Kitobni o'qish: «Екатерина II»

Часть I. УЧЕНИЦА

Глава I. Товар

Февраль 1744 года. Дорога Рига — Петербург

Матушка всегда говорила, что у немецкой принцессы есть только два ликвидных актива: безупречная родословная, восходящая к Карлу Великому, и девственное чрево. Первое служит входным билетом, второе — платой за проживание.

Мы тряслись в этой проклятой карете уже третью неделю. Россия за окном не была похожа на гравюру или рождественскую сказку. Она была похожа на бесконечный белый саван, в который нас, кажется, собирались завернуть заживо. Но холод меня не пугал. Куда страшнее был спёртый, тяжёлый воздух внутри экипажа — смесь запаха старой пудры, дорожной пыли и матушкиного страха.

Иоганна-Елизавета, принцесса Гольштейн-Готторпская, моя драгоценная maman, боялась. Я чувствовала этот страх физически, как сквозняк. Она везла меня в Петербург, как купец везет хрупкую фарфоровую вазу по разбитой дороге: с жадностью и паникой. Если ваза разобьётся — сделка сорвётся. Если ваза не понравится покупателю — нас вернут в Штеттин, в нашу нищету, в гарнизонную скуку, где самым ярким событием была смена караула.

— София, выпрями спину! — Её голос хлестнул меня, как розга. — Ты сидишь, как прачка. Неужели ты думаешь, что Императрица Елизавета Петровна позволит своему племяннику жениться на сутулой девчонке?

Я выпрямилась. Позвоночник отозвался тупой болью, но лицо мое осталось гладким, как озерная вода.

— Простите, maman. Дорога так утомительна.

— Утомительна? — Она фыркнула и поправила муфту, в которой прятала озябшие пальцы. — «Утомительна» — это стирать чулки, моя дорогая. А ехать навстречу короне Российской Империи — это привилегия. Ты должна сиять. Ты должна быть charmante. Ты должна запомнить: мы здесь не гости. Мы — родственники. Бедные, но гордые.

Она лгала. Мы не были родственниками. Мы были попрошайками в шелках.

Я посмотрела на неё сквозь полуопущенные ресницы. Матушка была красива той хищной, сухой красотой, которая с годами превращается в маску. Всю дорогу она твердила мне, что делать и что говорить. «Улыбайся Бестужеву, но не верь ему». «Кланяйся попам, русские помешаны на своей варварской вере». «Не говори о Пруссии, здесь ненавидят Фридриха».

Она думала, что учит меня. На самом деле она учила меня презирать её.

В моей дорожной сумке, спрятанной под ворохом платьев, лежала книга. Не Библия, которую матушка заставляла меня читать вслух на постоялых дворах, чтобы умилить слуг. Это были «Анналы» Тацита. История о том, как в Риме сменялись императоры. О яде, кинжалах и улыбках. Я выучила наизусть одну фразу: «Власть, добытая преступлением, может быть удержана только силой».

Интересно, знает ли об этом Елизавета Петровна, которая взошла на престол по головам?

— О чём ты думаешь, Фике? — Матушка подозрительно прищурилась. Она ненавидела, когда я молчала. Моё молчание казалось ей бунтом.

— Я думаю о Великом Князе Петре Фёдоровиче, maman. Я молюсь, чтобы понравиться ему.

Ложь сорвалась с моих губ так легко, словно я практиковала её всю жизнь. Это и было моим главным талантом. Не музыка, не танцы, не французский язык. А умение говорить людям именно то, что они хотят услышать, сохраняя внутри ледяную тишину.

— Он будет от тебя без ума, — безапелляционно заявила она, доставая зеркальце и проверяя, не потекла ли краска на щеках. — Он ведь тоже немец. Ему здесь одиноко среди этих... медведей. Ты станешь его утешением. Его тенью. Ты будешь управлять им, а я буду управлять тобой. И тогда...

Она осеклась. В её глазах мелькнул тот самый алчный блеск, который пугал меня больше всего. Она видела себя не матерью невесты, а серым кардиналом при русском престоле. Она везла меня как инструмент своей власти.

«Ты ошибаешься, maman, — подумала я, глядя, как за окном проплывают чёрные скелеты деревьев. — Ты продашь меня. Ты получишь свои деньги, свои ордена и свои почести. Но управлять мною ты не будешь. Кукла, попавшая во дворец, иногда оживает и откусывает кукловоду пальцы».

Карета качнулась и резко остановилась. Снаружи послышались грубые голоса, ржание лошадей и скрип снега под тяжелыми сапогами.

— Мы приехали? — Голос матери дрогнул, потеряв всю свою командную сталь. — Это Петербург?

Дверца распахнулась. В проем ворвался клуб морозного пара и лицо офицера в меховой шапке. Он был огромен, красен от мороза и пах табаком.

— Её Высочество принцесса София? — гаркнул он на ломаном немецком.

Матушка судорожно схватила меня за руку. Её пальцы впились мне в запястье, причиняя боль. Она искала во мне опоры.

Я мягко, но решительно высвободила руку. Расправила складки платья. Подняла подбородок так, как учил учитель танцев.

— Я здесь, сударь, — сказала я.

И улыбнулась.

В этот момент София Августа Фредерика умерла. В ледяной воздух России шагнула та, кем мне предстояло стать.