Kitobni o'qish: «Фаворит. Полководец»

Глава 1
Все только начинается

«Шлеп, шлеп, шлеп», – резво и как-то даже игриво бьют по воде плицы. Сбоку от защитных кожухов висит водная взвесь, в которой плещется веселая радуга. «Чух, чух, чух», – басовито и бодро вторит плицам машина, изрыгая из трубы клубы бурого дыма. Вот только скорость каравана при этом едва ли дотягивает до пяти верст в час.

– Василий Родионович, а что, прибавить никак нельзя? – недовольно поглядывая на медленно проплывающий мимо него берег, поинтересовался новгородский купец Ерохин.

– Не получится, – покачал головой капитан. – Чай, не шутка, четыре дощаника на кукане¹ вверх по течению тащить. Не озеро же со стоячей водой.

Это да. От Великого Новгорода прошли малость по Волхову, а дальше уж по Ильмень-озеру. И вот теперь вверх по Шелони. Не сказать, что скорость так уж мала. Бурлаки груженое судно хорошо как за день на двенадцать верст протянут. А тут и все шестьдесят получится. А то и больше. Ночи-то нынче светлые.

Но о чем еще думать купцу, едва разминувшемуся с бедой неминуемой, как не о скором ходе? Шведы подступили как-то неожиданно и разом. Карла Двенадцатого вообще отличали решительность, быстрота и напор. Вроде и мальчишка восемнадцати годков, а как лихо разобрался с Данией, выйдя в результате дерзкой десантной операции прямиком к ее столице. Датскому королю только и осталось, что запросить мира и отказаться от союза с саксонским курфюрстом и новгородцами.

После этого молодой король и предпринял наступление на Новгород. И обнаружили-то шведа вроде вовремя. Да только сделать ничего не успели. Оно беда, конечно, но не так чтобы страшная, доводилось уж выдерживать долгие осады, собираться с силами и отваживать ворога. Да только не в этот раз. Нашлись доброхоты, что открыли ворота, в перехлест их через колено.

Хорошо хоть давний компаньон и товарищ, псковский боярин Карпов, отправил за Ерохиным своих лешаков на пароходике. Как они выводили купца из города, в который под гром пушек и трескотню мушкетов уже ворвались шведы, не хочется вспоминать. Натерпелись – жуть. Но недаром ходят легенды о карповских особых воях. Вывели всех домочадцев и казну.

Правда, дома и имущества купец все же лишился. И потери были немалыми. Едва не четверть всего его состояния прахом пошла. И коли не подпустят красного петуха, то кому-то оно в пользу обернется. А лучше бы поперек глотки встало! Ну да хорошо хоть в последние годы Ерохин почти все дела вел с Карповым. Через него же основной прибыток имел. И дом белокаменный поставил в Пскове, где главную казну и хранил.

Вообще-то держаться за Новгород особого смысла не было. Но… Велика сила привычки. Не просто вот так, в одночасье, отринуть отчий дом и перебраться в новые края. А вот теперь приходится бежать, все время оглядываясь назад в ожидании погони.

– Так а чего те дощаники было цеплять? – недовольно пробурчал купец. – Чай, надобности в них никакой. На первом людишки мои да скарб. А остальные-то порожними идут.

– То не ко мне. Эвон Захар Ильич, его и пытай, – тут же перенаправил купца капитан к молодому сержанту в гражданском платье и взялся за рупор: – Эй, на дощаниках, не зевай! Вишь, на стремнину относит!

Караван как раз проходил один из крутых поворотов, которыми изобиловала Шелонь. Вот и начало сносить прицепные суденышки на стремнину. У реки не столь уж быстрое течение, но надо все же идти ближе к берегу. «Бобр» – небольшой пароход, а четыре дощаника, даже порожние, – груз изрядный. И это при том, что в любой момент на их след может встать погоня.

– Захар Ильич, слышь, ты чего нацеплял дощаников, как жадный рыбак карасей? – подошел к командиру взвода лешаков купец.

И тут же стушевался, припомнив, что фамилия его Сомов.

Парень лет двадцати шести в свою очередь только улыбнулся во все тридцать два зуба, блеснувшие на голом лице. Не носили лешаки бород. Усы еще встречались, а вот бород не водилось.

– Не боись, Авдей Гордеевич, доставим тебя в Псков в лучшем виде. А что до дощаников, так то приказ боярина. Велено вывезти столько людей, сколько получится. Оттого второй десяток двумя пятерками по обоим берегам двинулся, народ в деревнях и селах упреждая. А тех, что на шлюзах проживают и управляются с ними, так и вовсе велено грузить, не спрашивая. Потому как первое богатство любой земли – это люди, а знающие мастера – так и вовсе ее соль.

– Это-то верно. Но нешто Иван Архипович не ведает, что «Бобр» сможет ввести в шлюз только пару дощаников? – удивился купец.

– Ну насмешил, Авдей Гордеевич, – задорно произнес Сомов. – Нешто ты первый день боярина знаешь? Да он наперед все видит. Иль не говорил он тебе, чтобы ты еще в зиму перебирался во Псков? И не зазывал тебя весной? Не сказывал, что швед припожалует?

– Было такое, – вынужден был признать купец.

– Ну так и то, что трудность может приключиться на шлюзах, ему так же ведомо, – пожал плечами сержант. – Не переживай, Авдей Гордеич, чай, тут полный взвод лешаков да при четырех картечницах. Так что обороним, не сомневайся.

– Захар Ильич! – окликнул взводного один из его бойцов на идущем следом за пароходом дощанике, при этом указывая на правый берег Шелони.

Вот так взглянешь на паренька, коему едва двадцать минуло, и не особо рассмотришь в нем матерого бойца, способного в одиночку выступить против нескольких противников. Обычный парень, даже особой статью не отличается, и одет не на манер солдат боярина Карпова, а в обычный, изрядно поношенный кафтан. Разве что походка и движения у него легкие и эдакие вальяжные. Ну очень походит на уверенного в себе котяру.

– Ага, вижу, Саня, – вскидывая к глазам подзорную трубу, ответил взводный.

Вообще-то вот такая труба серьезных денег стоит, хоть и не отличается значительным приближением. Так. Серединка на половинку. А уж с морской трубой и вовсе не сравнить. Но товар это редкий, большого труда и мастерства требующий, а потому, считай, по весу серебра идет. Но Карпов не скупится на снаряжение своих воев. Опять же, трубы те недавно начали ладить на одной из его мануфактур. А боярин как возьмется за что, так работа ему в копейки обходится, а прибыток в рубли выливается.

При мысли об этом купец невольно крякнул. Потом смущенно огладил бороду, кинув взгляд на Сомова, не приметил ли тот чего. Угу. Кто о чем, а вшивый о бане. Ну вот не получалось у Авдея Гордеевича не позавидовать молодому и хваткому боярину. Даже несмотря на то, что едва ноги унес из практически захваченного города, выгоду Ивана Архиповича все же прикинул. Хотя… Чему дивиться, при таких-то потерях. Хочешь – не хочешь, а позавидуешь тому, у кого дело спорится.

Желая отвлечься от дурных мыслей, купец глянул на правый берег. Там собралось порядка полутора десятков человек, да отошла лодка, в которой находились четверо. Подробностей особо не рассмотреть. Но странно. Признаться, Ерохин не верил, что будут беженцы. Но Карпов и тут оказался дальновиднее.

– Саня, давай отправляй своих, – приказал сержант.

– Слушаюсь, – откликнулся десятник.

Свесился с борта, бросая взгляд назад, выставил один палец, и тотчас от дощаника отвалила берестяная лодка. Там было всего два гребца, однако каноэ стремительно полетело вперед и вскоре оставило небольшой караван позади. Лихо подошло к правому берегу, приняло на борт всех столпившихся и отчалило, направляясь к первому дощанику.

Вслед за каноэ подошла и лодка, в которой сидел мужик средних лет. С ним были женщина с младенцем на руках, подросток и девчушка. На дне узлы с вещами. Не иначе как семья. Судя по возрасту, должны бы еще быть детки, да, видать, Господь прибрал. Таким никого не удивишь.

Перебираться на дощаник крестьянин не стал. Просто прицепился сбоку и на том успокоился. Скорее всего, этот из кабальных. Вольный вот так не сорвался бы с места. Дом и земельный надел – они крепче любых якорей держат. Карпов же обещал помочь встать на ноги и грозился, что с Псковской земли выдачи не будет.

Не успела разгрузиться первая партия, как второе каноэ умчалось к левому берегу. Двигавшийся впереди десяток делал свое дело, оповещая крестьян об эвакуации. Правда, людей к реке выходило не так чтобы много. Да и те в основном молодые. Изредка для догляда за ними отправляли кого-то из взрослых мужиков или баб.

Угу. Поди расскажи крестьянину, что нужно бросать все и уходить с насиженных мест. Подумаешь, швед. Они, чай, не бояре, не дворяне и не купцы. Пахать землицу при любом хозяине надо. А новгородский он там, московский или швед, то без разницы. Все одно кому оброком кланяться.

Впрочем, боярин Карпов это дело предусмотрел. Поэтому в инструкциях лешакам предписывалось, чтобы они предлагали если не самим родителям подаваться на чужбину, то отправлять детей. Эдак и свое подворье с земельным клином останутся не бесхозные, и, случись надобность, детки уж обживутся на новом месте.

Оно, конечно, слова одни голые. Кто же станет так-то стараться, чтобы народ обустроить? С другой стороны, слово боярина Карпова крепкое. И о том ведают не только во Пскове или Новгороде, но и далеко окрест. Вот только тех, кто готов все оставить, оказалось мало. А потому и ручеек беженцев был весьма и весьма скуден.

– Ну что, ребятки, давайте знакомиться, что ли, – окинув веселым взглядом перебравшуюся на борт молодежь, предложил парень. – Я буду из Редькиных, Александр, сын Григорьев. Служу десятником в роте лешаков, в дружине псковского боярина Карпова.

– Брешешь, – откликнулся самый старший из парней, на вид лет девятнадцати.

– С чего бы это мне брехать? – делано удивился Александр.

– Да слышали мы, что лешаки у боярина все как один на вековые дубы похожи. И обличием недалече от тех леших ушли. Оттого так и прозываются. А ты ничего так, красавцем не назвала бы, но симпатичный, – игриво ответила одна из девиц.

– Ох, девонька, не будила бы ты лихо, пока оно тихо, – подкручивая ус, задрал голый подбородок Редькин.

– Ольга, а ну, цыть! Ишь разошлась. А ты, мил человек, неча на наших девок засматриваться.

– А ты чего так яришься, друже? Уж не невеста ли? – с открытой улыбкой спросил Александр.

Не праздный вопрос. Пусть на незнакомке и есть платок, вот только повязан он по-девичьи. Не иначе как перед дальней дорогой обрядилась. Обычно девицы носят ленты или тесьму. Но в любом случае замужем она быть не может. Этот же вроде как заботу проявлял о вон той молодке. На вид даже помладше первой, но платок как раз повязан по-бабьи.

– Сестра то моя. И я за нее любому башку оторву.

Угу. Этот может. Как есть может. Эдакая оглобля, косая сажень в плечах. Такого можно вместо лошади в соху запрягать, и разница будет невелика.

– И что, вот так всю жизнь будешь от сестры всех отгонять? – приподнял бровь Александр.

– А то не твоего ума дело, – отрезал парень.

– Хм. Ну а как я по сердцу твоей сестрице придусь? Как тогда быть?

– Да оставь ты его, Димка. Жидковат он мне в женихи. Мне того, кто меньше братца моего, и близко не надь, – с пренебрежением фыркнула девица.

– Вот зря ты так, красавица. Ить в самое сердце ранила, горше пули шведской.

– Да ты шведа-то вблизи видел? – И снова пренебрежительное фырканье, ну чисто рассерженный котенок. – Деся-атник. Леша-ак. Так чего же ты тут-то, а не на берегу бьешься? – припечатала она.

– Шведа видел, – даже и не подумал обижаться Александр. – А не бьюсь с ним, потому как пришел он не на псковские земли, а на новгородские. А у нас на Руси говорится: как аукнется, так и откликнется.

– Это ты на прошлый год намекаешь? – догадался паренек и возрастом помладше, и статью поменьше первого.

Карпов вовсе не собирался проявлять благородство и в ответ на подлость протягивать руку помощи. Понятно, что простой люд тут ни при чем. Ясно, что вечу головы задурили. Да только Пскову от этого не проще. Вот и гуляли по Новгородской земле разговоры один краше другого о предательстве по отношению к младшему и всегда верному соседу. О продажности бояр и глупости вечевиков. А может, и не глупости вовсе. Словом, работа была проведена серьезная и вдумчивая. Ну не хотел Карпов лезть в войну со шведом из-за Новгорода, хоть тресни.

– Не, паря. Я не намекаю. Я прямо говорю, – возразил Александр. – Ить и сами нам не помогли, и московского царя Пскову помочь не допустили. А сегодня нам, значит, против шведа выступать? Харя у ваших бояр, именитых граждан да купцов не треснет?

– Ты Новгород не замай, – с нескрываемой обидой надвинулся на него здоровяк Дмитрий.

– Обидно, – горько ухмыльнулся Александр. – А как тебе то, что нашлись гниды в Новгороде, что ворота ворогу открыли? И ведь в одиночку такое никак не сотворить. Значит, кто-то из этих самых именитых иль не последних купцов расстарался.

– Слышали о том. Ваши сказывали. Да только враки это. Силой швед взял, не предательством.

– Ты вот им порасскажи. – Редькин повернулся к ерохинским домочадцам, тихонько устроившимся на корме. – Ну да ладно о том-то. Время рассудит, брехло я иль чистую правду говорю. Но что до вас, мои дорогие… Вот нехорошо как-то получается. Я-то порассказал, кто таков буду, а вы все молчком да бочком.

– Кхм. Дорохины мы. Я Дмитрий, это, – кивок в сторону парня примерно на год младше, – Агап. Он, – указал на самого младшего, лет шестнадцати, – Борис. По батюшке Гавриловичи. Сестрица наша – Ольга Гавриловна, – с нажимом на отчество и глядя прямо в глаза Александру, уточнил Дмитрий.

Тот только выставил перед собой руки в примирительном жесте. Мол, вот как скажешь, так тому и быть. Чем заслужил очередной пренебрежительный взгляд девицы и хитровато-понимающий – молодки.

– Ну а это супруга моя, Настенька, – как раз представил и ее Дмитрий. – Кхм. Анастасия Ивановна, значит, – тут же поспешил поправиться Дорохин-старший.

Н-да. Старший. Вообще, конечно, тот еще бычок-переросток. Но… Парню едва исполнилось двадцать. И ничего-то он, кроме родной деревеньки да сельских ярмарок, не видел. И женился, похоже, только недавно. Настя она, может, и в тяжести, но деток пока не нажили.

Средний на год младше и не женат. Сестрица… Ну, с девчатами всегда сложно. Как по нему, так она уж давно в возраст взошла и красуется наливным яблочком. Надкуси, и брызнет соком. Ну и младший – тот и вовсе малец, хорошо как шестнадцать годочков исполнилось. А то, глядишь, и помоложе. Все же братцы у него удались, а кровь-то одна.

Закончив разговоры с Дорохиными, Александр переключился на других. Нет, ему вовсе не нужно было заводить знакомства со всеми и составлять списки. Этим займутся писари на границе. Там уже поджидают беженцев. Мало того, на землях Карпова для новоприбывших строятся деревеньки с просторными и светлыми домами. Боярин твердо намеревался привязать новгородцев к псковским землям и готов был не поскупиться.

Лешакам надлежало только доставить людей да защитить от опасности, случись таковая. Но вот не смог Редькин пройти мимо девицы. Уж больно ладная. А что такого? Он, чай, не монах. Правда, Ольга Гавриловна колючая, что твой терновник. И братцы те еще сторожа. В особенности старший. Так что ничего-то Александру не светит. Если только жениться. Но тут уж точно не ко времени. Ему еще два года в безбрачии жить. Такая служба. Хм. А вообще, что-то его куда-то не туда завернуло.

Следующую группу беженцев расспрашивал больше для сохранения лица. Мол, он с вниманием не только к Дорохиным, но и к остальным. Хм. Здесь девицы не менее целомудренны, а вот вдовушка очень даже игрива. Кто знает, может, сама в бега подалась, может, за молодняком присматривать приставили, да только она, похоже, и поразвлечься не прочь.

Александр даже плечи расправил и привычно подкрутил усы, едва обнаружил, что его приподнятое настроение было воспринято вполне благосклонно. Ну и, ясное дело, не приметил, как ему в спину впился высокомерный взгляд Ольги. Хм. Вообще-то он о ней уж и позабыть успел…

Так, собирая людей, двигались весь остаток дня и ночь. Хорошо хоть они нынче светлые, потому как беженцы выходили на берег с завидным постоянством. Хотя и в небольших количествах. В целом не набралось и трех сотен.

С рассветом подошли к слиянию Шелони и Узы. Еще каких-то двадцать пять верст, и начнется самый сложный участок. Канал с шестью шлюзами, через которые враз и не проскочишь.

– Глядите!

– Что это?! – послышались возбужденные крики.

– Солнышко встает? – с сомнением предположила одна из девиц.

– Да какое тебе солнышко! Оно, чай, в той стороне встает, – махнул парень на восток, где и впрямь занималась заря.

– Пожар, поди, – высказался один из мужичков постарше.

– И недалече, – поддержал его другой.

– Чего шумите? – поднялся на ноги Александр. – Не заря это. А зарево. В пяти верстах вверх по Шелони, Порхов. Слышали гром ночью?

– Так гроза, думали.

– Гроза, – согласно кивнул Редькин. – Да только пушечная. А как уже полыхает, значит, пал город, – закончил он под общее «о-ох».

На остальных дощаниках и пароходике народ тоже всполошился. Все взоры устремились на юг, в сторону зарева. Пусть и светла ночь, но видно хорошо. А как иначе-то, коли полыхает целый город. Пусть и уступает Новгороду, тем не менее поселение изрядное.

Караван начал входить в поворот очередной петли, закладываемой руслом. Послышались громкие и отрывистые приказы капитана. Команды дощаников поспешили на свои посты с шестами наперевес. Вид пожарища напрочь отбил леность, зато возбудил желание побыстрее оказаться на Псковской земле. И каравану лучше бы избегать стремнины.

Вскоре вошли в Узу, и широкое речное русло сменилось узким. Не сравниться Узе с Шелонью. Построенный между нею и Черехой канал и то куда более полноводен. Впрочем, это не имеет никакого значения. Конечно, большим судам с серьезной осадкой тут делать нечего, но в остальном река служит транспортной артерией весь период навигации.

Успели пройти с версту, когда справа затрещали кусты и на берег выбежало сразу десятка два человек. Уже окончательно рассвело, а потому беженцев распознали сразу. Вот только одежда на них подранная да в копоти. Кто-то в окровавленных повязках. И у всех на лицах тоска, надежда и мольба одновременно. До суши рукой подать, а потому видно все совершенно отчетливо.

– Елизар, Добрыня! – подойдя к борту, окликнул Александр.

Вид решительный, взгляд злой. Видно, что мается от бессилия. Сжимает свой карабин, оглаживает патронташи на груди и пистоли на поясе. Но ничего не предпринимает. И не предпримет. Инициатива среди лешаков приветствуется, но только разумная. За глупость же можно и головой поплатиться. А что горше всего, так и честным именем.

Редькин отвернулся, чтобы проследовать на нос и переговорить с взводным, вышедшим на корму. Встретился взглядом с девицей Ольгой. Сам не зная отчего, виновато улыбнулся уголками губ, легонько пожал понурыми плечами и едва заметно вздохнул, выражая сожаление по поводу собственного бездействия. И получил ожидаемо презрительный взгляд.

– Десятник, началось. Сейчас народу прибавится. Поворачивайтесь, принять надо всех, – приказал взводный.

– Слушаюсь, господин сержант! – Коль скоро к нему по званию, то и он вполне официально.

Тем временем на «Бобре» началась суета. Десяток Александра все время находился при караване. А вот второй и третий пребывали в разгоне, меняя друг друга на берегу и оповещая народ об эвакуации. Ну и отдыхая попеременно. Вот только кончился отдых у бойцов Митрофана. Настал самый ответственный момент.

Лешаки сдернули с картечниц парусиновые пологи. Тускло блеснули вороненые стволы с ребристыми радиаторами. Сыто лязгнули замки, принимая латунные гильзы с зарядами. И до этого вполне себе мирный пароходик вдруг превратился в хищника, ощетинившегося четырьмя грозными стволами.

Несмотря на весьма скромные размеры, скорострельность у этих пушечек просто запредельная. Порядка пятнадцати выстрелов в минуту, а это полторы тысячи пулевых картечин. Ничего подобного в мире нет. Даже самые скорострельные шведские пушки могли дать всего шесть выстрелов. И при этом по весу и размерам они схожи.

– Как на нас вышли? – встречая перепуганных беглецов, спросил Редькин.

– Так ребяток увидели. Сказали, что они лешаки псковские, и велели сюда идти. Мол, тут подберут, – ответил дюжий мужик с окровавленной повязкой на левой руке.

– Вот и ладно. Устраивайтесь. Федор! – позвал Александр.

– Я, господин десятник, – отозвался один из бойцов.

– Накорми их. Чай, всю ночь маялись.

– Слушаюсь.

– Слышь, мил человек, коли лешаки, стало быть, боярина Карпова людишками будете? – остановил Редькина раненый мужик.

– Мы не людишки его, – возразил Александр, – а дружинники. Разницу узри.

– Ага. Узрел, – легко и возбужденно согласился мужик. – Так а где же его остальная дружина? Я так разумею, сюда уже движется?

При этих словах не только новоприбывшие, но и остальные устремили на Редькина внимательные взгляды. Вот же. Ведь говорил уже. Но нет. Глядят, словно что новое хотят услышать.

– Не придет дружина боярина.

– Это как же так-то? – удивился мужик. – Завсегда Псков к Новгороду на помощь поспешал.

– Я уже устал на этот вопрос отвечать. Эвон других поспрашивай, ответят. Не захочешь с нами в Псков идти, дело твое. Накормить накормим, а там – вот тебе Бог, а вот порог.

Пройдя более ста верст по Шелони, за сутки подобрали неполные три сотни. Двадцать пять верст по Узе, и за пять часов число беженцев возросло до тысячи. На дощаниках уже мест почти не оставалось, и целая вереница из пары десятков разномастных лодок набралась.

Первый шлюз миновали без проблем. Если только не считать того, что, проведя два дощаника, пароход возвращался и цеплял вторую пару. Лодчонки проходили, уже набиваясь в свободное пространство. Но ничего так. За час управились.

Жители деревеньки при шлюзе даже не стали артачиться. Едва рассмотрели беженцев да перекинулись с ними парой слов, как тут же поспешили вязать узлы. Н-да. Русский человек – он такой. Замучаешься его корчевать с насиженного места. Но если он осознает необходимость, то сам подорвется, да с такой легкостью, что поди поспей за ним.

– Захар Ильич!

Они как раз подходили ко второму шлюзу, когда на берегу канала появился посыльный от Мурома.

– Говори, – подошел к борту дюжий сержант.

– Шведы. Рота драгун. В получасе пути отсюда, – четко и коротко доложил посыльный, двигаясь параллельно каравану.

Сейчас второй десяток собрался в один кулак и двигался по правому берегу реки. Нечего распыляться. Оно, конечно, беда может прийти и с другой стороны, но от Порхова все же вероятность куда как выше.

Опять же, собирать народ и дальше попросту не имело смысла. Всех не вывезешь. Места на дощаниках таяли весьма быстро. А еще предстояло собрать людей с четырех шлюзов на новгородской земле. Со всеми домочадцами сотни две народу получится. Не шутка. Поэтому сейчас лешаки выполняли роль бокового охранения.

– Понял тебя, Елисей. Где десяток?

– Там, в полуверсте отсюда, – сообщил парень на берегу.

Народ тут же заволновался. Не все. Только те, кто успел на себе ощутить, каково оно, владычество шведское. Однако волнение очень быстро распространилось на всех остальных. Пока плыли по Узе, не раз и не два наблюдали вздымающиеся к небесам бурые столбы дыма пожарищ. Так что не на пустом месте их беспокойство. Деревеньки вот так часто и густо сами собой не горят.

Поначалу сержант никак не отреагировал на полученную новость. Все делали так, словно и не случилось ничего. Подошли к стенке, пришвартовали два концевых дощаника. С двумя «Бобр» вошел в шлюз, где тут же начала подниматься вода. Но когда уровень достиг своего максимума и ворота шлюза отворились, «Бобр» так и остался на месте.

– Редькин!

– Я, Захар Ильич, – тут же приблизился к взводному Александр.

При этом он наблюдал, как бойцы Митрофана сгружают с парохода две картечницы и короба с боекомплектом из десятка зарядов, почти два пуда получается. На себе много не утащишь. Но для этого есть пара легких тачек. Каждая без труда выдержит и дюжину коробов, но по столько и не грузят.

– Давай со своими на пароход, случись надобность, оборона каравана на тебе. А я с парнями в заслон. Намылим холку шведу.

– Захар Ильич… – начал было Александр.

– Саня, не закипай. Все бы тебе геройствовать. То в Нарву наперед всех рвешься, то Дерпт на воздух вздымаешь. Дай и другим малость повоевать.

– Слушаюсь, – вздохнул Редькин.

– Вот и слушайся. Митрофан!

– Готовы уж, Захар Ильич, – тут же отозвался командир третьего десятка.

– Тогда с Богом, – заключил взводный сержант.

Ну и что тут поделать? Да ничего. Только приказ выполнять. Александр с берега следил за тем, как пароход, взбив плицами воду, начал выводить дощаники из шлюза. Прикинул так да эдак.

– Слышь, старшой! – окликнул он старосту деревеньки при шлюзе.

– Да, господин хороший.

– Ты вот что. Как только «Бобр» выйдет из шлюза, закрывай ворота и начинай спускать воду.

– А как же… – Мужик указал на замершие по другую сторону дощаники.

– Нормально все будет. Елизар!

– Да, Александр Григорьевич, – отозвался лешак.

– Давай мужиков по обоим берегам и два троса.

– Ага, понял, – тут же догадался боец.

– Бурлаками потянешь, – смекнул староста.

– Так оно быстрее выйдет, – подтвердил десятник.

Ну что тут сказать, прав оказался Александр. Получилось быстрее чуть ли не вдвое. И грузиться народ обратно не стал, пешком по суше двинулся. Скорость каравана, конечно, повыше будет. Но пока «Бобр» с двумя дощаниками будет шлюзоваться, и бурлаки подтянутся, чтобы принять последнюю пару.

Когда вторая пара дощаников покинула шлюз, в полуверсте от него на лесной прогалине появились шведы. Едва завидев суда с людьми, драгуны тут же начали нахлестывать коней. Вот они, беглецы! Только руку протяни.

Подумаешь, шведские солдаты не стеснялись грабить и жечь деревеньки и села. Это вовсе ни о чем не говорит. Дома недолго восстановить, а ты поди засели обезлюдевшие земли. Королю нужна была не просто земля, но и подданные. А что до оккупации, так ничего страшного. В Прибалтике и Карелии народ пообтесался, попривык. Вот и здесь будет так же. А потому армии строго-настрого приказали пресекать все попытки бегства. Справедливости ради надо сказать, что был запрет и на грабежи. Но на эти шалости все же смотрели сквозь пальцы.

Не судьба шведам завернуть беглецов. Обе картечницы ударили разом, как только плотная конная масса приблизилась на расстояние в три сотни шагов от укрывшегося за деревьями заслона. Вторя пушчонкам, затрещали винтовочные выстрелы. И тут же образовалась куча-мала из летящих в траву коней и людей. Не успели шведы опомниться, как вновь брызнула картечь. Выстрелы винтовок слились в одну сплошную трескотню. А вскоре от леса уже доносилась нескончаемая канонада боя.

Если бы не порох выделки Замятлинской пороховой фабрики и ветер, сносивший дым в сторону, то весь обзор уже давно застило бы. А так пусть и не в деталях, но все же рассмотреть схватку получается. Признаться, смотреть там особо не на что. Роту драгун расстреляли на подходе. Шведы отвернули, так и не сумев провести кавалерийскую атаку. Зато потеряли минимум две трети личного состава. А то и все три четверти. Уж больно серьезно им досталось.

– Ждать будем? – спросил у Александра капитан «Бобра», вооружившись рупором.

– Нет, Василий Родионович. Каждый должен заниматься своим делом. Захар Ильич пойдет берегом и, случись, снова прикроет. Так что идем дальше, – прокричал в ответ Редькин. – Ну чего встали, мужики? Не гляди, что караван под носом. Сейчас ход наберет, и догонять придется. Двигаем.

И эдак легонько подтолкнул среднего из Дорохиных, с нескрываемым восхищением взиравшего в сторону недавней схватки. Есть чем восхищаться. Не успело сражение разгореться, как уже закончилось, да еще и с таким уроном для шведа.

И снова, сам не зная отчего, Александр посмотрел на теперь уже третий в веренице дощаник. Именно там находилась сестрица Дорохиных, Ольга. А вот и она. Ожгла его осуждающим взглядом. Еще бы. Пока одни крушат ворога, он отсиживается за бабами да детишками. То, что тут присутствует более двух сотен мужиков и парней, в расчет не бралось в принципе.

И снова на губах Александра появилась виноватая улыбка. Да с чего бы?! Уж кем-кем, но трусом он никогда не был. И крови врагам пустил столько, что… И в рукопашной один против троих ветеранов выходил. И… Да какого он, собственно! Чувство вины улетучилось, как утренний туман, и он задорно подмигнул девчушке. Та в свою очередь вновь фыркнула и отвернулась.

Часть каравана прошла в шлюз, и, пока ворота закрывались, с «Бобра» бросили сходни к бревенчатой стенке с дощатым настилом. Ерохин тяжко вздохнул и ступил на шаткий мостик. Ему, человеку торговому, корабельная палуба давно привычна. Да только переход к земной тверди всегда был ощутим. Ну да быстро пообвыкнет. Не впервой.

– Здравствуй, Авдей Гордеевич, – тут же подступил к нему молодой, высокий и плечистый мужчина.

Достаточно скромный для его положения кафтан. Но из доброго сукна. Хотя нет, не сукно это. Лен. Ладно сотканный, но тем не менее он, родимый. И ткань выглядит вполне пристойно, и одежда такая в летнюю пору куда предпочтительнее. Впрочем, боярину ли Карпову жаловаться на жару? В отличие от другого знатного люда, он не носит сто одежек, дабы лишний раз подчеркнуть свой статус. А потому и тех мучений не испытывает. Чего никак не сказать о взопревшем Ерохине. Жаркий нынче выдался июнь, что тут еще скажешь.

– И тебе поздорову, Иван Архипович, – с тяжким вздохом приветствовал купец. – Прав ты оказался. Опять прав.

– Ну так привык бы уж и слушал мои советы, а не проверял всякий раз, вдруг именно теперь я ошибусь.

– Привыкать мне никак нельзя. Как только перестану своей головой думать, тут-то и помру. Как купец, понятное дело. Так-то не дождетесь. Ну кто же знал, что предательство приключится!

– Новгород не выстоял бы долго против Карла и без предательства, – убежденно произнес Карпов.

– Тебе-то откуда известно? – усомнился Ерохин.

– Зря ты так-то, Авдей Гордеевич. Ты в торговле знаешь толк, тут мне с тобой не равняться. Я же воевать умею. А потому знаю, о чем толкую. Казну-то спасти удалось?

– Казну-то спас. Да только у меня ить в товаре немало было. Все на складах осталось и прахом пошло.

– Ничего. Были бы кости, а мясо нарастет, – усмехнулся Иван.

Пока говорили, миновали домик смотрителя и вышли к спуску на берег Черехи. И тут Ерохин замер, так и не ступив на деревянную лестницу. Было чему удивиться. На берегу раскинулись палатки военного лагеря. Тысячи три, вряд ли больше. Получается, где-то два полка карповской дружины. Если вспомнить, как он всего одним полком рвал шведов два года назад, то великая сила выходит.

Купец бросил на боярина взгляд, полный надежды. Но в ответ получил лишь отрицательное покачивание головой.

– Почему? – все же спросил Ерохин.

– А сам не понимаешь? Говорили уж о том. И не раз.

– Но полки ты привел.

– Чтобы упредить Карла, реши он напасть на Псков.

– А не боишься, что вече может и на лобное место потянуть? Они уж боярской кровушки вкусили и от нового угощения не откажутся. Иль все во Пскове твоей волей деется и народ уж власти не имеет? Так вроде до такого еще не дошло. Если только за те три месяца, что меня не было, что-то не изменилось.

– Не изменилось, слава тебе господи. Все по-прежнему. Ты же знаешь, Авдей Гордеевич, я не стремлюсь полностью отринуть власть веча. Наоборот, ратую за то, чтобы сила за ним сохранялась и впредь. Пусть и не так безмерно, как это было ранее, когда не палки, но бревна в колеса вставляли. Но вот никак не могут вечевики прийти к единому мнению, сколько войск слать да каким манером собирать ратных людишек.

– Время, стало быть, тянете, – горько констатировал купец.

– Как аукнется…

– Мне уж твой сержант о том в уши пел. Опять же, каких только слухов по Новгороду не ходило… – Внимательно взглянул на боярина купец и вздохнул. – Видать, тобою же те слухи и пущены. Но, признаться, я все же полагал, что ты не уподобишься нашим новгородским гнидам.

– Вот и не равняй нас. Они и Псков перед лицом опасности оставили, и Великий Новгород предали.

– Кхм. Прости, Иван Архипович. Не хотел я тебя обижать.

– Верю. А потому и близко к сердцу не принимаю.

– Но ведь не жаль тебе Новгорода, Иван Архипович.

– Извини, Авдей Гордеевич, но я к нему никогда сердцем не лежал. А поведением своим он меня еще больше отвратил. Так что не будем о том.

– И что теперь делать собираешься? – вновь окидывая взором военный лагерь, спросил купец.

– Ждать.

– Ясно. Знаешь, а я ведь, признаться, думал, что ты прикажешь разрушить шлюзы, дабы они шведу не достались, – перевел разговор в другое русло купец.

Ну и о наболевшем, чего уж там. Сегодня вся торговля с Новгородом, Москвой и Речью Посполитой проходила по каналу. И тому, что он сейчас пуст, виной война. А еще это были его да Карпова вложения, которые, к слову сказать, еще не окупились полностью.

– К чему такие крайности? – пожал плечами Иван.

– Ну так Карл по этой дорожке может к Пскову повести не только свою армию, но и осадный припас.

– Пусть попробует, – сказал Иван. – Во-первых, не для того мы тот канал строили, чтобы сейчас рушить. Пригодится еще. Во-вторых, верстах в двух попрек русла затопим один дощаник. Чтобы никакого прохода. Ну и в-третьих, мы тут крепостцу поставили, так что попробуй пройди.

– И где та крепость? – озираясь, удивился купец.

– Нешто не видишь? – лукаво спросил Иван.

– Не вижу.

– Так вот она, – указал боярин на холм справа.

– Что-то я не понимаю.

– Да просто все. Вырыли траншеи да котлованы, обложили изнутри бревнами. Получились ходы, стрелковые галереи и казематы. А потом все это дело накрыли землей. Ну и сверху дерном обложили. Подземная крепость. Никакой каменной не сравниться по прочности. Тут у меня усиленная рота стоит при четырех орудиях, шести картечницах и минометной батарее. Да огненного припаса с избытком. Год простоят, не шелохнутся.

– Эка невидаль, – хмыкнул купец. – А как мину подведут?

– Мину и под каменную крепость, и под бастионы подвести можно. И как с этим бороться, известно. А вот ядрами тут бреши не сделаешь.

– Хм. А ить временная крепостца-то, выходит.

– С чего бы это?

– Ну так дерево в земле пусть десять лет простоит. И все. Гниль свое возьмет, даже если смолой все обработаешь. А трудов тут положено преизрядно. Даже с твоими механизмами, коими канал копали. Знать, не вечно ты собираешься хорониться от Карла.

– Вон до чего ты додумался, – хохотнул Иван, ставя ногу на ступень лестницы.

– Да уж додумался. Ты ить ничегошеньки не делаешь на скорую руку. Всегда и все основательно, на века. А тут серебром разбрасываешься.

– Твоя правда. То мера не постоянная. Но выхода иного нет. Ворог в любой момент подступиться может. Такое же укрепление возвести быстрее всего. И без правильной осады его не взять. А это время, которое можно использовать с толком. Я еще пять таких же поставил у Замятлино. У меня там целый укрепрайон получился.

– Что-что у тебя там? – не понял купец.

– Несколько отдельных укреплений, поддерживая друг друга огнем, образуют единую оборону.

– Да это-то я понял. Чай, не глупый. Просто словечко это мудреное. Укрепрайон, – раздельно произнес Ерохин, словно смакуя незнакомое и в то же время понятное слово.

Н-да. Словечко для нынешнего века и впрямь необычное. А главное, оно не просто из будущего, но еще и из другого мира. Как так? Ну, тут все просто и сложно одновременно.

Боярин Карпов Иван Архипович, он ведь в прошлом своем – Рогозин Иван Степанович, представитель первой четверти двадцать первого века. Вот так вот, ни много ни мало. И хотя ему сейчас всего лишь двадцать семь, вместе с прошлой жизнью получаются все семь десятков.

В своем мире он был предпринимателем средней руки, особо не стремившимся ни к каким высотам. Не было у него желания, вот и все. Заработка хватало, семья обеспечена, перспективы весьма радужные. Вот и поставил он мастерскую для души, где на практике отрабатывал различные старинные технологии. Даже станки там все были построены только на основе доступных материалов восемнадцатого века и никак иначе.

Потом его сбил автомобиль, и случилось нечто непостижимое, благодаря чему он попал в прошлое, оказавшись в теле семнадцатилетнего юноши. И не просто в прошлое, а в альтернативное. Сегодня на дворе июнь одна тысяча семисотого года. Но на престоле восседает царь-реформатор Николай Рюрикович.

России как таковой нет. Есть Русское царство со столицей в Москве. Новгородская и Псковская земли, причем первая раза в два превосходит Московию. Хм. Вернее, превосходила. Теперь-то шведы шороху наведут. Ну и Николай наверняка не растеряется. А иначе грош ему цена. Еще есть Гетманщина и земли донских казаков. Вот такой расклад.

За минувшие десять лет Карпов успел пройти путь от подмастерья в кузнице своего отца до псковского боярина. Многое случилось за эти годы. Он бы и рад не высовываться и жить тихой жизнью, как это было в прежнем мире. Да не получается.

За что не возьмется, так обязательно выпячивается. А там и завистники, и те, кто желает заполучить такого разумника себе под руку. Вот и пришлось, чтобы жить спокойно, начать строить свой собственный дом. В рамках Псковской земли. Меньше никак не получится.

Ну и как в той поговорке. Воровать – так миллион, любить – так королеву. С воровством не заладилось. Ну да не беда. Сумел заработать. И весьма прилично, если учесть все его активы да добавить отцовские. Тот, кстати, разбогател с помощью все того же Ивана. До того как сын взялся за дело, батюшка пробавлялся кузнечеством.

Ну и с королевой не срослось. Он сегодня в фаворитах у великой княгини Трубецкой, что на княжеском столе в Пскове сидит. Правда, в девичестве она была Рюриковна. Младшая сестра Николая, ныне царствующего на русском престоле. Так что разница не особо и велика.

Правда, пожениться им не суждено. Иван хоть королевский трон себе отвоюет, а не имея за собой дворянского рода в седьмом колене, и помыслить о ее руке не может. Ну да и не больно-то надо. Они и так счастливы с тех пор, как она овдовела. В замужестве и помыслить об измене не могла. Теперь же сынишку общего прижили. Словом, удалась жизнь, чего уж там.

Во всяком случае, пока все выглядит именно так. В общих чертах. Просто есть кое-какие частности. Король шведский Карл Двенадцатый уж больно на Карпова сердит. Тот два года назад устроил шведам кровавую баню и после Нарвского инцидента отжал одноименный город с прилегающими территориями.

Иезуиты волками смотрят. Он, вишь ли, поднял руку на их брата. А Карпов меж тем никого не убивал. Тот сам себя порешил, чтобы тайну с собой в могилу унести. Конечно, заговор против московского престола Иван раскрыл и планы иезуитам порушил. Ну так дело-то житейское. Он ведь на службе тогда был, стрельцом Дмитриевского полка.

Так себе оправдание в глазах членов общества Иисуса. Да они и слушать ничего не станут. У них принцип простой: кто не с ними, тот против них. Отсюда и выводы неутешительные. В средствах для достижения целей братья не стесняются. Яд, кинжал, пуля, клятвопреступление, прелюбодеяние – да любой смертный грех, лишь бы на благо борьбе с еретиками и иноверцами.

Но прошли те времена, когда от одной только мысли об иезуитах Иван начинал оглядываться и внимательно всматриваться в окружающих. Да, эти змеи умеют нанести удар там, где не ждешь. Задействовать в своих хитросплетениях близких и, казалось бы, верных людей.

Но и Иван не пальцем деланый. Есть у него своя служба безопасности, готовая заблаговременно обезвредить любого хитромудрого иезуита. Что ни говори, но пока братья берут по большей части тем, что не брезгуют никакими средствами для достижения цели.

А служба безопасности Карпова использует профессиональный подход. Отчасти благодаря уникуму Кузьме Платоновичу, бывшему нищему побирушке, оказавшемуся с двойным дном. Отчасти стараниями самого Ивана, который дает Овечкину советы, основываясь на своих скромных познаниях в этой области. Они почерпнуты из книг и фильмов в прошлой жизни, однако, как ни странно, здесь это работало. Правда, Карпов был склонен полагать, что по большей части все же за счет талантов Кузьмы.

В любом случае тут боярин чувствовал себя защищенным, а потому мог сосредоточиться на другом противнике. Карл Двенадцатый. Этот молодой король и гениальный полководец очень даже наличествовал в этом мире. И уже начал свою войну. Этой весной он буквально пригвоздил Данию одним молниеносным и внезапным ударом.

Карпов не помнил, как развивалась двадцатилетняя Северная война в его мире. Но точно знал одно. Карл не успокоится, пока его кто-то не приземлит, больно и жестко. Иван не собирался бодаться с ним целых двадцать лет, но и вечное противостояние с Новгородом его также не устраивало.

Было дело, Николай хотел прибрать к рукам Псков. С этой целью он направил сюда свою сестру Елизавету Дмитриевну. Ну и в помощь ей – своего бывшего стрелецкого сотника Карпова. Но так уж случилось, что эти двое снюхались и решили оставить Псковскую землю себе. Отчего-то Ивану казалось, что Николая вполне устроит компенсация в виде Новгородской земли. Пусть забирает. А уж сестрица с братцем, будучи соседями, всегда поладят.

– Ваше величество, донесение от генерал-майора Левенхаупта! – Посланник, молодой прапорщик, вытянулся в струнку, пожирая государя обожающим взглядом.

Плевать, что король младше его минимум на пару лет. И главное даже не то, что он венценосная особа. Всего лишь за неполные три месяца этот – без тени иронии – великий человек сумел поставить на колени Данию и откусить огромный кусок от новгородских земель. Настолько огромный, что люди осторожные уже начинали опасаться, не случится ли у Швеции несварение.

Разумеется, был Нарвский инцидент, повлекший большие потери в армии, и как результат оказалась отторгнута часть шведской территории. Но стоит ли вспоминать о каком-то незначительном пятачке на фоне столь значимых побед? Никто не верил, что удастся в столь сжатые сроки захватить Великий Новгород. Однако вот он, лежит у ног победителей.

Карл принял запечатанный пакет. Кивком дал понять прапорщику, что он может быть свободен. Потом взломал печати и углубился в чтение. По мере того как он знакомился с содержимым послания, его настроение менялось, и не в лучшую сторону.

– Прочтите, дорогой Густав, – протянул король послание генерал-лейтенанту.

Реншильд, зрелый мужчина сорока девяти лет от роду, был не просто ближайшим сподвижником его величества. Король полагал генерал-лейтенанта своим наставником, жадно впитывая его знания в военном искусстве. Только чудо сберегло этого военачальника во время морского разгрома экспедиционного корпуса. Никак иначе то, что ему удалось доплыть до берега, уцепившись за обломок мачты, назвать нельзя. И Карл был признателен за это Провидению.

– Что скажете, Густав? – когда тот закончил читать, спросил Карл.

– Скажу, что в словах Адама есть резон. Карпов сосредоточил на границе два полка. Должен откровенно признать, это немалая сила. Но, по сути, в настоящий момент это все, чем располагает Псков. Если уничтожим дружину боярина Карпова, больше серьезного противника на нашем пути не будет.

– Вы совершенно верно заметили, дорогой Густав, что Карпов – весьма серьезный противник.

– В распоряжении Левенхаупта пятнадцатитысячный корпус. Под вашим началом находится двадцатитысячная армия. Более чем десятикратное превосходство.

– Положить цвет моей армии в стремлении задавить Карпова?

– Но-о…

– Я слишком хорошо помню, на что способны его полки. Каждый его солдат, – слышите, Густав, каждый! – вооружен нарезным мушкетом, в то время как в моих полках треть солдат имеют пики. И это происходит не из-за необходимости противостояния кавалерии, а потому что нам банально не хватает мушкетов. Да, Карпов словно приглашает нас напасть на него. Но мы не станем торопиться. К тому же нам есть чем заняться. Пускай пребывает в уверенности, что мы чтим заключенный ранее договор.

– Значит, придерживаемся первоначального плана?

– Именно. Левенхаупту оставить гарнизон в Порхове и выдвигаться на Великие Луки. Мы также оставим гарнизон в Новгороде и, разделив армию на две части, продолжим наступление. Вы, мой друг, – на Боровичи. Я сначала возьму Старую Руссу и далее двинусь на Холм. Таким образом, уже к концу летней кампании мы отторгнем наиболее густонаселенную часть Новгородской земли, выйдем к границам Московии и отрежем от нее Псков. Хорошо бы еще успеть захватить Архангельск, чтобы перекрыть Николаю выход в Белое море. Но тут уж как получится. Главное – это изоляция Пскова.

– Вы все же полагаете, что русский царь наложит руку на оставшиеся новгородские владения?

– Он будет сущим дураком, если этого не сделает. Я бы непременно воспользовался ситуацией, представ на белом коне и в ореоле спасителя.

– И вы так легко об этом рассуждаете?

– Земли, населяемые русскими, слишком велики, чтобы их можно было вот так легко проглотить. Я не желаю подавиться. Так что пускай забирает. Признаться, меня куда больше занимает именно Псков. Как только мы с Николаем разорвем Новгород надвое, я сосредоточу все свои усилия на Саксонии. А когда выведу ее из игры, займусь Псковом. Без спешки. Обстоятельно. И неумолимо.

Признаться, Реншильд взирал на короля с долей удивления. Молодой, энергичный и подающий надежды талантливый юноша обещал стать видным полководцем. Об этом кричали его нрав, жажда славы и непременное желание добиться доминирования Швеции в Европе. Если его отец предпочитал экономические меры, реформируя королевство, то отпрыск явно решил пойти по кратчайшему пути. Иными словами – опираясь на детище своего деда, шведскую армию.

Вот только в последнее время генерал стал замечать в Карле какие-то странные изменения, несвойственные его прямолинейному характеру солдата. Он по-прежнему всячески демонстрировал свою приверженность к походной армейской жизни. И в то же время стал несколько иным.

Карл не говорил всего даже своему ближайшему сподвижнику. Так, тот понятия не имел о начавшемся сношении между королем и польским провинциалом². Тот сумел заронить в ум Карла рациональные зерна, облачив их в нужные слова. А еще обещал содействие братьев ордена в уничтожении Пскова. Взамен он просил только об одном: если таковая возможность представится, передать Карпова в руки иезуитов живым. В качестве причины указывалось то, что тот пролил кровь слишком многих братьев и заслужил кое-что похуже, чем просто смерть. И шведский король обещал им эту малость.

Ордену предстояло настроить общество против Карпова, распространяя о нем всевозможные порочащие слухи. Люди всегда охотно верят во все дурное. В Пскове же воля народа достаточно сильна. И, насколько знает Карл, ни Карпов, ни его любовница, великая княгиня Трубецкая, не желают узурпировать власть и лишить вече голоса. Ну что же. За эту глупость они еще поплатятся.

А еще провинциал брался подготовить в Пскове заговор, чтобы можно было нанести удар изнутри. Правда, тут он не давал никаких гарантий, потому как всем тайным операциям успешно противодействовал цепной пес Карпова, Овечкин. Карл это понимал. Ему без особого труда удалось найти ренегатов среди новгородцев. С Псковом же он натолкнулся на неприступную стену. Но, как видно, у иезуитов все же имеются свои ключики.

Вот и прекрасно. Остается только дать время поработать ржавчине. Хотя бы годик. А пока суд да дело, королю есть чем заняться. До конца разберется с Новгородом. Потом принудит к миру курфюрста Саксонии на выгодных Швеции условиях. А там и Псков дозреет.

Само собой, все его существо восставало против подобного промедления. Прежние представления буквально вопили о том, что большая политика и влияние государства определяются на полях сражений. Но прошлый опыт общения с Карповым и Елизаветой подсказывали, что идти против них с открытым забралом – не лучшая идея.

Глава 2
Тучи сгущаются

– Коротким – коли!

– Ху!

С шумным выдохом шеренга новобранцев выбросила вперед винтовки с прикрепленными тесаками, сверкнувшими на солнце отточенной сталью.

– Длинным – коли!

Десятник выкрикивает команды, задавая быстрый темп, так что и дух некогда перевести. Продолжается это уже почти полчаса. На грязных от пыли лицах его подчиненных пролегли борозды от скатывающихся капель пота. Кителя полевой формы под мышками и на спине темнеют мокрыми пятнами.

Вот только приказы здесь лучше выполнять быстро, четко и своевременно. Иначе можно пожалеть о том, что вообще народился на свет божий, и вот это издевательство покажется детской забавой. Поэтому солдаты стараются изо всех сил, вкладывая в каждый удар рвение и все умение, какое только у них есть. А ведь это, по сути, лишь разминка.

Бойцы делают дружный шаг вперед, припадая на левую ногу и выбрасывая винтовки в попытке достать воображаемого противника.

– Ху! – вторят они своим движениям.

– Прикладом – бей!

Подшаг. Винтовка описывает дугу и обрушивается на невидимого противника сверху и сбоку. Туда, где должно находиться основание шеи.

– Ху!

– Снова – бей!

Выбросить винтовку вперед и вверх, нанося удар затыльником приклада в голову.

– Ху!

– Сверху – руби!

Подшаг. И снова по дуге, слева направо. Так, словно одним махом срубаешь топором молодое деревце.

– Ху!

– Обратно – руби!

И снова винтовка пошла по дуге с подшагом. Но в обратном направлении. Тесак со свистом вспарывает воздух, взрезая мнимого ворога отточенной сталью.

– Ху!

– Толчком – бей!

Двинуть винтовкой перед собой, словно отбрасываешь от себя врага, оказавшегося в непосредственной близости, чтобы разорвать дистанцию.

– Ху!

– Коротким – коли!

И все повторяется снова. И снова. И снова. Как любит говаривать сержант – тяжело в ученье, легко в бою. Бог весть. Может, и врет. Но сил уже больше никаких изнывать на плацу! Уж лучше в бой! Надоело все хуже горькой редьки. Вот пусти их сейчас на шведа, да какие там штыки и приклады – зубами рвать будут!

А пока… Учения продолжились. Вскоре с небольшого плаца десяток переместился на полосу штыкового боя. Первым в строю переводить дух некогда, и они с ходу приступают к работе. А вот последующим достается короткая передышка, от нескольких секунд до полуминуты. Тут три одинаковых и стандартных полосы для дружины боярина Карпова. По одной на каждый десяток.

Занятия по штыковому бою были ежедневными, с понедельника по пятницу. В субботу банно-хозяйственный день. Солдаты отдраивали казарму, мылись в бане, обстирывали и обшивали себя.

В воскресенье предоставлялись увольнительные, и они могли отдохнуть за пределами военного городка. И даже навестить родных, если успевали обернуться за день. Тем, у кого близкие находились слишком далеко, предоставлялось сразу два дня. Тут не двадцать первый век, и отношение к родным и семье особенное. Поэтому Иван не собирался лишать своих солдат общения с близкими. Тем и без того есть за что его ненавидеть. Незачем излишне нагнетать.

Тренажеры не были детищем Ивана. Он лишь предложил общую концепцию. Дальше за дело взялся Митя, его младший брат, со своими друзьями и соратниками. Ну и сержанты, уже наработавшие практический опыт, кое-что подсказали. С виду конструкция получилась простая и незатейливая. Но на деле являлась весьма сложным продуктом.

Чучело, обложенное вязанками камыша или соломы, закреплено на пружине. Это придавало ему подвижность и усложняло процесс избиения уже после первого удара. Не добавляло простоты и то, что оно установлено на тележке, откатывавшейся от атакующего ее солдата после каждого нанесенного удара или укола. Ну и крутилось это чудо вокруг своей оси, размахивая сразу восьмью конечностями с интересными сюрпризами. Прилетит эдакий – не возрадуешься.

Перед началом атаки предстояло отбить шест, имитирующий то ли пику, то ли штык ружья противника. Без разницы. Главное, что штука весьма увесистая и сама собой в сторону не отвалится. А вот чучело – то наоборот, откатывалось с поразительной легкостью. Впрочем, к окончанию занятий его все одно измочаливали в труху. Нестроевым с завидной регулярностью приходилось реанимировать тренажер.

После того как сливали положенную бочку пота на полосе штыкового боя, переходили к практическим занятиям. Ага. То, что было прежде, – это цветочки. Невидимый противник не может тебе причинить вреда по определению. Чучело, конечно, лягается, но все одно просчитать, куда оно двинет в очередной раз, не так чтобы и сложно.

А вот когда напротив тебя человек, решительно не желающий, чтобы его отдубасили, то все становится куда интереснее и неприятнее. Бить же можно только в полную силу и никак иначе. Пожалеешь, схалтуришь – и десятники с сержантом с тебя три шкуры сдерут. Потому как ты этим самым подкладываешь свинью и себе, и тому, кого пожалел.

Наука воинская в дружине Карпова вбивается через труд и боль. Вот так. И никакой романтики, которая обуревала новобранцев, большинство из которых были молодыми парнями. Да и зрелые мужики в наивности своей не больно далеко ушли.

– Господин сержант, дозвольте вопрос? – поднимаясь на ноги и отплевываясь от пыли, забившей рот, обратился мужик лет тридцати.

– Спрашивай, – разрешил парень лет на пять младше его.

– А к чему мы столько учимся штыком да тесаками ворочать? И без них, с голыми руками, всем, что под руку подвернется? Ить в дружине боярина все пальбой решается. И припасу огненного всегда в избытке.

– Взво-од! Прекратить занятие! – И когда все замерли, внимая начальству, начал отвечать, чтобы всяк услышал: – Значит, спрашиваешь, к чему учимся драться в рукопашной с оружием и без? Разъясняю. На тот случай, если у вас вдруг не окажется зарядов. А случиться такое может. Как и то, что вам некогда будет перезаряжать винтовку. И такое бывает. Когда брали Нарву, конкретно нашему взводу это очень пригодилось на улицах города. А лично мне спасло жизнь. Еще вопросы есть?

– Никак нет, – за всех ответил давешний мужик.

– Тогда продолжить занятия.

И снова скрестились шесты с прикрепленными на концах валиками, имитирующими штык и приклад. Убить таким оружием проблематично, а вот огреть от души или вышибить дух очень даже возможно. Поэтому бойцы, валяющиеся на земле, корчась от боли, вовсе не редкость. Угу. Про жалость на учениях уж говорилось.

Наконец занятия закончились. Но только не мучения. Казалось бы, можно расслабиться. Ведь идут в казарму, где поставят винтовки в пирамиду, приведут себя в порядок и отправятся на обед. Но сержант решил иначе.

Мысленно простонав, солдаты поспешили выполнить команду. Подтянулись, вскинули подбородки и пошли четким строевым шагом, вздымая сапогами пыль. Сто двадцать шагов в минуту. Ни единым больше. Ни единым меньше. За два месяца в них это уже вбили намертво. Более того, они даже в увольнении ходят, расправив плечи. Велика сила муштры.

– Агап, чего это ты так глядел на капитана Рыбина? – тихо спросил Дмитрий у младшего брата.

Угу. Было такое дело. Занятия посетил командир роты лешаков. Единственное подразделение, которое несло потери даже в мирное время. Случались они редко, но все же имели место. Кого-то ранило. Кто-то богу душу отдал. Правда, и жили они куда веселее иных. Жалованье вдвое против обычного. Плюс военные трофеи, коими они распоряжались по своему усмотрению.

К примеру, в том бою у шлюза взвод лешаков одних лошадей взял около трех десятков. Остальные частью были убиты, другие ранены и их добили, а третьи разбежались. И сколько это выходило на круг, Дмитрий даже считать не брался. Эти бойцы перешли через границу, ведя в связке лошадей с тюками трофеев.

– Не глядел я ни на кого, – тут же открестился средний из братьев Дорохиных.

– Не ври, – надавил старший.

– Да не вру я.

– А он прошение подал о переводе в разведку, а его, вишь, сразу в лешаки сосватали, – не выдержал один из сослуживцев.

– Это как так? – вскинулся Дмитрий и даже на мгновение замер на месте.

– Да помолчите вы, бестолочи, – заставляя продолжить движение, толкнул его в спину сослуживец, явно настроенный решительно.

Впрочем, имелись причины для подобного поведения. Вот не было у него желания страдать из-за чьей-то чрезмерной болтливости.

– Потом языками почешете, не ровен час, начальство приметит, – поддержал другой сослуживец.

Угу. Замечание вовсе не лишено смысла. Сержант и десятники страсть как не любят, когда кто-то нарушает эту самую, как ее… Ага. Дисциплину. Как один провинится, так обязательно весь десяток бегает, прыгает, таскает да наизнанку выворачивается. А то и целому взводу достается. Это у них называется «один за всех и все за одного». Но пока чаще получается: один нагадил, а все подтираются. А чтобы один за всех, такого еще не бывало…

– Господин капитан, рядовой третьего взвода второго десятка Агап Дорохин, дозвольте обратиться! – Парень замер, едва войдя в канцелярию командира роты и закрыв за собой дверь.

Рука вскинута к обрезу кепки. Вытянут в струнку. Не косая сажень в плечах, но и далеко не плюгав. Подтянут, опрятен, вид молодцеватый. Вот только взгляд все время съезжает на гостя.

Вообще-то Рыбин набирал себе пополнение строго из разведвзводов, созданных в каждом полку. Там парни уже успевали нахвататься кое-какого специфического опыта, ну и комплектовались взводы отборными бойцами из линейных частей. Вот лучших из лучших, да еще и сугубо на добровольной основе, и отбирали в лешаки. Как, впрочем, и в разведчики. Много у них общего. Отличия только в самой службе. Как уже говорилось, лешакам и в мирное время покоя не было.

– А чего это ты по имени представляешься? – спросил Рыбин.

– Так двое нас Дорохиных. Братья мы, и оба в одном десятке, – пояснил Агап.

– О как. Тогда понятно. – Удовлетворив любопытство, командир лешаков откинулся на спинку стула, потеряв к рядовому всяческий интерес.

– Ну, чего замер как истукан? – окинул его взглядом капитан Горский.

– Так это… – начал было и тут же запнулся парень.

– Чего ты тут мямлишь? Толком сказывай, – подбодрил его командир роты.

– Ну, я это… Вещички-то собирать?

– Какие вещички?

– Ну, я это… Я ить прошение подавал о переводе в разведку.

– Ага. Вот теперь понял. То есть ты решил, что настолько хорош, что тебя сразу в лешаки заберут. Нет, ну как же они, бедолаги, без вот такой подмоги! Григорий Семенович, ить вам без него никак.

– Ты, Сильвестр Петрович, меня в свои ротные дела не мешай. А что до моих, то, слава тебе господи, в роте вакансий нет. А то ведь сам ведаешь, как они появляются.

– Ведаю. Дневальный!

– Я, господин капитан! – В канцелярию тут же вбежал дежуривший солдат.

– Сержанта Родионова ко мне.

– Слушаюсь.

Рыбин глянул на часы, висевшие на стене, и недовольно скривился, словно отведал клюквенного сока.

– Сильвестр Петрович, мы идем или как? – посмотрел он на капитана Горского.

– Да погоди уж. Не видишь, нужно вразумить заблудшую овцу.

– А что, парень, небось хорош в учебе, коли решил, что я непременно за тобой пожаловал?

– Негоже мне о себе сказывать, – понурился Агап.

Он окончательно понял, что выпросил себе на голову целую кучу неприятностей. И за куда меньшее, чем обращение к командиру роты не по команде, стирают на плацу нещадно. В солдат буквально вколачивают основы порядка и дисциплины. Но вот показалось ему, что свершилось, и не утерпел. Оно так бывает: когда очень чего-то хочешь, то непременно начинаешь в это верить.

– Из лучших будет в новом пополнении, – между тем ответил Горский.

При этих словах Агапу порадоваться бы. Не всякому удается услышать такую похвалу из уст капитана. Но… Вот не хотелось бы слышать ее именно так-то.

– А скажи-ка, братец, чего это ты вдруг возжелал податься в лешаки? – поинтересовался Рыбин.

– Видел, как они малым числом сошлись с ротой драгун. И вообще, слышал много всего чудного, – шмыгнув носом, пробурчал парень.

– И? – приподнял бровь командир лешаков.

– Воем таким стать хочу, – а вот теперь тяжкий вздох.

– Господин капитан, командир третьего взвода сержант Родионов по вашему приказанию прибыл, – войдя в канцелярию, доложил командир Агапа.

Парень покосился в его сторону и, встретившись взглядом, вновь тяжко вздохнул. Вот и горюшко его заявилось. Что-то теперь будет…

– Вот что, сержант, рядовому Дорохину за обращение не по команде два наряда вне очереди.

– Слушаюсь! – Родионов поднял руку к козырьку.

– Да, Аркадий Иванович, увольнения его не лишай. Глупость глупостью, но право на побывку он своим усердием и потом заработал.

– Слушаюсь, господин капитан.

– Все, забирай свое чудо.

Едва вышли из канцелярии, как сержант отвел парня в сторону. Странное дело. Обычно в таких случаях Родионов не рассусоливал. Строил взвод и объявлял взыскание. Да еще тут же претворял наказание в жизнь. Хотя чего спешить? Сейчас что-нибудь удумает.

Подумаешь, капитан сказал не лишать увольнения. Это ведь за обращение не по команде. А тут ведь дело какое. Был бы человек, а наказание сыщется. Уж у сержантов с этим не заржавеет. Не за то, так за другое. Вот и получится, что и приказ выполнил, и умника, из-за которого получил выволочку, наказал.

Но если по правде, то выволочку сержанту капитан не устраивал. Никто не упомнит, чтобы офицеры наказывали сержантов и десятников. Даже худого выговора им никогда не делали. Солдаты вообще были уверены, что сержантам ничего не будет, хоть прибей они подчиненного насмерть.

– Ну, сказывай, за каким лядом поперся к капитану?

– Капитан Рыбин… он ить и на полосе штыкового боя был… А я, значит, прошение…

– Ясно. Что, так хочется в лешаки?

– Да хоть в разведку. Но в лешаки…

– Бестолочь ты младая, вот что я тебе скажу. Ладно. От себя ничего добавлять тебе не стану. Но на будущее учти. Ранее чем через полгода службы и думать нечего, чтобы попасть в разведку. Да и то коли будут места. А уж о лешаках и вовсе промолчу. Туда не раньше полугода уж в разведке. И еще. Ты в голове своей держи, что прошение тобой подано. Напоминать о том не стоит. В разведку-то берут добровольцев, да только просись – не просись, а новобранцев они набирают сами. И из кого выбрать, у них есть. Уяснил?

– Уяснил.

– Вот и ладушки. Пойдем тогда получать заслуженную награду.

Не сказать, что тащить внеочередные наряды – такое веселое занятие. Ну да сам дурак. И что это на него нашло? Куда горше пришлось со старшим братом. Не гляди, что разница всего-то год. Он старший, и весь тут сказ. И по поводу блажи Агапа Дмитрий высказался однозначно. Нечего ерундой маяться.

И плевать, что жалованье там выше. В разведку и лешаки записывались минимум на пять лет. И жениться в течение этого срока им было запрещено. А вот сгинуть там проще простого. Поговаривают, как швед в Новгород припожаловал, так и полковые разведчики начали хаживать к нему в гости. Да только те не больно-то и рады. А потому встречали горячо, свинцом да сталью.

Ладно еще идти служить в дружину. Тут и выбора, по сути, нет, и дело это в прибыток обернется. Потому как жалованье солдату полагалось нешуточное. И всего-то слить бочку пота. Чай, в поле и поболее надрываться приходилось. А вот так, костлявую дразнить… Шалишь!..

В первый же день, как пересекли псковскую границу, их всех провели через две палатки, над которыми развевались белые флаги с красными православными крестами. Отдельно баб и мужиков. Там оказались лекари, которые заставили всех без исключения раздеться.

Убедившись, что никто не принес никакую болячку, всем сделали прививку. Оно, конечно, народ не желал ничего делать. Но разговор был коротким. Либо прививаешься от оспы и получаешь двадцать пять копеек. Либо вот тебе Бог, а вот порог. Угу. После того как наблюдали столбы дыма от сгоревших деревенек да наслушались рассказов беглецов, возвращаться особого желания не возникло.

Вот только, как выяснилось, это еще не все. Всяк мужик от восемнадцати и до сорока годочков должен записываться в солдаты. Поначалу-то народ наотрез отказался. Но доводы опять были весьма убедительные. Солдат брали на полный котловой и имущественный кошт. А кроме того, выплачивалось годовое жалованье в размере десяти рублей восьмидесяти копеек.

Большая сумма для крестьянской семьи. Да что там – огромная. Не всякий земельный надел мог принести такую прибыль. На такие деньги семья могла прожить год, не испытывая нужды.

Опять же, близких никто не собирался выбрасывать на улицу. Всем предоставлялся дом с огородом. Выделялись клин пахотной земли, сенокос, выпас, инвентарь, лошадь, семена и корова. Не бесплатно, само собой. Но выплатить ту задолженность можно в рассрочку, за несколько лет. И служба в дружине – хорошее в том подспорье.

Поползли разговоры о том, что их хотят загнать в долги и похолопить. Но людишки боярина не дремали. Ходили, разъясняли, что это не так. Мол, есть солдатское жалованье, которое легко покроет проживание семьи в течение года. Инвентарь и лошадь с семенами можно не брать. Ну проживут близкие как-нибудь год на служилую деньгу. А там и хозяин вернется.

Да только глупость это все. В Пскове нынче житье совсем иное. В свою пору можно землицу пахать, а в межсезонье – отхожим промыслом пробавляться. Они-то, чай, теперь не новгородцы. Стало быть, могут болотную руду добывать и сдавать на плавильный завод. Тем приработком уж сколько крестьянских семей из кабалы вынулось.

Словом, убедительно речи звучали. И верить хотелось в лучшую долю. А главное, сами люди говорили о том, как все пригоже устроено в землях боярина Карпова и как он ратует за то, чтобы по всей Псковской земле такие порядки установились. Но ведь им-то предлагали осесть именно на его землях. Признаться, выбор не особо велик. Либо так, либо возвращаться под шведа. Некуда им деваться. Нигде их не ждут. Так что надо устраиваться.

– Господин Псков, нешто ослеп ты и не видишь, что происходит? Швед обложил нас со всех сторон и рушит торговлю. А чем мы исстари живем, как не торговлей?

– Антип, а когда ты успел купцом-то стать? – послышалось из толпы вечевиков. – Вроде с утра был из ткацкого конца!

– И был, и есть, и с младых лет у станка стою, – кивая в такт своим словам, подтвердил поднявшийся на помост мужчина средних лет.

– Так а чего тогда печалишься о делах купеческих?

– А как мне не печалиться, как у нас в ткацком конце уж все амбары тканями да парусиной забиты? А канатная мануфактура, а кузнечный конец? Да и иные. Не выкупают купцы нынче наши товары. Потому как девать им его некуда. И иноземные купцы этим летом не больно-то нас посещают. А потому воск, сало, кожа, пенька и иное остаются в Пскове мертвым грузом. Нужда к нам в дом пока еще не стучится. Но то дело времени. Попомните мои слова.

– Ты к чему ведешь-то? Толком сказывай. О том, что дело не к добру и товар в закромах пылится, мы и так ведаем. Чай, не глупые. Какой выход ты видишь? – громко спросил дюжий мужик.

Да оно и понятно. Кузнец по определению не может быть худосочным. Профессия такая, что только сильный и сдюжит. А какое сложение, такая и речь. Этот же вдобавок ко всему еще и представитель кузнечного конца. Нет, понятно, что для лидерства не обязательно выделяться статью и впечатлять трубным гласом. Но люди – они ведь такие. Им не только ум подавай, но и чтобы любо-дорого посмотреть. Чтобы гордость распирала за своего вечевика, мол, эвон какой красавец от нас слово держит.

Лука Демьянович был всем угоден. И статен, и силен, да так, что одним ударом быка повалит, и умом Господь не обидел. И в руках талант имеется. А главное, честен безмерно.

– А говорю я это к тому, господин Псков, что всем вам ведомо. Да только говорить о том опасаетесь. Год уже, как швед пытался пригнуть Псков. И купцов наших в узилища побросали, и войной идти были готовы. А всему причиной боярин наш Карпов.

– Эка тебя занесло. На боярина напраслину решил возвести. Иль есть чем закрепить свои словеса? Ты сказывай. Глядишь, и мы прозреем, – подпустив в голос подозрительности, произнес Лука.

Всем ведомо, что с самого начала кузнец не принял боярина Карпова. И сейчас не приемлет, всякий раз выступая ему в пику. Но не бездумно и голословно, а по надобности и разумению. Предложил боярин станы для кузнечного конца, так кузнец не встал в гордую, неприступную позу, а посчитал и ударил с боярином по рукам.

Да только дела торговые ему вовсе не мешали всякое предложение боярина встречать сомнением и каверзными вопросами. Ох и сильно же нужно было постараться, чтобы убедить Луку Демьяновича в своей правоте. Но коли тот видел, что ошибался, то не чурался признать это прилюдно.

Однако надо заметить, случалось подобное далеко не всегда. И порой он противился до последней возможности, оставаясь при своем суждении. Даже когда вече принимало решение, противное его мнению. Оттого и закрепилась за ним слава извечного противника боярина.

– А чего сказывать-то? И без того все яснее белого дня. Обложил нас швед со всех сторон, – продолжал гнуть свое ткач. – Был у нас речной ход на Москву, так и нет его теперь. Ходили купцы иноземные к нам, дабы свой товар переправить в Русское царство, а нынче и дорогу позабыли. Потому как Карл канал стережет. И от всего этого нам разорение. Пусть и не видите вы его, но то пока. Аукнется нам еще ссора с Карлом.

– Так ты чего предложить-то хочешь, Антип? – спросил кузнец.

– Я так разумею. Ежели Иван Архипович поделится частью своих секретов с Карлом, то и торговые пути откроются. А как он боярин псковский, то в первую голову о народе думу должен иметь. И случись, то ради обчества и своим ему поступиться не грех.

– Эвон ты как загнул. А что, господин Псков, может, выслушаем боярина Карпова? Пусть расскажет вечу, что он о том думает, – обратился Лука к вечу.

– Пусть говорит!

– Слово боярину!

– Облаять да помоями облить всяк может!

– Говори, Иван Архипович!

– Здравия тебе, господин Псков, – выйдя на помост и отвесив степенный поклон, произнес Карпов.

При этом едва сдержался, чтобы не чихнуть. Порывом ветра подняло клуб пыли и бросило в толпу. Задело и его. Засвербело в носу. А вот чихать никак нельзя. Это сразу же ударит по его облику представительного боярина, явив собранию обычного человека. И даром не надо такого. Пусть это республика и все тут вроде как равны, всяк должен видеть и осознавать, что Карпов – один из первых среди равных. Угу. Полного равенства не было никогда и нигде. Даже среди двоих обязательно найдется лидер.

Здание вечевого собрания уже строилось. Но когда его еще закончат. Поначалу-то ничего не хотели ставить. Потом решили сладить деревянную постройку. Затем предложили выстроить каменные палаты. Причем каменные в прямом смысле этого слова, из известняка. Но Ивану удалось все же продавить нормальное кирпичное строение с высокими окнами, затейливым фасадом и украшениями. Ну хватит уже этой старины седой.

Пока же приходилось собираться, как от веку велось. На свежем воздухе, со всеми вытекающими. Хорошо хоть дождя не случилось. А то ведь дело к осени, так что очень даже возможно. Хотя-а… Может, оно было бы и к лучшему.

– Ну что я могу сказать. Есть правда в словах Антипа Никодимовича. Не во всем. Но есть. Швед и впрямь обложил нас, почитай, со всех сторон. И торговлишку нашу решил порушить. Все это так. Вот только что касаемо моих секретов, так тут все немного иначе. Карл согласен получить их в довесок к земле Псковской. Вы спросите, с чего я это взял? Так я отвечу. Год назад Новгород подписал со Швецией договор о вечной дружбе. А сегодня новгородцы уж стонут под каблуком Карла, – забыв упомянуть о союзе Новгорода с Данией и Саксонией, произнес Иван.

Но мало ли кто и с кем в какие союзы вступает? Главное, что не новгородцы напали на шведов, а очень даже наоборот. Вот на это и надо обращать внимание. Остальное – детали, которые можно опустить. Не соврал же он в самом-то деле. Просто не обо всем упомянул. То грех невеликий.

– И не пошел швед на нас только потому, что опасается псковских полков, – обведя взглядом вече, продолжил Иван и с нажимом уточнил: – Пока опасается. Иначе бы уже вторгся в наши пределы. Вот и выходит, что главное – не секреты, а захват новых земель.

Иван выдержал паузу под возбужденное гудение толпы, предоставляя возможность осознать его слова. И услышал именно то, что хотел услышать. Возмущенные поведением шведов, псковичи выказывали поддержку боярину. Значит, пока все идет так, как надо. Правильно Лиза рассчитала. Умничка.

И Лука, и Антип были в сговоре с Карповым. Иное дело, что друг про друга они не ведали. Ну да оно им и не надо. Тем лучше исполнят свою роль. Великая княгиня Трубецкая предложила сыграть на опережение. Нужно быть идиотом, чтобы не предположить, что кто-то решит разыграть карту недовольства в отношении Ивана. Ни он, ни Елизавета дураками не были. Э-эх. Ее бы сюда. Вот у кого талант мозги вправлять.

Хотя ей и нужды бы не было кого-то там в чем-то убеждать. Народ в нее попросту влюблен и буквально ловит каждое слово. И верит всему, что она ни скажет. Не все, конечно, но подавляющее большинство.

– Далее, господин Псков, – продолжил Иван. – Я понимаю мастеровых, у коих начал залеживаться в амбарах товар. Карл нам сильно подгадил, перекрыв речной путь на Москву. К тому же еще и Великие Луки прибрал к рукам. Но это вовсе не значит, что купцы не могут вести торговлю. Путь через Инфлянтское воеводство и Литву открыт. И дело тут даже не в том, что они боятся потерять из-за кружного и более тяжкого пути. В конце концов, это они восполнят, увеличив цену в Русском царстве. Тут иное. Под Карла с его происками они ведь могут сбить закупочную цену в Пскове. Вот и получается, кому беда, а кому и мать родная.

Нарастал гул. Пришлось малость помолчать, выжидая, пока разволновавшееся вече успокоится. Ну вот не было желания надрывать глотку. И потом, пускай накрутят друг дружку да перемоют косточки торгашам. Готовили враги такой удар. Иван точно это знал. Просто решил опередить. Они могли выставить и куда более умелого оратора, но сейчас уже поздно. Выйди даже трижды искусный краснобай, раззадорить толпу не получится. Ответив на более слабый выпад и заполучив одобрение веча, Иван ослабил все последующие удары.

– Господин Псков, – подняв руку, призывая к молчанию, вновь заговорил он, – трудности, о которых я сказал, касаются торговли с Русским царством. Что до европейских держав, то на сухопутных путях все остается так, как и было. Разве что со шведами торговли нет. Но то они себе хуже делают, потому как им приходится перекупать наш товар у соседей. А вот с морской торговлей совсем худо. То верно. Но причина в том, что Карл нынче ведет войну против саксонцев. А его моряки под этим предлогом потрошат каждого встречного торговца. И так было всегда. Потому и наши купцы не выходят в море. Опасаются похмелья в чужом пиру. И правильно делают. Но кто, я вас спрашиваю, в том повинен, если не Карл?

И вновь буря возмущения. Нашлись даже горячие головы, которые требовали накостылять шведу, как это уже было в прошлом году. Тут же подали голос иные, начав одергивать зарвавшихся. И спор сам собой свернул в иную плоскость.

Вновь припомнились новгородцы, которым псковичи так и не пришли на помощь. Кто-то помянул было Карпова и его дружину, трусливо отсиживавшуюся в сторонке, пока их давних союзников крушили. Да тут же его заткнули, припомнив предательство новгородцев.

Надо бы все же хоть какой-то регламент ввести. Пока-то вот такие бессмысленные свары только на руку. Но, по сути, непорядок. Удивительно, что эдак вообще хоть до чего-то умудрялись договориться.

Прогорланили еще часа три. Поднимались различные вопросы. Но главное, пожалуй, было одно. Купцы уяснили, что их игра раскрыта и теперь ремесленники и мануфактурщики встанут в позу, когда речь зайдет о снижении цен. А коли так, то вскорости и осенние караваны кружным путем отправятся на Москву. И пусть не слишком бойко, но торговлишка оживет.

А вот с сырьем для металлургического завода плохо. Сбываются мрачные прогнозы Ивана. Карл поставлять руду не пожелал, уральская отрезана. Остается только болотная. Ну и запасы, что были сделаны на черный день. Судя по всему, доходы Карпова должны были просесть раза в три. А учитывая, что ему приходилось содержать постоянную дружину в три полноценных полка, удар мог получиться сокрушительным. Уже через год Ивану грозили ощутимые финансовые трудности.

Но на деле все оказалось не так страшно. Разумеется, финансовые потери изрядные, особенно от экспорта металла в ту же Англию. Но ведь Карпов предвидел это. А потому компенсировал наращиванием производства готовой продукции.

Возросли объемы изготовления карет и легких экипажей, как увеличился и их модельный ряд. Этот новомодный транспорт расхватывался как горячие пирожки. Вовсю заработали заводы оптических приборов, часовой и оружейный. Последний все больше ориентировался на экспорт. Причем не на гражданский рынок, а на выполнение госзаказа Русского царства.

Николай старался наладить выделку своего огнестрельного оружия. Но оно получалось изрядным по цене и уступало качеством. Попытался надавить на Карпова-старшего, да тот сослался на сыновей. Мол, эти два охламона что-то там удумали, а он только и того что следит за производством. Вот если будут такие же станы, то непременно сумеет начать выделку. А без них ну никак ему не управиться. И построить их он не сможет.

Кстати, и от отца шла подпитка чистой монетой. Не мог тот позабыть о сыновьях. Как помнил и о намерении Ивана подмять под себя Псковскую землю. Оно, конечно, мал золотник, да вот дорог. Шутка сказать, сын московского стрельца встанет во главе удельной земли. Да еще и проживает с настоящей царевной, одарившей его сыном, коего Иван уже признал. Да за такие перспективы ничего не жалко!

Вот только Карлу ничего об этом не известно. Туго у него со шпионами. Как и у иезуитов, с которыми он вошел в сношение. Святые братья в своем репертуаре. Ради достижения цели готовы сотрудничать хоть с самим Сатаной, что уж говорить о еретиках.

Правда, шведский король не больно-то и потерял. За последние годы он заметно нарастил производство чугуна, железа и стали. Так что сумел замкнуть англичан на себе. К тому же они были его союзниками. Ну что ж, Ивана это вполне устраивало.

С Соборной площади уходил не один, а вместе с боярином Пятницким. Мужчина в возрасте за пятьдесят, но далеко еще не старый. Псков – особая земля, где мнение народа учитывается. А потому и заигрывают бояре с жителями, дабы показать свою близость. Ивану нравилось гулять в любую погоду, а вот его спутник в ненастье или слякоть все же предпочитал экипаж. Но сегодня было солнечно и сухо, вот и составил компанию.

Ефим Ильич несколько лет назад принадлежал к литовской партии, от которой сегодня уж не осталось и следа. Его соратника, попытавшегося уничтожить Карпова, Иван спровадил на плаху, приняв на себя его должность и звание. А там и с Пятницким сошлись. Что ни говори, но Ефим Ильич ратовал в первую очередь за Псковскую землю. Да, он выступал за союз с Литвой. Но лишь оттого, что понимал – без сильного союзника Пскову попросту не выстоять.

Были те, кто выступал за Новгород, давнего союзника, от которого Псков в свое время отпочковался. Но союзник этот всегда был себе на уме и обязательства свои выполнять не спешил. А то и гадил понемногу.

Ну и московская партия. Русский царь когда-то хозяйничал здесь. Некоторым псковичам это не пришлось по сердцу, но далеко не всем. Потому как стремившихся к союзу с Москвой в совете бояр было большинство.

Вот и противостояли бояре друг другу, каждый видя выгоду для республики по-своему. Карпов же показал иной путь. Да, в союзе с Москвой. Но на равных условиях. А для этого нужно было продемонстрировать силу. Потому как договариваются с сильным – слабому диктуют свою волю. И пока у Ивана Архиповича вроде как все получалось. Но…

– Ваня, я вот все думаю. Ить тебе на решение веча по большому счету начхать с высокой колокольни. Эвон в прошлую весну взял и намылил холку шведу. Да так знатно, что он по сию пору обходит нас стороной. Два месяца назад вывел свою дружину к границе, а Карл даже носом не повел. Словно и нет Пскова.

– Ты это к чему, Ефим Ильич? – покосившись на идущего рядом боярина, спросил Карпов.

Мало ли что Пятницкий к нему без отчества. На секундочку, он вдвое старше его будет. Случится, так и нагоняй даст. И если по делу, то молодой боярин только почешется. Ну еще и осмотрится вокруг, не видел ли кто ту выволочку. А о том, чтобы поднять руку на Пятницкого, и мысли не возникнет. Вот такие у них сложились отношения, едва ли не родственные.

– А к тому, что не понимаю, отчего ты не направил свою дружину и не занял Великие Луки. Чай, тысячник тамошний и град сдал бы без противления, и на верность присягнул бы скоренько. И Карл не стал бы вязаться в драку, где твои солдатики. Это я тебе точно говорю.

– Нет, Ефим Ильич, мне такой радости и даром не надо. Столкнуться с Карлом я не боюсь. Пободаемся еще. Касаемо же самих новгородцев, тут все куда сложнее. Вот коли они сами прислали бы просьбу о том, чтобы Псков взял их под свою руку, то дело иное. Сами пришли, а не мы воспользовались трудным моментом и подгребли их под себя. Возьми Николая. Кто он для новгородцев, Архангельска, Северного Урала и Сибири? Заступник! Не он полез к ним. Они к нему на поклон пошли, дабы взял он их под сень крыльев двуглавого орла.

– Но со шведом ведь воевать не стал.

– Не стал. Потому как сил на то не достало. Не слышал разве, турецкий султан опять войной грозится? Почитай, вся армия на южные рубежи отправилась.

– Хм… Складно оно все как-то получилось. Сколько уж лет Москва увещеваниями склоняла Новгород и Псков. А тут пришла война, и русский царь разом отхватил огромный кус.

– Хочешь сказать, Николай сговорился с Карлом? – Иван даже остановился, вперив внимательный взгляд в старшего товарища.

– Да бог с тобой, – отмахнулся боярин. – И мысли такой не было. Но вот мнится мне, что помочь братьям по крови и вере Николай все же мог.

– Угу. То есть его за глаза помоями поливают, в лицо плюют, выставляя против него свое войско, пусть и на своей земле. И это когда его сестра была в опасности. А царь, значит, утрется и, позабыв обиды, поведет полки в заступничество за таких вот добрых соседей.

– Кхм. Но ведь союзники, – покряхтев, смущенно выдал Пятницкий.

– А я вот не помню, чтобы у Москвы с Псковом и Новгородом были какие иные договоренности, кроме торговых, – возразил Иван.

– Тоже верно. Но все одно, как-то уж вовремя и гладко, – сделав неопределенный жест, закончил боярин.

– Согласен. И рад, что на русском престоле сидит разумный и прозорливый царь. Нам от этого в будущем только польза, – высказал свое мнение Иван.

– Ну, может, ты и прав, вот только общая граница нам не помешала бы. Или так уверен в своей дружине?

– И буду еще больше уверен с каждым днем, что нам даст Карл. А он даст. Войска уж перебрасывает в Лифляндию. Он-то думает, что пока будет Августа воевать, наша мошна поиздержится. А она не столь уж и худосочна.

– Не надорвешься? Эвон сколько взвалил на свои плечи. И школы, и училища, и госпиталь, и много чего еще иного.

– Выдюжу, Ефим Ильич. Ты ведь знаешь, мне для счастья много не надо. Нет золотых и серебряных блюд, так я из деревянной миски поснедаю. А ради цели, что перед собой поставил, последнее отдам.

– А детки как же? Сын у тебя растет.

– А что детки? Я-то ничего не пожалею, да батюшка не станет все спускать до последнего. Так что даст пригляд внукам.

– Ну-ну, – огладил бороду боярин. – А что там у тебя с беженцами? Признаться, когда ты в прошлом году скупал землю, я все диву давался, к чему тебе столько-то. Да еще и пустующей.

– А что с беженцами? Принимаю и размещаю. Тех, кто желает пахать землицу, селю в деревеньках, снабжаю инвентарем, живностью, семенами и продовольствием на прокорм до нового урожая. Тех, кто опасается какой каверзы или не желает садиться на землю без мужиков, определяю на житье в общих домах. В основном это бабы да девки. Ну и обучаю их профессии, предоставляю работу. У меня нынче ткацких да суконных мануфактур четыре. Сукна и парусины столько выделывают, что приходится затылок чесать, куда все это пристроить.

– И сколько уже вышло народу?

– Уж тысяч десять. И люди продолжают идти. Несладко им под шведом-то. Хватает и тех, кого мои дружинники выводят.

– Суешься, стало быть, на вражью территорию?

– Лешакам практика нужна. Вот они и учатся, – пояснил Иван.

– Хм. Иван, а что, если, скажем, я захочу часть новгородцев пристроить на своих землях?

– Не пойдет, Ефим Ильич.

– Отчего же? Думаешь, похолоплю? Так я не меньше твоего о благе Пскова пекусь. И так же смогу честь по чести заем предоставить инвентарем и остальным.

– Не в этом дело. Просто я всех мужиков от восемнадцати и до сорока в полки призываю. Зачастую остаются бабы да дети. Ну какие из них землепашцы?

– Но у тебя ведь пашут?

– Пашут. Но, опять же, как. Я их свожу в совхозы…

– Куда? – не понял боярин.

– Совместные хозяйства. И на такие хозяйства выделяю различные механизмы. Ну вот сколько может крестьянин вспахать за день на одной лошади?

– Ясное дело, четверть³.

– А с теми машинами на конной тяге, что предоставляю я, одна лошадь за день способна вспахать десятину. Правда, используются при этом две лошади и две машины с разных концов поля. Потому как перетягивают между собой двойной плуг. Ну и работников должно быть двое. Вот только единоличному хозяйству выкупать такую машину больно дорого. А как совместное, то не так уж страшно. Тех, кто опасается в кабалу попасть, я тоже к делу приставляю. Ты сможешь все это сделать?

– Намудрил ты. Но, с другой-то стороны, начинать ить когда-то надо. Чует мое сердце: кто углядит доброе зерно в твоих начинаниях, тот в прибытке и останется. Ты те машины только для своих этих совхозов ладишь?

– Желаешь прикупить?

– Ты ить меня знаешь, Иван Архипович. Я пока сам на зуб не распробую, в дело не влезу. Но, скажем, обеспечить всем тем, что есть в твоих хозяйствах, одну кабальную деревеньку я попробовал бы.

– Не вопрос, Ефим Ильич. Отправляй в Замятлино парочку мужиков посообразительнее, чтобы их там обучили с машинами обращаться, да пользуй. Я такому только рад буду.

– Еще бы тебе несогласным быть. Машины, чай, не бесплатно отдашь.

– Не бесплатно. Да только тебе оно все одно в прибыток обернется. Так что обоим выгода.

– Это да. Землица-то пустая имеется, да рук не хватает. Стоит бесхозная, бурьяном поросшая. А эдак, глядишь, даже теми силами, что есть, вспашем и засеем.

– А вот это ты верно подметил. Есть у меня желание сделать так, чтобы малое число крестьян могло прокормить множество работного люда мануфактур, фабрик да заводов. И без механизмов тут никак не обойтись.

За разговорами дошли до дома Пятницкого, где простились, и Иван направился к своей усадьбе. Старший товарищ зазывал на обед, но Карпов отказался. Его дома ждала Лиза. Ефим Ильич понимающе ухмыльнулся в бороду.

Псковский закон предписывал князю проживать на территории крома, в княжеских палатах. Но великая княгиня тишком да бочком слегка игнорировала это положение, проживая достаточно долгое время в усадьбе Карпова.

Палаты за ней числились. Охранная стрелецкая сотня квартировала в кроме и несла круглосуточный караул. Даже она с детьми там жила. Но только когда Ивана не было в Пскове. Непорядок. Все так. Но народ на эту шалость смотрел сквозь пальцы. Опять же, жить князю надлежало в своих палатах, но ведь не запрещено же ему бывать в гостях? И никем не определено, сколько он может гостить. Главное, чтобы обязанностями своими не пренебрегал. А Елизавета Дмитриевна не пренебрегала.

– Здравствуй, лада, – войдя в светелку, поздоровался Иван.

А потом разулыбался, как ясно солнышко. Молодая мать, кормящая пятимесячного младенца… Просто замечательная картина. А уж если это любимая женщина и твой ребенок, так и вовсе сердце счастьем заходится.

– Здравствуй, Ванечка, – отбирая грудь у уснувшего богатыря, озарилась она ответной улыбкой.

– Спит?

– А что ему. Ест да спит. Вообще он у нас какой-то уж больно тихий.

Как и дочку, Лиза решила выкормить их сына сама, чему Иван был откровенно рад. Потому как это говорило только об одном – его сын для нее желанный. И воспитывать намеревалась самолично. Ясное дело, до поры ему никто не станет говорить, кто его мать. Но факт остается фактом. И этим Елизавета отличалась от своей тетки Ирины, определившей их с Иваном дочь, Софью, на воспитание в дворянскую семью.

– Сильные – они всегда тихие. Гоношатся да верещат обычно мелкие да плюгавые, – отмахнулся Иван, забирая сына к себе на руки.

Затем зарылся лицом в пеленки и вдохнул дурманящий аромат младенца, пахнущего материнским молоком. Голова тут же пошла кругом, хотя он вполне держал дюжий удар в челюсть. И не сказать, что подобное случалось только с собственными детьми. Как бы не так. При виде любого младенца он вел себя как распоследний токсикоман. Впрочем, подобная привычка способствовала росту его авторитета в глазах простого люда.

– И чего ты их все время нюхаешь? – покачивая головой и все так же светясь улыбкой, спросила мать.

– Ничего-то ты не понимаешь, женщина, – отмахнулся Карпов.

– Я не понимаю? – возмутилась та.

– Ну не я же.

– Ну ты нахал!

– И ты даже не представляешь какой, – ничуть не стал спорить Иван.

– Ладно. Мы потом поговорим, – мстительным тоном произнесла Лиза и отобрала у него Петрушу.

Иван, конечно, настаивал, чтобы никаких уси-пуси-муси. Но ты поди объясни это матери. На все замечания она заявляла, что когда срок придет, она из сына воспитает настоящего мужа. А пока суд да дело, пускай не мешают ей тетешкаться. Хм. Вообще-то Иван и сам хорош. Но справедливости ради нужно заметить, что себя он так же корил.

Пока Лиза укладывала сына в кроватку, Иван прошел в кабинет и глянул на корреспонденцию. Там оказалось два письма. Одно от зятя, Демидова. Тот сокрушался по поводу застрявших на границе дощаников, доверху груженных рудой.

Надо бы отписать ему, чтобы не дергался. Пускай поставит суда где-нибудь на отстой у границы. Ничего особо не объяснять, а просто указать, что вечно такое продолжаться не может и Карл не захочет мириться с собственными потерями.

Второе послание было от Кузьмы. И коль скоро не заявился для доклада сам, то ничего важного или срочного не приключилось. Иван сломал восковую печать и развернул лист бумаги.

– Что там пишет Кузьма Платонович? – заглянула в кабинет Елизавета.

– Откуда знаешь, что он?

– Ну, писем было два. И от твоего зятя распечатанное лежит на столе, – подходя к Ивану, пояснила она.

Потом взяла за руку и повисла на нем, пристроив головку на плече. Ну чисто довольная собой кошка. Хм. А с другой стороны, она своего добилась. Ее любимый настолько близко, насколько это вообще возможно. И данное обстоятельство ни в коей мере не расстраивало его.

– Пишет, что Карл во главе двадцатитысячной армии прибыл в Лифляндию и двинулся к Риге, дабы снять с нее осаду. Курфюрст саксонский вроде как готовит свои войска к сражению. У Августа войск больше, так что он надеется надрать задницу этому мальчишке, – хмыкнув и потершись щекой о ее волосы, сообщил Иван.

– И чему ты ухмыляешься?

– Просто знаю, что этот мальчишка наподдаст Августу Сильному.

– Уверен?

– Помнится, ты сама сказала, что Европа еще поплачет от этого юноши.

– Я имела в виду политическое поприще.

– Ну а я оцениваю его как полководца. Одним ударом разделаться с Данией, а потом за какие-то два месяца захватить столь обширные земли новгородцев… Он, разумеется, молод, но не мальчишка. И уж точно рядом с ним есть знающие генералы. Словом, он разобьет саксонцев, тут не может быть двух мнений. Иное дело, не накинется ли он после этого на Речь Посполитую? А главное, на Литву. Это было бы не ко времени.

– Да. Острожский сейчас не готов к подобному обороту. Но, думаю, Карл скорее обрушится на герцогство Курляндское, пропустившее через свою территорию саксонскую армию. Так что у Константина Ивановича будет время подготовиться.

– Дай-то бог, дай-то бог. А вообще, я бы остановил Карла сейчас. Пока он не успел наворотить больших дел.

– Увы, но сейчас не лучший момент. И ты это прекрасно знаешь.

Угу. Он знал. Как человек двадцать первого века Иван не мог не учитывать простую истину. Есть человек – есть проблема, нет человека – нет проблем. Вот только Лиза оказалась настоящей сестрой своего братца. Когда события начали развиваться, она припомнила разглагольствования Ивана, внесла свои правки и дополнения, после чего начала активную переписку с русским царем. И интрига завертелась.

Конечно, поклониться Москве Новгородом вместо Пскова – это хорошо. Но Лиза получила свой кусочек счастья и не желала его терять, чего бы ей это ни стоило. И нужна-то тут сущая безделица – независимый Псков. Но прав Иван. Договариваются с сильным. Слабому же диктуют свою волю.

Убить Карла, да еще подбросить в шведский Риксдаг серебра, – и в королевстве начнется такая неразбериха, что шведам будет не до войны. Под шумок Николай успеет освободить бывшие новгородские земли. Учитывая же то, как вели себя шведы на русских землях, и то, как новгородцы уже сегодня дерутся с захватчиками, в московском царе увидят освободителя. Тут никаких сомнений. Опять же, упорно бродят слухи о предательстве купеческой верхушки. А поскольку разорился далеко не весь торговый люд, народу верилось в это легко.

Однако убийство короля никоим образом не устраивало Псков. Договариваются с сильным. Но для начала ту силу нужно проявить. А значит, нужен крепкий противник. Карл сегодня приобретает громкую славу полководца, а его армия едва ли не лучшая в Европе. Если Иван прав и Карл разобьет Августа, то это будет просто превосходно. Король, в одну кампанию покончивший сразу с тремя противниками. Победа над таким будет выглядеть достойным деянием. Иначе же, никаких сомнений, в Пскове появятся московские чиновники, а все начинания Карпова пойдут псу под хвост.

И это сработало. Пусть у Ивана зубы сводило при мысли о том, какой это будет стоить большой крови. Но… Политика – куда более грязная и кровавая штука, чем война.

– Ладно, раз уж Карла убивать нельзя, может, тогда пообедаем? – предложил он.

– Обязательно. Кстати, блины готовила я лично, – промурлыкала она, вновь потершись щекой о его плечо.

– И когда только успела? – искренне восхитился Карпов.

– Судьба наша бабья такая. Мало того что за детками присмотри, государственные вопросы разреши, госпиталь навести да проследи за строительством сразу нескольких городских объектов, так еще и мужа ублажи.

При этих словах Иван мягко обнял левой рукой гибкий стан Елизаветы и недвусмысленно прижал к себе. А там уж и правая в ход пошла.

– Э-э-э! Не балуй, – игриво возмутилась она.

– Сама сказывала про ублажения, – возразил он.

– Я вообще-то об обеде и самолично испеченных блинах.

– Вот я и говорю, блины сгодятся на сладкое.

– Может, наоборот?

Иван сделал вид, что крепко задумался. Потом решительно тряхнул головой:

– Нет. Не пойдет, – и впился в ее полные губы жадным поцелуем.

Глава 3
Покушение

Снег падал крупными хлопьями, оседая на одежде и повисая на ресницах. И это хорошо. Конечно, Милоша больше устроила бы метель. Но и так неплохо. Следы завалит с гарантией. И даже, возможно, быстрее, чем при метели. Зато ожидание не такое уж тягостное. В смысле ждать всегда тяжко, и уж тем более для его горячей натуры. Но хотя бы не холодно, и то в радость.

Еще бы появился тот, кого они поджидают уже не первый день. Им было известно только то, что на днях он должен выехать в свои владения. Все. Дальше – ждать. Никак иначе заранее их предупредить не могли. Но если раньше можно было коротать время у костерка, полагаясь на наблюдателей, то сегодня это невозможно. Из-за обильного снегопада видимость из рук вон плохая, а потому заблаговременно путников не приметить.

Та-ак. Кажется, кто-то появился на дороге. И это хорошо. Неужели удача им улыбнулась спустя какой-то час, после того как они заняли свои позиции в засаде? Милош осмотрел весь свой богатый арсенал. Переглянулся с помощником, Радославом. Тот ощерился хищной улыбкой. Все они уже изрядно устали торчать в этом клятом лесу.

А вот и передовой дозор. Пара всадников едет в отдалении, всматриваясь в голый подлесок и покрытые снегом лапы елей. Нормальная практика. Хотя, признаться, лихой народец в округе повывели почти под корень. И нужды особой здешние жители в последние годы не ведают. Не с чего подаваться в леса и на большую дорогу.

Благостные места приманивают всяких отбросов извне, но их тут регулярно отлавливают. Вроде о своей земле заботятся, а получается, и о соседях заботу имеют.

Итак, передовой дозор. Хм. А вот всадники Милошу не понравились. Нет, они не вызывали опасений. Тут другое. Одежда на них разная. Теплые полушубки. Да и оружие. Милош отчетливо рассмотрел, что в руках у них обычные мушкеты. Хорошей выделки, это он видел и на расстоянии, но все же обычные.

Ага. А вот и обоз показался. Жаль. Купеческий караван. Его отряду эта дичь на один зуб, и взять можно преизрядно. Местные ремесленники и мануфактуры выделывают товары как дорогие, так и пользующиеся повышенным спросом. Но… В любое другое время, только не сегодня. Купца-то взять не проблема. Уйти же с награбленным куда сложнее. Тут дело такое. Коли уж сунулся сюда, то добыча не должна тебя обременять при бегстве. А бежать придется со всей поспешностью.

Милош вновь посмотрел на Радослава и отрицательно покачал головой. Тот кивнул в знак понимания и, демонстративно вздохнув, устроился поудобнее, вновь погружаясь в полудрему. Хорошо ему. Может вот так часами сидеть в ожидании. Насчет остального отряда никакого беспокойства. Строго-настрого оговорено, что первый выстрел за командиром. Поэтому пропустили торговца, ничем себя не выдав. Удовлетворенно хмыкнув, Милош вновь собрал всю волю в кулак в ожидании своего часа.

Он был выходцем из старинного и некогда богатого рода польских магнатов. Тот не принадлежал к самым крупным, но все же обладал обширными владениями. И на службе у Шиманских состояло до двух сотен клиентов⁴. Но, как часто это бывает, одна паршивая овца сумела уничтожить и разбазарить все, что было нажито многими поколениями предков. И этой овцой был его дед.

Уже отцу Милоша пришлось настолько туго, что он сам был вынужден податься в клиенты одного из магнатских родов. Если бы не коллегиумы иезуитов, Милош так и не получил бы никакого иного образования, кроме воинской науки от родителя. Но, слава господу, орден уже давно и прочно пустил корни в Речи Посполитой.

Несмотря на нужду, мальчик сумел закончить не только Вильненский коллегиум, но и университет. Еще в самом начале на него обратил внимание ректор, и к окончанию курса юноша оказался в числе испытуемых⁵ братства Иисуса. Затем он был включен в число студентов университета, где прошел следующую ступень, схоластику⁶. На сегодняшний день он являлся одним из светских коадъюторов⁷ ордена.

Призвания к служению Господу Милош в себе не приметил. Как, впрочем, не заметили этого и старшие братья. Зато из него получился великолепный боец. Ордену нужны не только монахи и проповедники, но и те, кто способен нести волю божью на острие клинка.

И за прошедшие годы Милош сумел доказать, что является ярым поборником истинной веры. Многие еретики нашли свой конец от его руки, направляемой Господом и во имя Иисуса Христа. Вот и сегодня он здесь для того, чтобы исполнить его волю.

Девять лет назад, в декабре одна тысяча шестьсот девяносто второго года, в своем доме был убит ректор Вильненского университета Петрас Раудис. Не сказать, что он был дорог Милошу. Разумеется, он знал профессора, но именно как руководителя университета. Вот если бы это был прежний ректор, тогда дело иное. В этом случае Шиманскому не понадобилось бы ничьего благословения или приказа. Он сам нашел бы и покарал того, кто посмел поднять руку на человека, изменившего жизнь шляхтича.

Разумеется, он готов мстить за смерь собрата. Иначе и быть не может. Но в этом случае вступает в силу жесткая дисциплина. Что бы там ни говорили об иезуитах, но братья не могут казнить любого по своему усмотрению. А потому, коль скоро это не личное, то следовало дождаться решения старших братьев. Опять же, Шиманский только месяц назад узнал, кто именно повинен в смерти ректора.

Вот только приказ, полученный лично от провинциала, звучал совершенно однозначно. Боярин Карпов должен быть схвачен и доставлен в Варшаву. И лишь в самом крайнем случае, в безвыходной ситуации, шляхтичу было приказано умертвить его. Но до того, пусть даже придется положить всех людей, что он наймет, этого псковского выскочку нельзя даже ранить.

Конечно, без боя он не сдастся. А тогда уж произойти может все что угодно. Но в этом случае последует тщательное разбирательство. И Милош был на этот счет предупрежден самым строжайшим образом. Пусть ему и невдомек, с чем это связано, Шиманский намеревался в точности выполнить приказ провинциала.

Так. Опять появились всадники. Из-за обильного снегопада слышимость никакая. Скрадываемый топот копыт, всхрапывание лошадей и позвякивание уздечки удается расслышать, когда они проезжают мимо его позиции. Впрочем, это без разницы.

Лицо Милоша, с длинными усами и заросшее щетиной, приобрело довольное выражение. Наконец-то! Это они. Без сомнений. Дружинников Карпова отличает как одинаковая экипировка, так и единообразная форма. Но главное, она не похожа ни на что, виденное шляхтичем ранее.

Еще немного, и вслед за передовым дозором появляется сам боярин в сопровождении небольшого эскорта. Все верно. Нечего ему опасаться на Псковской земле. Он тут считает себя полновластным хозяином. Что, по сути, правда. Еще бы. Самая большая казна, обширные владения, крупное производство, великая княгиня под боком, всеобъемлющая любовь черни и ореол славы.

Медленно, так чтобы не выдать себя движением, Милош сбросил кусок парусины, предохраняющий замок мушкета от влаги. Мысленно помолился, чтобы не случилось осечки, чему способствовал как мороз, так и снегопад. Прицелился. Он стреляет первым. Остальные включаются в дело только после него.

Выстрел! Взор застило облачко порохового дыма и белой взвеси от осыпавшегося с ветвей снега. Но, даже лишившись обзора, он точно знает, что попал туда, куда и целился. Об этом возвещает испуганное и полное боли ржание лошади. Вслед раздается нестройный залп трех десятков мушкетов. Ну или около того. Осечки просто неизбежны. Однако радует, что случилось их немного.

О чем только не подумаешь, пока вскакиваешь на ноги, выхватывая саблю и пистоль. Не больше четырех ударов сердца, а сколько разных мыслей.

– Вперед, пся крев!!! В атаку!!!

Он бежит, проваливаясь в снег чуть не по колено, но тем не менее достаточно быстро, чтобы очень скоро очутиться на дороге. Одновременно с этим шляхтич успевает оценить причиненный ими ущерб. Тот весьма серьезен, но все же из девяти всадников в седле остаются двое. Еще один вместе с боярином лишился лошади и уже стреляет в нападающих, будучи на земле.

Сам Карпов цел. Милош видит, как он вскидывает свой пистоль и стреляет прямо в него. Шиманского спасает лишь то, что в запале его обгоняет один из нанятых им шляхтичей. Поймав свинцовый гостинец, он переломился в поясе и сунулся лицом в снег.

В ответ Милош вскинул пистоль и выстрелил. Нет. Не в Карпова, а в солдата, что подскакал к боярину, чтобы уступить ему свою лошадь. И выстрел более чем удачен. Всадник скатывается вбок и повисает в стремени со стороны Карпова. Животное прикрыло самого Милоша, а тело убитого не позволяет боярину вскочить в седло. Заминка недолгая. Но тут ведь дорога каждая секунда. Тем более что нападающие и не думают останавливаться. Поэтому боярин продолжает палить из своего магазинного пистоля.

Прежде чем выбежать на дорогу, Шиманский успевает убрать один пистоль и вооружиться другим. И в этот момент раздается выстрел справа, а рядом с ним вжикает смертоносный свинец. Всадник из той пары, что прошла передовым дозором, стреляет прямо из седла, но взять точный прицел на скаку, да еще и в условиях боя, задача далеко не простая. Она требует не только мастерства, но и хладнокровия.

Шиманскому достает и того и другого. Он вскидывает пистоль и нажимает на спуск. Удар курка о кресало. Мысленная молитва. Вспышка пороха на полке. И краткий миг спустя – выстрел! Набегающий всадник нелепо взмахнул руками и откинулся на круп лошади.

Второй так же стреляет. Но не в Милоша, а в другого шляхтича. И оказывается достаточно точен. Раненый с громким болезненным вскриком падает в снег и продолжает подвывать, мелко суча ногами. Казалось бы, все. Карабин разряжен. Но нет. Всадник стреляет снова. И Шиманского спасает только то, что он припал на колено. Пуля сносит шапку, и голову тут же обжигает холодом. Хм. А может, и не холодом. Очень может быть, что это страх.

Шляхтич готов встретить противника своим клинком. Ему не впервой выходить пешим против всадника. Вот только тот и не собирается тянуть из ножен свою саблю. Вместо этого он осадил лошадь и вновь взводит курок. И противопоставить в этой ситуации ему попросту нечего.

Выстрел! Всадник тут же скатывается вбок, а Радослав, помощник Милоша, уже отбрасывает разряженный пистоль и бросается в атаку на боярина. Тот успел расстрелять все заряды в своем магазинном пистоле. Испуганная лошадь вырвалась из его рук и умчалась прочь.

Сам Карпов уже встретил первого из наседавших на него четким, выверенным и смертоносным ударом сабли. Хм. Странно. Милош точно помнил, как характеризовал боярина секретарь провинциала. Отличный стрелок и посредственный фехтовальщик. Но то, что видит Шиманский, никак не назвать посредственностью. Впрочем, за прошедшие годы небесталанный человек вполне мог научиться владеть клинком на хорошем уровне. Даже чтобы успешно противостоять потомственному шляхтичу.

– Живым! Брать только живым, пся крев! – видя, как на боярина наседают сразу трое рассвирепевших шляхтичей, выкрикнул Милош.

А потом и сам ринулся в атаку. А хорош боярин. Еще малость, и… Недолго же довелось Шиманскому походить в должниках у Радослава. Подставь он свой клинок мгновением позже, и отточенная сталь разрубила бы голову помощника, как тыкву. Попытка выбить саблю прошла безрезультатно. Еще одна…

А вот в ней необходимость отпала. Сзади к боярину подобрался-таки один из шляхтичей и врезал рукоятью кинжала по загривку. Карпов как-то сразу обмяк и изломанной куклой сложился у ног своих недругов. И едва не лишился жизни. Уж больно осерчал один из наемников. Но его клинок тут же был отбит Милошем.

– Стоять! Ты что, приказ не слышал, пся крев?!

– Он Стояна…

– Молчать! Вы все знали, на что соглашались. Обиходить раненых. Поторапливайтесь, пся крев!

Боярина решил вязать самолично. Вот не хотелось, чтобы успех обернулся провалом. Уж больно дорого дался пленник его отряду. И без разницы, что тут сборная солянка. Практически весь он состоял из небольших групп по четыре-пять человек. И уж они-то друг другу давно не были чужими.

Закончив вязать, взялся за изучение трофеев. Магазинные пистоли и такие же карабины. Если по-честному, то так себе добыча. Конечно, можно продать богатому магнату. Но простому шляхтичу оно ни к чему. Заряды тут особые, само оружие без кресала и кремня. Только курок.

Милош слышал о таком. Но также знал и то, что заряды к нему по весу серебра. Но и храниться могут хоть двадцать лет кряду. И воды не боятся. В бочку с водой бросишь на год, а потом заряжай и стреляй. Да, надо себе оставить пару пистолей да карабин, собрав заряды со всех убитых псковичей. Получится немало.

Ага. Поправка. У конвоя только карабины под этот патрон. А вот пистоли очень даже практичные. С зарядными каморами прямо в магазин и с нормальным кремневым замком. Тогда эти боярские в общий котел, а кремневые себе. Видел он и такие. И даже знает, как с ними обращаться. И карабин приберет с патронами.

А вот остальное все продаст. Насчет трофеев с ватагой все сразу было оговорено. Они здесь за звонкую монету. Провинциал не поскупился. И Милош не стал прикарманивать братское серебро. Но кто ему запретит наложить лапу на трофеи и пополнить лично свою мошну? Нет, если бы ему сказали все сдать или бросить, то он так бы и поступил. Пусть и с сожалением, но без капли сомнений. Он был предан ордену душой и телом. Но коль скоро дела обстоят иначе, то-о…

– Что с потерями? – спросил он у подошедшего Радослава.

– Девять человек наповал. Восемь раненых, из них трое тяжко. И это при том, что мы их сразу же ополовинили. Только один боярин подстрелил четверых, причем троих насмерть, да потом еще одного зарубил. А я еще удивлялся, к чему против десятка бойцов снаряжать целых три.

– Признаться, я и сам не верил, что с ними все не так просто.

– Пан Шиманский, там у убитых серебро, – сообщил помощник, меняя тему.

– Много?

– Ну, в общем рублей сто набралось.

– Ясно. У боярина тоже в общей сложности пятьдесят. Забирай. Это парням. Оружие все во вьюки. Это пойдет нанимателю, – не стал откровенничать по поводу судьбы трофеев Милош. – Далее. Раздели людей. Раненые и с ними двое уходят на Люцин и дальше на Вильно.

– Раненые могут не выдержать.

– Пусть уж постараются. В Инфлянтском воеводстве нам точно рады не будут. Новоявленный воевода Острожский больно уж дружен с нашим боярином, – кивая на связанного пленника, пояснил Милош. – И авторитет его в воеводстве за последние пару лет сильно возрос. Так что нужно продержаться до Вильно.

– Я иду с ранеными?

– Нет. Уходишь со мной. Не маленькие, сами управятся.

– Ясно.

– Ну а раз ясно, тогда выполняй, – заканчивая увязывать вьюк с добычей, распорядился Шиманский.

Радослав успел отойти едва ли на пару десятков шагов, когда вновь послышались выстрелы, встревоженные крики и столь знакомые каждому воину звуки нарастающей схватки. Шляхтич поначалу даже растерялся, силясь понять, что вообще происходит. Ловушка? Случайность? Или эти клятые замятлинские лешаки?

Однако, даже еще окончательно не придя в себя, он уже вскочил на ноги, выхватывая свой верный клинок. Рука столь же привычно легла на рукоять пистоля, заткнутого за пояс. И только потом пришло осознание того, что пистоли разряжены. Привычка больше полагаться на холодное оружие сыграла с ним злую шутку. А ведь именно огненный бой только что помог им одержать верх над эскортом боярина.

В пользу этого оружия говорит и то, что стремительно наседающие на его отряд псковичи палят безостановочно, буквально сметая всех на своем пути. Умудряются достать и тех, кто пытается спастись бегством. Свинец настигает каждого. Одних выгибает дугой, других просто роняет в снег, словно кто-то приложился молотом.

Решение созрело мгновенно. Бежать бесполезно. Эти дети Сатаны все одно догонят. Остается дать достойный отпор. И вообще, не его ли это долг – сражаться с нечистью и ересью?

Клинок полоснул по ремню, стягивающему вьюк, и тот сразу же распался, выставляя напоказ свое содержимое. Рука подхватывает один из солдатских магазинных пистолей. Оно бы и боярские, но ты поди вот так с ходу разберись, как с ними управляться. А эти…

Взвел курок. Прицелился в набегающего на него лешака. Выстрел! Нападающий в какой-то момент вдруг бросился в сторону и кувыркнулся через правое плечо. Причем не просто так, а возникнув рядом с Радославом. Мгновение – и лешак, обряженный во что-то белое и лохматое, резко поднялся, выбросив вперед руку и насаживая помощника Милоша на отточенную сталь.

Шиманский успел вновь взвести курок и прицелиться. Выстрел! Но пуля проходит мимо, сбивая тонкие ветки, лишенные листьев. Нападающий же вновь уходит в перекат, все время сближаясь с шляхтичем.

И тогда Милош принимает единственно верное решение. Он перебрасывает пистоль в левую руку, а правая вновь сжимает саблю его прадеда. Противник уже рядом. Отточенная сталь со свистом рассекает воздух, но нападающий уворачивается, пропуская смертоносную молнию мимо себя.

Шляхтича это не больно-то расстраивает. Все продумано, выверено и отработано многократно. А потому его тело не проваливается, а клинок не вспарывает снег. Вместо этого кисть разворачивается, перемещая саблю режущей кромкой вверх. Рука тут же идет обратным ходом. Слышится треск взрезаемой ткани, выделанной кожи, мышц, костей. Сталь проходит наискось от низа живота и до ключицы.

Готов! Взгляд на схватку. Все. Еще самая малость, и будет поздно. Господи, как же жаль. Он еще так молод и так много не успел. Но он всегда знал, что такое долг. И что значит жить и умереть с честью. Он с этим рос, с этим жил и с этим сойдет в могилу.

Короткий росчерк, и клинок рассек горло боярина, начавшего захлебываться в собственной крови. И тут же прозвучало несколько выстрелов. Сразу три пули ударили Шиманского в грудь, лишая жизни последнего представителя славного древнего рода и пресекая его вовек.

– Как такое могло произойти? Я тебя спрашиваю, Александр! – Рыбин вперил злой взгляд в стоящего перед ним десятника.

– Не знаю, Григорий Семенович, – виновато вздохнул десятник.

Лучше уж выйти против превосходящего противника, чем стоять в канцелярии пред ясными очами капитана и слушать выговор. Командир роты переводит взгляд на взводного. Захар Ильич замер по стойке «смирно» и изучает какую-то, только ему ведомую точку строго на лбу начальства. Все как учили с самого первого дня в дружине.

– Не знаешь? – снова к десятнику. – А кто знает, если не ты?

– Вот на части меня режьте, а я не понимаю, господин капитан. – Сейчас лучше по званию. Сказать, что командир лешаков зол, – это не сказать ничего. – Ладно бы в первый раз. Но ведь хаживали уж вместе этим маршрутом. Все было отработано до мелочей. Мы идем лесом, в передовом дозоре, конвой следом. Но тут сразу все пошло не по плану. Ни с того ни с сего они вдруг помчались так, что нам пришлось выходить на дорогу, чтобы нагнать их. И нагнали бы на лыжах через пару часов. А тут слышим – пальба. Ну и… – Редькин безнадежно махнул рукой.

Н-да-а. Знать бы, что там произошло. С какой такой радости конвой вдруг помчался как угорелый, позабыв о десятке лешаков. Нет, понятно, что всадник сумеет выиграть у лыжника лишь в первые пару часов. А потом тот все одно его нагонит. Коли уж пешие лешаки играли в догонялки с конными, то с таким зимним подспорьем – и говорить нечего. Правда, умыслившие злодеяние этого времени им не дали.

– Командира-то в плен отчего не взяли? – поиграв желваками, спросил Григорий.

– Да кто же их разберет, кто там был за командира, – пожал плечами Александр. – Это уж потом поняли, что и начальника, и его помощника порешили. Ловок был этот Шиманский. Николая враз срубил. А у него опыта было преизрядно.

– И не только Николая, – сердито бросил капитан. – Чего было палить, коль скоро он уж все сделал?

– Виноват.

– Виноват он.

Перьевая ручка с треском переломилась в руках Рыбина, и он в сердцах бросил обломки на стол перед собой. Потом взял себя в руки и выдохнул. Что сделано, то сделано. Назад не воротишь. Жизнь же продолжается. Это у мертвых уже никаких проблем. А вот у тех, кто продолжает топтать грешную землю, дел еще невпроворот. И тучи сгущаются.

– Свободен, десятник.

– Слушаюсь!

Ладонь четко замирает у обреза кепки. Разворот кругом. И она пошла вниз с первым строевым шагом по направлению к двери. Только так и никак иначе. Есть взводный, вот пускай он и разбирается. Нет, понятно, что Александру еще достанется. Но… За что? Он все сделал как надо. Это конвойные. Да чего теперь-то. Может, вина и не его, но стружку снимают только с живых. Мертвые сраму не имут.

– Раненые есть? – устало спросил у сержанта капитан.

– Трое легких. Раны обработали, остальное заживет как на собаках, – продолжая вытягиваться в струнку, доложил взводный.

– Это хорошо. Ты вот что, Захар Ильич. Время нынче горячее, подбери замену погибшему.

– Слушаюсь.

– Только из разведки не бери. Они тоже бегают на вражью территорию и проходят боевое слаживание. К тому же очень может статься, что дело дойдет до развертывания резервных полков. А с полками и разведка разрастется. Заберем ветеранов – ослабим их сильно.

– И где мне набирать новичков? Уж не в линейных ли ротах? – не сдержав разочарованную усмешку, осведомился сержант.

– Именно там. Добровольцев хватает. Собери всех в кучу и устрой отбор. Ну а там уж Саня из молодого слепит по своему образу и подобию. Если ничего не случится, минимум месяц у него будет.

– А не многовато? Нас, помнится, ты уже через месяц погнал на разбойничью ватагу. А солдатики уж по полгода отслужили.

– Все не сидится?

– Да некогда сидеть-то. Опыт надо нарабатывать, пока совсем горячо не стало.

– Ладно. Подумаем еще. Сейчас мне немного не до того. Подбирай кандидата.

– Слушаюсь!

И снова четкий поворот и строевой шаг в сторону двери. Вот молодцы. Все из себя такие бравые служаки. Где же вы раньше-то были, вперехлест вашу через колено?! А кто во всем виноват? Пра-авильно. Он. Командир роты лешаков. Который недосмотрел и не уберег.

Пожалев себя любимого еще пару минут, Рыбин тяжко вздохнул и направился на выход. Пора выдвигаться на совет в штаб. Это Карпов измыслил так приказную избу называть. Н-да. Там сегодня, похоже, достанется всем, кто отличился в этом деле.

Здание штаба представляло собой просторное бревенчатое здание. Впрочем, чему тут удивляться. В военном городке вообще все постройки из дерева. Каменное строительство все же не просто капитальное, но еще и затратное как по времени, так и по деньгам. Сейчас же катастрофически не хватало ни того ни другого.

Поднялся по высокому крыльцу. Прошел мимо дежурного по штабу сержанта и находящегося рядом с ним посыльного, рядового. Напротив входа – боевое знамя дружины, у которого стоит часовой. Рыбин привычно остановился и отдал честь. Дань уважения павшим в боях товарищам, не посрамившим дружину, пусть и были они все молоды. Это теперь в полках хватает народу разных возрастов. Поначалу же была одна молодь.

Это все боярин удумал. Мол, преемственность, традиции, ритуалы и тому подобное. Рыбин поначалу тайком посмеивался над этим. Но потом присмотрелся, послушал пересуды, кто и как относится к новшеству, и пришел к выводу, что друг детства Карпов, стало быть, все же кое-что разумеет в этом деле.

К примеру, молодежь с завистью и уважением поглядывает на ветеранов, щеголяющих памятными медалями «За бой у реки Бобровни» или «За Лифлянтский поход». Что уж говорить об орденах, коих учреждено пока только два: крест Святого Георгия и Андрея Первозванного.

Иван точно знал, что делает. Тут без сомнений. На праздники и гулянья отпущенные в запас ветераны обязательно надевают свои награды. Причем гордятся и нагрудными знаками, свидетельствующими о прохождении службы в дружине. Не просто крестьянин, а подготовленный воин, ожидающий своего часа. Вот о чем говорят те знаки. А какой муж не рад показать свои воинские умения.

Слева, в конце длинного коридора, расположена дверь в зал совета дружины. Там обычно проводятся расширенные заседания перед походом и во время больших учений. Порой даже с участием ополчения. В Замятлино к военному делу подходят со всей ответственностью. Всего-то три года тому назад пришлось выдержать серьезное сражение против шляхтичей.

Но сегодня капитану не туда. Дело, конечно, важное, но касается лишь узкого круга лиц. А потому и столь обширное помещение ни к чему. Григорий повернул направо. Открыл первую дверь, обитую изнутри овчиной. За ней небольшой тамбурок с другой дверью, откуда доносятся приглушенные голоса. Прокашлялся, коротко постучал и потянул ручку на себя.

– Дозволь… – начал и тут же осекся.

За столом сидят двое. Норкин Аристарх, командир конвойной роты. Этот будет сверстником Григория, разве что габаритами покрупнее. Второй – Овечкин Кузьма Платонович, начальник службы безопасности. С виду простой мужичок худощавого сложения, с козлиной бородкой, пятидесяти годочков, с прочно вцепившейся в него сединой. Однако по сути своей он был пауком, оплетшим сетью не только псковские земли, но и лежащие окрест.

Все. Больше никого. Да никто и не нужен. Как уже говорилось, дело касается узкого круга лиц.

Григорий едва успел поздороваться с присутствующими, как дверь вновь скрипнула, впуская в кабинет последнего участника предстоящего совета. И все приветствовали его, поднявшись со своих мест.

– Чего вскочили? Иль думаете, стоя меньше достанется? – скорее рыкнул, чем произнес Карпов, проходя к своему креслу за массивным письменным столом.

– Никак нет, – ответил за всех Григорий.

– Так точно, никак нет, кто же сварит нам обед, – невпопад передразнил Иван. – Садитесь уж. Ну что, голуби мои сизокрылые? С кого начнем? Молчите. Ла-адно. Тогда с самого начала. Слушаю тебя, Кузьма Платонович.

– А чего тут слушать? Все продумали и просчитали. Против десятка конвойной роты и десятка лешаков и полусотня не сдюжит. А по нашим прикидкам, не должно было быть более трех десятков. В общем-то так и вышло. Да только накладка какая-то случилась, потому как поначалу ударили по конвою, и лишь потом подошли лешие. Шестнадцать пленных, из них больше половины ранены. Но в госпитале их приведут в божеский вид. Правда, никого из старших взять живыми не удалось. Но потеря не столь уж и велика. В целом задумка сработала.

Да. Задумка и впрямь была неплоха. Кузьме стало известно, что готовится похищение Карпова. Ну или как минимум покушение. Поначалу решили сработать на опережение. Но потом в это дело посвятили Лизу, и в ее умной головке созрел план, как не просто предотвратить покушение, но и извлечь из этого пользу.

Она предлагала захватить всех, кого получится, и по возможности того, кто связан с иезуитами. В том, кто именно охотится на Ивана, никаких сомнений. Затем дознание и всенародный суд. Это должно было вознести авторитет боярина Карпова и великой княгини Трубецкой на небывалую высоту, что в свете предстоящих нелегких времен будет на руку.

Как и докладывал Овечкин, все предусмотрели и просчитали. Каждый раз впереди боярина выступал ложный конвой с двойником. С небольшим отрывом впереди боковым охранением двигались лешаки. В случае обнаружения засады они должны были начать, а конвойный десяток – поддержать их и довершить разгром.

Учитывая боевой опыт, подготовку, вооружение и экипировку бойцов, ничего неосуществимого. Но случилось то, что случилось. Потеря двенадцати подготовленных бойцов – это серьезно. Да что там. Давно такого не было. И уж тем более в рядах элиты.

– Гриша, как такое стало возможно? Отчего конвой оказался впереди твоих лешаков? – вперив суровый взгляд в Рыбина, обратился к нему Карпов.

– Оба десятка работали вместе уже не раз. Все было отточено до мелочей. Скорость, порядок передвижения и взаимодействия. Но вчера все пошло не так. Как докладывает десятник, конвой вдруг ускорился и оставил их далеко позади. А в итоге парни Редькина прибыли уже к шапочному разбору. Почему конвой поступил именно так, не ведаю. И спросить некого.

– Аристарх? – Иван посмотрел на командира конвойной роты.

– У десятника Филиппа Березина сын родился. Раскошелились, весть по гелиографу подали. А тут выезд. Ну парни, видать, и решили, что можно сразу двух зайцев убить. И задание выполнить, и поспешить в Замятлино. Ведь не впервой уж катаются, и ничего. Видно, подумали, что и нынче все гладко пройдет. А оно вона как.

Карпову оставалось только скрипнуть зубами. Кто-то скажет, что так не бывает, чтобы все одно к одному. И сильно ошибется. Злосчастный закон подлости зачастую срабатывает именно в тот момент, когда кто-то расслабляется и начинает относиться к делу спустя рукава. И плевать, в чем именно. Даже если это просто укололась иглой многоопытная портниха.

Каждый офицер, сержант, десятник, лешак или разведчик, поступая на службу, обязывался не обзаводиться семьей в течение пяти лет. Как не мог и уйти со службы. Если только вперед ногами. И лишь по истечении этого срока мог жениться. Делалось это намеренно, дабы бойцы не отвлекались на дела семейные. А за пять лет Иван рассчитывал получить уже достаточно слаженную дружину, точнее, небольшую армию.

Отношение к конвойной роте, взводу службы безопасности и ее оперативникам было диаметрально противоположным. В эти подразделения попадали исключительно семейные. Присяга – это замечательно, но Иван предпочитал более серьезную страховку. И в ее качестве выступала семья. Каждый доподлинно знал, что за его предательство ответят родные. Жестоко? Несомненно. Но в противостоянии с иезуитами, для которых нет ничего святого, остаться в белых одеждах не получится.

– Ясно. Березин из второго взвода, – уточнил Иван.

– Именно, – подтвердил капитан Норкин.

– Весь взвод наказать. Как – решишь сам. Но чтобы им небо с овчинку показалось.

– Семьи погибших… – заговорил и оборвал сам себя командир конвойной роты.

– Все права, льготы и выплаты по потере кормильца за семьями останутся. Это глупость, а не предательство. Хотя она подчас бывает и хуже. Ну да не тот случай. И они заплатили за нее полной мерой. Аристарх, Григорий, можете идти.

Оба офицера поднялись и без лишних вопросов покинули кабинет. Обычная практика. Каждый должен заниматься своим делом и обладать информацией в части, его касающейся. Лишние знания – они и есть лишние.

– Что наши иезуиты при госпитале? – спросил Иван у Кузьмы, когда они остались одни.

– Пока ведут себя пристойно. Отправлять гонца в Варшаву не спешат. Думаю, хотят все вызнать доподлинно и только потом слать весть. Правильное решение. Глупо спешить, когда в этом нет никакой надобности.

– Твоя правда. Спешить им сейчас незачем.

– Иван Архипович. Я, конечно, глаз с этих докторов и их слуг не спускаю. Но и поручиться, что кто-то из них не обвел моих людишек вокруг пальца, не могу. Не дураки же ить, понимали, что станем за ними следить.

Хм. Четверо докторов, явно связанных с орденом Святого Игнатия, или обществом Иисуса, членов которого в простонародье величают иезуитами, были своего рода платой в негласной договоренности. Если Московская медицинская академия своего бывшего слушателя, лекаря Рудакова, предала анафеме, то иезуиты рассмотрели талант и рациональное зерно, обещающее хорошие всходы. Вот только покидать Псков Павел Валентинович наотрез отказывался.

Поэтому когда дошло до назначения Острожского, дружественно настроенного к Карпову, на должность инфлянтского воеводы, Иван разыграл и эту карту. Его пожелания относительно Константина Ивановича были вполне обоснованными. Он успел повязать шляхтича экономическими интересами и был с ним дружен лично.

В качестве воеводы Острожский вполне способен обезопасить псковские земли от набегов со стороны шляхты. Не из любви к Карпову или псковичам. Нет. Ему это просто выгодно. Вот и все.

Орден получал возможность перенять обширные познания в области медицины, а также создать разветвленную сеть, поскольку иезуиты совершенно открыто находились в Пскове. Словом, выгоды были очевидны, и провинциал не устоял от соблазна.

Кандидатуру Острожского, поборника православной веры, поддержали иезуиты. Не открыто, разумеется. Братья вообще предпочитали оставаться в тени. Но ведь не обязательно выступать с пламенными речами, чтобы довести свое слово до сейма.

И вот как раз об этом-то и напомнил сейчас Ивану Кузьма. И коль скоро даже он говорит, что с этими медиками не все так просто, то опасность и впрямь реальна.

– Что ты предлагаешь, Кузьма?

– Пришла пора их выслать. Константин Иванович за это время успел укрепиться на воеводстве. Шляхтичи ему верят, а тех, кто не поддерживает его, он либо подчистил, либо выпроводил за пределы воеводства. Так что, случись, может и в рокош сесть. Опять же, Карл вот-вот на Корону⁸ нападет. Глядишь, Августу не до усмирения взбунтовавшегося воеводства станет. А эти змеи в Пскове такой клубок выведут, что нам потом не расхлебать.

– А не вывели еще? – Иван с сомнением посмотрел на главного безопасника.

– Говорю же, нет у меня уверенности. Ловкие шельмы. Но нужно убирать их. И с судом не затягивать, – с кислой миной ответил Овечкин.

– Хорошо. Пожалуй, так и поступим. Пора прекращать заигрывать с орденом. Проведем дознание, суд, а там и выпроводим этих лекарей к ляду. И надо бы под это дело подчистить малое вече, дабы бояре чуть присмирели. А то больно сильно ставят палки в колеса.

– Все сделаем, как и собирались. Даже не сомневайся. Комар носа не подточит.

– Вот и ладушки.

Рудаков извлек из подмышки раненого термометр и вгляделся в столбик ртути. Тридцать семь и две десятых. Взгляд на температурную карту в истории болезни. Ага. В прошлый раз было ровно тридцать восемь. Наблюдаются значительные улучшения.

Передал градусник и историю болезни сопровождавшей его сестре милосердия. Та изучила показания и, вооружившись пером, сделала запись в карте. После чего передала бумаги сопровождавшим Рудакова лекарям. Потом забрала у другой сестры историю следующего больного, на койку которого присел лекарь.

Несмотря на все новшества Карпова, бумага остается достаточно дорогим продуктом. Но Иван и не думал экономить на госпитале. Накопление статистики весьма важно в деле врачевания. Именно на основе ее ведется систематизация наблюдений, благодаря чему изучаются болезни и вырабатываются способы их лечения.

– Так. Что у нас тут? Ранение брюшной полости. Как самочувствие? – поднимая веко раненого, поинтересовался лекарь, даже без градусника понимая, что тот буквально горит.

Ответа не последовало. Сил раненого хватило только на то, чтобы безрезультатно попытаться облизать потрескавшиеся губы. Рудаков извлек у него градусник. Сверился с картой. Н-да. Температура подросла. Никакие настойки не помогают ее сбить. Очевидно, внутри прогрессирует воспалительный процесс. Все же операции на грудную и брюшную полости все еще чаще приводят к гибели пациентов, нежели к их излечению.

Сколько Рудаков ни бился, но общий процент смертей так и не удалось снизить. Выживала хорошо как половина пациентов. Именно поэтому он берется оперировать далеко не все раны. Только если абсолютно уверен, что имеет место смертельное ранение.

Этот пациент был безнадежен изначально. Пуля угодила в живот и повредила кишечник. Процент выживших после таких ранений не превышал и тридцати. И этот тоже отправится на кладбище. Плевать, что ранен он во время покушения на боярина Карпова и жить ему все одно недолго. Павел Валентинович всегда боролся за своих пациентов до последнего.

Опять же. Смерть раненого не будет бесполезной. Процесс лечения, характер раны, порядок операции и состояние его внутренних органов – все это документируется самым тщательным образом и послужит еще одним кирпичиком в создании новой вехи в науке хирургии.

– Этого готовьте к операции, – передавая сестре градусник и возвращая историю болезни, распорядился Рудаков.

– Хорошо, Павел Валентинович, – делая отметку в карте и истории, отозвалась девушка.

Сопровождавшие Рудакова медики вновь приступили к изучению истории. При этом они тихонько переговаривались, дабы не мешать главному лекарю госпиталя. Сейчас они только обмениваются мнениями. После обхода последует совещание в кабинете Рудакова, где они обсудят все самым тщательным образом. Право голоса имеет каждый. Это непреложное правило псковского госпиталя…

– Поздравляю, Павел, видимо, вы опять оказались правы, – произнес Арман Дюваль.

Отсалютовал бокалом с рубиновым вином и отпил небольшой глоток благородного напитка. Рудакову ничего не оставалось, кроме как ответить тем же и вслед за хозяином квартиры устроиться в кресле у камина.

В отличие от европейцев, в Пскове не было принято отапливать дома каминами. Они никак не могли заменить русскую печь. В последние годы все больше получали распространение так называемые московские печи. Кстати, поговаривают, что вроде как тоже детище дружка Рудакова, боярина Карпова. Во всяком случае, все чугунное литье для них выделывается на заводе его батюшки.

Но вместе с тем на Руси распробовали и камины. Правда, их устраивали больше в декоративных целях. Все же приятно посидеть у огня, ощущая исходящее от него тепло и слушая умиротворяющий треск горящих поленьев. При этом можно просто смотреть на завораживающее пламя, читать книгу или пробовать великолепное вино.

И уж тем более по окончании тяжкого трудового дня. Семь операций, каждая из которых длительностью минимум в час. Слава богу, такое случается не так часто. Павел Валентинович, конечно, был готов посвятить себя медицине целиком и без остатка. Но порой все же необходимо отвлечься. Поэтому он без раздумий принял приглашение доктора Дюваля, дабы распить бутылочку бургундского, присланного тому с родины.

Этот француз прибыл в Псков два года назад по поручению провинциала. Но, признаться, меньше всего думал об интересах ордена. Мастерство и познания Рудакова в медицине были просто поразительны. Результаты же впечатляли. Да, молод. Да, отвергнут одним из лучших медицинских учебных заведений. Да, бунтарь и мыслит нестандартно. Но какое это имеет значение при достигнутых им результатах?

В свои сорок доктор Дюваль готов учиться у этого уникума, который на десять лет младше его. Эта дикая Московия уже подарила миру множество талантливых медиков, по достоинству оцененных в Европе. Но Рудаков поистине являлся самородком.

– Похвала преждевременна, и вы это прекрасно знаете, – так же отсалютовав бокалом и пригубив вино, возразил Павел Валентинович.

– Разумеется. Но ведь я и вовсе предполагал, что больной не выдержит операцию, упокоившись в объятиях Морфея. Однако он все еще жив и спит.

– Скорее находится в беспамятстве. Все же его внутренности были поражены некрозом. Думаю, он не протянет и до утра. К сожалению, его пример послужит лишь накоплению опыта, – пожал плечами Рудаков.

– Бесценного опыта, – указывая на собеседника бокалом, уточнил Арман.

– Согласен.

– Павел, позвольте мне быть с вами откровенным?

– К чему об этом спрашивать, когда вам отлично известно, что я как раз приветствую откровенность? – отставляя бокал на столик и откидываясь на спинку кресла, ответил Рудаков.

– Признаться, меня до глубины души возмущает тупость и недальновидность московской профессуры. Как можно было посчитать ваши начинания не заслуживающими внимания и не признать очевидного успеха во многих областях? Мало того, если верить слухам, то вы даже звания лекаря добились только благодаря протекции великой княгини де Вержи.

– Отчего же, это не слухи. Все в точности так и обстоит.

– Неслыханная недальновидность и закостенелость. В Европе вы уже были бы профессором со своей кафедрой, лабораторией и лечебницей, – с пылом, присущим французам, проговорил Дюваль.

– Арман, вы хороший доктор. Но тем не менее не встретили поддержки или особой опеки.

– Я – это всего лишь я, – с нескрываемым сожалением и весьма самокритично заметил тот. – Пусть мне и нелегко это признавать, но, несмотря на нашу разницу в возрасте и соответственно мою более богатую практику, вы значительно превзошли меня во всем. Слышали такую поговорку: «Что позволено Юпитеру, то не позволено быку»?

– Иными словами, меня ждет особое отношение.

– Именно.

– Хм. В некотором роде заманчиво. Но… Каким бы скудным вам ни казалось финансирование госпиталя, на деле это не так. У меня есть все для работы и научных изысканий. В настоящее время я работаю над трактатом «О новом подходе в области хирургии».

– И чьим трудом будет этот трактат? Лекаря Рудакова? Павел, хорошо, вы не желаете оставлять Псков и перебираться в Европу. В конце концов, это ваше дело. Но поездка всего лишь на несколько месяцев позволит исправить страшную несправедливость. Вы уже давно достойны звания профессора. Я не сомневаюсь, что ваш друг и покровитель боярин Карпов выделяет широкой рукой средства на различные изыскания. Но даже он не может обеспечить достойное вас звание в научном мире.

Что и говорить, Дюваль надавил на больную мозоль Рудакова. Он не испытывал стеснения в средствах и материале для работ. Более того, Карпову удалось каким-то непостижимым образом решить вопрос с церковью. Нет, она по-прежнему не одобряла то обстоятельство, что Павел препарирует трупы. Священники просто не замечали этого. Ну и лекарь не выпячивался.

Иван много сделал для своего друга. И готов сделать еще больше. Но он не имел возможности удовлетворить его тщеславие. Карпов как-то предложил не заморачиваться и начать называться профессором. Мотивация была железной: ни один из самых известных медиков современности не мог соперничать с Павлом в деле врачевания. Вот только это попахивало самозванством. Рудакову же хотелось признания.

Дюваль точно знал, куда бить. О том, что удар достиг цели, говорило изменившееся выражение лица собеседника. Поэтому француз начал развивать наступление, нанося удары в слабую точку. Он переходил на различные темы, поминал разных людей, страны и города. Он высмеивал одних и восхищался другими. Но неизменно в той или иной мере его слова с завидным постоянством дергали за струну тщеславия непризнанного гения.

И он непременно добился бы успеха, если бы не одно «но». Рудакова могли осыпать золотом, обеспечить самой современной лабораторией и лучшей лечебницей. Но никто не смог бы заменить ему Карпова. Его друг был единственным на всем белом свете. Потому что обладал даром видеть недоступное другим.

Своими успехами Павел обязан именно Карпову. И лекарю хватало здравого смысла осознавать это и принимать как данность. Иван далек от медицины. Это факт. Однако он видел нечто такое, о чем рассказывал Рудакову. Тот начинал работать в указанном направлении. Многое из рассказанного другом так до сих пор и не далось, но немало уже воплотилось в жизнь.

Взять те же градусники. Иван обрисовал общее устройство. Обозначил, что вода на берегу моря кипит при постоянной температуре сто градусов. Начинает замерзать при нуле. А температура здорового человека равна тридцати шести целым и шести десятым градуса. Почему градусы? Откуда он все это взял? Вопросы, на которые нет ответов.

Павел вместе с братом Ивана, Дмитрием, с присущим им пылом взялись за это дело. В итоге создали термометр. Измерительный прибор, получивший применение не только в медицине. Нечто подобное известно уже не менее полувека. Но те приборы столь несовершенны, что не идут ни в какое сравнение с новинкой.

И так во многих областях. Это Иван предложил документировать и систематизировать болезни всех пациентов госпиталя без исключения. И сегодня у Павла уже имеется богатый архив, на основе которого получены первые положительные результаты.

Рудаков не собирался принижать свои заслуги. Однако прекрасно отдавал себе отчет, что является только движущей силой. Но чтобы добиться какого-либо результата, одной кипучей энергии недостаточно. Ей еще необходимо задать нужное направление. И тогда путь, на который порой требуется целая жизнь, можно пройти всего лишь за пару-тройку лет.

Дюваль избрал правильную тактику, нащупав уязвимое место у своего собеседника и наставника. Но он не мог знать, что для победы тщеславия необходимо сначала устранить одно-единственное препятствие. Боярина Карпова.

– Оставим этот разговор, Арман, – вновь беря бокал с вином, произнес Павел.

– Но почему?

– Я там, где должен быть. А что до профессорского звания… Вот скажите, дорогой Арман, какая разница больным, кто избавляет их от недуга, простой лекарь или признанный в медицине светила?

– Но как вы не понимаете! Никто не станет учить студентов по трактату обычного лекаря. Гордыня не позволит профессорам учиться у того, кто стоит в иерархии ниже их. Вы великолепный медик, но ваше учение, ваши знания – они умрут вместе с вами. Сегодня вы спасаете сотни, но в результате утраты вашего опыта умрут тысячи. Может показаться, что я взываю к вашему самолюбию, но на деле всего лишь призываю вспомнить о долге.

– Ну, не стоит так-то сгущать краски, уважаемый Арман. Коли вы обращаетесь к моему чувству долга, то я о нем не забываю. В моем госпитале присутствуют как минимум четверо медиков. Вы и ваши товарищи признаны в мире медицины, а в скором времени окажетесь достойными звания профессоров. И коль скоро вы не чураетесь учиться у меня и перенимать мой опыт, то и к моему трактату отнесетесь с должным уважением.

– Но кто-то из нас может возжелать присвоить себе ваши труды. Человек слаб.

– Я это знаю. Как понимаю и то, что трое других не потерпят возвышения четвертого. Так что имя мое сохранится в той или иной мере. И потом, мне только тридцать. Не находите, как-то рано думать о профессорском звании? И, наконец, больше всего на свете я желаю получить его именно в Московской медицинской академии. Там, где меня отвергли. Все иное попахивает каким-то плутовством. Ваше здоровье, Арман.

– Ваше здоровье, Павел.

Глава 4
Рокош

Стальное перо с легким скрипом скользило по тонкому листу бумаги, выводя аккуратные буковки, переплетающиеся в слова, образующие затем предложения. Великолепное солнечное утро, превосходное настроение, а потому и работается невероятно легко. Мысли буквально изливаются из него, требуя воплощения на бумаге. И здесь только одна проблема. Какими бы ни были удобными писчие принадлежности, рука все одно не успевала запечатлеть весь этот поток.

Но вот все готово. Кардинал замер с занесенной над бумагой перьевой ручкой. Медленно отложил ее в сторону. Посыпал на чернила из песочницы. Переложил листы в порядке очередности и перечитал содержимое. Великолепно. Правка не требуется, а значит, нет необходимости в переписывании. Перо ни за что не зацепилось, и, как следствие, работа вышла без клякс. Все же качество изделий замятлинских мануфактур и заводов впечатляло.

Признаться, правка текстов его несколько раздражала. И причина тут не в лености. Текст, подвергающийся многократным переделкам, свидетельствует о некомпетентности писавшего, о путаности его мысли и личной неуверенности. У кардинала Зелинского не было никакого желания ассоциироваться хотя бы с одной из перечисленных черт.

Наконец бумаги отложены в соответствующую папку, которые потом разберет секретарь. Всего их четыре. С обычными документами, не требующими спешки. С документами второй очереди, на исполнение которых есть не более десяти дней. И первой, требующей незамедлительного исполнения. Четвертая предназначена для текущей корреспонденции. А переписка у провинциала Польской провинции⁹ была весьма обширной.

Кардиналу Зелинскому недавно исполнилось сорок лет. Но его все же сочли достойным возглавить провинцию, образованную два года назад. За это время он успел проявить себя не просто ярым поборником католической церкви, но и добиться видимых результатов. Его стараниями появилось сразу четыре новых коллегиума. И один из них здесь, в Варшаве. Причем он позиционировался как учебное заведение не просто для шляхтичей, но представителей магнатских родов.

Его высокопреосвященство придерживался мнения, что братья, трудившиеся на территории Речи Посполитой не покладая рук, начали совершать недопустимые ошибки. Они все чаще склонялись к жестким способам решения возникающих противоречий. И использовали для этого все свое влияние на светскую власть.

К примеру, в споре между католиком, кальвинистом и православным всегда будет принята сторона католика. И даже принадлежность к униатской церкви не гарантировала сколь-нибудь справедливого суда.

Подобный подход недопустим. Однобокие вердикты в стране, где более половины подданных не принадлежат к католическому вероисповеданию, могли только навредить. Братья успели позабыть, как действовали их предшественники, ведя тонкую игру.

Они развенчивали заблуждения оппонентов и наглядно, на открытых всенародных диспутах, доказывали истинность католицизма. Работали на перспективу. Процесс, растянутый не на годы, но на десятилетия, требующий кропотливого труда, но зато очень эффективный. Сколько потомков истых приверженцев иных конфессий сами переходили в лоно католической церкви и становились ее ярыми сторонниками!

Его же современники, окрыленные успехами ордена, хотят добиться немедленного результата. При этом они не отдавали себе отчета в том, что пользуются плодами тех, кто положил на их взращивание свою жизнь. И сегодня пришла пора встряхнуть много о себе возомнивших братьев, дабы вернуться к планомерному, постепенному и неизбежному наступлению на позиции своих противников. Только это залог победы.

И новый коллегиум, и создаваемый при нем университет¹⁰ должны соответствовать именно этой цели. Преподавательский состав был отобран лично кардиналом. Там собраны все несомненные приверженцы его взглядов. Там же должны проходить обучение и воспитываться потомки самых влиятельных родов королевств Польского и Прусского, а также Великого княжества Литовского.

Кардинал поднялся из-за стола и подошел к одному из трех окон кабинета, расположившегося в угловой комнате резиденции. Одно из них выходило во двор костела Милостивой Божьей Матери, принадлежавшего ордену. Два других – на улицу, в настоящий момент запруженную народом. Сейчас, конечно, еще утро, но час уже далеко не ранний, а потому поднялись даже записные лежебоки.

Ночью выпал снег, а потому к сверкающей на солнце белизне крыш добавилась девственная чистота улиц. А потому света и в кабинете, и вообще более чем достаточно. А оттого и настроение столь превосходное, что кардинал непроизвольно вздохнул полной грудью, не преминув поблагодарить Господа за чудесный день.

От благостных мыслей отвлек знакомый легкий стук в дверь, отличимый от тысяч других. Секретарь. А значит, пора заканчивать созерцать умиротворяющий городской пейзаж и вновь приниматься за работу.

– Заходи, Ежи, – возвращаясь к рабочему столу, пригласил хозяин кабинета.

– Ваше высокопреосвященство. – Вошедший мужчина лет тридцати поклонился подобающим образом.

– Что там у тебя? – спросил кардинал, указывая на папку, которую секретарь, как всегда, держал под мышкой.

Признаться, Зелинский полагал, что с утренними делами было уже покончено. Поэтому наличие у Ежи вот этой папки его несколько взволновало. Это могло означать лишь одно: появились какие-то важные новости или случилось что-то весьма серьезное. Первого он ожидал. Второе было крайне нежелательно. Потрясения никогда не приносят пользы, а доставляют неудобства и лишние проблемы.

– Прибыл гонец из Пскова, – выкладывая из папки первый исписанный лист, доложил секретарь.

– Что тут? – касаясь послания кончиками пальцев, нахмурился кардинал.

– Милош Шиманский погиб, его отряд практически полностью перебит. В отношении остальных проведены дознание и открытый суд. Авторитет Карпова высок как никогда, он затмил собой всех остальных бояр. Как следует со слов господина Дюваля, если боярин пожелает, то в любой момент может встать во главе Пскова. И как бы сам народ не настоял на его свадьбе с великой княгиней.

– Николай этого не допустит, – прикусив губу, возразил кардинал.

– Сто лет назад русские царевны умирали старыми девами в царских теремах, если им не находилась равная партия. Но решением прадеда нынешнего царя этот закон был отринут. Отчего Николаю еще больше не упростить порядок замужества? К тому же сестру он любит.

Нет, это вовсе не было дерзостью со стороны Ежи Вуйчика. Он являлся не просто секретарем, но еще и ближайшим помощником. И приблизил его Зелинский именно за то, что тот имел свои суждения, которые не боялся высказывать. Лизоблюды и подхалимы кардиналу неинтересны. Они не просто бесполезны, но еще и вредны.

– Нет. Не думаю, что это может случиться, – все же высказался Зелинский.

– Возможно, вы и правы. Далее господин Дюваль сообщает о том, что его и других медиков выслали из Пскова без объяснения причин. Попытки увлечь с собой Рудакова успехом не увенчались.

– Глупо было бы этому лекарю уходить от такого покровителя, а главное – оставить курицу, несущую золотые яйца.

– Но господин Дюваль утверждает, что Карпов не имеет никакого отношения к открытиям Рудакова.

– Тут я склонен верить покойному Анджело Конти, – пояснил кардинал, помянув бывшего лекаря боярина Голицына. – В отличие от Дюваля, он был в меньшей мере лекарем и в большей – специалистом по добыче сведений самого различного толка.

– Может, тогда есть смысл похитить этого Рудакова?

– Нет смысла. Он ведь свободно делился своими знаниями, и у нас теперь четыре врача, которые прошли у него всестороннюю школу. К тому же никто ведь не запретит им вести переписку. Рудаков даже поделился секретом борьбы с оспой. Правда, метод с прививкой живой оспы весьма сомнительный. Но в Пскове он работает. Отчего не опробовать его и у нас? А вот заполучить самого Карпова было бы куда предпочтительней. Подозреваю, что это просто кладезь знаний.

– Не думаю, что теперь это возможно, – заметил секретарь.

– Да. К сожалению, с каждым днем его позиции все крепче. Так что остается только устранение. Но и тут все не слава богу из-за этой его службы безопасности.

– Но у нас все еще есть шанс. Паук Карпова уничтожил не всех наших агентов.

– Их мы, пожалуй, прибережем до лучших времен, – не согласился кардинал.

Он умел проигрывать. А Псков не являлся приоритетной целью. Его высокопреосвященство куда больше занимали внутренние дела Речи Посполитой. Он считал, что внешняя экспансия ордена пока преждевременна. Позиции иезуитов в Польше необычайно крепки. Но есть еще Пруссия, Инфлянтское воеводство и, самое главное, Великое княжество Литовское. Во всех этих землях католицизм все еще никак не может взять окончательный верх, несмотря на поддержку королевской власти. А стоит ли браться за новое дело, не завершив старое?

Псков был всего лишь пробным камнем. Получится – хорошо. Нет – ну и бог с ним. Пока не горит. И поначалу все складывалось удачно. Многие представители псковской элиты тайно принимали католицизм, и иезуиты постепенно прибирали их к рукам. Но потом появился Карпов, расстроивший всю тонкую игру.

Причем проделывал он это не в первый раз. К тому же на его руках кровь злодейски убитого ректора Вильненского университета. Поэтому принято решение его покарать. Но в то же время боярин обладает настоящим даром предвидения. Нет, не событий. Он мог предопределить направление, в котором следует вести научные изыскания, походя справляясь с задачами сугубо прикладного значения. И многое уже воплотил в жизнь. Чего стоит один только способ выделки железа и стали. И это лишь одно из множества его достижений.

Орден всегда стремился аккумулировать новые знания и привлекать в свои ряды образованных талантливых людей. Карпов как раз относился к подобным личностям. В свете этого просто лишить его жизни в отместку за совершенное злодеяние было бы непростительной глупостью. Но, судя по всему, теперь у них уже нет иного выхода.

Ну что ж. У ордена и тут припасена идея. Конечно, сомнительно, чтобы Карл передал плененного Карпова ордену. Зелинский не сомневался, что шведский король постарается извлечь из него максимальную выгоду для себя лично. Но… Добраться до боярина в шведском плену будет значительно проще, чем сейчас.

– Что-то еще, Ежи?

– Да, ваше высокопреосвященство, – извлекая из папки другой документ, ответил секретарь. – Послание от короля Августа Сильного.

Никакой ошибки. Это непростительная роскошь, которой Ежи Вуйчик был лишен. Просто так уж сложилось, что король Польши, великий князь Литвы и курфюрст Саксонии стоял по важности после Карпова. Ну хотя бы потому, что, в отличие от псковского боярина, им можно управлять.

– И что пишет его величество?

– Он вошел в сношение с королем Карлом.

– Обратное было бы удивительным, учитывая то, что русский царь все же сцепился с турецким султаном на юге, а наш Август остался в одиночестве против молодого шведского льва. И, должен заметить, весьма талантливого короля.

– Я склонен полагать, что все же полководца, но не правителя, – сказал секретарь.

– И будешь совершенно не прав, Ежи. Просто у мальчика пока еще не было времени открыться с другой стороны. Но я полагаю, нам и не следует столь уж усердно призывать его к миру и созиданию.

– Что вы имеете в виду?

– Только то, что Речи Посполитой следует сохранять с ним нейтралитет и использовать против Пскова. Как бы ни был царь Николай занят на юге, он не оставит сестру без помощи. Но если я хоть малость разбираюсь в людях – ему не поспеть за Карлом, который приберет Псков к рукам.

– И тогда Николай будет вынужден драться на два фронта.

– Ничего. У Московии сильная армия. И на этот раз им будет за что воевать. Новгороду и Пскову больше не возродиться. Речь Посполитая вернет свои прежние владения в Инфлянтии и вассалитет герцога курляндского. А главное, мы подрежем когти и клыки шведскому льву.

– Но Русское царство…

– А что Русское царство? – вздернул бровь кардинал. – Новгородцы и псковичи еще не скоро забудут о том, что были вольными, московские чиновники, как обычно, начнут излишне перегибать. Нам останется лишь подогревать недовольство и способствовать бунтам. Словом, найдется чем занять Николая, дабы держать его подальше от Европы. Да он и сам все больше смотрит на юг. Вот пускай и дальше смотрит.

– Ну что ж, в таком случае для ваших планов все складывается самым наилучшим образом, – кивком указал на лежащее перед кардиналом послание секретарь. – Король спрашивает вашего совета. Карл согласится примириться с нашим Августом, если он, помимо иных условий, обяжется прекратить торговлю с Псковом и перекрыть им транзит через Инфлянтское воеводство.