Kitobni o'qish: «Екатерина II»

Часть I. УЧЕНИЦА

Глава I. Товар

Февраль 1744 года. Дорога Рига — Петербург

Матушка всегда говорила, что у немецкой принцессы есть только два ликвидных актива: безупречная родословная, восходящая к Карлу Великому, и девственное чрево. Первое служит входным билетом, второе — платой за проживание.

Мы тряслись в этой проклятой карете уже третью неделю. Россия за окном не была похожа на гравюру или рождественскую сказку. Она была похожа на бесконечный белый саван, в который нас, кажется, собирались завернуть заживо. Но холод меня не пугал. Куда страшнее был спёртый, тяжёлый воздух внутри экипажа — смесь запаха старой пудры, дорожной пыли и матушкиного страха.

Иоганна-Елизавета, принцесса Гольштейн-Готторпская, моя драгоценная maman, боялась. Я чувствовала этот страх физически, как сквозняк. Она везла меня в Петербург, как купец везет хрупкую фарфоровую вазу по разбитой дороге: с жадностью и паникой. Если ваза разобьётся — сделка сорвётся. Если ваза не понравится покупателю — нас вернут в Штеттин, в нашу нищету, в гарнизонную скуку, где самым ярким событием была смена караула.

— София, выпрями спину! — Её голос хлестнул меня, как розга. — Ты сидишь, как прачка. Неужели ты думаешь, что Императрица Елизавета Петровна позволит своему племяннику жениться на сутулой девчонке?

Я выпрямилась. Позвоночник отозвался тупой болью, но лицо мое осталось гладким, как озерная вода.

— Простите, maman. Дорога так утомительна.

— Утомительна? — Она фыркнула и поправила муфту, в которой прятала озябшие пальцы. — «Утомительна» — это стирать чулки, моя дорогая. А ехать навстречу короне Российской Империи — это привилегия. Ты должна сиять. Ты должна быть charmante. Ты должна запомнить: мы здесь не гости. Мы — родственники. Бедные, но гордые.

Она лгала. Мы не были родственниками. Мы были попрошайками в шелках.

Я посмотрела на неё сквозь полуопущенные ресницы. Матушка была красива той хищной, сухой красотой, которая с годами превращается в маску. Всю дорогу она твердила мне, что делать и что говорить. «Улыбайся Бестужеву, но не верь ему». «Кланяйся попам, русские помешаны на своей варварской вере». «Не говори о Пруссии, здесь ненавидят Фридриха».

Она думала, что учит меня. На самом деле она учила меня презирать её.

В моей дорожной сумке, спрятанной под ворохом платьев, лежала книга. Не Библия, которую матушка заставляла меня читать вслух на постоялых дворах, чтобы умилить слуг. Это были «Анналы» Тацита. История о том, как в Риме сменялись императоры. О яде, кинжалах и улыбках. Я выучила наизусть одну фразу: «Власть, добытая преступлением, может быть удержана только силой».

Интересно, знает ли об этом Елизавета Петровна, которая взошла на престол по головам?

— О чём ты думаешь, Фике? — Матушка подозрительно прищурилась. Она ненавидела, когда я молчала. Моё молчание казалось ей бунтом.

— Я думаю о Великом Князе Петре Фёдоровиче, maman. Я молюсь, чтобы понравиться ему.

Ложь сорвалась с моих губ так легко, словно я практиковала её всю жизнь. Это и было моим главным талантом. Не музыка, не танцы, не французский язык. А умение говорить людям именно то, что они хотят услышать, сохраняя внутри ледяную тишину.

— Он будет от тебя без ума, — безапелляционно заявила она, доставая зеркальце и проверяя, не потекла ли краска на щеках. — Он ведь тоже немец. Ему здесь одиноко среди этих... медведей. Ты станешь его утешением. Его тенью. Ты будешь управлять им, а я буду управлять тобой. И тогда...

Она осеклась. В её глазах мелькнул тот самый алчный блеск, который пугал меня больше всего. Она видела себя не матерью невесты, а серым кардиналом при русском престоле. Она везла меня как инструмент своей власти.

«Ты ошибаешься, maman, — подумала я, глядя, как за окном проплывают чёрные скелеты деревьев. — Ты продашь меня. Ты получишь свои деньги, свои ордена и свои почести. Но управлять мною ты не будешь. Кукла, попавшая во дворец, иногда оживает и откусывает кукловоду пальцы».

Карета качнулась и резко остановилась. Снаружи послышались грубые голоса, ржание лошадей и скрип снега под тяжелыми сапогами.

— Мы приехали? — Голос матери дрогнул, потеряв всю свою командную сталь. — Это Петербург?

Дверца распахнулась. В проем ворвался клуб морозного пара и лицо офицера в меховой шапке. Он был огромен, красен от мороза и пах табаком.

— Её Высочество принцесса София? — гаркнул он на ломаном немецком.

Матушка судорожно схватила меня за руку. Её пальцы впились мне в запястье, причиняя боль. Она искала во мне опоры.

Я мягко, но решительно высвободила руку. Расправила складки платья. Подняла подбородок так, как учил учитель танцев.

— Я здесь, сударь, — сказала я.

И улыбнулась.

В этот момент София Августа Фредерика умерла. В ледяной воздух России шагнула та, кем мне предстояло стать.

Глава II. Голштинец

Февраль 1744 года. Москва, Головинский дворец

Дворец не был похож на дом. Он был похож на огромную, наспех сколоченную декорацию. Золото, бархат, тысячи свечей — всё это кричало о богатстве, но сквозь щели в рассохшихся рамах дул ледяной ветер, от которого пламя свечей металось, как в лихорадке.

Нас поселили в комнатах, где было слишком жарко от печей и слишком холодно от окон. Матушка сразу же начала распоряжаться: требовала парикмахера, портного, кофе, свежих простыней. Она вела себя как завоевательница, вошедшая в побежденный город. Я же чувствовала себя разведчиком во вражеском стане.

Первое, что я сделала — подошла к зеркалу. Из стекла на меня смотрела худая девочка с острым подбородком и слишком бледной кожей.

«Ты должна понравиться ему, — приказала я своему отражению. — Не как женщина. Как союзник».

Дверь распахнулась без стука.

В комнату вошел мальчик.

Я знала, что ему шестнадцать, как и мне, но выглядел он на двенадцать. Узкие плечи, впалая грудь, лицо бледное, почти прозрачное, с крупными, водянистыми глазами. На нём был мундир, который сидел мешковато, словно был сшит на вырост. Но больше всего меня поразил запах. От Наследника Российского престола пахло не французскими духами, а псиной и прокисшим вином.

Это был Петр Ульрих Гольштейн-Готторпский. Мой троюродный брат. Мой жених. Моя судьба.

Я присела в глубоком реверансе, опустив глаза, как и подобает скромной невесте.

— Ваше Императорское Высочество...

— Оставь, — его голос был резким, ломающимся. Он говорил по-немецки, с тем самым родным голштинским акцентом, который я слышала в детстве. — Встань, кузина. Здесь нет шпионов. Пока нет.

Он подошел ко мне почти вплотную. В его глазах не было ни восхищения, ни интереса мужчины к женщине. В них была жадная надежда утопающего, увидевшего знакомую щепку.

— Ты ведь из Штеттина? — спросил он быстро, нервно теребя пуговицу на мундире. — Скажи, как там? Липы на площади уже спилили? А старый аптекарь Мюллер еще жив?

— Липы стоят, Ваше Высочество. Аптекарь жив.

Он выдохнул, и его лицо на мгновение обмякло, потеряв выражение капризного высокомерия.

— Слава Богу. Хоть где-то всё по-прежнему.

Он отошел к окну, повернулся спиной к комнате и, глядя на заснеженный двор, вдруг сказал с такой яростной ненавистью, что я вздрогнула:

— Я ненавижу эту страну, София.

Я замерла. Матушка в углу комнаты уронила гребень. Сказать такое вслух — это государственная измена.

— Здесь всё чужое, — продолжал он, не оборачиваясь. — Люди — варвары. Язык — собачий лай. Еда — кислая дрянь. Тетка Елизавета... — он понизил голос, — она чудовище. Она таскает меня за волосы, когда я делаю ошибки в русском. А я делаю их специально. Чтобы она поняла: я не русский. Я немец. Я хочу домой, в Киль. Я хочу к своим солдатам.

Он повернулся ко мне. В его глазах стояли слезы, но он зло тер их кулаком.

— Мы с тобой одной крови, кузина. Мы немцы. Давай договоримся: мы потерпим. Год, два. А потом, когда я стану Императором... мы уедем. Мы всё бросим к чертям и уедем в Гольштейн. Пусть они сами грызут друг друга в своих снегах. Ты согласна?

Он смотрел на меня с надеждой. Он предлагал мне союз. Союз двух жертв, мечтающих о побеге.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня что-то твердеет, превращаясь в камень. Он был слаб. Он был жалок. Он презирал силу, которая была дана ему в руки. Корона Российской Империи, о которой мечтали короли Европы, была для него лишь тяжелой шапкой, от которой он хотел избавиться.

Я поняла тогда: он обречен. Человек, который ненавидит народ, которым правит, — мертвец. Вопрос лишь в том, когда его похоронят.

— Ваше Высочество, — сказала я тихо, но твёрдо. — Я благодарна за доверие. Но боюсь, вы ошибаетесь.

— В чём? — он нахмурился.

— Я не хочу в Гольштейн.

— Что? — он уставился на меня, как на сумасшедшую. — Ты хочешь остаться... здесь? В этом ледяном аду?

Я подошла к нему. Я была одного с ним роста, но в тот момент чувствовала себя на голову выше.

— Это не ад, Петер, — сказала я, впервые назвав его по имени. — Это Империя. И она будет моей. То есть... нашей, конечно.

Он отшатнулся, словно я его ударила. В его глазах мелькнул страх. Он увидел во мне не сообщницу, а что-то иное. Что-то, чего он не понимал и потому боялся.

— Ты такая же, как они, — прошептал он с отвращением. — Ты притворяешься.

— Мы все притворяемся, кузен. Просто некоторые делают это лучше других.

Он выбежал из комнаты, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка. Матушка, всё это время сидевшая бледная как полотно, поднялась с кресла.

— Ты с ума сошла! — прошипела она. — Ты отвергла его! Он наследник!

— Он — труп, maman, — спокойно ответила я, чувствуя, как у меня начинают дрожать колени — не от страха, а от дикого напряжения. — Просто он еще не знает об этом.

Вечером у меня поднялся жар. Горло горело огнем, каждый вдох давался с болью, словно в грудь вонзали иглы. Русская зима всё-таки добралась до меня. Или это был яд разочарования?

Я упала на подушки, чувствуя, как комната начинает вращаться.

«Я не умру, — стучало в висках. — Я не доставлю им такой радости. Я выживу. И я стану русской. Назло ему. Назло им всем».

Тьма накрыла меня. Начиналась моя главная битва.

Глава III. Крест

Март 1744 года. Москва

Меня убивали врачи.

Их было трое или четверо — в лихорадочном тумане лица расплывались, превращаясь в маски с клювами. Они говорили на латыни и пахли уксусом и старой кровью. Они считали, что из меня нужно выпустить «дурную кровь».

Я лежала, распятая на мокрых от пота простынях. На сгибе локтя пульсировала боль — там, где ланцет в очередной раз вскрыл вену. Я видела, как моя кровь, тёмная, густая, немецкая кровь, толчками уходит в оловянный таз.

«Пусть вытекает, — думала я в бреду. — Пусть вытечет вся. Вместе с Штеттином, вместе с детством, вместе с лютеранскими псалмами. Если я хочу выжить здесь, мне нужна другая кровь. Ледяная. Русская».

Дни и ночи слились в одно багровое пятно. Говорили, что у меня плеврит. Говорили, что я не жилец. Я слышала шепот матушки в углу — истеричный, визгливый. Она спорила с врачами, она требовала, она плакала. Но плакала не обо мне.

— Если она умрёт сейчас, мы потеряем всё! — шипела она кому-то. — Мы вернемся в Цербст нищими! Сделайте что-нибудь!

В её голосе был страх банкрота, а не горе матери.

В жару ко мне приходили видения. Я видела Петра. Он сидел на краю моей кровати и играл в солдатики прямо на моём одеяле.

— Ты умираешь, кузина? — спрашивал он весело. — Это хорошо. Мы похороним тебя здесь, а я уеду домой.

— Я не умру, — хрипела я, но голос пропадал. — Я не могу умереть. Я ещё не стала императрицей.

— Императрицы не потеют, как свиньи, — смеялся он и протыкал мою грудь штыком оловянного гренадера.

Я проснулась от того, что задыхалась. В комнате было темно, горела лишь одна лампада перед иконой, на которую матушка смотрела с суеверным ужасом.

Я чувствовала, что силы уходят. Тело стало легким, почти невесомым. Смерть стояла у изголовья — не старуха с косой, а холодная тишина.

— Maman...

Иоганна подбежала ко мне. Лицо её было заплаканным, пудра скаталась в морщинах.

— София! Ты меня слышишь? О боже... Я послала за пастором. Он здесь, в коридоре. Он помолится с тобой. Ты должна исповедаться, пока не поздно.

Пастор. Лютеранский пастор.

Мозг, измученный жаром, вдруг заработал с пугающей ясностью. Я увидела эту сцену так, как увидел бы её двор. Немецкая принцесса умирает с немецкой молитвой на губах. Чужая. Пришлая. Временная.

Если я умру лютеранкой, меня похоронят как гостью.

Если я выживу после визита пастора, я останусь чужачкой.

Но если я хочу остаться... Если я хочу, чтобы эта страна приняла меня...

— Нет... — мой шепот был тихим, но в тишине комнаты он прозвучал как выстрел.

— Что «нет»? — не поняла матушка. — Он хороший человек, София. Он утешит тебя.

— Не нужно... пастора, — я с трудом облизнула пересохшие губы. Каждое слово давалось ценой невероятного усилия. — Позовите... Симона.

Матушка отшатнулась.

— Кого? Тодорского? Православного попа? Ты в бреду, дитя! Ты не понимаешь...

— Симона Тодорского! — я попыталась приподняться на локтях, но упала обратно. — Я хочу... православного... священника.

— Ты с ума сошла! — зашипела она, наклоняясь к моему уху. — Ты предаешь нашу веру! Твой отец проклянет тебя!

— Мой отец далеко, — прохрипела я, глядя ей прямо в глаза. В этот момент я ненавидела её. Ненавидела за её глупость, за её мелочность, за то, что она готова была погубить моё будущее ради своего прошлого. — А Императрица — здесь. Позовите Симона.

Это был мой первый приказ. И мой первый гамбит.

Через час он пришел. Симон Тодорский, мой учитель русского языка и закона божьего. Мягкий, умный человек с глазами грустной собаки. Он пах ладаном и воском.

За его спиной стояла Елизавета. Сама Императрица. Огромная, величественная, заполняющая собой всё пространство.

Она смотрела на меня. Впервые она смотрела на меня не как на племянницу, не как на невесту племянника, а как на равную.

Матушка рыдала в углу, демонстративно отвернувшись к окну. Она думала, что я совершаю ошибку. Елизавета знала, что я совершаю подвиг.

— Матушка, — сказала я по-русски. Мой язык заплетался, но я выговаривала каждое слово четко, как учил Симон. — Я хочу... принять веру... этой земли.

Елизавета подошла ближе. Её рука, тяжелая и горячая, легла мне на лоб.

— Ты горишь, дитя.

— Я очищаюсь, Ваше Величество.

Она улыбнулась. Это была не добрая улыбка, нет. Это была улыбка полководца, который увидел, что новобранец не побежал под обстрелом.

— Симон, — сказала она, не глядя на священника. — Делай, что должно. Эта девочка — наша.

Я исповедовалась. Я говорила грехи, которых не совершала, и умалчивала о главном грехе — гордыне, которая заставила меня разыграть этот спектакль на краю могилы.

Когда Симон читал молитву, я почувствовала, как что-то меняется. Страх ушел. Одиночество ушло. Я больше не была немецкой куклой в душной карете. Я стала частью этой огромной, страшной, ледяной силы, которая называлась Россией.

Я купила жизнь не золотом, не лестью, а своей душой.

Через три дня жар спал.

Ещё через неделю мне принесли подарок от Императрицы: портрет Петра I, усыпанный бриллиантами.

Матушка радовалась бриллиантам. Она пересчитывала камни, прикидывая их стоимость.

Я смотрела на портрет.

— Смотри, София! — щебетала maman. — Мы богаты! Мы спасены!

— Я не София, — сказала я тихо, глядя в нарисованные глаза Великого Петра.

Матушка замерла с колье в руках.

— Что?

— София умерла в лихорадке, maman. Забудьте это имя.

Я встала с постели. Ноги дрожали, но я заставила себя сделать шаг. Потом второй. Я подошла к окну. Снег на дворе больше не казался саваном. Он сиял на солнце, ослепительно белый, чистый, готовый принять любой след.

Теперь это была моя земля.

И горе тому, кто попытается её отобрать.

Глава IV. Имя

Июнь 1744 года. Москва, Успенский собор

Серебряная парча весила больше, чем я сама.

Платье, сшитое для крещения, было не одеждой — оно было доспехом. Жесткий корсет сдавливал ребра так, что каждый вздох приходилось рассчитывать, как скупому — монеты. Юбки, расшитые жемчугом, тянули к земле.

«Ты должна сиять, — сказала Императрица утром, лично проверяя каждую складку. — Они должны увидеть в тебе ангела, сошедшего с небес. Русские любят ангелов. Особенно тех, кто говорит на их языке».

Мы ехали в Кремль. Колокола звонили так громко, что воздух, казалось, вибрировал, превращаясь в густой, медный гул. Москва высыпала на улицы. Тысячи лиц, тысячи глаз. Они смотрели на карету с жадным любопытством. Кого везут? Новую надежду или новую жертву?

Я сидела прямо, вцепившись пальцами в атлас сиденья. В рукаве моего платья было спрятано письмо. Письмо от отца из Штеттина.

Он писал его месяц назад, не зная, что я уже сделала свой выбор.

«Дочь моя, помни: ты лютеранка. Не предай нашу веру, ибо нет греха страшнее отступничества. Лучше вернись домой в рубище, чем останься там с душой, проданной за корону».

Письмо жгло кожу. Отец был честным, прямым солдатом. Он любил Бога и устав. Он не понял бы, что здесь, в России, Бог и Устав — это одно лицо. И лицо это носит корону.

Карета остановилась. Двери распахнулись.

Успенский собор встретил меня полумраком, запахом тысяч свечей и сладким, удушливым ароматом ладана. Здесь было тесно от золота. Иконостас уходил в небо, святые смотрели строго и темно.

Я шла по красной дорожке. Один шаг. Второй.

Слева стоял Петр. Мой жених. Он был бледен, губы его кривились в нервной усмешке. Он смотрел на меня не как на невесту, а как на предательницу, которая перешла на сторону врага. Он-то отказался учить Символ Веры наизусть, читал по бумажке, запинаясь и коверкая слова. Он сохранил свою «немецкую честность».

Я подошла к алтарю. Симон Тодорский ждал меня.

Настала тишина. Тишина такая плотная, что я слышала, как трещит воск в свечах.

Я начала говорить.

— Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя...

Мой голос был звонким. Чистым. Ни следа немецкого акцента. Я репетировала это ночами, до кровавых мозолей на языке, повторяя за Симоном каждое «щ», каждое «ы». Я знала: сейчас я не просто читаю молитву. Я читаю присягу.

Я чувствовала на себе взгляд Елизаветы. Она стояла на возвышении, огромная, в золотом платье, похожая на византийскую икону. Она слушала не смысл слов — она слушала музыку подчинения.

— ...И в Духа Святаго, Господа Животворящего...

Я говорила, и с каждым словом София Фредерика умирала. Уходила девочка, которая любила играть с отцом в кегли. Уходила принцесса, которая мечтала о любви.

Оставалась пустота. Чистый лист.

Симон поднял руку.

— Нарекается раба Божия... Екатерина.

Имя упало в тишину, как камень в воду.

Екатерина. Имя матери Елизаветы. Имя крестьянской девки, ставшей первой Императрицей. Имя, которое здесь, в России, означало власть.

Елизавета подошла ко мне. В её руках была лента ордена Святой Екатерины и бриллиантовая звезда.

Она надела ленту мне на шею. Это было похоже на ошейник. Драгоценный, сверкающий, но — ошейник.

— Теперь ты — Екатерина Алексеевна, — сказала она громко, чтобы слышали все. А потом наклонилась и шепнула так, чтобы слышала только я: — Забудь всё, что было до этого дня. У тебя нет прошлого. У тебя есть только я. Я — твоя мать, твой отец и твой Бог.

Я поцеловала её руку.

— Да, матушка.

Я повернулась к залу. Двор склонился в поклоне. Они кланялись не мне. Они кланялись моему новому имени.

Я посмотрела на Петра. Он не поклонился. Он смотрел на меня с ужасом. Он понял то, чего не поняли другие: я не просто сменила имя. Я сменила кожу.

Вечером, когда всё закончилось, я осталась одна в своей спальне.

Платье-доспех сняли. Корсет развязали. Тело ныло, словно его били палками.

Я достала письмо отца.

Развернула. Прочитала еще раз: «...не предай...».

Я подошла к свече.

Бумага занялась мгновенно. Пламя лизнуло немецкие буквы, превращая наставления честного генерала в черный пепел. Я смотрела, как огонь пожирает «веру» и «честь», и чувствовала странный холод внутри. Там, где раньше была совесть, теперь была тихая, ледяная ясность.

— Прости, папа, — сказала я в пустоту. — Но Штеттин слишком мал для меня.

Я дунула на пепел. Он разлетелся по полу, серый на паркете.

Завтра я напишу ему. Я напишу, что счастлива. Я напишу, что спасена.

Я научусь лгать даже ему. Особенно ему.

Я легла в постель.

«Екатерина, — прошептала я, пробуя новое имя на вкус. — Екатерина Алексеевна».

Оно было жестким. Твердым.

Оно мне подходило.

Глава V. Заголовок

Август 1744 года. Петербург, Летний дворец

Пальцы всё ещё помнили жар.

Прошло два месяца с того дня, как я сожгла письмо отца, но по ночам я просыпалась от странного ощущения: кончики пальцев горели, словно я держала невидимый уголь. Я терла руку о холодный шёлк простыни, дула на кожу, но фантомная боль не уходила.

Это догорала моя детская совесть.

Я научилась жить с этой болью. Я научилась многому. Я знала, что улыбка Елизаветы длится ровно столько, сколько длится её хорошее настроение. Я знала, что Петр играет в солдатики не от скуки, а от страха перед реальностью. Я знала, что при дворе у стен есть не только уши, но и языки.

Но я всё ещё была ученицей, которую пускали в класс, но не давали учебников.

Пока не пришел он.

Алексей Петрович Бестужев-Рюмин. Канцлер. Вице-канцлер. «Лиса», как звали его за глаза. Человек, который управлял внешней политикой Империи, пока Императрица танцевала.

Он вошел в мои покои без доклада, опираясь на трость с набалдашником из слоновой кости. Он был стар, сутул и пах табаком, старыми чернилами и опасностью.

Я встала. Не поклонилась — встала. Я уже знала цену своему титулу Великой Княгини.

— Граф Бестужев. Какая честь.

Он не улыбнулся. Его глаза, выцветшие, водянистые, но острые как иглы, скользнули по мне, взвешивая, оценивая, раздевая. Так мясник смотрит на тушу, прикидывая выход полезного веса.

— Не честь, Ваше Высочество. Необходимость.

Он сел в кресло, не дожидаясь приглашения. Положил трость на колени.

— Императрица довольна вами, — сказал он скрипучим голосом. — Вы выучили язык. Вы очаровали попов. Вы носите русский сарафан так, будто родились в деревне под Тулой. Браво.

— Я стараюсь быть достойной дочери России, граф.

— Оставьте это для балов, — он поморщился, словно от зубной боли. — Здесь нет зрителей. Я пришел спросить вас об одном. Кто вы?

— Я — Екатерина Алексеевна, невеста Наследника...

— Нет, — он ударил тростью о пол. Звук был сухим и резким. — Имена меня не интересуют. Имена меняются. Кто вы по сути? Вы — агент Фридриха Прусского, которого прислала ваша матушка-интриганка? Или вы — глупая девочка, которая думает, что попала в сказку?

Вопрос был ловушкой. Отвечу «нет» на первое — совру (мать действительно шпионила для Пруссии). Отвечу «нет» на второе — покажу гордыню.

Я подошла к окну. Внизу, в парке, Петр муштровал свой «потешный полк» — десяток слуг, одетых в прусские мундиры. Он кричал команды на немецком, срывая голос.

— Посмотрите туда, граф, — сказала я, не оборачиваясь. — Вы видите Наследника?

— Я вижу проблему, — сухо ответил Бестужев. — Проблему, которая ненавидит всё русское.

— Вы видите мальчика, который играет в короля, потому что боится быть им. А я... — я повернулась к канцлеру. — Я не играю. Я учу правила игры.

Бестужев прищурился. Впервые в его взгляде промелькнуло что-то похожее на интерес.

— Правила? В России нет правил, дитя. Есть только воля Государыни и случай. Сегодня ты фаворит, завтра — в Сибири.

— Тогда зачем вы здесь? Если всё — случай?

Он усмехнулся. Обнажил желтые зубы.

— Чтобы случай выпадал правильной стороной. Слушайте меня внимательно, Великая Княгиня. Ваша мать — дура. Она пишет письма Фридриху. Я перехватываю их, читаю и сжигаю. Пока сжигаю. Но скоро мое терпение лопнет, и я отправлю её домой.

У меня похолодело внутри. Если мать вышлют с позором, меня могут отправить следом.

— Я не моя мать, граф.

— Докажите.

Он достал из кармана камзола сложенный лист бумаги.

— Это черновик письма вашей матери. Она просит вас повлиять на Императрицу в пользу Пруссии. Она просит вас стать шпионкой. Что вы сделаете?

Он протянул мне бумагу.

Это был экзамен.

Если я возьму письмо и спрячу — я сообщница.

Если я откажусь брать — я трусливая девочка.

Я взяла письмо. Пробежала глазами знакомый почерк maman. Мелкий, суетливый, жадный.

Потом подошла к свече, горевшей на столе.

— Опять огонь? — тихо спросил Бестужев. — Вы любите сжигать мосты, Екатерина Алексеевна?

— Я люблю чистоту, Алексей Петрович.

Я поднесла угол бумаги к пламени. Мы оба смотрели, как чернеют строчки о прусских интересах.

Мои пальцы снова обожгло — тем самым фантомным жаром. Но на этот раз я не отдернула руку. Я держала бумагу до тех пор, пока огонь не коснулся кожи.

— Моя мать уедет, — сказала я, стряхивая пепел на ковер. — Рано или поздно. Но я останусь. И вы должны знать: я не служу Пруссии. Я не служу Гольштейну.

— А кому вы служите? Петру? — он кивнул в сторону окна, откуда доносились истеричные крики жениха.

— Петр... — я замолчала, подбирая слово. — Петр — это мой крест. Я буду нести его. Но я не позволю ему раздавить себя. И Империю.

Бестужев молчал долго. Он барабанил пальцами по набалдашнику трости, и этот звук был похож на тиканье часов. Часов, отсчитывающих время чьей-то жизни.

Наконец он встал.

— Вы умнее, чем кажетесь, — сказал он. — Это опасно. Умные женщины в России часто заканчивают плохо. Вспомните царевну Софью.

— Софья проиграла, потому что хотела править вместо царя, — парировала я. — Я же хочу быть полезной Империи.

— Полезной... — он покатал это слово на языке, как монету. — Что ж. Будем считать, что мы заключили перемирие. Я не трону вас, пока вы не трогаете интересы России. А интересы России сегодня — это не Пруссия. И не Гольштейн.

Он направился к двери, но остановился на пороге.

— И ещё, Ваше Высочество. Не любите никого. Любовь — это яд для таких, как мы. Любовь делает нас слабыми. А власть не терпит слабости.

— Я запомню, граф.

Дверь закрылась. В комнате снова стало тихо, только тиканье напольных часов разрезало тишину.

Я посмотрела на свои пальцы. На подушечке большого пальца вздулся маленький пузырь от ожога. Настоящего, не фантомного.

Я улыбнулась.

Бестужев думал, что он меня завербовал. Что он меня напугал.

Старый лис не понял одного.

Я не искала союзника. Я искала учителя

И я его нашла.

Теперь я знала, как именно нужно предавать кровь ради почвы. Хладнокровно. Сжигая улики. Глядя в глаза.

Внизу, в саду, Петр снова закричал на солдата. Его голос сорвался на визг.

«Кричи, — подумала я. — Кричи громче. Пока ты кричишь, я слушаю. И я учусь».

Глава VI. Постель

Август 1745 года. Петербург

День свадьбы я помню урывками, словно смотрела на мир сквозь мутное, бутылочное стекло.

Помню тяжесть венчальной короны — она давила на виски так, что в глазах плясали черные мушки. Помню лицо Императрицы — торжествующее, как у полководца после выигранной баталии. Помню бесконечный пир, тосты, крики «Виват!», запах жареных лебедей и пролитого вина.

Все смотрели на нас с завистью. В их глазах мы были сказкой. Молодые, красивые, осыпанные золотом. Будущее России, соединяющее руки.

Никто не видел, что руки были холодными и потными.

А потом двери закрылись.

Парадная опочивальня Великого Князя и Великой Княгини была похожа не на место для любви, а на театральную сцену. Огромная кровать под балдахином из пунцового бархата напоминала катафалк. Простыни из голландского полотна хрустели от крахмала, как свежий снег.

Меня раздевали статс-дамы. Они хихикали, перешептывались, краснели. Мадам Краузе, моя новая гофмейстерина, подмигнула мне сальным, понимающим глазом:

— Терпите, Ваше Высочество. Сначала будет больно, потом — привычно. Главное — подарить нам наследника. Вся империя ждет.

Они ушли, оставив меня одну в ночной сорочке, которая стоила дороже, чем всё имение моего отца.

Я легла.

Я была готова.

Матушка (перед тем, как её всё-таки выслали) успела объяснить мне суть «супружеского долга». Я знала механику. Я знала, что это плата за корону. Я настроила себя, как настраивают лютню перед сложным концертом: терпеть, молчать, принять. Я повторяла про себя слова Бестужева: «Власть не терпит слабости».

Я была готова стать жертвой, чтобы потом стать матерью Цесаревича.

Дверь скрипнула.

Петр вошел не сразу. Сначала в комнату ввалился запах — густая смесь табака, перегара и псины. Мой муж провел брачную ночь на пиру, а потом, кажется, заглянул на псарню.

Он был пьян. Не весело, а угрюмо, тяжело. Мундир расстегнут, парик сбился набок, открывая бритую голову с жалкой, цыплячьей шеей.

Он остановился посреди комнаты, покачиваясь, и уставился на меня. В его взгляде не было ни желания, ни нежности, ни даже мужского любопытства.

В его взгляде была тоска.

— Они все ушли? — спросил он заплетающимся языком.

— Да, Петер. Мы одни.

Он икнул и побрел к кровати. Не раздеваясь. Прямо в ботфортах, в мундире с орденской лентой.

— Скука смертная, — пробормотал он, падая на хрустящие простыни рядом со мной. — Ты видела Нарышкина? Танцевал как медведь. А Елизавета... старая ведьма... всё смотрит и смотрит...

Он лежал на спине, глядя в балдахин. Грязный сапог пачкал белое голландское полотно.

Я лежала рядом, вытянувшись в струну. Сердце колотилось где-то в горле.

«Ну же, — думала я. — Делай это. Давай покончим с этим. Сделай мне больно, сделай мне ребенка, сделай хоть что-нибудь».

Но он молчал.

Тишина становилась вязкой, удушливой.

Я осторожно повернула голову. Петр ковырял пальцем золотую бахрому на подушке.

— Знаешь, — сказал он вдруг оживленно, словно мы были не в брачной постели, а в караульной. — Я сегодня видел нового сержанта в Преображенском. У него алебарда не по уставу. Я хотел его палкой ударить, а Разумовский не дал. Говорит — свадьба, нельзя. Дураки. В Пруссии бы его прогнали сквозь строй.

Он говорил о сержанте.

В нашу брачную ночь.

Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Не от страха насилия, нет. От унижения. Я, Екатерина Алексеевна, урожденная принцесса Ангальт-Цербстская, женщина, которая учила русский язык ночами, которая сожгла свою совесть, которая была готова отдать своё тело Империи... я была ему не нужна.