Kitobni o'qish: «Перун»

После сражение, в обугленных, разорённых пространствах, я сидел и дрожал телом, вобрав боль, желание жить и дышать свободно. По разорённому на чувства лицу капал дождь, отпрыгивая в стороны и стараясь шаловливо запрыгнуть в карманы и другие сложенные пространства. Может быть, это были мои слёзы или чьи-то иные – не знаю. Рядом лежали тела – они молча застыли и не плакали, хотя и по их холодным лицам текли ручьи, заливая нашу линию окопа в лужу. Где-то по набежавшей свежей и ненужной воде плюхали ноги. Тяжело и испуганно они плюхали – то ли спасались, то ли убивали, то ли умирали. Пока я, зажав уши, старался дышать и не потерять тело, отвязавшись слишком жалкой душой, череда шла дальше.

– Давай, давай! Вперёд! – меня тянули на смерть.

В страхе поддаваясь, даже не веря, что можно отвертеться, я встал, держа автомат в руке.

– Иди! Туда! – кто-то тянул меня и махал рукой, а сам бежал в другую сторону.

Не давать же усилиям человека пропасть – так и решил, поэтому побежал в сторону лесополосы. Надо было прятаться, а я бежал. Где-то стреляли. Взрывались гранаты, прилетали дроны на крошечных верёвочках – как поздравительные шарики. Всё это могло напоминать праздник, для совсем плохо видящих или непонимающих. Тут умирали, а потому понимание приходило быстро – или смерть.

Скулящий одинокий ветер поднимал осенние листья и ревел – будто стреляли в него и попадали каждый раз в сердце. Оно там у него зарастало, а новые пули ещё раз попадали, и гранаты, и дроны, и бомбы – всё попадало. Он ревел от тоски и злобы на всё, метал ветки и всякую грязь. Объединив с ним силы, дождь хлестал мокрыми плетьми, а земля связывала ноги в себе. Вспышки молнии били везде. На призыв людей природа отвечала гораздо большим и сносила всех с ног.

Впереди меня, в ста метрах, в лес ударила молния. С огромным треском, словно мир проснулся и недоволен. Я прыгнул в тёмные кусты, чтобы не попал пулемётчик – он меткий, а мне совсем не везло здесь. Да и везде. Поэтому, со страху, прятался куда угодно.

Странный звук был чуть вдалеке. Затянутый и невероятно уверенный – даже наглый. Он резал душу, пробуждая то ли инстинкты, то ли воспитанность – где-то плакал ребёнок. Не помня себя, пробежал сквозь кусты, изрезался шиповником и другими колкостями, плакал, и всё равно бежал.

Посреди опушки, где трещали от недовольства людьми вековые сосны, что держали кричащее чёрное небо, лежал голый ребёнок. Без пелёнок, без культуры – на голой земле, сиротой. Светленький и уже покойный. Рядом с ним лежала змея. Ребёнок потянул её за хвост, да и выкинул – мёртвая и неинтересная.

– Откуда ж ты такой… – проговорил я, падая с ним рядом. – И как же… Прям с неба?.. Зачем нам такое?

По порыву поднял его на руки и убежал совсем, не помня себя. Казалось, в этом ребёнке была моя душа, радость и страх человечества. Как только я его поднял, ребёнок, к слову, мальчик, начал смотреть на меня спокойно – властно ждал. Когда мы выбежали из леса, он начал махать руками и смеяться, разбрызгивая слюни. Бой заканчивался, светлело. Под плевки пуль и страшное ожидание появляющихся дронов, добежал до нашей траншеи, где, пробегая трупы, понёсся в блиндаж.

Внутри хорошего, крепкого и здорового блиндажа был наш взвод. Противник хорошо постарался над укреплением, вырывая комнатки и переходы под землёй. Теперь это было наше и работало на добро.

– Заяц, жив ещё! Смотрите! – закричал один из моих сослуживцев. – И притаранил что-то! На новый год гостинцы? – и рассмеялся.

– Это ребёнок! – с важностью заявил я, пытаясь отдышаться.

– Чей? Твой? Откуда? – спросили другие, обступая вокруг. Мальчик смотрел на всех с интересом и молчал.

На секунду показалось, что он даже как будто осматривал владения – страшная глупость, откуда вообще взялась?

– В лесу лежал! На опушке… – растерявшись, сказал я. Прошёл чуть вперёд и сел на стул. Теперь здесь было еле протолкнуться – зато спокойнее от компании.

– Ребёнок… ребёнок… дитятко… – говорила толпа без страха и с глубоко человеческим интересом.

– А женщина? – спросил кто-то.

– Что женщина? – ответил я.

– Ребёнок из женщины выходит. Рядом не было? – спрашивал тот же. – Всегда бывает.

– Да-а, женщину сейчас – было бы хорошо! – сказал другой.

– Что у вас здесь? – раздвигая толпу, проходил человек. Это был наш комвзвода: Ёж – за причёску и колкий характер, сам выбрал себе такой позывной. Сам по себе он был хорошим и можно было договориться.

– Взводный! Взводный! – зашелестела толпа и повиновалась.

– В рот мне ноги: это же ребёнок. Дай-ка его сюда, – я подал Ежу малыша. Тот сам протянул руки и замахал ими, как плывущая к радости правильная лодка. – Ага, мальчик. Мальчик – это хорошо! Значит, был мальчик-то! И будет! А откуда мальчик?

– Из леса, – спокойнее, говорил я.

– Лесной, значит… Может, он леший? – Ёж улыбнулся.

– Да нет, он маленький! Лешие большие – и с бородой!

Повинуясь истине, Ёж кивнул:

– Это правда. Раз не леший, тогда будет воином. Кому ещё по лесу шататься: только воин или леший. Да и у мальчика другой судьбы нет – зато почёт.

– Да! Воин! – ответили мои сослуживцы. Мальчик махал кулачками вверх и смеялся. – Уже сражается! Значит, и нам не отставать! Будет Бориславом!

Начались споры:

– Пулеслав! Научу стрелять его!

– Пулеслав – ну и дурак! Засунь пулю себе подальше! Может, ещё Танкослав? Ерунда!

– Танкослав – да, не очень! – согласился тот, что предложил «Пулеслав».

– Нет, нет! Он будет Всеволодом! – выкрикнул кто-то.

– Всеволод… – посмаковал командир. – Это хорошо, что Всеволод. И необычно. Слушайте командирский приказ: мальчик будет Всеволодом. Пусть растёт – во всех смыслах!

Командир поднял ребёнка на руки, а сослуживцы похлопали. Мальчик радостно смеялся своему имени и, возможно, жадно ждал судьбу.

Не совсем понимая, что происходит, я откинулся на стул и закрыл глаза. Накатила усталость. Сегодня всё равно не моя очередь была идти на точку – можно было и отдохнуть. К чему и приступил.

После этого всё улеглось и пошло привычным чередом.

Никто не понимал сколько лет этому ребёнку. Да и о чём он думает. Складывалось так, что ему просто радовались как светлому дню и всё больше становились спокойны. Кто-то ему из военных обрывков сшил костюмчик и даже сделали крохотную каску. Смеялись и радовались, а малыш принимал и благодарствовал.

Через несколько дней он взял пистолет в руки и, поддаваясь интересу, выстрелил в бревенчатую стену. Никто не заметил в этом странности.

– Молодец! Сильным растёшь! – поддаваясь его очаровательному смеху, говорили они.

Смотря на это, я настораживался и не понимал: что происходит? Пытался с несколькими сослуживцами заговорить, а те расслабленно отмахивались:

– А что такого? Пусть стреляет – патронов валом. Наша экономика работает – пусть и работает.

Через неделю он встал на свои крохотные ножки и забегал по укрепрайону. Сначала неуверенно и падал, но не плакал, а садился и как будто даже думал глубоко. После этого вставал, снова бежал – и падал, но уже меньше. Все ему корчили рожицы и даже игрушечно отдавали честь. Ещё не понимая, Всеволод смотрел и думал. На меня он перестал обращать внимания, переключившись на командира и других, что странно принимали его.

Когда приносили тяжело раненных или даже мёртвых, мальчик смотрел на них хмуро. Не пугался или плакал, а будто пытался внутрь них залезть своим крохотным разумением и что-то там понять. На третий или четвёртый раз, он, подражая взрослым, тянулся к плечу убитого и молчал. Через неделю мне начало казаться, что в маленьких круглых глазках зародилось неясное понимание.

– Какой-то Всеволод странный, – начинал я с кем-нибудь.

– А что такого? – спрашивал сослуживец.

– Люди умирают. Оружие. Война. А он смеётся и махает ручками, бегает как дома. Нас арта накрывает, а он наружу рвётся – совсем без мозгов, как будто.

– Это не «без мозгов». Это он крепким растёт! Мужиком будет!

– А что маленький – нормально?

– Что маленький – это временно. Вырастет. А что мужик – это навсегда! Пусть растёт и жизнь видит, какая есть – может, что-то в ней и поймёт, за нас всех, и за пацанов, – с грустью заканчивал сослуживец, вспоминая мёртвые глаза и оставивших друзей.

Всеволод кушал очень хорошо. Все радовались этому и давали добавки, а я не понимал: как в такое тельце может помещаться три-четыре взрослых порции? Мальчик быстро научился кушать сам и сидел на столе, орудуя огромной ложкой.

– На здоровье и добрую славу, – приговаривал Ёж, глядя на него. – Богатырь растёт у нас, мужики.

– Скоро уже автомат выдавать надо! – смеялись.

А я сидел и молчал, как всегда. Когда Всеволод смотрел на меня большими голубыми глазами, я отворачивался, как от не понимаемого ужаса, и даже уходил совсем. Иногда казалось, что никто не замечает моего ухода, да и вообще любой реакции. Всеволод садился на середину стола и пристально смотрел вокруг, а те, кто находился в блиндаже, смотрели на него радостными глазами – только это захватывало внимание.

Иногда стали сниться кошмары. Не привычные, с убитыми и прочей гнилой смертью, а как будто не спал и воевал. Бесконечно шли бои днями, неделями, месяцами. Мы двигались и воевали с противниками, а те шли на нас: постоянные атаки и контратаки, манёвры, продвижения и потери. С ужасом и облегчённой радостью просыпался от этого, будто рождался заново. Через минуту вспоминал, что отличие от сна лишь в интенсивности – и ложился огорчённый назад. Уже не спал – лишь трусливо боялся и сжимался весь, чтобы чувствовать напряженную жизнь, что ещё не помер.

Из-за плохого сна дни стали смешиваться, и я перестал понимать время. То, что происходило вчера, оказывалось в неделе до этого, а что было месяц назад, было лишь позавчера. Состояние доходило до отупения, когда, стоя на посту, совсем не хватало сил волноваться и лишь ждал летящей смерти. Потом, кое-как выспавшись, ужасался этому, но ничего сделать не мог. Всеволод иногда выходил в такие моменты из укрытия и смотрел на меня властно, держась за деревянную стенку окопа. Он, может быть, что-то хотел, беззвучно открывая рот, но я ничего не понимал и лишь говорил ему:

– Иди в укрытие. Опасно здесь.

Рядом взрывались дроны. Прилетала артиллерия. Разрывались гранаты. Всеволод не пугался и продолжал стоять. На его глазах ранились и умирали люди, а он смотрел спокойно большими голубыми глазами и, иногда, непонятно улыбался себе.

Кое-как мы продвигались вперёд. Приходили пополнения. Всеволод зацепился за наш взвод и ни у кого не возникало вопросов о ребёнке на войне. Все пропадали в его глазах и лишь радостно улыбались.

Незаметно для меня случилось так, что мальчик стал стрелять. Неизвестно как он подрос, как будто ему уже было четыре или пять, и маленькими ручками брал пистолет. Всеволод стрелял довольно точно, поражая пустые банки под весёлую радость солдат, и улыбался в ответ – невинно и беззаботно. Он ничего никогда не говорил и, казалось, все его понимают без этого.

Никогда не было, чтобы он плакал или иначе детски капризничал. Иной раз, взрослый мужчина плачет навзрыд от тяжёлой солдатской жизни, а Всеволод подходил к нему, клал руку на спину – и тот становился спокоен, а на завтра даже рвётся в бой. Когда ко мне Всеволод подходил, протягивая тоненькую ручонку, я резко вставал и убегал куда-нибудь в другое место. Пусть бы и под снаряды, но не в его странную ручку. Казалось, только он меня тронет – и совсем пропал. Он меня трогал, и не раз, а всё равно было страшно и неизвестно.

Увидев, как точно Всеволод стреляет, Ёж сказал:

– Молодец! Скоро и автомат выдадим!

Мальчик часто сидел у нас, среди коек, и игрался с оружием. Он то разбирал его, то собирал. На детскую радость, кто-нибудь притащит трофейного оружие, а Всеволод бежит и хватает его, как родное.

Неизвестно когда, мальчик стал выходить с нами в дозор. Ему выдали обмундирование и касочку побольше – из младенческой уже давно вырос. Он смотрел вокруг, будто чувствовал всё главное и, не говоря ни слова, кто-нибудь из сослуживцев стрелял в стороны. Потом мы там находили труп или кровь от раны. Сбивались так же и дроны. Прочувствовав себя, Всеволод стал кружится на земле и от этой странной пляски падали дроны или летели куда-то в собственное огорчение от проваленной задачи, в неизвестность. Хватало ему навести маленькие пальчики, в виде пистолета, как падал дрон-разведчик. Никто за него не боялся и только радовались, считая солдатским благословением. В него и не прилетало ничего – только в других. Только я иногда плакал над убитыми товарищами, а другие даже и не обращали внимание, будто не было смерти. Они смотрели на Всеволода: на его действия, жесты – будто ждали приказов или настояний. Я не понимал этого и лишь ждал, что скажет командир.

Для забавы мальчику приносили оружие противника. Что-нибудь новенькое. Всеволод ощупывал его минуту маленькими ручонками, а затем с ловкостью и опытом стрелял. Даже если не было патронов, откуда-то брался пугающий взрыв и происходили от него разрушения. Вокруг было ликование и удовольствие – кроме меня. Появлялось желание «бежать» и, если бы мог соображать лучше, может и сбежал: из-за участившихся кошмаров во сне, а, может, и наяву, соображал хуже и чувствовал жизнь лишь страхом. Страх подавлял всё и выворачивал. Так и проходили дни, недели, месяцы.

Так же хорошо кушая и познавая, Всеволод рос. Он стал уже мне по пояс. Не знаю, сколько прошло к этому месту времени. Может быть, год или два. Всё тянулось и смешивалось, как сон или выдумка. Только жил в этом и, может, лучше бы умер. Но не умирал.

Наш командир умер от прилёта дроном. Тогда он ездил в штаб, вызывали – на обратной дороге и накрыло. Почему-то к нам не прислали нового. Вместо этого все, будто бы, внимали к Всеволоду. Взмахами рук он отправлял людей и по этому же велению летели снаряды. Словно это было симфонией – только ужасной и смертоносной. Всеволод явно радовался этому и бывшие маленькие голубенькие глазки смотрели на всё подавляюще властно и разумно. Он лишь смотрел вперёд и там, куда падал взгляд, сеялась горькая разрывающая смерть.

Мне всё это казалось странным: не может же ребёнок управлять взводом. Когда я спросил:

– Когда же взводного пришлют? Какое-то безобразие. Они там в штабе совсем сдурели? Сначала ребёнка оставили, а теперь и командиров не дают?

Мне ответил Миша – это его позывной, самого звали Павлом:

– Зачем? – он удивился и не понял вопроса. – У нас всё есть! И не нужно!

Другие сослуживцы отвечали так же. Мальчик стал нашим покровителем. Смертей стало меньше, хоть и не исчезли. Бывало, попадутся на глаза сводки, а у других частей потери больше по взводам. Наш выделялся – даже иногда стали звать «элитой».

Если я ловил взгляд Всеволода, то что-то в разуме мутнело и, казалось, что всё теперь знаю и спокоен – это длилось пару секунд, и после этого понимал, что значило «спокойствие»: идти под его команды. Их не было слышно, он не писал и никак разумно не давал себя понять – только всё было понятно, если ловил эту давящую суть.

Когда кто-то приезжал с проверкой «сверху», только видя Всеволода, «начальники» кивали, жали маленькую ручку, плача от радостного счастья, и уезжали. Исправно к нам приезжали забирать трупы и раненных. Ни разу ещё не было, чтобы кто-то не возвращался после ранения. Даже хромые, даже инвалиды без ноги или руки – всё равно тянулись сюда, где и окончательно гибли. Никто не жаловался. У нас вообще пропали внутри взвода эти чувства: горечь, печаль, страх, рассудительность – все шли воевать, вперёд. Один я боялся и, вместо насмешек, меня просто не видели. Мог плакать перед кем-нибудь навзрыд, когда доставали очередной труп, а никто не обращал внимание и шли вперёд, по своим делам. Один Всеволод смотрел на меня, не отрывая глаз, а я свои прятал подальше в себя – единственное свободное место.

Без понимания, даже без пульта, Всеволод мог лишь своей детской волей направлять дроны. Было даже раз, что небольшая рабочая машинка, «буханка», без водителя куда-то сорвалась с места и понеслась деловая – на смерть. В глубине леса взорвалась. Всеволод провожал её взглядом, пока не накрыло вражеским дроном. После этого такое стало частым явлением.

Откуда-то поутру, когда выйдешь из укрытия в туалет, стоят несколько единиц техники – и откуда? Мальчик стоял в центре автостоянки и водил рукой по простреленным корпусам, будто вникая в механизм или проводил обряд подчинения. Если задуматься, было что-то схожее в этом с тем, как он трогал людей. Он трогал их внимательно и властно, как единственную твёрдую собственность.

Видя это, сослуживцы говорили:

– Во, пацан, даёт!

– Да! С ним нам ничего не страшно!

Всеволод уже не улыбался беззаботно – улыбка вообще скрылась бесследно и на её место пришло внимание. Глубоко внимательно он осматривал всё и вникал. Чем дальше мы продвигались, тем глубже коренилось в его лице спокойствие и власть. От одного его присутствия казалось, что больше не нужно о чём-либо думать – по крайней мере, так мне рассказывали. Я лишь боялся и, как мог понимая, выполнял приказы. Лишь изредка на его лице появлялась довольная улыбка: во время атак, нашей или противника – на самом острие.

Мы стали ходить в атаки с техникой. Быстро ему надоели «буханки», да и какое с ними вооружение. Неясное мне вожделение опьяняло людей вокруг. Реже стали сидеть в окопах. Если Всеволод куда-то рвался, то отделение, а то и целый наш взвод, рвались вперёд.

Из-за быстрого движения нам стали подчинять другие части, чтобы мы в соединении были главными. Никто ни с кем ничего не обсуждал – все, кроме меня, знали, что делать.

Спать стало совсем невозможно. Как только закрывал глаза, я сразу же пропадал в веренице образов бесконечной войны. Гражданские, военные, свои, чужие – всё сливалось. Знай себе только нажимай на курок по всему, что движется – стреляй из пушек, наводи дроны, сбрасывай бомбы. Из окопа попадал прямо в самолёт. Если самолёт сбивали, и я заживо в нём сгорал, переносился в бронемашину. Когда убивали в бронемашине, стрелял из танка. Всё, что могло убивать, убивало меня и из этого же всего убивал в ответ. Просыпаясь по многу раз, я боялся закрывать глаза, но от усталости проваливался вновь на несколько десятков минут. Так проходила ночь или день – уже сложно было понять. Единственное, что не менялось – это взгляд огромных голубых глаз, что мучили меня по пробуждению. Казалось, что в любой тени были они – поэтому я не знал, вправду ли на меня смотрел Всеволод. Может быть, я просто сходил с ума – буднично и размеренно, как это всегда бывает.

Внутри страх настолько укоренился, что становился животным и совсем неясным. Он был всегда. Где сослуживцы смеялись и умирали, там я забивался куда-нибудь и терпел сердцебиением. Удар, ещё один, третий – так и жил.

Почему-то мы на время остановились. Всеволод куда-то пропадал, а я вздыхал с облегчением и даже иногда спал без чувств, лишь позже просыпаясь с досадой о жизни. Так было немного – возможно, около месяца. Нас отправляли на небольшие операции, которые существенно ничего не меняли, кроме нашего тактического положения. Стало только больше людей и чего-то ещё.

В одно раннее утро сослуживцы, как один, встали и начали собираться. Устав ждать утро от очередного кошмара, я облегчённо присоединился. Все собрались и вышли на позиции. Я дрожал от зимнего холода или внутреннего страха. Вдруг, где-то из-за леса затарахтели танки. Они пронеслись совсем рядом. На одном стоял Всеволод и улыбался всем собой, открываясь предстоящему. За взмахом маленьких рук потянулись сослуживцы – из окопов, укрытий, блиндажей. Мы шли одной атакой. Впереди была линия укреплений противника – и там тоже умирали. Один я остался и смотрел, не решаясь выйти.

Вдруг, заметил, как точно под движение руки мальчика появлялись противники. Через несколько минут стало ясно, что это не совпадение. Всё, подчиняясь его воле, шло и разыгрывалось. Мы геройствовали, ранились, умирали – по его воле, как и противник. А он детски открыто улыбался, словно свежести – и был доволен. Его проворные ручки тянулись дальше и с каждым днём управляли большим.

Осознав это, я бросился бежать. Что-то животное, неосознанное и глубинное толкало трясущиеся ноги по неглубокому снегу. Надо было спасаться и я надеялся ещё жить – даже жалко и ужасно, как сейчас. Всеволод не обратил на это внимание, как и другие.

Я убежал от всего и стал жить очень скромно – чем и живу по сей день. А война не кончилась, она стала повсюду другим на радость.