Kitobni o'qish: «Заячья петля»

Часть 1-я

Рыжими извилистыми тропами мы заходили в тайгу. Октябрь подходил к концу, но снег всё ещё не лёг, что для наших мест большая редкость. Охотничий сезон предстояло начинать по чернотропу. Оно конечно, чернотроп – охоте не помеха, будь у меня толковые промысловые собаки. Но в ногах вертелась молоденькая, пороха не нюхавшая, собачонка, которой и года не исполнилось. Какая из неё охотница, так мало того, и кличка у неё – Аза. Какое – то не таёжное имечко.

Да и вообще, в ту осень всё шло как – то бестолково. И то что отправлялся на промысел, как на прогулку – без рабочей собаки, и то что припозднился на две недели – охота на пушнину, как обычно, уже открылась с 15 октября. В общем, всё через пень – колоду. Да оно и не могло быть иначе. А всё от того, что не собирался я в тот год на промысел. Не было у меня таких планов.

А вот же, тащусь как миленький, под завязку навьюченный, по горам, по долам «звериной узкою тропой», как поётся в стариной каторжанской песне. Правда, тропа хоть и узкая, но не звериная, а самая что ни на есть человеческая, хотя, конечно, бегают по ней зверюшки – это заметно. А как ещё ? Тайга есть тайга. И оказался я в этой самой тайге, на этот раз, для самого себя неожиданно. Так получилось. Добрые люди посоветовали: "Уходи – ка ты на свою охоту, не мотай себе нервы и не возвращайся, пока тут всё не решится". Речь шла о проблемах на работе, от которых я к этому времени уже вконец извёлся… Я понял, советчик прав. Надо уходить. Собрался в несколько дней. Город наш небольшой, многие были в курсе происходящего, все старались помочь. Всё решалось как по щучьему велению – и отпуск, и транспорт, и даже договор с зверпромхозом подписал прямо в городе – не пришлось мотаться в посёлок за 130 километров. Так мало того, председатель Объединённого комитета профсоюза БЛПКа Захар Новиков мне материальную помощь выписал. Чтоб знали: профсоюз со мной. Да, так всё и было. То ли людей хороших вокруг было много, то ли время было такое?.. И всё – таки собирался я наспех…

Но как бы там ни было, настроение хорошее, где – то даже праздничное: оно всегда такое, когда заходишь в тайгу. Тем более, что и сама тропа, по которой идём, выглядит празднично: будто, кто нарочно её выстелил оранжевой дорожкой, будто, лисонька по ней бежала и щедро роняла свою золотистую шёрстку. Но нет, не лисонькина это работа. Сибирская лиственница постаралась. Это она, таёжная красавица, сбрасывая свой осенний наряд, всё вокруг усеяла мягкими золотыми иголками. И почему – то именно на старых лесных дорогах да на таёжных тропах особенно заметна опавшая золотисто – рыжая хвоя.

Осенняя тропа, как нарисованная: вьётся, петляет – ведёт к зимовью. Впереди на поводке весело бежит моя собачонка – пока не доберёмся до места, отпускать опасаюсь. Рядом посапывают и при этом умудряются беспрерывно упражняться в шутках и остротах такие же навьюченные, такие же взбудораженные выходом в тайгу, два моих приятеля. Мой постоянный напарник по охоте Иван, по фамилии Бровкин. Да, именно Бровкин. Но надо признать, что мой напарник, несмотря на свою фамилию, был совершенно не похож на знаменитого артиста Леонида Харитонова, исполнявшего главную роль в известном фильме. Ни внешне, ни своими повадками – не похож.

Но это совершенно не значило, что наш Бровкин был начисто лишён артистического дара. Наоборот, он и пошутить любил, и разыграть любил, и особенно любил показывать фокусы с пальцами. То открутит свой большой палец и выбросит его в открытую форточку!.. А то оторвёт его половинку… и опять приставит – как приклеит; или вообще, сунет оторванный палец себе в рот – и схрумкает!.. Ребятишки пугаются, замирают и млеют от ужаса и восторга!.. Иван доволен, улыбается. Артист. Не Харитонов, конечно… Но, всё таки… Бровкин. И хоть никогда не бывал наш Бровкин на целине, как в том фильме… Но в рядах родной Советской армии, как положено, долг отечеству отдал. Уже после института год оттрубил в Забайкалье, в городе Борзе. Откуда после дембеля привёз стишок : « Китаю триппером грозя! Стоит красавица БорзЯ!» Вообще, Борзя стоит на границе с Монголией, а грозила она Китаю, видать, потому что на тот момент отношения между нашими странами не заладились. Особенно это ощущалось в Сибири.

Но привёз Иван со службы не только стишок – он привёз армейскую утеплённую куртку. Куртка – просто загляденье: защитного цвета, пятнистая с серо – голубым меховым воротником. Подходящая для охоты. Сам – то я на промысел отправлялся обычно в фуфайке. Не шикарно, но удобно. Многие так ходили. В магазинах в те годы ничего подходящего для леса и не было. К тому же Людмила, жена моя, подшила к ватнику меховой воротник от старого пальто. Очень даже неплохо получилось. Но, конечно, даже с воротником моя фуфайка не шла ни в какое сравнение с армейской курткой Ивана. Что и не преминул отметить наш третий спутник Сеня Монахов, когда Иван вдруг остановился, приподнял с левой стороны угол воротника своей армейской куртки, и начал подматывать нитку на иголку, приколотую снизу, там же на воротнике. Проделывал всё это Иван очень неспешно, очень старательно и с большим удовольствием. Мы же с Семёном стояли и ждали. И Сеня, видать, от томительного ожидания принялся оценивать шикарную куртку нашего товарища. Он находил всё новые и новые её достоинства, ничего не упустил, и наконец, чтобы ещё больше подчеркнуть эти достоинства, он взялся сравнивать её с моей фуфайкой – конечно, сравнение было не в мою пользу. Иван нам посоветовал завидовать молча, но подматывать нитку прекратил, и мы двинулись дальше.

Семён был из нашей же компании, во всех застольях незаменимый тамада. Он обычно вначале всегда отказывался, когда ему предлагали возглавить застолье. Его, конечно, уговаривали. Семён нехотя соглашался и принимался за дело. Дело же своё он знал и делал его лихо и с удовольствием. Сеня играл в любительском театре, и особенно хорош он был в роли гусара. К слову сказать, со временем он ушёл в профессиональный театр. Бросил хорошую работу, достойную зарплату и поступил в местный драмтеатр, актёром. И вот, когда ему случалось рулить застольем, то тут в нём и проявлялся этот его сценический персонаж: эдакий лихой, разудалый гусар! Вот и гусарил наш друг за праздничным столом: себе в удовольствие, нам на радость. Правда, росту Сеня был небольшого. Он даже бывало подмётки на обуви наращивал, чтоб быть повыше, к тому же про него не скажешь, что он сильно коренастый. В общем, не Геракл – по его же выражению. Но далеко не слабак. Его небольшие жёсткие руки, цепкие, как клещи, умели и подмётки подбить, и кавалеристские шпоры подогнать к своим сапогам в сценическом костюме, и топором поработать, если случалась необходимость.

Что касается умения поработать топором, то Семёну представился такой случай в тайге, очень непростой ситуации. Правда, произошло это через несколько лет после первого посещения Сеней нашего зимовья. Дело было весной. Надо было перебираться через разбушевавшуюся таёжную речушку. Был май. Был день моего рождения, который я по традиции проводил в тайге. Со мной были мои гости. Надо было соорудить переправу, и соорудить её должны были мы с Семёном. Других мужиков в нашей компании не было. Мы с Сеней на берегу, который теперь из – за половодья еле угадывался, выискивали сосну повыше и пытались свалить её так, чтоб упала она вершиной на противоположный берег и могла послужить нам мостиком. Но переполненная река своим стремительным потоком тут-же люто набрасывалась на сваленную лесину, беспощадно её терзала, мотала и, развернув вдоль течения, уносила Бог знает куда…

Мы продолжали и продолжали свои попытки, но всё безрезультатно. Низина, пойма – везде вода, снег внизу до того мокрый, что при ходьбе раздаётся чавканье, а след сразу превращается в лужицу. Сухого места не найти. Переночевать негде. К тому же с нами женщины. Надо непременно добраться до зимовья, которое – вот оно, рядом, за речкой. Всего – то полчаса ходу.

В какой-то момент я почувствовал, что в запарке пропустил на руке образовавшуюся мозоль – и она лопнула. Ладонь кровила. Работал я топором всегда без перчаток. Всегда обходилось – а тут как назло. Теперь надежда была только на Семёна. Он работал в перчатках – и сохранил руки.

Пока перебинтовывал ладонь, пришло в голову, что надо найти на реке такое место, где верхушка и комель обязательно упрутся в растущие на противоположных берегах деревья, когда их понесёт потоком. Нашли такое место. Сеня свалил сосну – всё получилось: и верхушка благополучно зацепилась, и комель упёрся. Правда, ствол под напором потока выгнулся дугой. К тому же он не лежал неподвижно – он слегка гулял, пружинил под напором воды. И всё бы ничего, но с нами – женщины. Переправа же наша была весьма зыбкая. Правда, моя Людмила к тайге была привычная, и в ней я не сомневался. Подружка её Ольга, «май – ор» милиции ( именно так она произносила своё звание), отличалась жёстким, мужским характером и была неробкого десятка. Здесь тоже особых опасений не возникало. Сомнения были по поводу третьей участницы нашего похода Лизы, очень хрупкой, тоненькой барышни. Надо было что – то придумывать.

Решили, что женщины будут переходить речку по бревну, держась за длинную жердь, которую мы с Сеней будем крепко держать (каждый на своём плече, находясь на противоположных берегах реки рядом с переходом). Для этого надо было одному из нас по виляющему стволу перебраться на другую сторону. Я считал, что это надо сделать мне. Всё – таки я много времени проводил в тайге, и опыт подобных переходов у меня был. Но Семён упёрся: первым должен перебраться он! Видать, неспроста удавались ему на сцене роли лихих гусар. Что – то в нём было… эдакое… Гусарское. И не только на сцене.

Через речку мы благополучно переправились. Когда добрались до зимовья, накрыли стол, произнесли тосты и сказали всё что положено в таких случаях, то после первой же рюмки почему – то все начали ржать. Любое сказанное слово вызывало гомерический хохот. И долго содрогались стены небольшой охотничьей избушки от безудержного веселья среди тайги: ночной, затаившейся, притихшей. День рождения прошёл удачно. Я был всем благодарен. Особенно Сене. Не подвёл, больше того – выручил. Но это случится потом, через годы.

А сейчас Семён впервые идёт с нами в зимовьё. Он давно этого хотел, а тут всё сошлось. И дни свободные у него нашлись, и помощь его нам понадобилась: надо занести в тайгу продукты, боеприпасы – в общем, всё необходимое на промысловый сезон. Так что Семён оказался очень кстати. Он собирался в зимовье переночевать, а поутру отправиться обратно в город.

Четвёртым членом нашей экспедиции была уже упомянутая юная красавица: остроухая, длинноногая, чёрной масти с белёсо – рыжим подпалом. Появилась она у меня прошлой зимой, неожиданно как снег на голову. Привёз мне её с Лены, из Усть – Кута, двухмесячным щенком хороший знакомый, бывший мой директор Чуб Михаил Иванович. Брал он собачонку у местного охотника – то ли для себя, то ли для своего пятилетнего сынишки как забаву. Они её и нарекли Азой. Но щенок оказался «трудным ребёнком». Аза обижала мальчишку, как выразился мой бывший шеф. В семье пошли проблемы.

Чуб, не долго думая, привёз щенка в Братск. Домой зайти с дорогим подарком он не решился и ждал меня в 30-ти градусный мороз на скамеечке возле гостиницы «Тайга», мимо которой я обычно шёл с работы домой. Термометр на гостинице и показывал « -30». Щенка он поместил в картонную коробку, так в коробке мне и вручал. При этом произнёс посиневшими губами проникновенную речь о том, что знает какой я охотник! И этого щенка, от выдающихся родителей, он доверить может только мне. И никому другому ни за что бы не отдал. Он сунул мне коробку со щенком и, посетовав на то, что всё на свете себе уже отморозил, убежал, доволен тем, что решил свои проблемы. И естественно, проблемы начались у меня. Дело в том, что у меня уже был взрослый кобель. А две лайки в городской квартире, где маленькие дети – это, конечно, перебор. И когда жена увидела как моя младшенькая, Танюшка, на четвереньках вместе со щенком хлебает с одного блюдца молоко да ещё и поучает того, как это надо делать правильно, то это стало последней каплей. Вопрос стал ребром: «Как ты себе хочешь, но одну собаку убирай». Надо было выбирать между Азой и Чалдонкой.

Чалдон – крупный чёрно – белой масти кобель, любимец наших детей. Мы с женой тоже были к нему привязаны. Но заматерев, он потерял интерес к белке. Чалдон был зверовОй собакой. Его интересовал сохатый, изюбр. Меня же в то время зверь мало интересовал. Договор с промхозом я подписывал на сдачу пушнины, а не мяса. Поэтому, когда встал вопрос выбора, то я, к большому огорчению моих домашних, выбрал Азу. Она к тому времени уже подросла и обещала стать хорошей рабочей собакой – проверку прошла успешно. В конце августа с открытием охоты, я взял её в тайгу. Было Азуне месяцев восемь. Очень хотелось проверить: что из – себя представляет нечаянно доставшееся мне потомство хвалёных родителей.

Добрались мы до зимовья. Я затеял костёр, собрался чаёвничать. У нас перед избушкой было место, где мы кашеварили в тёплое время года. Были вбиты крепкие колья с перекладиной, на которой болтались несколько съёмных крючков из толстой проволоки. Вода в котелке закипела, я бросил в кипяток хорошую горсть чая и в ожидании, пока он заварится, принялся собирать на стол нехитрую закуску. Достал хлеб, рафинад, ветчину, варёные яйца, чуть подтаявшее в фольге сливочное масло, плавленый сырок, печенье и яблоко. Вообще, лучшая еда в тайге – свиное сало. Но это – позже, когда станет попрохладней. Всё разложил на примитивном столике. Только налил из котелка в железную кружку чай, с плавающими на поверхности чаинками, как неподалёку залаяла Азуня. Прихватив ружьё, поспешил на лай – быстрей хотелось узнать, что она там нашла?

Подхожу – сидит моя красавица на попе и лает на белку, которая примостилась себе на сосне, на нижнем суку и спокойно поглядывает на собачонку. Увидев меня, Аза вскочила и перебежала за сосну, с противоположной от меня стороны, опять плюхнулась на попу и лает – аккуратно, точно по белке. Всё как по – писаному. Да кто же тебя научил, такую соплюху? Такую умницу! И на попу плюхнуться, и перебежать на противоположную сторону при подходе охотника – всё заложено от рождения. И всегда это удивляет, умиляет, и возникает вопрос: да как же это получается? Тайна природы. Генетика – говорят. Азуня в тот день облаяла ещё четыре белки. В общем, экзамен она сдала. Не посрамила своих знаменитых родителей. Потому и решился я пойти на промысел с молодой собачонкой.

Правда, в конце августа зверёк много бегает по земле, как говорят охотники: белка в это время на бруснике, и молодая собачонка легко находит её на земле, загоняет на дерево и лает. Теперь же всё будет по – другому, ей придётся искать белку в верхнем ярусе. Этому молодой собачке предстоит ещё научиться. Как быстро она постигнет эту науку – зависит от её сообразительности. И кто знает, как справится наша юная помощница сейчас, на промысле. Но, гадай не гадай – другой собаки у нас с Иваном нет, а план выполнять надо. Вот и получается, что вся надежда теперь на Азуньку. Но это у нас с напарником голова болит по поводу плана, а у Азуньки, судя по всему, ничего не болит. Бежит себе на поводке впереди всех и в ус не дует.

Часть 2-я

Через два часа по нехитрому мостику, сложенному из лёгких берёзовых бревёшек, мы переходили таёжную речушку. Затем повернули направо и по набитой тропе направились вдоль реки вниз по течению. Мы приближались к цели – тропа прямиком вела к зимовью, до которого оставалось километра полтора – два.

Слева тянулся невысокий хребет, склоны которого были сплошь покрыты сосновыми борами. Сюда по осени любили наведываться выводки молодых глухарей – прилетали поклевать спелую бруснику. Брусника здесь не просто красная, она – бордовая, и на удивление сладкая. Брать её по косогорам – снизу вверх – сподручно и даже приятно, но передвигаться по крутым склонам дело мудрёное, чаще всего – приходится это делать ползком. От чего лесная одежда на коленях да на локтях всегда в пятнах брусничного сока.

А бывает ползаешь, берёшь ягоду – и вдруг уловишь необычный и в то же время, вроде, знакомый с детства запах: то ли коровы, то ли лошади? Не понять… А через несколько метров наткнёшься на основательно натоптанную звериную тропу – от неё и запах. Тропа эта – оленья. Изюбры регулярно спускаются здесь по склонам к известному им месту у подножья хребта, где едят глину. Видать, есть в этой глине что – то такое, что сильно привлекает благородных сибирских оленей. Неспроста же они так раскурочили, распахали небольшой пятачок у самой подошвы, который теперь сильно бросается в глаза бурой заплатой на зеленом, привычном глазу, фоне.

Справа между тропой и речкой лежит ровная, несколько покатая низина. Зелёная, слегка тронутая желтизной, она местами кочковатая, местами гладкая- покрытая толстым слоем мха. По зелёному полю кое – где разбросаны небольшие островки леса, состоящие из кустарника, мелкой берёзы и такой же мелкой осины.

Вдоль речки встречаются небольшие озёра, где водится мелкая рыбёшка, живёт ондатра, а в летний зной в них ищут спасения копытные, заеденные таёжным гнусом. Бывало под вечер чаёвничаешь у костерка, перед зимовьём, и вдруг услышишь, как шумно и мощно плюхнется в воду крупный зверь, видать, с разбегу. То ли изюбр? То ли лось?..

Через полчаса мы были на месте. Когда подошли к зимовью, то сразу бросилось в глаза – дверь приоткрыта, болтается на петлях, а дрын, обычно её подпирающий, валяется на земле. Побывали гости, притом – непрошенные: в зимовье керосиновая лампа стояла без стекла. Стекло пропало.

Мы с Иваном ринулись проверять тайничок под непришитой половицей. К нашей большой радости, всё оказалось на месте. Мы сразу вытащили двуручную пилу, ножовку собственной конструкции: обломанную половинку такой же пилы, и мощный увесистый топор, который служил нам колуном. Сеня брал в руки инструменты, ногтем большого пальца давал щелбана топору: слушал как звенит. Затем этим же большим пальцем проверял остроту лезвия, смотрел, как насажен. Наконец, прицелился перевёрнутой пилой: проверил развод зубьев. Проделывал всё это привычно, со знанием дела.

«Топор – то у вас насажен, как – то топорно», – сострил Семён, заметив шляпки гвоздей в торце между топорищем и обухом. Конечно, можно было и поаккуратней все сделать, обойтись одним клинышком, без гвоздей. Но всё некогда. Всё бегом. Да нас это и не заботило. Главное есть чем пилить, есть чем колоть. Нам надо было сегодня же заняться заготовкой дров на предстоящий сезон. Мы по – быстрому закинули часть вещей в зимовьё, часть временно оставили на улице. Развели костёр на старом кострище во дворе, принесли воды из родника – затеяли чай. Надо было поесть и отдохнуть.

Через 40 минут приступили к работе. Первым делом мы с Иваном определились, какие деревья будем валить сегодня. Сухостоины на дрова намечались всегда заранее, теперь же надо было просто уточнить. Решили спилить две сосны и два листвяка. Все четыре сушины находились недалеко от зимовья. До темноты должны успеть. Надо было свалить, распилить на чурки, перенести к зимовью и поколоть. Первую пилили лиственницу. Втроём работать было веселей и сподручней. Мы с Иваном были деревенские, Семён жил в посёлке, в своём доме, пока не перебрался в город. В общем, для всех троих работа с детства привычная. Работали в охотку, с шутками, прибаутками. Правда, Семён заметил, что мы с Иваном материмся.

Как – то так получалось, что он постоянно что – то замечал и делал нам наставления. Заявившись к нам в гости, Семён по каким – то своим резонам назначил себя нашим наставником. По крайней мере, нам с Иваном так показалось. Надо признать, что для связки слов и для поднятия духа в тайге мы себе позволяли. Но всё – таки, Семён был с нами чересчур строг. Не так уж мы и матерились. У нас, можно сказать, и слово ругательное было всего одно на все случаи. Это ругательство я позаимствовал у знакомого музыканта Гарика Бабаяна. Гарик в городе был личностью известной, играл он на ударных инструментах. Невысокого росточка, большой любитель пофилософствовать, Бабаян был всё – таки для философа простоват, да и с русским у него не всё гладко получалось, так что нередко оказывался наш философ объектом шуточек и приколов своих коллег – музыкантов.

Как известно, все музыканты – ещё те зубоскалы. Относился он к этим шуткам добродушно, по – философски. Гарик, вообще человек был безобидный и незлобивый. Но однажды во время гастролей по сибирской глубинке, что – то ему, видать, сильно не понравилось, и народ услышал как тот ругается. "Вот, биляд!" – вырвалось у него. Все, кто находился рядом, покатились со смеху. Так случилось, что я оказался среди тех, кому посчастливилось услышать и оценить перл Бабаяна. С тех пор это выражение и привязалось ко мне. И в тайгу со мной перекочевало, где и весьма пришлось ко двору. Да оно, выражение это, и ругательством – то у нас не являлось: скорее – присказкой. Конечно, что уж тут греха таить. Бывало, что и по – настоящему что – нибудь выскочит непечатное. Так ведь помимо воли. А что тут удивляться? Тайга, всякое случается – организм и реагирует крепким словцом, чтоб психику не огорчать. В общем, Сеня нас не понял.

После того, как свалили и распилили лиственницу, я прихватил несколько чурок и отправился к зимовью, где меня ждала непыльная работа, – да и пыльная – тоже. Первым делом растопил печку. В зимовье всегда хранился запас дров. Хранилась и растопка – те же дрова, но мелко наколоты и хорошо просушенные. В детстве я частенько просыпался чуть свет от того, что бабушка Мария Ивановна ругала печку, которая не хотела растапливаться. Она огорчалась, злилась, поносила её последними словами, ругала дрова, которые никак не хотели гореть, и сокрушалась о своей несчастной судьбе. Я же любил растапливать и печки, и костры. Любил из сухого полена снимать стружку колечками для растопки. Колоть лучинки в довесок к стружкам. Устраивать домик, чтоб удобно было разгораться молодым, неокрепшим язычкам пламени.

Как – то на море в шторм меня унесло на остров. Был шторм, был сильный ливень, но я умудрился разжечь на острове мощный, дымный костёр, чтоб жена Людмила на берегу не волновалась. Чтоб увидела, что я на острове, и у меня всё в порядке. Я любил возиться с огнём.

Надо было прогреть, просушить избу, просушить постельные принадлежности. Да и печку неплохо прогреть, чтоб не дымила, чтоб можно было спокойно спать, не опасаясь угара. В избе стало дымно – пришлось открыть дверь настежь. С улицы доносились голоса. Разговаривали громко, азартно. К этому времени мои товарищи закончили с листвяком и принимались за сосну. Семён брался на спор положить её на спичечный коробок. Иван не спорил, но допускал, что тот может и не угадать на коробок. И объяснял – почему. Массовики – затейники. У них там свои заморочки, у меня – свои. Надо было в избе хоть немного прибраться.

Первым делом смёл метёлкой со стола старый, похожий на серые зёрна, мышиный помёт. Затем аккуратно собрал с нар покрывала с этим же добром и вытряхнул на улице. Подмёл пол. После того как навёл чистоту, принялся заносить с улицы остававшиеся там вещи. Между делом прислушивался к голосам лесорубов. Понял: там дым коромыслом, опять что – то затеяли. После того как распределил по местам занесённые вещи: что – на гвозди, что – на полки. Прикрыл частично дверь, чтоб изба прогревалась, и отправился к приятелям, которые, судя по всему, не скучали – трудились с огоньком.

Когда подошёл, Иван с Семёном катили сосновое бревно к зимовью на двух кругляшах, отпиленных от этой же сосны. Продвигаясь на кругляшах вперёд, бревно в какой – то момент передней частью своей зависало и стремилось уткнуться носом в землю.

Чтоб этого не случилось, надо было успеть подложить под него третий кругляш, который всё время тащили с собой. Затея занятная, увлекательная и чем – то напоминала цирковой номер клоунов. Приятели мои кричали, носились – то к переднему концу бревна с подпоркой, то – к буксовавшим кругляшам, которые постоянно останавливались, уткнувшись в очередное препятствие. Оно и понятно: катили свою нехитрую телегу мои приятели по тайге – не по асфальту. Когда я подошёл, трудяги работу прекратили и уселись на бревно. Им требовался передых – оба порядком упарились. Было заметно, что они собой довольны и придумкой своей гордятся. И конечно, ждали, что я по достоинству оценю их инженерную мысль. Но я молчал. Я успел уже оценить их производственные достижения, они меня не впечатлили.

– Мы тут решили, что пилить сваленное дерево на чурки прямо на месте, а потом перетаскивать к зимовью по две штуки – не рационально. Получается долго. Лучше перетащить брёвнами, и распиливать их уже возле зимовья, так будет намного быстрей,– объяснил происходящее мне Иван. Всё сказанное было разумно и толково. Но, как говорится, гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Вот эти – то овраги, а ещё пни, деревья, кусты, валежник – не позволяли прокатить бревно по прямой даже несколько метров. На пути возникали постоянные препятствия. В результате, мои приятели с того места, где свалили сушину, продвинулись метров на 12-15, не больше. До зимовья оставалось ещё 3 раза по стольку. За то время, что потратили лихие лесорубы на эти 15 метров, они могли распилить лесину на чурки, и в лёгкую перетаскать их к зимовью. В общем, затея весёлая, увлекательная, но дурацкая. Время же нас поджимало. Надо было успеть запастись дровами, пока погода. Мне пришлось им об этом сказать.

Возникла нехорошая пауза. Мои приятели не ждали подобного вердикта. Уж очень нравилась им придуманная затея. Затем Семён решительно выдохнул и заявил: «Вот в этом ты весь!». Шутка не новая, даже можно сказать, избитая в нашей компании, но она помогла: вызвала улыбку… И мы тут же, на месте, начали пилить сосну на чурки и таскать эти чурки к зимовью. Дело пошло. Двое пилят, третий носит. Так мы, играючи, и с остальными сушинами разобрались. Свалили, распилили, перетащили к избушке. И уже возле зимовья принялись колоть. Это было самое приятное. Кололи, сменяя друг друга. Каждый пытался показать свою сноровку, козырнуть навыком дровокола. У нас этот навык имелся с детских лет. Может, потому и радостно нам было махать топором, что занятие это возвращало нас в деревенское, милое сердцу, детство. Теперь – то мы давно городские.

Поленница наша росла, становилась всё больше, чурок становилось всё меньше, близился к своему завершению первый трудовой день нашего охотничьего сезона. В это время и заявились к нам гости. Подлетела парочка рябчиков. Это были наши знакомые петушок и курочка. Они часто сюда наведывались – видать, нравилось им наше подворье. А они нравились нам, мы их никогда не обижали. В благодарность – птицы нам пели свои трогательные, задушевные мелодии: иногда утром, после восхода солнца, иногда – под вечер. Птицы расположились на деревьях справа от нас: петушок уселся на берёзу, курочка – на небольшую ель.

– Рябчики, – негромко произнёс Семён, указывая взглядом на подлетевших птиц. Он весь напрягся, насторожился, но видя, что мы с Иваном не хватаемся за ружья, а спокойно продолжаем заниматься дровами, умерил свой охотничий пыл. Так нам показалось. Мы видели: Сеня не понимает, что происходит, но виду не подаёт, напрямую не спрашивает. Ждёт, что сами всё объясним.

– Этих рябчиков мы считаем своими, и мы в них не стреляем, – сказал я Семёну.

– Сень, ты пойми – это соседи наши, и мы с ними, так сказать, сохраняем добрососедские отношения, – добавил Иван довольно улыбаясь, словно спрашивал: ну как вам моя формулировочка? Формулировочка Ивана про добрососедские отношения с рябчиками мне понравилась, но видать чем – то она не устроила нашу курочку. И та, со своей ели, принялась строчить короткими очередями: то ли по нам, то ли – в белый свет как в копеечку. Тоже, нашлась Анка – пулемётчица.

Наше появление после большого перерыва всегда вызывало подобную реакцию, но очень быстро всё налаживалось, и жили мы дружно. Может, она считала, что настоящими хозяевами зимовья и места этого симпатичного, являются они с петушком, а мы – гости незваные. И так она выражала своё неудовольствие. А может, просто тревожилась. Ведь строчила она не воинственно, а как – то мягко и печально.

– Пть-пть-пть-пть-пть-пть, пть-пть-пть-пть-пть, пть-пть-пть-пть, – строчила курочка, беспокойно перебирая ножками на еловом суку. Было заметно – она тревожится. Помочь же ей мы ничем не могли – надо было закончить работу. Но мы ей сочувствовали. Правда, как оказалось, сочувствовали не все. Появившаяся откуда – то из кустов Азуня, тут же решительно атаковала сладкую парочку и строго указала: кто теперь в доме хозяин. Рябчики, с тревожным тютюрканьем перелетели на высокую стоящую слева от нас, сосну, где на самой верхушке и затаились. Довольная победой Азуня не собиралась на этом останавливаться – она тут же подбежала к сосне, задрала голову, завиляла хвостом и принялась выискивать беглецов. Но куда там, рябчики большие мастера прятаться на деревьях, о чём Азунька пока ещё не знала. Она какое – то время ещё шарила взглядом по верхушке дерева, но так ничего и не нашла. На всякий случай, коротко тявкнула куда – то вверх, чуток подождала, и ничего не дождавшись, отправилась по своим делам. Неподалеку от нас, в высоком бурьяне, принялась что – то рыть.

Между тем дело шло к вечеру, можно было уже с дровами и заканчивать – в зимовье тоже работы хватало. Но Иван взялся показывать Семёну, как без колуна, топором расколоть толстую комлевую чурку листвяка. Нашлись у нас несколько штук таких, их оставили напоследок. Секрет заключался в том, чтоб не загнать в такую чурку топор, который потом замучишься вытаскивать. Для того, чтоб этого не случилось, надо было начинать колоть с самого края чурки, постепенно откалывая от неё тонкие полешки и так, пока всю не расколешь. Наука не хитрая, но в тайге нелишняя.

Перед самым закатом на небе из – за тучи выглянуло бледное осеннее солнышко. Будто попрощаться хотело. И правда, можно было и попрощаться – наша работа на улице подошла к концу. И в этот момент со своего укрытия заголосил осмелевший петушок.

– Ле – тя – а – а – ат, ле – тя – а – а – ат , сто – те – те – ре – вей ле – тят?! – очень удивлялся он, сидя на высокой сосне. Тут же за ним и курочка голос подала. Она дважды подтвердила, что летят. Для непонятливых, ещё и добавила: «таки летят, таки летят!» Петушок опять затянул про «сто те-те-ре-вей». И тут нашего друга Сеню прорвало.

– Ну нет, этого издевательства я уже не вынесу, – вроде, в шутку бросил нам Семён и метнулся в зимовьё, откуда появился уже с ружьём в руках. Продолжая шутить, он пригнулся, сгорбился и на полусогнутых тихонько стал подбираться к сосне. Мы с Иваном продолжали собирать последние разбросанные поленья, складывали их в поленницу, напряжённо следили за крадущимся Семёном. Мы ощущали себя полными дураками. Надо остановить нашего приятеля, надо прекратить это непотребство, но у нас на это духу не хватает. Кажется, как – то неловко. Семён впервые у нас в гостях, шёл сюда с такой радостью, тащил на себе нашу провизию, очень старательно заготавливал нам дрова. Вот положение… И рябчиков наших жалко – и Сеню обижать не с руки. Была надежда, что подобраться к птицам у него не получится: крадётся – то он по открытому месту, на виду. Большая вероятность, что улетят наши рябчики. Если по уму, то конечно, надо заходить в лес и скрадывать их с тыла, прячась за кусты и деревья. Но этого мы как раз Сене подсказывать и не собираемся. А что другое – это пожалуйста.

– Сень, – нарочито приглушённо, почти шёпотом посылаю ему вдогонку, хотя до мы этого разговаривали нормальным голосом,-сейчас спугнёшь. Надо стать на четвереньки… на четвереньках надо подходить, иначе спугнёшь! – Семён останавливается, поворачивает ко мне голову и подозрительно смотрит. Пытается понять: подкалываю я его или всерьёз говорю? Правду сказать, я и сам не знаю, всерьёз я это говорю, или – не очень. Но Семёну объясняю без тени сомнения.

– Когда ты ползёшь на четвереньках, они тебя за зверя принимают, а зверя, сидя высоко на дереве, они не боятся. Главное, ружьё особо не показывай.

Сеня какое – то время остаётся в сомнении, и наконец, решается: встаёт на четвереньки. Продолжает движение уже в новом качестве – четвероногого.

– Сеня, – Семён на мгновенье замирает.

– Ты это, ногой помаши, будто хвостом, пускай думают, что собака, – это уже Иван подключается со своими советами. – Ты там смотри, в глаз бей, чтоб шкурку не попортить, – добавляет он, затем хитро поглядывает на меня.

Хоть так отыграемся. Сеня не обращает внимания на злопыхателей, делает своё чёрное дело, подбирается к нашим рябчикам. Я уже успел пожалеть, что дал ему совет ползти на четвереньках. Точно ведь, подберётся… И подобрался бы, если бы не Азуня. Та, увидев, что Семён ползёт на четвереньках, к тому же, что – то рядом с ним волочится по земле, шуршит – бросила своё пустое занятие(она всё ещё рылась в земле), и примчалась к Семёну. Тот, предупреждающе, погрозил ей пальцем и продолжил свой путь. Азуня решила, что он с ней играет – тут же уцепилась зубами за ремень, волочащегося по земле ружья, и стала тянуть его на себя. Мы с ней частенько так играли: она ухватит поводок и тянет его на себя, я – на себя. Кто кого перетянет. Сеня был не в курсе наших забав и принялся тихонько её поругивать, стыдить и уговаривать. Но та не унималась, ей, видать, очень хотелось его одолеть в этом увлекательном соревновании. Семён продолжал двигаться к своей цели, но Аза сильно ему мешала, она упиралась всеми четырьмя лапами и тащила, что есть силы ружьё на себя. Сеня стал отталкивать её ногой, та бросила ружьё и принялась хватать его за ногу.

– Пошла отсюда, пошла! – Прошипел Семён, теряя терпение, и замахнулся на собаку. Лучше бы он этого не делал. Аза решила, что он, наконец, бросил своё дурацкое ползанье, и теперь будет играть с ней по – настоящему. Она этому очень обрадовалась. Громко и весело залаяла, стала прыгать вокруг Сени, хватать его за все места, радостно при этом тявкая,– пошло веселье во всю Ивановскую!

Рябчики со своей сосны, насмотревшись всего этого, взяли да и улетели. Улетели спокойно, деловито, без своего панического верещания. Поняли: бояться тут некого. Просто улетели туда, откуда и прилетели: вправо от нас, в свой распадок. Сам распадок был достаточно короткий, километра 1,5-2. Тянулся он с востока на запад и упирался в речку. Северный склон его начинался буквально от зимовья, был он довольно крутой и длинный, весь поросший невероятно густым молодым соснячком, стоявшим сплошной непроходимой стеной.

Часть 3-я

Семён, увидев улетающих рябчиков, вскочил на ноги и припустил вслед за ними.

– Сень, да брось ты их, – попытался я его остановить. – Ты их не найдёшь. Не успеешь. Темнеет же.

– Они улетели в распадок, там уже темно, – пытался отговорить Семёна Иван. Но тот нас не слушал, его заусило. Дурной пример заразительный – Азуня понеслась вдогонку за Семёном. Спустя минуту оба пропали в лесной чаще. Вскоре мы закончили с дровами и отправились в зимовьё. Надо было разобрать вещи, определить по своим местам продукты, боеприпасы, готовить ужин – себе и собаке. В общем, работы хватало. С другой стороны, всё привычно, всё знакомо, всё идёт как – то само собой, по – накатанной. Где – то через полчаса, поскреблась в дверь Азуня. Мы её запустили и стали ждать Семёна. На улице совсем стемнело, должен уже подойти. Но прошло пять минут, и – десять, и – двадцать – Семёна всё нет. И выстрелов не слышно, значит рябчиков не нашёл.

Видать, всё ещё ищет. Мы знали Сенину настырность, но не понимали, как он их там ищет в темноте. Вскоре Азуня опять запросилась на улицу, где и пропадала минут 20, после чего объявилась. Мы поняли: бегает она к Семёну. Но что он там, в этой темени, делает, что его там держит? Не понятно. Мы продолжали заниматься своими делами, но Семён не шёл из головы.

– Может, он там соболя нашёл и теперь костёр под деревом раскочегарил, чтоб подсветить, чтоб соболюшку высмотреть? – высказывает предположение Иван. Но нет, если бы Семён нашёл соболя, то Азуня вряд ли оттуда бы ушла. Оставалась бы до победы. Собака молодая, но смышлёная, с ярко выраженным охотничьим инстинктом. Я говорю об этом Ивану. Тот соглашается. Нет, здесь что – то другое. А что? – понять не можем. Но время шло, Семён не появлялся, мы начали беспокоиться. В тайге всякое может случится. Местность ему не знакомая, опять же, темнота. Несколько раз выходили на улицу, звали, прислушивались: в ответ – тишина. В очередной раз, когда вышли, всё так же звали, всё так же прислушивались в надежде, что откликнется, но Сеня никак себя не проявлял.

– Надо дать дуплет, – говорю Ивану. Тот возвращается в зимовьё и вскоре выходит с ружьём. Звучит два выстрела – один за другим. Из стволов 12 – го калибра, словно из пасти Змея Горыныча, вылетает два длинных огненных языка. Днём при выстреле их никогда не замечаешь. И если бы не приходилось стрелять в темноте, то и не знал бы об их существовании. Иван стреляет через определённый интервал – выстрелы сигнальные, зовущие. И тут, мы слышим как со стороны распадка кто – то с шумом, треском ломится через чащобник в нашем направлении. Треск раздаётся чуть правее от того места, куда рябчики улетели, куда убегал за ними наш друг Сеня. И вот теперь, в ночной тишине кто – то шумно напролом продирается сквозь густые заросли соснового подроста. И мы с Иваном догадываемся – кто это может быть…

– Ефимыч, что делать будем? По всему, здоровый медведь прёт на нас, а пули – то я с собой не прихватил, – шутит Иван.

– А что делать? Однако, обороняться будем, как и положено в таких случаях: свежим говёшком. Шибко, однако, он его боится, свеженького! – перевожу я шутку напарника в известную в наших краях побасенку про встречу с медведем. Иван всё ловит на лету и охотно включается в представление.

– Однако, где возьмёшь его, свеженького? – причитает он гнусавым голосом.

– Однако, шибко переживаешь. Не переживай, паря, не боись. Однако, найдётся свеженькое. Вот, как увидишь медведя, так сразу и найдётся!

– Успокаиваю я товарища.

Видать, вся эта история с пропажей Семёна напрягала нас ненашутку, раз мы среди ночи принялись разыгрывать порядком надоевшую, бородатую охотничью шутку. Конечно, мы обрадовались тому, что объявился наш товарищ. Нашлась пропажа! Просто – гора с плеч. Обрадовались, развеселились, разыгрались – и, видать, переборщили. Потому что, вдруг – наступила тишина, и мы поняли: никто больше к нам не спешит, не рвётся. Медведь – Сеня остановился, не дойдя до нас метров 40. Просто стоит и молчит. Слышим – вошкается, отсапывается. К нам не идёт. Как это понимать? Даже шальная мысль залетала в голову: может, не он? А кто тогда? Да чего уж там с ума сходить – Семён, больше некому. Стоим, смотрим друг на друга, ничего не понимаем. Иван, наконец, догадывается спросить:

– Сеня, ты?

– Я, – отвечает нам Сеня каким – то хриплым, чужим голосом.

– А чего стоишь? Что там делаешь? – спрашиваю. Не отвечает. Постояли, подождали – всё то же. Не идёт к нам Семён. Так ничего и не поняв, пошли в зимовьё. Довольные уже тем, что приятель нашёлся, мы теперь сильно не мусолили эту тему. Занимались своими делами. Минут через 10 заявился Семён. Вошёл, остановился у порога. Стоит, будто пытается сообразить: что ему делать дальше. Мы с расспросами не пристаём – вроде как, «сильно заняты своими делами», при этом, исподтишка поглядываем на Сеню. Он стоит весь потный, взъерошенный, обвешенный лесным мусором – какой – то опасливый, настороженный, даже здесь, в избе.

Казалось, что Семён своими мыслями, своими эмоциями всё ещё там, в тайге, в сумраке ночи, и ему необходимо какое – то время, что бы прийти в себя. Сеня рукой вытирает пот со лба. Снимает вязанную шапочку, проводит пятерней по мокрой голове и начинает выскребать запутавшиеся в волосах сосновые иголки, небольшие веточки… Кажется, что делает это он как – то механически, затем медленно собирает в ладонь с волос, с одежды лесной мусор, подходит к печке и бросает в огонь. Делает всё молча, затем подходит к нарам, садится. Ружьё кладёт рядом, на нары. Наши ружья висят на гвоздях на стенке тут же, но он не обращает внимания. Какое – то время висит пауза, которую прерывает Иван.

– Сень, чего так задержался? – вроде, между прочим спрашивает он.

– Мы тут всяко гадали… Темно, что там делать? Переживать уже начали,– добавляю я.

– Да я, пока кружил по распадку за рябчиками, потерял ориентир… А тут ещё и стемнело. Как – то, моментом, – Сеня говорит отрывисто. Голос – хриплый, нетвёрдый. Временами срывается.

– В общем, попал я… – продолжает Семён.

– Ведь знаю, что зимовьё рядом с распадком! Но чтоб выйти к нему, надо выйти из распадка. А выйдешь из распадка, уйдёшь не в ту сторону – потом и распадка не найдёшь в потёмках. – Сеня говорит быстро, взахлёб, словно боится не успеть всего высказать.

– Я и так чуть было не потерял его. Шёл по распадку, не выходил никуда, вроде, не сворачивал – и вдруг смотрю: нет никакого распадка, куда – то пропал. Был хоть какой – то ориентир, а тут бац – и того нет! И темнота вокруг. Хорошо, сообразил вернуться обратно, и как – то попал в него, попал в распадок. Повезло. И я решил – из распадка не уйду. Как – то спокойней. Думал, если что, то здесь, в распадке, перекантуюсь до утра, а посветлу уже выйду к зимовью.

– Ты, Сень, когда потерял распадок – это ты ушёл в его вершину, в противоположную от нас сторону. Сам по себе – то он короткий, километра два будет, так что не удивительно, что ты прошёл его до самого конца. Он там переходит в лощину, а потом и совсем пропадает. Ровное место. Хорошо, что сообразил вовремя вернуться,– объясняю Семёну.

– Да, повезло. С того момента, так и топтался всё по распадку. Следил, чтоб не потерять. Всё – таки, ориентир – знаешь, что не ушёл далеко от зимовья.

– Аза к тебе бегала? – спрашиваю.

– Да, ко мне. Но я как – то не заметил – как убежала. В какую сторону. Звал, думал вернётся, но куда там. Дунула и с концами.

– А чего не покричал, – спрашивает Иван. – Или стрельнул бы, мы бы сразу сообразили, стрельнули бы в ответ.

– Да как – то… знаю ведь, что зимовьё рядом. Чего позориться. Надеялся, что свет в окошке замечу, или услышу что. Всматривался, слушал – ничего.

– Да мы выходили, кричали. Звали тебя. Это мы уж потом стрелять начали, – рассказывает ему Иван.

– Не слышал. Ничего не слышал.

– Ты, видать, в это время, как раз уходил в вершину распадка. Далековато был, потому и не слышал, – высказываю своё предположение.

– Да, видимо так, – соглашается Семён.

– Так, а компас? Компас – то у тебя с собой? – поинтересовался Иван.

– Да со мной, – с досадой отвечает Семён. – А что с того? Я, когда побежал за рябчиками, то не посмотрел направление. Засуетился.

– А ты знаешь, Сень, ты ведь мог выйти к зимовью с помощью компаса. Даже несмотря на то, что не посмотрел на него, когда побежал за рябчиками, – говорю я Семёну. Тот смотрит на меня, и по – моему, не очень вникает в мои слова. Он всё ещё где – то там, в ночной тайге,в распадке, в своих эмоциях. Но мне хочется, чтоб он меня услышал, вник. Может, пригодится в следующий раз – и я продолжаю. Поскольку, ты из распадка так и не вышел, и правильно сделал, молодец, то у тебя была реальная возможность выйти к зимовью с помощью компаса.

– Смотри, речка течёт с севера на юг – это мы знаем, мы её переходили, видели, шли вдоль неё. Мы речку перешли, и теперь находимся на левом её берегу. И, если ты в своём распадке повернулся бы лицом на юг (по компасу), то речка была бы у тебя справа. Вот и всё. Это то, что тебе надо знать, чтоб выйти к зимовью. Я объясняю и пальцем провожу по столу – с севера на юг. Рисую. Видать, это происходит несознательно, само собой, по привычке. Это мой опыт, моё железное правило: потерялся в тайге – не носись, не психуй, не дёргайся – садись и рисуй. Заставь себя это сделать – от этого, может, зависит твоя жизнь. Ты должен это сделать. Сделай – и всё будет нормально, если, конечно, будешь рисовать с понятием: "вот так шла дорога, вот так я пошёл, так переходил речку, так она течёт." Надо всё рисовать, вспоминать и думать. Мозги должны работать. Обращаясь к Семёну, я замечаю, что мои выкладки больше интересуют Ивана. Сеня слушает без интереса, его, судя по всему, мои рассуждения раздражают.

– Ты пойми, Сень, ты топтался по распадку сколько часов!? А выйти мог, с помощью компаса, за десять минут! – это уже Иван подключается. Он сразу понял идею, как можно было воспользоваться компасом в возникшей ситуации.

В самом деле, Сеня ведь и сам натерпелся, и нас напряг нешуточно. Мы ведь тоже ждали, волновались, звали. А ведь всего этого можно было избежать. И мы пытаемся объяснить Семёну, как он мог выйти из положения с помощью компаса.

– Смотри, ты по компасу выходишь к реке – там вдоль речки набитая тропа. Ты сворачиваешь вправо, на север (опять же по компасу), идёшь по тропе 5 минут, и выходишь к роднику, где мы с тобой набирали воду на чай. Ещё пять минут ты поднимаешься по тропе вверх, и всё… Ты дома! Понимаешь? – Иван горячо убеждает Сеню.

– Да ладно! Хорошо вам здесь, сидя за столом умничать! Там бы я на вас посмотрел… Ночью… В тайге… К тому же темно, хоть глаз выколи,– Семён обрывает Ивана, ему надоели наши, как ему кажется, запоздалые бесполезные советы. Дескать, чего теперь мусолить. Мы поняли: Сеня очухался, приходит в себя. И ладно.

– Кстати, о столе, – торжественно произносит Иван и направляется к печке, на которой томился в котелке наваристый вермишелевый суп на мясных консервах.

– Не пора ли нам ужинать, господа? Прошу к столу! – Иван аккуратно ставит на середину стола котелок, снимает крышку. Из котелка валит густой ароматный пар. Господа повторного приглашения ждать не стали – тут же засуетились. Доставали хлеб, кружки для чая, рафинад. Сеня, наконец, вешает ружьё на гвоздь рядом с нашими ружьями, и тут он замечает, как я достаю из рюкзака алюминиевую ложку. Иван следом за мной достаёт такую же. И Семён, неожиданно для нас, расплывается в самодовольной улыбке – что – то там зреет у него на уме… Он как – то загадочно поглядывает на нас с Иваном, на наши ложки – глаза его лукаво сверкают и смеются, словно, говорят: ну что? Приплыли голубчики? Сейчас я вам устрою… Сеня предвкушал и радовался. На лице его сияла счастливая, ехидная улыбка…

– Охотники!? В тайге! Едят алюминиевыми ложками!? Да это просто позорище. Ну, я вас сейчас умою! Теперь я вас умою, – приговаривал Семён, радуясь, нежданно привалившему ему счастью: уесть… умыть нас… злыдней… За всё то, что он от нас претерпел. За ехидные насмешки в тот момент, когда скрадывал рябчиков, за дурацкое хихиканье, когда ломился к нам через чащу, за мытарства в ночной тайге и за высокомерные наши поучения по возвращению в зимовьё.

– А то, понимаешь, умничают тут! Поучают. Мы и сами… можем поучить! – Сеня шутил, ёрничал, веселился!

– Вот чем едят настоящие таёжники! – торжественно произносит Семён и вытаскивает из рюкзака деревянную ложку – яркую, расписную красавицу!

Сеня нас умыл! Он был счастлив, он забыл о своих недавних злоключениях, он опять был на коне и победоносно размахивал деревянной ложкой, как лихой кавалерист, шашкой! Было впору поаплодировать другу, но мы этого, при всём желании, не могли сделать. Руки были заняты. Наши руки, как раз в этот момент, выгибали те самые, опозоренные Сеней, алюминиевые ложки. Мы гнули их под углом в 90 градусов, превращая ложки в черпачки Дело в том, что как выяснилось, у нас в зимовье пропало не только стекло с керосиновой лампы. Пропали и металлические небольшие мисочки, из которых мы прежде ели. Мисочки были совершенное барахло, из заводской столовой, для вторых блюд. Как они к нам сюда попали из столовой? Это дело тонкое… да и что об этом сейчас говорить – всё равно они пропали.

Блестящие, на вид привлекательные – мисочки были очень непрактичные. Вторые блюда мы готовили редко, а супы приходилось в них доливать по нескольку раз, поскольку были они мелковатые. Но мы как – то приспособились, притерпелись и пользовались. Теперь они пропали, и всем придётся суп хлебать из одного котелка. Это был котелок Ивана: вместительный, но неудобный. Он был высокий и узкий. Есть из него надо умеючи. Для того мы и согнули наши ложки. Сеню же, с его деревянной красавицей – ложкой, ждал сюрприз. Мы с Иваном уселись за стол и стали ждать Семёна. Наконец, тот подходит, садится за стол, смотрит на нас, ждёт … Надо кому – то начинать. И мы с Иваном право первой ложки предоставляем Семёну.

– Ну что, Сень, ты наш гость, тебе и начинать, – говорит Иван.

– Да и ложка у тебя к тому же – не чета нашим, – добавляю я.

– Это уж точно, – соглашается Семён, и благословив нежным взором свою красавицу, отправляет её в котелок. Мы с Иваном с ложками на перевес, застываем в напряжённом ожидании дальнейших событий. Сеня слегка, можно сказать, деликатно проворачивает ложкой в котелке – и мы понимаем: делает это он совсем не для того, чтоб поднять со дна гущу, и чтоб ухватить кусок пожирнее, совсем нет. Просто, этого требует ритуал – Сеня это знает. Ритуал же для него – это святое. Как – то мы с Иваном собрались в тайгу, на несколько дней. Иван оказался на тот момент без ружья, которое было в ремонте. Я ему посоветовал попросить у Семёна. Но тот ружьё не дал – объяснил, что «жена, ружьё и трубка в чужие руки не даются».

Мы с Иваном оба были ошарашены. И тем, что Сеня ружьё не дал, и тем, что такой грамотный оказался. Мы – то ничего этого не знали. И брали чужие ружья, если была нужда, и свои давали. Да не только мы, и другие наши знакомые охотники так поступали. Я склонен думать, что Сеня, и в самом деле, не дал ружьё Ивану, именно потому, что – «жена, ружьё и трубка в чужие руки не даются». Где – то он вычитал или услышал это выражение, оно ему понравилось, и когда Иван пришёл просить ружьё, то Сеня был рад случаю – воплотить народную мудрость в жизнь. Сеня был педант. Но справедливости ради, следует сказать, что и романтиком он тоже был. Бывает и такое. Говорят, даже в Библии встречаются противоречия, так что говорить уже о нас грешных.

У Семёна и ружьё, и боеприпасы, и амуниция – всё было в идеальном порядке. И все причиндалы для снаряжения патронов – для папковых гильз, для латунных. И каждый патрон подписан, и номер дроби, и когда снаряжён. Всё у него основательно, всё толково. Но всё таки охотником, в привычном смысле, он не был. Мне кажется, что Сеня любил не саму охоту, а всё то, что сопутствует ей. Что придаёт этому занятию, таёжной охоте, некий романтический ореол. Всё таки кроме своего педантизма, он не был лишён и «романтизьма». Он и книжки любил читать про охоту. И читал он не кого – ни – будь, а Дриянского. И всяким книжным премудростям придавал очень большое значение. В результате чего, Иван и отправился в тайгу без ружья. И деревянная ложка как обязательный атрибут таёжной жизни, видать, тоже оттуда, из книжных представлений.

И вот сидим мы с Иваном за столом. Наблюдаем… ждём … Сеня, зачерпнув варево, аккуратно вытаскивает свою ложку из котелка и подносит ко рту. Губы у него сложены трубочкой, готовы дуть, готовы студить горячий суп. Но вот незадача – студить в ложке особо нечего. Какая – то малость на донышке поблёскивает жирным пятачком, но её можно и не студить. И так пойдёт. Вытянутые трубочкой губы остаются без работы. Мы с Иваном, конечно, никакого конфуза не замечаем, и тоже приступаем к трапезе. По очереди забираемся в котелок своими погаными ложками – черпачками, вытаскиваем их полнёшенькими и, подставив снизу краюху хлеба, аккуратно подносим ко рту и подолгу дуем, остужаем содержимое. Мы с Иваном росли в многодетных семьях, да ещё и в деревне, и относились к еде всегда уважительно. Если ели с одного котелка, то никто не позволял себе частить. Один зачерпнул, другой зачерпнул. И не иначе. Всё то же происходит и теперь за столом. Сеня – ложку, Иван – ложку, я – ложку. Строго по очереди. И так продолжается какое – то время. Сеня ведёт себя как партизан. Выдержка у него – можно только позавидовать. Всё у него прекрасно.

– Сень, ну как тебе суп?–спрашивает Иван. Он сегодня кашеварил. – Не пересолил я?

– Да нет, не пересолил. Всё нормально, – отвечает Семён как ни в чём не бывало.

Мы продолжаем молча хлебать всё в том же ритме: ложку – Семён, ложку – Иван, ложку – я.

Сеня держится, но атмосфера постепенно накаляется. Мы с Иваном всё время зыркаем друг на друга, временами краюхой хлеба закрываем рот, который уже, помимо нашей воли, зубы скалит и предательски прыскает. Мы из последних сил сдерживаем себя, чтоб не заржать вслух. Пока котелок был достаточно наполнен, Сене ещё удавалось хоть что – то поднять своей ложкой из котелка и донести до рта. Но, когда мы с Иваном котелок ополовинили, то Сенина ложка совсем стала беспомощной. Пока он вытаскивал её из котелка, с неё всё стекало обратно. Согнуть бы эту ложку черпачком – ей бы цены не было. Но увы! Пока в ложке что – то ещё было, Сеня держался. Проявлял характер. Но когда ложка стала приходить к нему совсем пустой, Сеня не пожелал участвовать в этой комедии. Как бы там ни было, хоть и не большого расточка, хоть и плутает в тайге, он всё равно оставался сибирским мужиком кержацкой закваски. Сеня уставился на нас тяжёлым взглядом – мы с Иваном давились от смеха и ничего не могли с собой поделать. Сесён резко встал из – за стола и поставил точку.

– Всё, спасибо! Наелся, – жёстко и сухо произнёс он и небрежно швырнул ложку на стол. Ложка, ударившись о столешницу, улетела под нары. Иван бросился доставать её. Желание хихикать у нас пропало моментально. Мы видели: Сеня обиделся всерьёз. Иван старательно большим пальцем протёр ложку и бережно, я бы сказал, с большим почтением, возложил её на стол. Мы тут же стали Семёну предлагать разные варианты, чтоб он нормально поел. Этих вариантов оказалось море. И большая общая кружка, которая висит при входе на гвозде бесполезно, и глубокая крышка котелка Ивана, прекрасно могла сойти за тарелку, и можно было отлить суп в котелок – у меня их было два. И ложки свои мы ему предлагали – ничего не надо было нашему Семёну. Он от всего отказывался, был с нами сух и сдержан. Мы изо всех сил пытались найти подходы к Сене, но он был весь в себе, отгородился непроницаемой стеной. Как – то не так всё повернулось. Было неловко и тягостно.

Сеня всё молчал, готовился ко сну. Мы с Иваном заканчивали дневные хлопоты, при необходимости перекидывались словами, но стали говорить как –то приглушённо, вполголоса. Осталось покормить на ночь собаку. Я вышел во двор, где стояла её кастрюля и сразу почувствовал: что – то изменилось. Пошёл долгожданный снег. Снежинки были редкие, но они были. Они падали с неба и тихо ложились на землю. И что – то хорошее поселилось в душе. И с этой маленькой радостью я возвратился в зимовьё и стал укладываться на нары, где мои приятели уже вовсю сонно посапывали.

Часть 4-я

Утром, когда я попытался открыть дверь, то показалось, что кто – то её снаружи подпирает. Не так уж чтоб с места не сдвинуть, но – ощутимо. Когда же всё – таки открыл и выбрался из зимовья, то выяснилось, что за ночь навалило снега, и мне пришлось вместе с дверью толкать внушительный сугроб. А снег всё валил и валил, и казалось ни конца ни края этому никогда не будет. Всё вокруг побелело, всё переменилось. Примелькавшиеся, привычные сосны и лиственницы едва проглядывали сквозь густую пелену снегопада – они потеряли свои обычные очертания и казались причудливыми и незнакомыми. И даже нашу вчерашнюю красавицу – поленницу было не узнать. Вчера – такая звонкая и привлекательная своей новизной и свежестью, она нам казалась красавицей. Теперь же занесённая снегом она утратила всю свою привлекательность, и будто испугавшись метели, притаилась, притихла сиротливо прислонясь к лесной избушке. «Хорошо всё таки, что вчера успели закончить с дровами, хорошо что Семёна занесло сюда к нам. Вдвоём бы не успели…» – лениво спросонку роились в голове мысли, при взгляде на аккуратно сложенные дрова.

Когда возвратился в зимовьё, оба мои приятеля уже поднялись. Сеня, сидя на нарах, возился с рюкзаком: собирал манатки. На вопрос, что это значит? Иван сообщил, что Семён собрался уходить на трассу прямо сейчас.

– Вы что тут офонарели? Вы нос – то высуньте из избы – там такое твориться… Куда ты пойдёшь, Семён? В такую погоду дома сидят. В тайге сейчас делать нечего. Распогодится – тогда и пойдёшь. К обеду должно проясниться.

Чего – то я с утра завёлся. Да и Ивана ни за что ни про что задел. Но он поймёт. Это я, чтоб Сене не так обидно было. Мы всё ещё чувствовали себя виноватыми. Правду сказать, Сеня тоже постарался. Именно с его подачи расцвели пышным цветом у нас все эти приколы, подначки, бесконечное затейничество, что в конечном счёте и привело к тому, что Семён на нас сильно разобиделся. Как бы там ни было, мы – хозяева, а Сеня наш гость. Значит, мы и виноваты.

Мой наезд всё – таки возымел свое действие. Семён вышел на улицу, через некоторое время вернулся, и мы поняли, что он передумал отправляться на тракт незамедлительно. К тому же, Сеня немного к нам подобрел. Не то чтоб совсем нас простил – нет, этого не было, но всё – таки поблажку дал. Кое – как стал с нами общаться. Отвечал на вопросы, иногда нас о чём – то спрашивал. Правда, говорил сдержано и сухо. Но мы и этому были рады. Засуетились, захлопотали. Иван тут же принялся печку растапливать – угли в ней всё ещё оставались, надо было только собрать их в кучку и добавить растопки. Я принялся кашеварить. Всё тот же суп из консервов, но теперь уже рыбных. Дёшево и сердито. Главное, очень удобно и времени особого не требует.

Когда садились завтракать, то Иван в том месте, где должен был сидеть Сеня, положил на стол два сосновых поленца. Семён напрягся – он насторожено посматривал то на Ивана, то на меня: видать, опять ждал подвоха. Я же, правду сказать, и сам не понимал, что там Иван затевает. Но был уверен, что никакого подвоха здесь быть не может. Мы теперь изо всех сил старались угодить товарищу. И в самом деле, всё стало понятно, когда Иван водрузил на полешки перевёрнутую крышку своего котелка. Да он и сам сиял, как начищенный медный котелок – был доволен собой и не скрывал этого. Ещё бы, он соорудил отдельную посудину для Семёна! Крышки наших котелков были с бортиками и при необходимости могли служить нам миской. Иван этим воспользовался и решил проблему Сениной деревянной ложки, которой тот очень гордился и, которая его сильно подвела: оказалась совершенно бесполезной в нашем случае. А чурочки Иван подложил, потому что из крышки торчало ушко, и поставить её на стол нужным образом было невозможно – крышке требовался фундамент.

Иван был, как теперь бы сказали, креативщик. Я уже как – то свыкся с тем, что напарник частенько что – то затевает, что – то мастерит, и мне приходиться какое – то время нашу общую повседневную работу делать одному, но относился я к этому терпимо. Надо признать, что из его затей нередко бывал толк. Вот и сейчас Иван простенько, без затей, спроворил Сене очень даже неплохую, подходящую в данном случае, посудину. Крышка – посудина была достаточно глубокая, что позволяло налить в неё приличное количество варева, но при этом была она и не слишком высокая (крышка есть крышка),что позволяло без проблем хлебать с неё Сениной деревянной ложкой.Так что никакого подвоха – только с добром и с почтением.

Я, на правах повара, наливал Сене суп и тоже старался от души: чтоб и погуще было, и отдельно кусочков рыбы ему наловил. В общем, как могли ублажали обиженного товарища. Так мало того, что мы за столом угождали, мы и дальше продолжили в том же духе. И опять перестарались.

Как и предполагалось часам к 12, более – менее распогодилось, и Сеня собрался уходить. Мы с Иваном решили идти с ним. «Да ладно вам, мужики, что я дорогу обратно не найду? Доберусь, всё будет нормально. Чего вам со мной зря время терять» – начал отказываться Семён. Но после вчерашнего происшествия, когда он несколько часов топтался в темноте по распадку, мы понимали: одного его отпускать нельзя. Тем более, после такого снегопада нам теперь и самим приходилось приглядываться к знакомым местам – с трудом узнавали. Да Сеня и сам всё понимал, отказывался он не очень уверенно, больше для приличия.

Так что отправились мы к тракту все вместе, включая и Азуню, которая теперь бежала свободно. Я уже не опасался, что она увяжется за какой – нибудь зверушкой и потеряется в тайге. Таёжная собака всегда вернётся к тому месту, откуда ушла – из зимовья ушла, в зимовьё и вернётся. К тому же, отпуская Азуню с поводка, я надеялся, что она наконец, кого – нибудь облает. Вчера – как воды в рот набрала, если не считать того случая, когда один раз тявкнула на сосну, где спрятались рябчики. Это её молчание напрягало и меня, и Ивана. На руках договор с зверпромхозом, а в договоре чётко указано количество пушнины, которое ты обязан сдать. Так что вся надежда у нас на юную Азуню. Она же, шкода такая, пока что нас не радует.

Нам надо было добраться до трассы засветло – потемну никто не остановится. Мы успевали, времени у нас хватало даже с запасом. И всё бы ничего, да кому – то из нас: то ли мне, то ли Ивану – теперь уже и не вспомнить, пришла в голову гениальная идея: раз уж мы всё равно теряем день, то хорошо бы по пути устроить Сене настоящую охоту, исправить его досадную неудачу с рябчиками. Хоть напоследок как – то скрасить пребывание друга в тайге, чтоб было что вспомнить. Уж так хотелось ему угодить…

Один предложил, другой обрадовался. Семён на всё соглашался – ему деваться было некуда. Но дело в том, что для того чтоб осуществить свой план, нам надо было идти на трассу не по тропе, по которой заходили мы в зимовьё, а отправиться напрямки через тайгу. Надо было выйти в места, где был реальный шанс поднять с лёжки сохатого, встретить небольшое стадо изюбров, или, на худой конец, косулю. Конечно, «зверь в тайге не привязан», уж мы – то это знали. И нет никаких гарантий, что обязательно добудешь его, даже если и найдёшь. Но нас это сильно не беспокоило. Добудем – хорошо. Не добудем – тоже не беда. Добыча – не главное.

Рядом с нашим зимовьём была выстроена изгородь длиной километра полтора: с петлями в проходах, с потайными ямами вдоль забора, который, судя по всему, соорудили вздымщики. Они здесь жили до нас и занимались заготовкой живицы. Теперь хозяевами были здесь мы, но нам ни разу не пришло в голову насторожить петли. А в какой – то момент, городьбу эту мы развалили. Это случилось, когда мы заметили, что наши соседи стали шалить: принялись тайком от нас настораживать петли, притом делали это бестолково ( это были молодые парни). Они умудрились загубить молодую лосиху и мощного красавца изюбра. После этого мы и разнесли злополучную изгородь. С парнями у меня был серьёзный разговор по этому поводу, но они не сознавались в содеянном. Ничего, мол, не знаем. Это не мы. Мы, дескать, такими делами не занимаемся. Соседи врали, я это знал. Я предварительно прошёлся по следам, которые привели меня от изгороди к их зимовью. После этого мы и решили разрушить изгородь.

Сами мы с Иваном хапугами никогда не были. Хотя, конечно, и вегетарианцами не были – жили ведь в тайге, и жили подолгу. Но пакости, вроде зверовых петель, мы никогда себе не позволяли. И если добывали зверя, то – трудового. Нам было интересно находить зверя, выслеживать, узнавать его повадки. Мы предполагали, что Семёну это будет тоже интересно, раз уж он оказался таким азартным, таким заводным охотником: шутка ли? на ночь глядя понёсся в распадок за двумя несчастными рябчиками, где потом в потёмках и проблуждал пол ночи.

Так что, спустившись от зимовья к набитой тропе, мы по ней не пошли, а решительно двинулись прямо через лес по направлению к речке. И тут – же занырнули в снежную купель – будто провалились в ледяную прорубь. Приходилось продираться сквозь заросли кустарника, преодолевать участки густого мелколесья, и нависшая на ветках снежная кухта беспрерывно валилась нам на голову, летела за шиворот, набивалась в рукава. Больше всех доставалось Сене. Мы – то с Иваном с утра ещё перешли на зимнюю форму одежды. Я надел шапку – ушанку, Иван натянул на голову что – то напоминающее подшлемник с напуском на затылке – он утверждал, что это шапка лесоруба, и, благодаря ей, снег за шиворот ему никогда не сыплется. К тому же оба мы обулись в валенки, а чтоб в них не набивался снег, поверх голенищ натянули штанины – так ноги всегда сухие и в тепле.

Сеня же, как был в резиновых сапогах и вязанной шапочке, так в этом и оставался. Переодеться ему было не во что. Ещё не поздно было отказаться от этой дурацкой затеи, учитывая сомнительную экипировку Семёна. Мы и спрашивали его: «Сень, ну ты как? Может, повернём назад? Может, по тропе пойдём? Ты скажи». Сеня на наши вопросы не отвечал, но всякий раз как бы сам себе приговаривал: «Ништо-о-о!», – и с какой – то отчаянной веселухой ломился вперёд. А впереди нас ждала речная пойма – заросшая мелколесьем, захламлённая валежником, с частыми озёрами и болотинами, которые надо было как – то обходить… Ко всему прочему, нас ожидал и непростой переход через речку. Одно дело перемахнуть с одного берега на другой по валежине в сухую пору, по чернотропу, и совсем другое – переходить ту же реку по скользкой, заснеженной лесине. Но мы были молоды – нам всё было нипочём.

И к речке, как бы там ни было, мы вышли. И нашли упавшую через реку мощную ель с сохранившимися сучьями, по которой и перебрались на другой берег. Как и всё вокруг, ель была занесена снегом, но это нам не помешало. Перебираясь по ней, мы держались руками за крепкие, надёжные сучья. Ветки же, которые стояли на пути и мешали проходу, мы просто срубали топором.

Как только перешли речку, сразу стали забирать влево – мы должны были выйти на трассу в трёх километрах южнее того места, откуда заходили. Пологий правый берег встретил нас приветливо, особых препон не чинил, и мы довольно быстро вышли из опостылевшей поймы. Выбравшись из мрачных дебрей, мы попали в светлый, просторный березняк. Жить стало веселей. Мы и шагали теперь легко и весело, лихо разбрызгивая валенками воздушный сыпучий снег и оставляя за собой три тёмных борозды на новом невероятно белом пушистом ковре.

Правда, было одно обстоятельство, которое нас начинало тревожить. В тайге стояла непривычная, гнетущая тишина. Будто всё вымерло. И когда где – то впереди, по ходу, раздался стук дятла, то мы с Иваном, не сговариваясь, чуть- чуть скорректировали направление и пошли прямо на звук. Мы не то что вслух об этом не говорили, мы и себе не решались признаться, что нам необходимо встретить хоть что – нибудь живое в этом безжизненном пространстве, в этой кромешной тишине. Мы боялись мёртвой пороши: когда после первого сильного снегопада, всё живое пугается новизны, прячется, замирает – и нет на снегу никаких следов. И нет никаких шансов найти в тайге затаившегося зверя. Мы этого очень опасались, но хотелось верить в лучшее, и стук дятла вселял хоть какую – то надежду.

Вскоре милый сердцу нарушитель тишины предстал перед нами во всей красе. Это был чёрный дятел желна, который в нескольких метрах над землёй прилепился к стволу старой, доживающей свой век берёзы, и долбил её так, что ошмётки летели во все стороны. Мы остановились и стали наблюдать. Это было, и в самом деле, занятное зрелище. Чёрная, в красной шапочке, птица уцепилась лапками за старую, в глубоких трещинах, кору и, упираясь хвостом в ствол, размашисто со всей дури – то слева, то справа долбила трухлявую древесину. Аза подбежала к берёзе и тоже стала внимательно следить за птицей. Желна, заметив собаку, на какое – то время застыла, затаилась, а затем, решив что та не представляет опасности, поднялась по стволу немного выше и на новом месте опять принялась за свою долбёжку. Судя по всему, желна столовалась здесь не впервой: ствол берёзы был основательно украшен выдолбленными раньше колодцами. Можно было предположить, что это любимое место дятла и улетать ему отсюда не хочется.

Как только дятел пришёл в движение, Азуня заволновалась, засуетилась, завиляла хвостом – бубликом, глазами она просто пожирала птицу и при этом тихонько поскуливала. Казалось собачонка вот – вот залает. И, правду сказать, мы с Иваном этого лая ждали – хоть бы на кого потявкала наша промышленница. Второй день в тайге и второй день – молчит. Но Аза так и не залаяла. Она была чистокровной сибирской лайкой, от знаменитых родителей, и понимала, что лаять ей на дятла не положено, даже если очень хочется. Наша юная помощница преподала нам урок. Мы пошли дальше.

Через некоторое время мы оказались в тёмнохвойной тайге. Снега здесь было поменьше, ходить было удобно. Потому и держался здесь зверь в зимнюю пору. Да, мы добрались до своих заветных мест. Пришли – куда хотели. Но радости не было. Мы напряжённо обшаривали взглядом места, которые проходили, уходили то влево, то вправо – везде было одно и то же: никем не тронутая, не порушенная снежная целина. Следов никаких не было. Мы продолжали идти вперёд, всё так же время от времени разбегались в разные стороны. Затем сходились, с надеждой смотрели друг на друга – но хороших новостей не было. Всё та же – тишь да гладь. Случилось то, чего мы так боялись – мёртвая пороша.

Мы с Иваном всё ещё продолжали духариться, делать вид что не всё потеряно, а ещё мы вдруг оба стали часто цитировать Семёна – к месту и не к месту употребляли его любимое выражение: «Ништо – о – о!». То ли себя хотели подбодрить, то ли другу Сене польстить, так сказать, лишний раз проявить уважение. А что нам ещё оставалось делать? Мы, с самых лучших побуждений, втравили Семёна в дурацкий переход – и это в его – то одежонке, а ведь могли спокойно дойти до трассы по хорошей тропе прогулочным шагом, любуясь красотами принарядившейся сибирской природы. А что теперь? Мы в мыле, света божьего не видим; солёный пот выедает нам глаза; снег постоянно летит за шиворот, тает на спине и сбегает ручьями, из всех троих валит густой пар, как от загнанных лошадей.

А главное! Мы пришли в свои заповедные места, где, как было обещано Семёну, нас будут ждать лоси, изюбры или на худой конец, косули. Но никто нас здесь не ждёт, никто не встречает. И нигде – ни следочка! Всё живое спряталось и затаилось. И только, если вечером приморозит, то ночью таёжное население зашевелится, придёт в движение, забегает, запрыгает, засуетится в поисках пропитания – голод не тётка. И уж завтра, поутру, можно отправляться в тайгу искать по следу зверя – читать на белом снегу увлекательнейшую книгу таёжной жизни. Следы, нарыски, поеди, лёжки, кучки помёта – всё свежее, с пылу с жару. Читай – не хочу, если, конечно, обучен лесной грамоте. Но это будет завтра, а сегодня – чёрный дятел в красной шапочке.

Правда, мы всё продолжали носится по тайге, цеплялись за последнюю надежду: случайно наткнуться на лёжку и поднять зверя. Глупо, конечно. Всё равно что искать иголку в стоге сена. Мы это понимали, но и остановиться мы тоже не могли. Нам пора было как – то объясниться с Семёном, по поводу случившегося конфуза. Но мы не решались, всё оттягивали. Всё разрешилось само собой. В какой – то момент мы вышли на лесную дорогу, которая вела прямо на Тулунский такт, а с самой трассы уже доносились звуки проезжающих автомобилей. Наш поход подходил к концу. Тут уж пришлось признаваться, что из нашей затеи с охотой ничего не вышло. Сеня отреагировал на это хладнокровно. Он видать, и сам всё понял.

Мы пошли по лесной дороге. С трассы всё отчётливей доносился натужный гул гружённых лесовозов. Дорога шла вдоль вырубки. Слева тянулся неглубокий распадок, поросший частым молодым осинником, справа – огромным белым полем лежала вырубленная деляна, с двумя чернеющими на белом снегу, неряшливыми кучами не вывезенных хлыстов.

Как только вышли на вырубку, Азуня тут же принялась мышковать. За три часа, что мы были в пути, она ни разу не тявкнула. Нас с Иваном это, конечно, заботило. Но наши переживания, судя по всему, мало волновали юную особу. Она нашла себе интересное занятие и получала от этого удовольствие. Причуяв под снегом мышку, Аза осторожно, крадучись, делала несколько шагов, подбиралась поближе к добыче, затем на несколько мгновений замирала, острые подвижные ушки при этом работали, как локаторы. Дальше она чуть подавалась назад – переносила свой вес на задние ноги, и в следующий момент стрелой взмывала по диагонали вверх. После того, как она приземлялась, мышка, как правило, оказывалась прижатой передними лапками к земле. Осечек практически не бывало, чему мы немало удивлялись. Ей же, шкоде, видимо нравилось нас удивлять. Она хватала мышку в зубы, делала несколько демонстративных прыжков с выкрутасами и подбрасывала добычу над собой. Как только мышка приземлялась после вынужденного полёта, Азуня тут же открывала на неё охоту по – новой: следовал очередной прыжок – и мышка опять оказывалась прижатой лапками к снегу.

Удовлетворившись тем, что опять поймала, охотница великодушно отпускала пленницу и ждала, когда та опять побежит, чтобы тут же опять её поймать. Если же мышка лежала на снегу без движения, то Аза её аккуратно трогала лапкой, вроде как предлагала: ну – ка, беги! Чего тут разлеглась? Поиграем в кошки – мышки! И если мышка отказывалась играть, продолжая валятся на снегу кверху лапками, то Азунька её за вредность наказывала. Тут – же на месте её схрумкивала. Если же мышка соглашалась играть и убегала, то Азуня её опять же ловила и тоже схрумкивала. Конечно, здесь можно было усмотреть признаки жульничества со стороны нашей подопечной, но мы с Иваном были настроены благодушно, и слишком строго её не судили. Что с неё взять – молодая, глупая. Да и природа как – то настраивала на благодушие и терпимость.

Было тихо и безветренно. Лёгкие пушинки всё летели и летели с низкого серого неба, мягко опускались на кусты, деревья, на метёлки, торчащих из – под снега сухих злаков; на растущие вдоль дороги кусты шиповника с ярко красными, на фоне белого снега, немногочисленными ягодками. В такую погоду хорошо бродить по тайге одному. Тишина… Покой… Ходишь тихо, размеренно, ступаешь аккуратно – спугнуть боишься: птицу, зверя, а главное, боишься спугнуть что – то, притаившееся в тебе самом. А снег всё идёт и идёт. Бывает неожиданно, дурным голосом заверещит кедровка – и тут же замолчит, устыдившись неуместности своего крика в этом царстве тишины и покоя. И от этой невероятной белизны, от бесконечного, монотонного кружения лёгких снежинок, возникает гипнотическая атмосфера. И всё вокруг погружается в гипнотический сон. И вековые сосны, и молодые ели, и осанистые кедры, и едва заметные сквозь снежную пелену сопки. И сам поддаёшься всеобщему гипнозу, и уже не смеешь нарушить сонное умиротворение природы.

И именно в такие – то моменты чаще всего и встречаешь в тайге зверя. Столкнёшься нос к носу – как споткнёшься. И оцепенеешь от неожиданности. Уставишься на него, он – на тебя, и сколько простоишь так – потом никогда не скажешь: может, мгновенье, а может, несколько минут. И только когда затихнет треск сучьев и усядется снежная пыль по следу, уносящегося прочь изюбра или косули, осенит мысль: «А чего это я не стрелял?» Когда–то – сокрушаешься от своей нерасторопности, ругаешь себя на чём свет стоит, но проходят годы, и наступает время, когда легко утешишься мыслью: не убил, значит – будет жить. И славно! И отправляешься в тайгу уже не затем, чтоб наносить смертельные раны лосям или косулям, а затем, чтоб зализывать свои.

Часть 5-я

Мы подходили к Тулунскому тракту. В том месте, где лесная дорога выходила на трассу, образовался просвет, и в нём изредка можно было заметить мелькающие автомобили. Азуне к этому моменту, видать, наскучило мышковать и она занырнула в распадок. Чёрными точками на белом снегу, немым укором остались лежать её охотничьи трофеи. Правда, одну или две мышки она поначалу съела, что меня немного удивило.

Мы уже дошли примерно до середины вырубки, когда я обратил внимание на то, что на Азунькином следу, который тянулся слева от дороги вдоль распадка, краснеют небольшие пятнышки, словно, кто ягодку раздавил. Я не на шутку встревожился и было от чего. Этого ещё не хватало, чтоб единственная собачонка – и та покалечилась. Стал звать собаку. Когда Азуня подошла, я стал проверять подушечки и когти на лапах. Никаких повреждений не нашёл, всё нормально. Ничего не понимаю. Пока я проверял Азунькины лапы, Иван присел на корточки и принялся рассматривать след. Я уже отпустил собачонку, когда Иван заметил, что донышко следа чистое, никаких следов крови там нету. Видны они только в самом верху. Значит, проверять надо не подушечки, а где – то повыше на лапке. В самом деле, красные пятна располагались практически на выволоке.

Опять позвал Азу. Проверяли уже вместе с Иваном. Обследовали ноги на высоте предполагаемого повреждения. Ничего не нашли, но собачонку намучили. И как только мы её освободили, пустилась со всех ног прочь от своих мучителей. Я прошёлся по её следу и успокоился. След был чист, никаких кровяных следов не наблюдалось. Если и была там какая – то небольшая ранка, то неопасная и, видать, затянулась сама собой. Ну и слава Богу.

Семён не принимал участия в наших ветеринарных изысканиях. Он всё это время стоял рядом, наблюдал и ждал, когда мы закончим свои обследования, чтоб вместе идти дальше. Хотя идти до трасы оставалось – всего ничего. Он и сам в любую минуту мог уйти – но не уходил. Ждал. Судя по всему, тяжёлый, где – то даже опасный переход по гиблым таёжным местам, пошёл нам на пользу. Мы вместе натерпелись, намучились – и мелкие обиды, случайные недоразумения отвалились сами собой, как старая, ненужная шелуха. Обида прошла, отношения наладились, жить стало веселей. Так бывает.

Шагая по лесной дороге, я невольно бросал взгляд на следы с красными отметинами и всё пытался вспомнить: когда же Азуня здесь пробегала? Почему – то не мог припомнить её на этом месте. Собрался уже Ивана спрашивать, но тот завёл с Семёном разговор по поводу его отъезда.

– Сень, ты если решишь походить тут с ружьём – рябчики здесь, конечно, встречаются, то имей ввиду: уехать надо засветло. Потемну никто не остановится.

– Да нет, наверное, никуда уже не пойду. На тракте ждать буду… Надо как – то уехать…, – в ответе Семёна слышна была озабоченность.

– Уедешь, не сомневайся. Рассчитывать только надо на лесовозы. Эти охотно берут, – это уже я посчитал нужным вклиниться в разговор, – только надо учесть, что лесовоз резко не остановится, он обязательно проедет метров сорок, а то и больше, прежде чем стать. И тебе надо быть на стрёме, чтоб вовремя добежать. А то – зазеваешься – и уедет. Бывало и такое.

– Да, было такое, – подхватил Иван. – Он прошёл мимо, и мы решили, что всё. Что он поехал дальше… Не остановился. Мы с дуру и развернулись в сторону Тулуна – стали выглядывать новый лесовоз. На этого уже и не смотрели. А он остановился. Постоял, постоял – и уехал. Мы услышали, когда он газанул, прежде чем тронуться. Развернулись, увидели, дёрнулись к нему, но он уже тронулся и ждать не стал.

Да, чего только не случалось на тракте за многие годы, за долгие часы томительного ожидания, в надежде, что найдётся добрая душа и тебя подберёт. Я стал рассказывать один занимательный, как мне казалось, случай.

– Как – то добрался я до тракта – ну, прямо, впритык по времени. Вроде, ещё светло, но вот – вот начнёт темнеть. Надеялся, что повезёт, что успею уехать. Но надежды мои стали таять с каждой минутой. Ноябрь месяц. Дорога плохая, машины идут редко. Час стою, два стою. Так и стемнело. Ни одна собака не остановится. Я уже, на всякий случай, высмотрел сухостоину на дрова, если заночевать придётся. Притаранил к ней скат, который нашёл на обочине. Можно и прикорнуть на нём, можно и поджечь при необходимости. Не замёрзнем.

Был я с молодым кобелём по кличке Чалдонка. И понятно уже, что никто не станет, и вроде, как пора уходить с трассы и готовиться к ночевке. Но я всё тянул резину, не хотел раньше времени жечь дрова. Экономил, чтоб до утра хватило. Просто так, без огня, в тайге не усидишь, а здесь – то постоять ещё можно, хотя и подмёрзли мы основательно. Я привязал Чалдонку к лямке рюкзака, оставил на обочине, чтоб был под рукой, на всякий случай, а сам всё приплясываю вдоль тракта – то в одну сторону, то в другую. В общем, греюсь, а заодно и развлекаю сам себя, чтоб не заскучать.

И вроде, нет никакой надежды, а всё равно надеешься. А вдруг… И ведь оно случилось! Это самое – «а вдруг». Остановился молоковоз. Правда, далековато стал. Я вначале – то не поверил в такое везение, думал, тот стал по какой – то своей надобности. Бежать – не бегу, но глазами так и прикипел к нему. И он мне посигналил. И какая же удача, что Чалдонка рядом оказался! А уж как мы с ним бежали к молоковозу! Когда забрались в кабину, водитель меня и спрашивает: «Что, ночевать на трассе сильно хотел? Что ты там отплясывал? Лезгинку, или барыню? Я, понимаешь, остановился, жду, а они и не чешутся! Хотел уже уезжать. Да, дай думаю, посигналю, может, не видит»

– Да я не понял, что ты нас ждёшь… Стал – то ты далековато. Думал – по своим делам остановился. Я не поверил… Видишь, как получилось. Извини, дружище. По темну редко кто станет, сам знаешь. Я и не надеялся… Так что, извини.

– Да ладно, не извиняйся. Я поначалу и сам хотел проехать, да передумал. Пёсика твоего пожалел. Потому и стал далековато, – худощавый, жилистый водила расплылся в счастливой улыбке, повернулся ко мне, подмигнул левым глазом и приосанился, словно, хотел сказать: вот какой я молодец! Он прибавил газу, и уже по серьёзному, добавил, – собачку стало жалко. Вижу, замерзает совсем. Небось, оголодал в тайге?

– Да, есть маленько. Избегался. Работал, не лынды бил. Да и молодой ещё. Первая осень у него в тайге.

– Толковый пёсик?

– Да старается. Хвалить не хочу, но и плохого – не скажу.

– Ну и правильно. Понимаю. У меня самого такие же: кобель да сучёнка. А в тайгу не могу выбраться уже третий сезон. Работа, будь она неладна. И собаки совсем извелись – в тайгу просятся, – жаловался мне водила, с заметной симпатией поглядывая на Чалдонку, который примостился на полу у меня в ногах, положил свою большую тёплую голову мне на колени и, видать, блаженствовал в тепле и покое.

– Так что и по темну, бывает, стают, но только ради замёрзшей собаки… Сибирь – матушка, – заключил я свой рассказ.

Так, предаваясь воспоминаниям, особо не поспешая, мы продвигались к тракту, и когда до него оставалось метров 300, раздался собачий лай. Как же мы с Иваном его ждали! Лай был уверенный, призывный, словно, это не соплюха желторотая лаяла, а вполне самостоятельная рабочая собака. Поискав глазами, мы увидели справа, немного сзади, на вырубке Азуню, которая забралась на кучу хлыстов и лаяла: то вниз, в эту самую кучу, то куда – то вверх, будто, звала нас на помощь. Чернеющее на вырубке нагромождение брёвен, в котором Аза кого – то нашла, напоминало собой что – то среднее между сложенным штабелем и небрежно сваленной кучей длинномеров. И было понятно, что вывозить их отсюда никто не собирается, так здесь и сгниют.

– Нашла таки. Молодец Азуня! – радовался Иван. – Это же надо! В брёвнах нашла. Как думаешь, колонок?

– Посмотрим. Может, колонок. Может, горностай. Главное, голос подала!

– Прорезался голосок, да ещё какой! – радовался напарник.

Да что говорить, мы оба радовались несказанно. С таким нетерпением мы ждали этого лая!

– Ну что, Сень, будем, наверно, прощаться. Иван пойдёт с тобой до трассы, отправит тебя, а мне надо идти к Азуне. Лает – надо подойти, чтоб не испортить собачонку.

– Да ладно вам, мужики. Чего смеяться. Считай, на трассе стоим. Сам дойду, сам и сяду на попутку, чего тут идти. Нянька мне не нужна,– с усмешкой, но довольно твёрдо отказался от провожатого Семён и полез в рюкзак за чехлом для ружья.

– Сень, а ты не хочешь пойти с нами, глянуть, что она там нашла? Там, скорее всего, колонок или горностай. Но, может быть и соболь! Нет желания? – поинтересовался Иван. – Ты потеряешь максимум 30 минут, не больше. Время у тебя есть, с запасом.

– Да нет, пойду на трассу. Вы уже тут сами разбирайтесь, – Семён разобрал ружьё и принялся его зачехлять.

Я поглядывал на Азу, которая, аккуратно ступая по брёвнам, шарахалась по древесной куче, то в одну сторону, то в другую. Видимо, она кого – то там чуяла, и этот «кто – то», внутри штабеля не сидел на месте, передвигался. Я опасался за Азунькины ноги – рисковая барышня. Иван советовал Семёну ружьё не зачехлять, потому что на подходе к тракту, в соснячке, он обязательно спугнёт парочку рябчиков. Они всегда там торчат.

– Ништо-о-о, – произнёс по обыкновению Семён, лихо закинул на плечо рюкзак и стал с нами прощаться.

Когда мы с Иваном подходили к нашей бедовой охотнице – верхолазке, та вдруг спрыгнула с брёвен и устремилась к левому торцу штабеля, где прямо зашлась звонким, азартным лаем. Дождалась своих и осмелела. Казалось, она в любую секунду готова сцепиться с неведомым нам зверем. Мы направились к Азуне, хотели посмотреть на кого же она там лает. И в этот момент где – то внутри штабеля загремели брёвна. Мы ещё ничего не успели сообразить, как Аза рванула к противоположному торцу, где приняла бойцовскую стойку, и стала грозно, агрессивно лаять, словно, преграждала путь врагу. Видать, внутри штабеля есть пустоты, по которым и носится неведомая зверюшка с одного конца на другой, задевая при этом свободно болтающиеся концы хлыстов, которые, раскачиваясь, ударяют друг друга и издают этот гулкий, впечатляющий грохот. В том месте, где теперь лаяла Азуня, хлысты выступали тонкими концами. Можно сказать – это был хвост штабеля. Мы с Иваном, не мешкая, поспешили на помощь Азуне.

Но, как только мы оказались возле собачонки, внутри опять загрохотало, и Азуня понеслась на своё прежнее место, в голову штабеля. Мы поняли, что зверюшка в основном пугается нас. Как только мы подходим – она убегает в противоположный конец. Аза всё продолжала лаять, но уже не так злобно и агрессивно, словно, давала нам возможность сообразить, что же всё таки происходит.

Правду сказать, мы ничего не понимали. Мы считали, что в колоднике может таиться колонок или горностай. Это их излюбленные места. Но издавать такой грохот колонок никак не может, мелковат он для этого, не говоря уже о горностае. Тот, вообще, мелочь. Тогда – кто?

– Может коза раненная забралась туда? – высказал предположение Иван.

– Маловероятно,– засомневался я. – Там ведь, явно кто – то бегает. Козе там не развернуться. Надо смотреть, может, следы какие увидим.

– А если кто забрался до снегопада? Какие тогда следы?

Да, тут с напарником не поспоришь, если кто – то туда забрался до того, как выпал снег, то следов не найдёшь. Тем не менее, я отправился обследовать местность вокруг штабеля. На противоположной его стороне нашёл только Азунькины следы, других не видел. Правда, получалось, что она там пробегала дважды, и оба раза в одну сторону. На следах опять появились красные пятна, к тому же, стало понятно, что повреждена у неё левая нога. След здесь тянулся не строчкой, как предыдущий, который шёл вдоль распадка – этот шёл двойками, когда собака бежит галопом, и теперь было легко определить, где ступала левая нога, а где – правая. Судя по длине прыжков, неслась она здесь во всю прыть. От того и ранка открылась, решил я. Почему она здесь неслась сломя голову? Какая причина? Не понятно.

Мои исследования прилегающей территории ничего не дали, кто там прячется под брёвнами – не известно. Мы с Иваном подошли к лающей Азуне, и попытались заглянуть внутрь штабеля, в торце которого зияла достаточно большая ниша. Когда мы склонились и попытались что – то там высмотреть, то Азуня осмелела и со свирепым лаем, короткими рывками начала понемногу продвигаться вперёд, и тут же мы услышали изнутри злобные, сиплые звуки. Мы решили, что это – колонок. Как мы и предполагали. Правда, колонок, защищаясь от собаки, стрекочет, как сорока, здесь же никакого стрекотанья мы не услышали, но сам тембр, его сиплое звучание с какими – то кошачьими нотками – всё это навело нас на мысль, что там – колонок. Другого ничего в голову не приходило.

Возбуждённая до дрожи, Азуня всё продолжала отчаянно лаять и понемногу, коротенькими прыжками, продвигаться внутрь штабеля. Она чуяла врага, чувствовала, что тот рядом и прямо заходилась в ярости. И в какой – то момент с правой стороны вынырнула рыжая, довольно большая голова с оскаленной белёсо – рыжей пастью, которая и издавала эти угрожающие, злобные звуки. Голова высунулась достаточно высоко над землёй. Это не колонок! Это – лиса! Рыжая голова хищника то пропадала, то опять появлялась и всё время, угрожающе изрыгала из пасти сиплый, какой – то птичий, лай. Затем – и голова, и сиплый лай резко пропали. Мы напряглись, не понимали – что происходит? Но загремели брёвна, и стало понятно: лиса пустилась наутёк.

Азуня, заметив бегство врага, пустилась вслед. Но теперь она не стала оббегать вокруг штабеля, а отважно ринулась внутрь его, так же громыхая хлыстами. Я испугался за мою юную собачонку. Я что – то кричал Азуне, пытался её вернуть, но той было не до меня. Она всё ворочала брёвна и рвалась вперёд за добычей. Я, с ружьём наперевес, бросился к концу штабеля, где предположительно, должна была выскочит лиса. Она и в самом деле, громыхая хлыстами, там выскочила и рванула прочь. За ней с таким же грохотом выскочила и моя Азуня. Я вскинул ружьё. Иван закричал: «Не стреляй, попадёшь в собаку!». Лиса бежала рядом, в десяти метрах, поэтому упреждение я взял минимальное. Прозвучал выстрел, и заряд мелкой дроби (на рябчика), не успевший сильно рассеяться, вонзился в снег перед самым лисьим носом.

Надо сказать, что и сам выстрел, и упреждение – всё это происходило бессознательно, на автомате. Лиса от испуга на мгновенье застыла – на что я и рассчитывал. Секундной заминки оказалось достаточно, чтоб Азуня лису настигла и уцепилась зубами ей в надхвостье, всеми силами пытаясь удержать зверя. Но зверь есть зверь – лиса моментально развернулась и вонзила свои острые зубы в Азунькину щёку. Собачонка испуганно завизжала, свалилась в снег и отпустила добычу, при этом она отчаянно пыталась освободиться от жёсткой хватки зверя, но ей это не удавалось. И мне ничего другого не осталось как броситься юной помощнице на помощь.

Я подскочил и ткнул стволами в морду обидчице моей Азуни. Ткнул я коротко, не сильно, боялся ружьё повредить, но этого хватило. Лиса бросила терзать Азунькину щёку и оскалилась на меня. Тут подскочил Иван и наступил валенком зверине на шею. Азуня всё ещё лежала на снегу, опасливо поглядывала на обидчицу и поскуливала то ли от боли, то ли от обиды…

«За что? Я ведь делала всё правильно!» – слышалось в её жалобных щенячьих всхлипах.

Иван предложил мне поискать хорошую палку, чтоб не портить шкурку выстрелом. В то время лиса была в моде, её носили. Я окинул взглядом занесённую снегом вырубку – тут не только хорошей палки, тут никакой не найдёшь. Вообще, таёжники ходят постоянно с топором, в том числе и для того, чтоб зимой не замёрзнуть в тайге, если придётся заночевать. Не так просто, в занесённой снегом тайге, найти дрова, чтоб запастись ими на всю ночь. И в этом деле первый помощник – топор. Сухостоину всегда найдёшь, сколько бы снега не навалило. Найдёшь, свалишь топором, и будешь до утра греться, подставляя огню то спину, то грудь, то левый бок, то – правый. И так всю ночь, до утра. Уснуть – не уснёшь, подремать – подремлешь, и не замёрзнешь – это главное.

Сама идея разобраться с лисой с помощью хорошей палки, мне не казалась удачной. Я переломил ружьё, достал из левого ствола дробовой патрон – два нуля (на глухаря), ножом выковырял картонную прокладку и высыпал на ладонь дробь. Затем, три дробины вернул обратно в гильзу, остальные выбросил на снег. Достал из кармана лоскут тонкой ткани, оторвал от неё ленточку, и просто воткнул её в гильзу, чтоб не высыпались мои три дробины. Тонкая ткань, вроде ситца, всегда в кармане. Её накидываешь на ноготь большого пальца и этим ногтем, покрытым тканью, чистишь мездру беличьей шкурки во время долгих, однообразных хождений по тайге.

Трёх дробин хватило. Дело было кончено. Лиса оказалась мощным лисовином. Пышный , скорее не рыжего, а песочного цвета мех, смотрелся красиво и очень достойно. Густая длинная шерсть на концах была совершенно седая. И эта седина, щедро рассыпанная по золотисто – песочному фону, придавала меху особую красоту – сдержанную и благородную. На таёжном пушном промысле бывает всякое: случаются удачные трофеи, случаются – так себе. В этот раз повезло, добыча, по тем временам, была ценная. Но в данном случае, всё это было не самое главное. Главное – нас ждал сюрприз.

Дело в том, что у нашего красавца лисовина не доставало одной лапы. Вместо положенных четырёх – у него их было три. Левая задняя нога его в месте скакательного сустава заканчивалась культей. Травма была свежая, культя ещё кровоточила, и стало понятно, что след с красными пятнами был не Азунькин, а лисий. Мы с Иваном ошиблись, приняв его за Азунькин. По глубокому сыпучему снегу – это не трудно. Лайка молодая, стройная – следы оказались схожие. Зато теперь многое прояснилось. Видать, Азунька, где – то прихватила лиса, когда тот мышковал, или отлёживался в укромном месте. Тот, в обычной ситуации, ушёл бы от неё в тайгу, на этом бы всё и закончилось. Но теперь, он почувствовал, что ему на трёх ногах от собаки не уйти и заскочил в колодник. Наверняка, он в нём раньше бывал и всё про него знал.

Но самое удивительное в этой истории было то, что лапу лисовин отгрыз себе сам. Это стало понятно, когда я заметил на его голени проволочное кольцо. Видать, зверь случайно попал ногой в заячью петлю. Сама петля была несколько необычная. Как правило, на заячьи петли идёт не ржавеющая проволока из нихрома. Эта же сделана была из обычной обожжённой черняшки, местами приржавевшая, заметно толще стандартной. Попав в петлю, лисовин, конечно, пытался освободиться, и кто знает, сколько он там на привязи просидел? Видать, не одну ночь. В конце концов, он отгрыз себе лапу по скакательный сустав. Но это ему не помогло. Дело в том, что постоянно дёргаясь, он сильно затянул петлю, которая находилась на голени, как раз над суставом. Но, на беду зверя, сустав оказался шире голени, и выдернуть повреждённую культю из петли у него так и не получилось.

Видать, он продолжил попытки освободиться, и старая проволока, неизвестно кем и когда поставленная, в конце концов, оборвалась. Вернее, она обломилась у самой петли, где остался маленький кончик, загнутый крючком. За этот– то крючок и зацепилась, небольшая по размеру, петельная проушина, в результате чего, проволочное кольцо зафиксировалось и оставалось на голени лисовина. И, благодаря этому обстоятельству, мы смогли разобраться в этой непростой удивительной истории.

Мы возвращались в зимовьё. Мы знали – Семён уехал. Иван нарочно сбегал на трассу, чтоб удостовериться в этом. А мы шли и всё говорили, говорили – это какая же невероятная жажда жизни, какое неодолимое стремление к свободе в диком звере, что он сам себе отгрызает ногу. Вот он, удивительный, свободолюбивый и суровый дикий мир.

И надо сказать, впоследствии, если выпадал подходящий случай, то я с удовольствием рассказывал эту необычную, как мне казалось, романтическую историю. Слушатели мои, как правило, принимали её с интересом, при этом обычно они разделяли мой несколько романтический взгляд на произошедшее.

И вот как – то ехал я на чунской электричке, возвращался с охоты. Напротив меня сидел немолодой уже мужчина, лет шестидесяти. Невысокого роста, худощавый, смуглый. По его осанке, по тому как он себя держал, можно было с уверенностью сказать: мой попутчик из тех, кто знает себе цену. Зря болтать не станет. Мы и ехали молча. Довольно долго. Соседей рядом никаких не было, и наше молчание через какое – то время стало заметным и даже неловким. И естественно, что в какой – то момент у нас с попутчиком завязался разговор. Я ехал с ружьём, и он спросил: как охота? Куда я ходил? Вскоре я понял, что эти места он хорошо знает, что охотник он с большим опытом и пониманием. Слово за слово, мы разговорились.

Долгая дорога, однообразный привычный стук вагонных колёс, проплывающие за окном знакомые таёжные пейзажи

– всё это располагало к неспешному, обстоятельному разговору о тайге, об охоте. Какие – то случаи вспоминал мой попутчик, я же рассказал ему историю с лисовином.

– А что, – говорит мой собеседник, – петля ему ногу пережала, кровь перестала поступать. Да ночью ещё и приморозило, нога онемела – он её и отгрыз, как сучок.

Я был ошарашен его объяснением. Так всё просто. И никакой романтики, одна проза жизни. Должен сознаться, что я после этого случая, рассказывать историю с лисовином стал намного реже, а если и рассказывал, то уже без прежнего пафоса.

С тех пор прошло немало лет, и я давненько уже перешагнул возраст моего попутчика по чунской электричке, и по – прежнему, нет у меня никаких сомнений в правдивости его рассуждений о том, что всё обстояло просто: онемела лапа, и отгрыз он её, как сучок. Но, нет – нет, да и возникнет у меня вопрос: а как же с собаками? И мои собаки, и собаки моих знакомых охотников в тайге нередко попадали в заячьи петли. Но никогда я не слышал, чтоб промысловая собака, попавшая в петлю, отгрызла себе ногу. В петлю…– не в капкан. Там совсем другая история.