Kitobni o'qish: «Свистулька Ефрейтора и Адмиральский бубен»

Глава

И вот когда мы наконец-то перебрались через это обширное ледовое поле, стало ясно, что байдарке нашей кранты. Тащить её волоком, конечно, было нельзя: перкалевое днище истёрлось в клочья о такой гладкий с виду лёд. Мы сглупили. Эта глупость будет стоить жизни моим товарищам. Ведь теперь нам предстояло переть пёхом двести вёрст, вместо того, чтобы пройти морем каких-то пару километров. Но тогда мы ещё не понимали. Мы не знали, куда вляпались. Тогда, помнится, лохматый Витька просто сказал:

— А давайте выпьем спирту! — и мы выпили спирта и закусили сгущенным молоком. При минус тридцати оно было как мягкая карамель.

И это нам ещё повезло с погодой. И ещё нам очень повезло со жратвой, её было много. И только самой невероятной везухой можно было объяснить нашу, хоть и аварийную, но всё же посадку. Разбитый в хлам самолёт, пришедшую в негодность байдарку и почившую в бозе рацию мы относили к неудачам, и это успокаивало Толика, который бредил популярной тогда теорией вероятности. И если количество хорошего и плохого выходило за рамки пропорциональных погрешностей, он начинал причитать о каких-то флуктуациях.

— А так всё нормально, — сказал Толик.

И раз уж паникёр Толик решил, что всё нормально, у нас точно не было причин для беспокойства. Мы просто переименовали нагруженную продовольствием байдарку в волокуши и, взяв курс зюйд-зюйд-вест, побрели в сторону Земли Франца-Иосифа. Разбились на две тройки и менялись через каждые тысячу шагов. Только Ефрейтор не тащил волокуши, он сильно расшибся при посадке и теперь, прихрамывая, шёл впереди. Ему и поручили считать шаги, но он всё время сбивался. Поэтому я сам автоматически вёл подсчёт, мне это проще, я был штурман.

Паникёр Толик и лохматый Витька были со мной в одной тройке, это понятно: Толик — радист, а Витька наш пилот. Мы экипаж. А вот трое матросов и Ефрейтор не были экипажем, они были с разных судов, Ефрейтор и вовсе из береговой охраны, и полетели с нами они в качестве грузчиков. Мы забрасывали продовольствие на полярную станцию. Теперь станция осталась без продовольствия, а мы остались без самолёта, без байдарки и почти без шансов выбраться из этой заварухи живыми. Что бы там не утверждала теория вероятности. Но тогда мы этого не понимали. Поначалу. Мы даже пытались шутить про семеро смелых. Я этот фильм успел посмотреть как раз перед вылетом нашей экспедиции. Хорошее кино.

Сперва Витька пытался командовать, но быстро сдулся. Он винил себя за ЧП, но его вины в аварии не было. Обледенение это такая штука, что никто не застрахован. Он ещё умудрился довольно-таки аккуратно нас приземлить, не хуже Чкалова на острове Удд. Но матросы глядели на него косо и мне хотелось надавать им по мордам. Они первыми и погибли. Матросы. Все трое, разом они ухнули в трещину, заметённую снегом. Провалились, утянув за собой волокушу со жратвой, жестяной печкой, запасом топлива и неисправной рацией. Погибли сразу и мы не знали, что уже скоро будем им завидовать. Мы были чудовищно беспечны. Но нас можно простить. Мы были энтузиасты, мы верили в себя, мы были сильны, мы были молоды.

Только Витька тогда сказал:

— А нехорошо получилось, товарищи…

У нас осталось немного еды в вещмешках, фляга со спиртом и плащ-палатка. У Ефрейтора был автомат, у лохматого Витьки — наган. Нашлись спички, но развести костёр в этом ледяном царстве было решительно не из чего. И у нас сразу поубавилось оптимизма. Но мы продолжили путь, прежним курсом, регулярно сверяясь с азимутом. Мне это было не трудно. Я же штурман. А матросов этих мы даже по именам запомнить не успели. Один, кажется, был Зотов, другой, точно, Глотов. И всё.

Лучше всех держался, как ни странно, Ефрейтор. Молодой совсем парнишка, он слегка даже дурачился, изображая из себя морского волка. Ну, типа: «Мы же экипаж!», и всё такое. На стоянке он умудрился соорудить себе боцманскую дудку. Взял консервную банку, почекрыжил её своим штык-ножом, как-то там загнул-свернул и уже через минуту над проклятой Арктикой разнеслась пронзительная трель.

— Что это? — словно очнувшись, спросил Толик.

— Боцманская дудка, — гордо ответил Ефрейтор. — Для подачи звуковых сигналов, согласно обстоятельствам.