Kitobni o'qish: «Ти-ли-та. 1, 2 части»
Часть 1-я
На фото: бабушка Мария Ивановна, мама Лидия Степановна, брат Славик и я у бабушки на руках.
Попалась мне в интернете знакомая фамилия. Фамилия, в общем, простая, но не очень распространённая, поэтому я и обратил на неё внимание. Мало того, совпадали и имя, и отчество. И даже – год рождения. Это мог быть друг моего раннего детства. Настолько раннего, что воспоминания о тех временах – такие давние, такие далёкие, словно из паутины сотканы, хрупкие и своевольные – откуда-то возникают и в тот же миг куда-то пропадают.
И порой кажется, что всё это, если и было – то было не со мной…
А если не со мной, то почему же так щемит что-то в груди моей, почему так трепетно откликается душа моя на эти давние, размытые временем картинки далёкого прошлого?..
Предполагаемый друг детства встретился мне в социальных сетях. По фото на его странице определить – тот ли это человек, которого я имею в виду, было невозможно. Слишком много лет прошло. В памяти моей возникал чумазый, простой и доброжелательный деревенский мальчишка, с фотографии же на меня смотрел – солидный, интеллигентной внешности, мужчина. Мужчина в годах, но моложавый. Там же, на странице, была размещена информация о том, что он является Президентом ассоциации электронных платежей Украины.
Я написал ему несколько строчек о том, что давно живу в Сибири, но детство моё прошло на Украине, и что в детстве у меня был друг – полный его тёзка. Указал точное место, где и прошло это самое детство. В общем, объяснил своё появление на его странице. Моё краткое послание не предполагало обязательного ответа. Но, правду сказать, я ждал ответа. Я надеялся, что всё – таки это был мой друг, и как – то он откликнется. Хотя вполне допускал, что человек из социальной сети – просто однофамилец.
Но, как бы там ни было, эта история что – то во мне разбередила. Задела внутри какую – то струну, и та откликнулась светлым, немного печальным звоном. И, может, от этого звона, а, может, от чего другого – ко мне стало являться мое прошлое. Прошлое заговорило со мной. Заговорило голосами родителей, брата, бабушки, соседей… и друга Мини.
Мы жили на Украине, в селе с симпатичным названием Большая Пятигорка. Никаких пяти гор в селе и даже в окрестностях не наблюдалось, но почему-то оно так называлось. Бог знает почему. Зато в нескольких километрах от нашего села находился военный аэродром. Там стоял авиационный полк, там служил мой отец. Он прыгал «на парашюте». После войны трое друзей из лётной части, расположившейся по соседству, женились на девушках из нашего села. Надо отметить – друзья, как это нередко случается, были совершенно не похожие друг на друга. Николай – большой и добродушный, родом он был с Урала; Иван – маленький, но очень солидный – из Старой Руссы. Третий родом был из Кавказа, среднего роста, худощавый и шебутной ( до войны успел покуралесить в Новочеркасске и Ростове) – это и был мой отец. Что бы ещё следовало отметить: все три девушки, три невесты – были учительницами. Оно и понятно: авиаторы – элита армии – на ком попало не женятся.
Уходя на прыжки, отец нам с братом сообщал: какого цвета парашют будет у него в этот раз, видимо, у него была возможность выбора. И вот, когда в небе над селом начинал кружить долгожданный серебристый самолёт, мы с братом выбегали во двор и, задрав головы, ждали, когда из него начнут появляться парашютики. В какой-то момент маленькие фигурки начинали отделяться от самолёта – и тут же над ними волшебным образом распускались белые зонтики. Славик, мой старший брат, считал громко вслух – он уже умел считать. Я так же громко повторял за братом: Один! Два! Три! Четыре!
Славик был старше меня на два года и являлся для меня большим авторитетом. Разговаривал он всегда очень серьёзно и рассудительно, был не суетлив и преисполнен какой-то значимости. Он знал себе цену – и взрослым приходилось с этим считаться. Если требовалось что-то подать, принести, то посылали обычно меня. Славика не беспокоили. Я же опрометью бросался выполнять поручение, безмерно счастлив тем, что мне доверили принести кружку или веник.
Плывут в небе белые одуванчики. Мы оба нетерпеливо ждём, когда же появится НАШ парашют. Славик всё считает. Он уже не кричит, видимо, подустал, я же просто смотрю в голубое небо, и меня завораживает процесс: как из ничего вдруг возникает белый купол, как покачивается под ним человечек сразу после раскрытия, но быстро выравнивается и дальше висит ровно, словно игрушечный оловянный солдатик. Как плывут они в вышине, тихо и плавно, и все – в одну сторону, друг за дружкой.
Все парашюты белые,и вдруг распускается в небе, праздничным салютом, оранжевый купол! Прямо над нашим домом! Прямо над нами! Славик кричит: « Папа! Наш папа!» После возгласа брата я понимаю, что это "наш парашют", и подхватываю: «Папа! Наш папа!» Мы с братом несёмся по огороду вслед за оранжевым парашютом. Мы бежим, мы кричим и машем руками, умоляя папу сесть к нам на огород! Мы с братом бежим мимо сада, где у нас вишни и сливы, а посредине яблоня – белый налив. Сразу за садом несёмся по тропе круто вниз – наш огород с горкой! О! Какая – это радость! Куры с испуганным кудахтаньем разлетаются в разные стороны! Серко на цепи во дворе заходится громким лаем, то ли радуется вместе с нами, то ли наоборот: сильно обижается. Ему, наверное, тоже хотелось бы с нами пробежаться, а не сидеть на привязи. Соседка справа, баба Галенка, которая в огороде долго стояла «к верху домиком», распрямилась и тоже, задрав голову, смотрит в небо, левой рукой прижимая к туловищу охапку бурьяна, а правой – делает козырёк над глазами. Мы добегаем до куста и останавливаемся.
Ивовый куст в конце нашего огорода служит нам ограничительным знаком. Мне бы очень хотелось бежать дальше, до самой речки. Но нам без родителей дальше куста нельзя. Об этом мне напоминает Славик. Делает он это строго и поучительно. Мы какое-то время стоим и провожаем взглядом парящий в небе оранжевый купол; а под куполом – маленькая фигурка, и это наш папа! Это наш папа парит высоко в небе, постепенно снижаясь, над речкой, над колхозными полями, над фруктовым колхозным садом – в сторону аэродрома, где и приземляется, но нам этого уже не видно. Мешают деревья того – же колхозного сада. Мы снова несёмся по тропе, но теперь уже домой: нас распирают эмоции! Нам надо немедленно рассказать всё – бабушке, маме. Да всем, кто готов нас слушать!
Когда мы, запыхавшись, добежали до сада и остановились, чтоб перевести дух, с крыши соседнего дома нас радостно приветствовал белый аист звонким клекотом и киванием головы. Славик в ответ закричал:
–Боцюн, боцюн, вылый воду! Чы на дощ,чы на грим, чы на блыскавку!
Аисты были наши соседи, только с другой стороны от бабы Галенки. Они жили на крыше дома моего крёстного, дядька Ладька. Крёстный у меня был самый лучший: он делал мне кнуты из кожи, которую сам и выделывал. Во время войны он попал в плен к немцам – работал у хозяина, где и научился выделывать кожу. Из этой кожи – сырца крёстный делал красивую упряжь для колхозных лошадей, а из обрезков получались мне кнуты. Многое умел мой крёстный. Он меня подстригал, и я совсем не боялся, потому что стриг он совсем не больно, мастерил для меня красивые скворечники и всегда защищал, когда бабушка меня ругала. Они с женой Милей жили вместе с его родителями – бабой Мотрой и дедом Артёмом.
Детей у крёстного с Милей не было – он очень горевал по этому поводу и даже завёл у себя на доме аистов. Сделал он это очень просто: поднял на крышу и закрепил там колесо от телеги, и аисты прилетели и поселились. Каждое лето они выводили птенцов, старательно растили своих деток, по целым дням неутомимо носили в клюве еду своему потомству, но почему – то так и не принесли они крёстному и Миле ребёночка. Зато жил с ними мальчишка, мой друг и ровесник, Миша.
Мишка был сыном сестры крёстного, Ольги. Сама Ольга жила отдельно от них, но поскольку целый день пропадала на работе в колхозе, то мальчишка был предоставлен деду и бабе. Мы с Мишкой были большие друзья, а кривоногая баба Мотра была нашим атаманом. Видать, мы с Мишей были единственные, кем она могла покомандовать. Вот и командовала, и всё воспитывала. А мне так даже часто грозила отрезать "петуха" своим острым ножиком, главное, всегда находила причину, чтоб прицепиться. Главное, её никогда не поймёшь: правду она говорит или шутит. Честно сказать, я побаивался, но и посоветоваться с кем – то тоже было боязно: ещё засмеют.
Я всё – таки спросил у мамы, я знал, что она насмехаться не станет. Мама сказала, что это шутка и не надо ничего бояться. А баба Марика, видать, подслушала наш разговор и… началось! "Обязательно отрежет и правильно сделает", потому что я будто бы потоптал грядки, переломал луковые перья! Я, конечно, ответил бабушке, что никакие грядки я не топтал, а истоптал их наш петух, потому что я сам его там видел. Потому что, когда я пошёл за бумажным самолётиком, который туда случайно залетел, и возвращался с самолётиком обратно, то заметил, что некоторые листики лука, почему – то упали. И я их всех поднял и поправил. А петух, когда ходит, то он, конечно, ничего не поправляет. И вообще, никаких перьев я там не видел. Хорошо, оказалось, что мама петуха тоже там видела, на грядках. А я догадался, что бабушка специально меня пугает из – за своих дурацких грядок.
Надо сказать, что баба Мотра была натурой творческой и частенько устраивала у себя во дворе представления. А мы с Мишей были у неё главными артистами. Мы с Миней (так я его тогда называл) танцевали, а баба Мотра нам играла. Какие же танцы без музыки?! Она же организовывала нам и зрителя. Созывала соседей, которые заходили во двор, усаживались на скамейку и на брёвна, сложенные в штабель тут же, во дворе. Мужики курили папиросы, деды – самосад, женщины лузгали семечки. В какой – то момент баба Мотра поднимала свои руки со скрюченными пальцами на уровень головы, и мы с Миней выходили на «сценическую площадку», кланялись публике – и уже был успех. Нам хлопали – мы опять кланялись,публика смеялась.
Наконец баба Мотра начинала хлопать в ладоши и напевать: «Ти-ли, ти-ли, ти-ли-тА, ти-ли-тА, ти-ли-тА!» Мы с Миней пускались в пляс. Зрители тоже начинали прихлопывать в такт «ти-ли-те», но пела всё же одна наша наставница – остальные, наверное, не знали слов. Из – за этой её "ти-ли-ты", я называл бабу Мотру ТилИтой.
Танцуя, мы с Миней очень старались – нам нравилось выступать, нравилось одобрение взрослых, нравились смех и аплодисменты зрителей. А ещё нравилось ощущать себя в одной команде со взрослым человеком, с бабой Мотрой. Иногда в наше дворовое представление включались "артисты на крыше". Это аисты начинали звонко стучать, будто кастаньетами, своими длинными красными клювами. При этом они макушки закидывали себе на спину, а клювы задирали в небо, и весёлая, залихватская дробь разносилась по всей округе. Публика возбуждалась: слышались комментарии, сравнения, шутки, смех.
Мы всё это принимали на свой счёт и старались ещё больше. В финале Миня падал животом на брёвна, я же валился навзничь, прямо на землю. Мы, конечно, уставали, но я думаю, что всё – таки больше придурялись, валясь с ног. Мы поняли, что публике это нравится. И в самом деле, зрители принимали наши дурачества одобрительно. "Вот это танцы так танцы! До упаду!" – неслось из "зрительного зала". Нам это нравилось. Все артисты одинаковы. Все жаждут успеха!.. Славы!.. Признания!.. Мы с Миней не были исключением.
Баба Мотра торжествовала! Была она личностью примечательной, натурой артистической, хотя внешне на артистку мало походила. Разве что на Чарли Чаплина. Ступни ног у неё были сильно вывернуты наружу, как и у великого комика. Но только у того – понарошку, а у неё – по – настоящему. Поэтому и передвигалась она утиной походкой, комично дёргаясь и опираясь на палку, чтоб не упасть. Иногда, правда, падала и с палкой – это случалось, когда ей приходилось убегать от деда Артёма. Дед был инвалид, без одной руки, но оставшейся иногда её поколачивал, при этом обзывал еврейской батрачкой. В молодые годы Мотра работала в еврейской семье, в городе Бердичеве, что и припоминал ей в минуты гнева суровый муж. Она же очень любила рассказывать о тех временах, делала это всегда увлечённо, с удовольствием, словно купалась в своём городском прошлом, таком непохожем на всю её остальную жизнь. Героем её рассказов обычно выступал чудаковатый мальчишка – недотёпа, сын её хозяев, людей известных и уважаемых в городе.
И вот, этот лоботряс постоянно умудрялся своих родителей прилюдно опозорить, поставить в дурацкое положение – так считала Мотра. Рассказывая всякие смешные истории, баба Мотра очень увлекалась и начинала изображать всё в лицах, и проделывала она это так комично, так уморительно, что мама и бабушка смеялись до слёз, в самом прямом смысле – им приходилось эти слёзы утирать. Рассказывая очередную историю, баба Мотра в какие – то моменты прибегала к еврейскому языку. Она делала паузу, физиономия её приобретала важное, значительное выражение, от чего становилась ещё комичнее – и она изрекала слово, или даже целое предложение на идиш. Видно было, что она этим своим знанием "иностранного языка" очень гордилась. Понять её можно – и Мотра, и моя бабушка, и большинство их подружек – все были неграмотные.
А нападки злого деда, его однорукое рукоприкладство, близко к сердцу бабка не принимала. И хоть при побеге от разгневанного мужа, случалось падать ей куда придётся: то в бурьян, то в пыль, то в грязь, – духом всё – таки она не падала. В отместку же обзывала деда "старой сквалыгой". Рассказывала, как тот ни свет ни заря прямо на полатях закуривает свой вонючий самосад и начинает кашлять. "И бухтит, и бухтит. И вылетает у него: и сюдою, и тудою",– баба уморительно показывала, откуда вылетает. Все смеялись.
Была она – скоморох в юбке, и скоморошество её проявлялось при всяком удобном случае.
Как – то пошли мы с отцом за водой. Отец в военной форме, справа на груди медали: "За отвагу", "За боевые заслуги", "За победу над Германией", слева орден Отечественной войны и значок " парашютист – инструктор". В одной руке он несёт ведро, другой держит меня за руку. Подходим к колодцу – он как раз напротив дома крёстного. Отец на верёвке спускает ведро в колодец. Я на какое – то время предоставлен сам себе. Поворачиваюсь лицом к дому крёстного, и вижу плутоватую физиономию бабы Тилиты: глазки прищуренные, хитрющие, физиономия шкодная, рот до ушей. Она выглядывает в щель приоткрытой глухой дощатой калитки, заговорщицки подмигивает мне и беззвучно начинает изображать хлопанье в ладоши.
– Я не хочу танцевать, – говорю я ей. Она прячется. Я отворачиваюсь, но меня словно магнитом тянет туда посмотреть. Я тихонько поворачиваюсь – баба Тилита в приоткрытой калитке улыбается мне своим беззубым ртом. Затем начинает делать вид, что хлопает в ладоши. Мало того, она ещё и плечами начинает подёргивать будто пританцовывает.
– Я не хочу танцевать! – опять повторяю я ей, но уже достаточно громко. Отец обращает внимание на мои слова и поворачивается в ту сторону, куда смотрю я. Но там уже никого нет, калитка закрыта. Он продолжает своё занятие, я же напряженно всматриваюсь в калитку. И она тихонечко приоткрывается. И опять – эта плутоватая физиономия. Теперь она не только делает вид, что хлопает в ладоши, но ещё и шевелит губами, будто напевает: « ти-ли, ти-ли, ти-ли-тА, тили – та, тили -тА».
– Я не буду танцевать! – кричу я уже во всю мочь.
– Так не танцуй, кто тебя заставляет танцевать?– Отец не может понять, что происходит.
– Вон, баба Тилита заставляет,– я показываю рукой на калитку.
Отец одной рукой держит верёвку с ведром, а сам опять разворачивается к дому крёстного. Но шкодливая бабка успевает спрятаться.
– Какая баба Тилита? Нет там никого! Ты чего это выдумываешь! – в сердцах выговаривает мне отец и опять поворачивается к колодцу. Он вытаскивает ведро с водой, берёт меня за руку, и мы направляемся домой. Меня непреодолимо тянет посмотреть в сторону дома крёстного. Мы идём с отцом, калитка закрыта, мы проходим мимо.
Голова моя свёрнута набок, я, словно загипнотизированный кролик, не могу оторвать взгляд от злополучной калитки. И вдруг – уже не в калитке, а над глухим дощатым забором, над моей головой, вижу я две беззвучно хлопающие ладоши со скрюченными пальцами, которые двигаются вместе с нами, сопровождают нас! Требуют танца! Это меня доканывает…
– Я не буду танцевать! Я не хочу танцевать! Я не бу-у-ду! – ору я в истерике и топаю ногами. Я никак не успокоюсь. Да и кто бы смог вынести подобное?! Встревоженный отец приводит меня домой и начинает рассказывать о том, что со мной что-то случилось. Но бабушка и мама сразу поняли, что произошло – пообещали мне бабу Тилиту хорошенько поругать за её глупые выходки – и я успокоился.
Часть 2-я
На фото: я и мой старший брат Славик, 1952-й год.
А баба Мотра потом ходила и всем рассказывала про этот случай – мне это совсем не нравилось. И уж совсем я не мог понять бабушку и маму, которые тоже хохотали, слушая старую плутовку. Тем более, что она всё рассказывала совсем даже не так, как было на самом деле.
Тем более, что она всё грозилась отрезать мне петуха. Достаю я к примеру свою кошку Антонину за хвост из-под кровати. Чтоб поиграть с ней. Тут эта бабка – сразу: немой язык, немой язык! "Вот отрежу тебе петуха, чтоб знал, как немой язык обижать, божью тварь мучить» – и сразу нож искать по всем своим карманам!
Или бросил я у себя во дворе маленьким камешком в петуха. Совсем маленьким. Просто захотелось проверить, попаду или не попаду. Попал. Прямо в грудку. А петух этот – кувырк на спину и давай сучИть ногами. Посучил, посучил и затих. Лежит себе на спине, будто уснул. Даже глаза закрыл. Ещё и лапки сложил на груди. Тилита прямо со своего огорода увидела и кричит: «Ты бандит, ты зачем петуха убил! Вот я возьму сейчас свой острый нож да и отрежу тебе… Будешь знать, как обижать немой язык!» Этот её «немой язык» – ох, и надоел он уже мне!
Я, правда, и сам испугался. Я не думал, что так получится. Я же не специально. Я, вообще, думал, что не попаду. Вообще – то, если по – честному, то этот петух… Так ему и надо! Потому что – он первый начал! Я когда маленький был, ещё в прошлом году, то мне не разрешали заходить в туалет, который у нас стоял за сараем. Боялись, что я провалюсь в дырку. И мне приходилось присаживаться в огороде, напротив сарая, рядом с навозной кучей. И каждый раз, как только я приседал, этот петух проклятый взлетал мне на голову и начинал клевать, да ещё и царапать когтями.
Конечно, пришлось нам с бабушкой помучиться, пока мы его не отучили быть таким забиякой. И очень помог нам в этом деле бабушкин ухват. Как только мне надо было на двор, вернее, на огород возле навозной кучи, то бабушка быстренько совала в руки мне ухват. Оказывается, ухваты очень даже хорошо помогают от петухов. И теперь он на меня совсем не налетал, и я на него почти что не обижался. А бросал я камешек только для того, чтоб проверить: попаду – или нет.
А баба Мотра кричит, будто её режут: « Воды! Воды дай ему, может, оживёт». Я рванул к деревянной бочке с водой, которая стояла у нас на углу дома, сделал ладоши черпачком и набрал воды. Затем подбежал к петуху – и возникла проблема. Петух всё лежал с закрытыми глазами и совсем не собирался пить доставленную ему воду. Я растерялся и не знал что делать.
– Растопырь ему клюв и капни туда водички! – всё командовала баба Тилита.
Ага! Командовать легко, а как это сделать, когда руки у тебя заняты. Как ему клюв-то растопырить, и чтоб воду не пролить? Я конечно, сообразил. Я набрал из ладошек в рот воды, а руками открыл ему клюв. Затем нагнулся поближе к петуху и попытался вылить изо рта воду прямо ему в глотку. Большая часть воды пролилась мимо, но какая-то туда всё – таки попала. Вода была сильно вонючая, но петуху помогла – она почему-то всегда вонючая в этих деревянных бочках. Петух открыл глаза и удивлённо уставился на меня, затем моргнул раз, другой. И вдруг- как дёрнет клюв из моих пальцев, да как дунет в огород!
– Во, какой шустрый! Во, какой молодчина! Вона, как побежал! – счастливая баба Мотра восторгалась убегающим петухом, будто это она сама его спасла.
Когда надо мной все хихикали, и больше всех – брат мой Славик, то один Миня не хихикал. Он даже не заметил этой глупой, нехорошей истории, когда я не хотел танцевать. Я так думаю, что Миня был всё – таки главным в нашем танцевальном дуэте. Я же шёл вторым номером. Но надо отдать должное моему товарищу, он этим не кичился и нос не задирал. Мне нравилось с ним играть, а ещё Миня угощал меня грушами.
У нас росли яблони, сливы, вишни, но груш не было. Когда – то были, но их вырубили. Бабушка растила маму одна. Дедушку моего Степана в 19-ом году прямо у нас во дворе застрелил его перевошний брат, при разделе имущества. Что это за брат такой – перевошний – я не знаю. Теперь и спросить некого. Всё случилось у бабушки на глазах, которая в тот момент держала на руках двухнедельную дочь, мою маму. И жили бабушка и мама вдвоём, жили бедно, считали каждую копейку. Четыре груши срубили ещё до войны, чтоб меньше платить налог, который начислялся не только на всю живность, но и на фруктовые деревья. Это мне рассказывала баба Марика. Вообще – то, бабушку мою звать Мария Ивановна, но все почему – то называли баба Марика.
Так что груш у нас не было, а я их очень любил. Выручал меня Миня. У них возле дома росла большая старая груша, с которой спелые плоды сами падали на землю. Миня собирал их и приносил мне. Подсказывала ему так поступать всё та же баба Мотра. Один раз я сам случайно услышал это, когда с ухватом сидел возле навозной кучи. А она говорит: «Миша, смотри, какая хорошая груша упала, – и показывает своей палкой на землю. – Подними её и отнеси другу своему. Он любит». Эту бабу Тилиту, вообще, было не понять: сама ненавидит меня, сама так и хочет покалечить своим дурацким ножиком, и сама мне груши посылает.
– Костик! Костик! К тебе Мишка пришёл! – слышу мамин голос со двора.
– Ты посмотри, какую он тебе грушу принёс! – Я выбегаю из избы во двор, и вижу Миню.
– Кося, я пинёс тебе пелу усю! (Костя, я принёс тебе спелую грушу), – говорит своим сипловатым, словно простуженным голосом Миня, и протягивает увесистый краснобокий гостинец.
Я тут же пытаюсь откусить, но – безуспешно. Груша слишком большая, и в рот не даётся. Зубы скользнули и откусить не получилось. Но дело поправимое: я успешно прогрызаю поперечную бороздку на боку груши, и теперь – откусить – плёвое дело. Я откусываю и предлагаю откусить Мине. Миня тоже откусывает, и я предлагаю откусить маме. Мама тоже откусывает, но мне почему-то кажется, что откусила она не по правде, а понарошку.
– Ой, какая вкусная груша! Да какая сладкая! – мама так хвалит грушу, что у меня тут же пропадают все сомнения. Я просто счастлив,что маме понравилась Минина груша. Миня расплывается в улыбке – он тоже рад.
Мы предлагаем ещё бабушке откусить, но та отказывается, говорит, что она бы с удовольствием, но нет зубов. При этом бабушка берёт мою руку с грушей, подносит к своим близоруким глазам, внимательно рассматривает, одобрительно покачивает головой и тоже очень нахваливает грушу.
Я и брату Славику предлагаю откусить, но только с моих рук. Я хорошо понимаю, что брат – это не бабушка, и зубов у него – полный рот. Правда, откусить из моих рук у него не получилось. Груша не кусалась, а выскальзывала из зубов. Он стал меня ругать, что я не правильно держу. Пришлось отдать ему эту грушу, чтоб он уже нормально откусил. Да и не жалко. Вот кому наша груша совсем не понравилась, так это моей кошке Антонине. Какие только варианты мы ей не предлагали. И целую грушу, и кусочками, которые мы ей наоткусывали. И даже пытались ей воткнуть в рот небольшой кусочек. Всё равно есть не стала. То ли мышей наелась, то ли груша ей всё – таки не понравилась.
Надо сказать, что кроме бабы Мотры у нас с Миней был ещё один атаман. Это была старшая сестра моего друга Райка. Она была уже большая. Ей, наверное, было уже 13 лет. Для нас она была почти взрослая, но вместе с тем – была своя. Отец Райки погиб на фронте. У Мини был другой отец, но он тоже с ними не жил. Он их бросил и ушёл к другой женщине.
Однажды мы с Миней играли у нас во дворе. Прибежала запыхавшаяся Райка и сказала, что по нашей улице идёт плохой дядька, и мы с Миней должны бросать в него «грудками» (комья засохшей земли) и обзывать. Обзывать надо было словом: Палуда. Что такое Палуда, она нам не объяснила, да мы и не спрашивали. Я и теперь не знаю, что это слово обозначало – может, прозвище, а, может, и фамилию. Она только потребовала, чтоб мы повторили за ней это слово. Мы повторили как умели. Райке не понравилось. Она опять заставляла нас повторять. Затем выскочила на улицу и притащила несколько грудок, которые сунула нам в руки.
Тем временем на улице в поле нашего зрения появился молодой мужчина. Был он среднего роста, стройный. Приветливо здоровался с соседями, которые ему так же приветливо отвечали. Райка нам сказала, что это и есть тот плохой дядька, в которого надо бросать грудки. Мне он совсем не показался плохим. Я не мог решиться бросить что – то в него да ещё и обозвать. Миня, судя по всему, то же не готов был к подобным действиям. Но Райка прямо силком вытолкнула нас со двора, говорила, что мы будем не хлопцы, а будем – трусы, если испугаемся.
А главное, она нам сказала, что взрослые нас ругать за это не будут, а наоборот, даже похвалят. А ещё, может, даже купят нам конфет. Потому, что он очень плохой. Она тут же побожилась, что не врёт, и мы с Миней побежали вдогонку за плохим дядькой. Мы стали бросать в него грудками и обзывать. Я не знаю, как обзывал я, но Миня кричал: «Уда! Уда! Уда!» Мужчина оглянулся и спросил нас: «Ребятишки, вы чего?» Мы с визгом бросились бежать. Как только он пошел, мы опять его догнали и принялись обзывать, бросая в спину комья и подсохшие конские шевячки, которые подбирали тут же, на дороге. Он опять остановился, повернулся к нам и спросил: «Мальчишки, почему вы так делаете?».
Он нам улыбался, он совсем был не страшный, но мы, почему-то опять с визгом бросились бежать. Мы больше не хотели его обижать, но Райка опять нас уговорила. Когда мы в очередной раз подбежали к мужчине, он развернулся к нам и стал внимательно смотреть на Миню. Он спросил: «Мишка, это ты? Ты же Мишка? Мишка, да? Скажи?» Миня молчал. Тогда мужчина стал спрашивать меня: «Хлопчик, скажи, как твоего друга зовут? Мишка его зовут? Правда? Мишка?» То что чужой человек знал, как зовут моего друга, почему-то меня напугало. Я закричал: «Миня, беги!» И сам бросился наутёк. Миня тоже побежал. Когда мы добежали до моего двора, то остановились и стали наблюдать за плохим дядькой.
Плохой дядька почему – то остановился и не шёл дальше. Он, наоборот, начал к нам подходить, и всё просил Миню подойти к нему. Когда он заметил, что мы сейчас бросимся в бега, то присел на корточки прямо на улице и всё говорил: «Мишка, не бойся меня. Не бойся, я же твой папа. Подойди ко мне, не бойся». Он всё звал и уговаривал Миню. Он и меня спросил: боюсь ли я его? Я сказал, что не боюсь.
– Вот видишь, друг твой не боится меня. И ты не бойся, подойди ко мне.
– У меня сейчас нет конфетки, – он постучал себя двумя руками по карманам, – Мишка, подойди, я тебе денежку дам. Тебе купят конфет. Мишка, сыночек, подойди ко мне. Не бойся.
Он всё сидел на корточках посреди улицы, и уговаривал Миню подойти к нему.
Райка, которая пряталась у меня во дворе, выглянула из калитки и скомандовала нам идти домой! Всё произошедшее с плохим дядькой было непонятным и немножко тревожным. И мы охотно исполнили Райкино приказание, оставили мужчину, сидящего посреди улицы , и побежали в дом искать кошку Антонину, которая, несмотря ни на что, умудрялась нас терпеть.
Конечно, Райка нас обманула. Никто никаких конфет нам не купил, но никто и не ругал. Взрослые активно обсуждали появление Палуды на нашей улице. Все сходились в одном: негодяй! Как он посмел? Бросил жену, ребёнка… И ходит тут. Где у человека совесть? Получалось, что Райка была права. Дядька всё-таки был плохой.
