолюта. Абсолют – стационарен. Он как бы скован необходимостью быть Абсолютом во всём, всегда и везде. Христианскому Богу свойственна контингентность. Он является Богом не по необходимости. Он совершенно свободен в том, чем Ему быть. Божественная Природа (Сущность) не закономерна, в её основе лежит своего рода «принцип неопределённости». И лишь по желанию божественной Личности он всегда, без исключения, решается в одном и том же направлении – быть абсолютной любовью.

В принципе, может ли христианский Бог грешить? Может. Но не хочет. Поэтому и не грешит, всегда являясь абсолютной любовью. Т. е. константа божественной любви – это не абсолютный «закон природы» (в данном случае – природы божественной). Это бесконечно длинная «индуктивная цепочка», каждое следующее звено которой не гарантировано, не закономерно, а вероятностно – оно есть всегда свободный выбор божественной Личности. А Личность гарантирует любовь.

Отсюда понятной становится и тема «кенозиса» – божественного самоумаления. Перед первыми христианами вставал ряд чисто философских вопросов, на которые не мог ответить неоплатонизм и другие философские школы. Например, как бесконечный Бог может порождать конечный мир? И как Он может разговаривать с ничтожным человеком на его языке? Или, например, как совместить всемогущество Бога и свободу человека? Ведь свобода человека автоматически означает ограничение Бога. Человек в своей свободе, если захочет, может оказаться запертым изнутри, в том числе от Бога. Свободный человек, по сути, оказывается островом, на который Бог может ступить только с разрешения самого человека. И Богу, уважая эту свободу, остаётся лишь осторожно стучать в эту дверь, никогда не взламывая её. Всё это говорило о некой возможности божественного ограничения. Но само понятие «ограничение Абсолюта» выглядит абсурдом. Значит это не просто ограничение, а самоограничение. При всей бесконечности божественной субстанции, в Нём должно быть некое «отцовское» начало, выступающее в качестве регулятора и, по необходимости – ограничителя. Этим «отцовским» началом и является Ипостась.

Этот же регулятор действует и во время диалога Бога с человеком. И здесь, опять же, лучше всего работает антропоморфный образ. Бог действует подобно гроссмейстеру, который, играя в шахматы с маленьким сыном, из любви способен опуститься на его уровень, чтобы соревноваться с ним на равных. Или подобно нобелевскому лауреату по физике, который, ползая на четвереньках, помогает собирать кубики своему обожаемому трёхлетнему внуку. В данных иллюстрациях гроссмейстерская и профессорская сущность действует отнюдь не во всей своей интеллектуальной мощи. Она ограничена «отцовским» началом – человеческой личностью, которая исходит из конкретной ситуации.

Все религии мира в той или иной степени приписывали своим божествам личностные качества. Разница в том, что в дохристианских религиях божественная личность всегда вторична по отношению к божественной природе (сущности). А.Ф. Лосев здесь весьма категоричен: «Никакой личности при объективном описании античного космологизма я не нахожу. Я нахожу материю, прекрасно, предельно организованную в космическом теле, и больше ничего. Никакой личности нет… Все эти личности, личные свойства есть эманация звездного неба, эфира, который находится наверху вселенной. Это эманация космологического абсолюта»⁶⁸.

Нечто подобное наблюдалось во всех древних религиях мира. Боги если и предстают в виде личностей, то эти личности не онтологичны, не субстанциональны. Это не «ипостаси», это некие временные переменчивые лики, вырастающие из единой божественной субстанции. Божественная природа таких божеств всегда первична по отношению к их личностям: здесь «личностность – это лишь эпизод в бытии безличностного океана божественной сущности»⁶⁹. Божественная личность здесь условна, и она не властна над абсолютной божественной природой. Такая личность есть эпифеномен сущности, её производная. А значит она не свободна. Это «подкаблучник» – такой «герой», который и в глубине души, и по происхождению есть «титан», а в качестве «героя» он проявляется лишь временно и локально, обслуживая божественный «космос».

Новизна христианства была не в том, что христианский Бог – личностный, его новизна в том, что Он – прежде всего Личность, и эта Личность первична по отношению к Божественной Сущности. Это и есть, собственно, логическое обоснование свободы. Впервые в истории мысли патриархальный принцип был представлен в абсолютном выражении.

Но христианская патриархальная догматика – это только концентрат, своего рода «жёлудь», который требовал «распаковки» всех своих потенций для превращения в полноразмерный «дуб». Созревание патриархальной ментальности открывало новую парадигму, в русле которой должна была выстраиваться новая христианская антропология, а вслед за ней и вся европейская христианская цивилизация.