Kitobni o'qish: «Север»

Тарахтение, спешка, мелкая ругань – составные части движения и радостного томления перемен. Тем более приятного, когда без твоего действия десятки и сотни километров проскальзывают вне: можно заглядываться. В спешной суете не всякий чувствует перемену, не настроившись на жизнь и лишь от неё убегая.

Забравшись с чемоданом, простым и даже, может быть, огорчительным, я быстро стал протискиваться в узком коридоре, одновременно смотря на номерки над дверями: первый, второй, третий… пятый… восьмой, девятый – моё. Запнувшись о тревожность, всё перепутал и не ставил чемодан, не открывал дверь: всё валилось и было смешным, нелепым. Наконец, сообразил своей неловкой головой, взял всё как надо – и открыл дверь. В купе никого не было. От Москвы мы ещё не отъехали. Скорее, это я, тревожный, хотел не опоздать и приехал на час раньше, ждал – и пришёл первым, чтобы ждать снова, но внутри и спокойствии.

Длинная гусеница составов шипела и делала другие действия перед будущим движением. На месте уже был, уложенный в крахмальный пакетик, комплект белья. Рядом лежал такой же – значит, скоро будет попутчик. Чтобы не спешить ещё смешнее, да и никого не было, решил посидеть и смотреть на двигающихся вне людей. Москва жила снова, не продавала. А здесь, откуда текли ручьи её жертвенной жизни, это было особенно: люди разъезжались в края, а Москва беднела собой и радовалась другим.

Ждать долго не пришлось. За десять минут до отправления в купе зашёл мужчина: молодой, свежий силой и помыслами. Как это было сейчас снова принято, мы приятно встретили друг друга: он ехал на дальний Восток, перенимать у китайцев опыт и там же его применять – нужно было восстанавливать рыбную промышленность, да и другую тоже. Большая цель – не моя, скромная. Арон – так звали попутчика.

– Какое имя! – удивился я.

– Польское. Я в Варшаве родился, у религиозных.

– А верите?

– Нет. Вперёд хочу идти, – ответил Арон.

Ответил, как меня зовут, и поезд поехал. Как-то не заладилось дальше у нас общение, да и Арон быстро достал небольшой ноутбук: «Работа», – неловко, как бы извиняясь за грубость, прокомментировал. Он был большим и здоровым – как наша, родившаяся вновь, страна.

Чтобы развлечься, отложил телефон и вышел в коридор, смотреть на скользившее. Мы проезжали бывшие поля, когда-то мёртвые деревни – теперь живые и новые. Не все деревни нужно было возрождать, поэтому мы их сносили быстрее, высаживали деревьями и давали место для остальной дикой или культурной жизни.

Закатывался день. Мне было скучно, хоть и читал. Старый вагонный состав покачивался – он надеялся на скорую обновку и пенсию, а, пока что, служил всем возможным собой.

Вечером, когда весеннее солнце зашло и рождающиеся краски подсвечивались только скользящими оконными огоньками, небрежно взятые из усыпляющей темноты, остановились где-то на пути к Нижнему Новгороду. Может быть и в Дзержинске – памяти старой проваленной жизни. Люди выходили и заходили. К нам в купе зашла женщина с небольшим чемоданом и яркой улыбкой. Она быстро сориентировалась, ловко закинула чемодан наверх, чтобы не тревожить меня: «Ничего-ничего, он лёгкий!».

– Марпа, – протянула она каждому руку.

– Марфа? – переспросил Арон.

– Нет. «Марпа» – «п». У меня прабабушку так звали – в её честь. Хорошая была женщина, порядочная и развал Союза не поддержала!

– Тогда точно хорошая, – улыбнулся я.

Как оказалось, Марпа ехала в Воркуту.

– Поднимать хозяйство. Если человека нет на Севере, то и Человека не будет. А я хочу, чтобы был – и еду, – сказала она. – Города старого почти и не осталось, за прошлые годы разворовали – новый строят, рядом. Я доброволицей еду проситься. В комсомол.

– Это хорошо! – порадовался Арон и даже убрал ноутбук. – А я еду на Восток. Тоже улучшать. Сейчас это важно, чтобы быстрее зажили.

В Нижнем стоянка была небольшая. На ней почти никто и не выходил – спали. Тёплая весна народа поздним вечером всё ещё сменялась холодом – его не боялись, разве что, порицаемые курящие.

Следующим днём всё было лучше и приятнее. Маленькое купе наполнилось жизнью, движением. Утром покушали, угощались: кто что вёз или купил. Теперь было не то, старое единоличное время, когда, может, и делились, но скупо и стесняясь: и дать, и взять. Арон оказался инженером-строителем и очень интересным человеком – немного даже поэтом. Смущаясь, он читал нам свои стихотворения, после небольших уговоров и с явным внутренним удовольствием. Я немного зажимался в оценках, хоть и понравилось, а Марпа больше признавала и вообще была свободнее в себе. К середине дня меня немного даже отодвинули, а я и рад был лишь слушать со своей верхней полки. Они обсуждали и профессиональное, и личное, и творческое. Марпа вырезала из дерева скульптуры – показывала фотографии. Получалось отлично. Один я ещё ничем не занимался и только рад был за них, неся в себе осколок старого зажатого.

К вечеру они уже сидели рядом, в забаву рисовали друг друга – никто не умел, а потому было честно и весело. Даже попробовал я, но, увидев другие результаты и засмущавшись большего неумения, отказался показывать и позже тихо выкинул.

В Чебоксарах вышли – на вокзале висело объявление, что в новый город, в области, требуются рабочие. Была долгая остановка, около двух часов – чтобы пропустить нужные экономике товарные вагоны – поэтому мы втроём даже погуляли. Приятно было видеть, как сознательно город восстанавливали и развивали после стольких лет суматошной агонии. В город снова тянулся народ – как и везде.

К вечеру поехали дальше. Оказалось, Марпа ехала с нами лишь до завтрашнего дня – она дальше ещё несколько дней тянулась к полюсу, а мы вместе, как единое, расходились. По этому случаю Арон заволновался и встал в коридоре. Я выходил набрать кипятка, чтобы заварить чай – там мы и встретились. Арон подошёл ко мне смущённо и сказал, не зная к кому больше обратиться:

– Не хочу…

– Вы о чём? – спросил я, размешивая чай.

– О ней! Она ведь завтра сойдёт. Как думаешь, если я спрошу, она откажет? Она такая… Я таких не видел! Мы отлично нашли общий язык – и расходиться теперь…

– Так, может, идите вы с ней? – спросил я.

– Мне нельзя! – удручённо ответил Арон. – У меня контракт. Да и как же: везде людей не хватает, а на меня там рассчитывают. Её не взяли ещё – только так остаётся.

– Может, вы и правы… – неуверенно сказал я. – Надо у неё спросить. Если честно, думаю, она откажет.

– Почему?

– А вы бы согласились?

Арон отвернулся в сторону и задумался совестью.

– Нет, – ответил он через минуту и огорчился.

– Но попробовать можно! – чтобы приободрить, сказал я.

Мы пошли в купе. Чтобы не мешать, я забрался наверх. Марпа встретила нас радужно и всячески с дружбой. Они сидели внизу и узнавали друг друга. Когда Арон подвёл, он запнулся, посмотрел на меня, я взглядом постарался дать уверенность, и он спросил. Марпа посерьёзнела и задумалась. Значит, не только Арон так думал – она тоже хотела.

– Нет. Я хочу быть полезной на Севере. Мне бабушка рассказывала – она жила там, ещё маленькой, при Союзе. Я по их линии коми. Хочу туда. Я только видео видела и, по рассказам, как будто это моё место.

– Да, выглядите вы необычно, – вставил я.

– Жаль, – ответил Арон. – И понимаю. Я бы сделал так же. Если тянет туда – значит, туда и дорога. А у нас сейчас везде Человеку место приложения будет. Давай, хотя бы, обменяемся связью – расскажешь. Может, и приеду, как закончу на Востоке. Ты знаешь китайцев: они быстро работают. А мы, русские, сообразительные – научимся так же, а там уж без меня.

Мы все обменялись связью. Хотелось что-то сделать, чтобы такая светлая связь не пропадала. А что я мог сделать? Тем и закрылся, расстроенный, наверху.

Ночь прошла тревожно. За обоих влюблённых думал я, а только голова бесплодная не могла ничего родить – только мучилась тоской.

Утром они, явно с нежеланием расставаться, общались, а в Кирове Марпа выходила. Это был поезд, что ехал в обход Казани и Уфы – там сильно не хватало мощности и пассажирские составы переправляли, пока занимались улучшением хозяйства.

– Тут я на другой пересяду. Прямо до Воркуты. Удачи вам!

– Спасибо вам! – сказал я. – Без Севера нам никуда в науке. Передайте и другим рабочим от меня благодарность!

На прощание мы обнялись. Тут весна была ещё холодная – чувствовалось прогоняющее дыхание жизни. Неприглядное и важное для общества место. После я зашёл в вагон, а Арон с Марпой ещё говорили, пока наш поезд не тронулся.

Весь путь до Перми, где я выходил, снова молчали.

– Ты здесь выходишь? – спросил Арон.

– Да, – сказал я, доставая лёгкий простой чемоданчик из-под нижнего места.

– Приезжай во Владивосток – покажу тебе достижения края!

– Если получится, – улыбнулся я.

Мы попрощались. Выйдя на улицу, я поплотнее укутался в пальто: ещё предстояло многое сделать, чтобы наша жизнь стала приятной.