Kitobni o'qish: «Бармен Пустоши. Книга 2: Орден Чистых»

Глава 0. Отсчёт

Год – это много или мало?

В старом мире год пролетал незаметно. Работа, дом, редкие звонки от отца, выходные, которые всегда кончались слишком быстро. В новом мире год – это вечность. Триста шестьдесят пять дней, когда ты можешь умереть сто раз. Или не умереть ни разу, если повезёт.

Диане везло.

Она сидела за столом в убежище отца и смотрела на карту. Карта была старая, ещё довоенная, с потёртыми краями и пятнами от пролитого кофе. Но линии дорог, названия посёлков, отметки красным карандашом – всё это было важно. Всё это была жизнь.

За окном – серый рассвет. Пепел сыпался медленно, монотонно, как надоедливый дождь. Он сыпался всегда. Утром, днём, вечером. Иногда Диане казалось, что он сыплется даже во сне.

– Опять не спала?

Голос Михалыча раздался сзади. Диана обернулась.

Старик стоял в дверном проёме, опираясь на самодельный костыль. Левая нога ниже колена замотана бинтами – культя ещё болела, но он уже ходил. Упрямый, как все старики.

– Спала, – соврала Диана.

– Врёшь. У тебя глаза красные.

– От карты.

Михалыч крякнул, проковылял к столу, тяжело опустился на табуретку. Поставил перед Дианой кружку – горячий травяной чай, единственное, что тут было вместо кофе.

– Пей. Засохнешь совсем.

Диана взяла кружку, обхватила ладонями. Тепло разливалось по пальцам, поднималось выше.

– Спасибо.

– Не за что. – Михалыч помолчал, глядя на карту. – Всё ищешь?

– Ищу.

– Найдёшь – что делать будешь?

– Пойду.

Он вздохнул, потёр больную ногу.

– Знаю. Я ж тебя знаю, Дианка. Ты как отец – упёртая. Сказала – сделала. Только… ты это… не торопись. Мир за год изменился.

– Рассказывай.

Михалыч отхлебнул чай, поморщился – горячо.

– Фракции появились. Раньше кто был? Люди. Бандиты. Нормальные. А теперь – Орден Чистых, Вольные Странники, Технократы. У каждого свои правила, своя вера, своя правда. Артефакты теперь как деньги. За осколок можно человека нанять, за Сердце Пепла – поселение купить.

– Слышала уже.

– Слышать – одно. Видеть – другое. Я в бункере у Степаныча месяц прожил, пока ты за мной не пришла. Там люди разные бывали. Рассказывали. Орден Чистых, говорят, самый страшный. Фанатики. Верят, что катастрофа – наказание. Что мир надо очистить от скверны. Артефакты сжигают, мутантов убивают, а тех, кто артефакты носил – в печь.

– В печь? – переспросила Диана.

– В прямом смысле. Живых людей жгут. Вместе с артефактами. Ритуал такой. Очищение называют.

Диана молчала, глядя в кружку. Чай остывал.

– Ты поэтому список ищешь? – спросил Михалыч. – Боишься, что твои люди туда попали?

– Боюсь, что попали. И боюсь, что не попали, – она подняла глаза. – Если не попали – значит, мёртвы. А если попали – значит, их можно вытащить.

Михалыч покачал головой:

– Из Ордена не вытаскивают, дочка. Оттуда или выходят чистыми, или выносят ногами вперёд.

– Значит, я буду первой.

Он усмехнулся – горько, безрадостно.

– Ты всегда первой хочешь быть. С первого дня, как я тебя в баре увидел. Помнишь?

– Помню, – кивнула Диана. – Ты тогда сказал, что у девушки в коктейльном платье лицо сладкое. А я ответила, что оно дорогое.

– Ага. И налила себе виски. Я ещё подумал: крепкая девка. Не сломается.

– Не сломалась.

– Вижу.

Они сидели молча. За окном сыпался пепел. Где-то далеко выли мутанты – или ветер. Диана уже не различала.

– Михалыч, – сказала она. – А ты чего боишься?

Он долго молчал, глядя в стену. Потом ответил:

– Раньше боялся сдохнуть. В подвале, под обломками, одному. А теперь… теперь боюсь, что ты уйдёшь и не вернёшься. И я опять один останусь.

Диана протянула руку, сжала его ладонь. Сухую, горячую, в старческих пигментных пятнах.

– Я вернусь. Обещаю.

– Не обещай. В этом мире обещания не работают.

– Значит, просто сделаю.

Он усмехнулся, сжал её пальцы в ответ.

– Ладно. Иди. Ищи. А я тут посижу, подожду. Мне всё равно больше некуда.

Утром Диана собрала рюкзак.

Карта, компас, еда, вода, аптечка, патроны. Два пистолета – свой и отцовский. Нож в голенище. Зажигалка в кармане. Фляга с виски – почти пустая, но флягу она не выкидывала. Привычка.

Михалыч сидел на табуретке и смотрел.

– Медальон взяла?

– На мне, – Диана тронула потёртый металл под майкой.

– Не снимай. Он от отца. Значит, поможет.

– Ты уже говорил.

– И ещё скажу. Пока не запомнишь.

Она подошла, наклонилась, поцеловала его в лоб.

– Я пошла.

– Иди. И помни: если что – возвращайся. Я здесь буду.

– Знаю.

Она вышла из убежища, закрыла за собой люк. Постояла на холме, глядя на серый горизонт.

Первый человек из списка отца – Иванов Сергей. Жил в посёлке Сосновка, на границе Мёртвых Земель. Если верить карте – семьдесят километров на юго-восток.

Диана поправила лямки, проверила пистолет и пошла.

Год кончился. Начинался новый отсчёт.

Глава 1. Старый друг

Дорога до бункера Степаныча заняла два дня.

Диана шла быстро, почти бежала. Времени было мало – кто знает, сколько протянет Михалыч, если вообще ещё жив. Она гнала от себя эту мысль, но она возвращалась, как тот самый пепел – липла, забивалась в лёгкие, мешала дышать.

Пейзаж за два года (или за год? она всё ещё путалась) изменился. Поселения, которые раньше держались, теперь превратились в руины. Руины, которые раньше были просто руинами, теперь обжили мутанты. Диана пару раз сворачивала в сторону, обходя опасные места. Один раз стреляла – в Пустыша, который выскочил из-за разбитой фуры и попёр на неё, не разбирая дороги. Попала с третьего раза – в голову. Помня урок Зои: эти твари не чувствуют боли.

– Прости, – сказала она трупу, забирая у него патроны. – Ты был человеком. Я помню.

И пошла дальше.

Бункер Степаныча был там же, где и год назад. Краснокирпичная котельная с высокой трубой, которая чудом уцелела. Стены в трещинах, но держатся. Дверь металлическая, обитая ржавым железом.

Диана подошла, прислушалась. Тишина. Только ветер шуршит пеплом.

Она постучала. Три коротких, два длинных, три коротких. Тот самый ритуал, который придумал отец.

За дверью долго молчали. Потом лязгнул засов. Дверь приоткрылась на палец, в щели блеснул глаз – настороженный, старый.

– Кто? – голос Степаныча. Хриплый, простуженный.

– Хмурова Диана, – ответила она. – Михалыч жив?

Глаз исчез. Снова лязгнул засов, дверь открылась шире. В проёме стоял Степаныч – постаревший, осунувшийся, с дробовиком в руках. Узнал не сразу, вглядывался долго.

– Дианка? – голос дрогнул. – Ты… живая?

– Живее всех живых, – она усмехнулась. – Пустишь?

Степаныч посторонился, пропуская. Дверь захлопнулась, засов лязгнул.

В бункере ничего не изменилось. Всё тот же общий зал с низким бетонным потолком, те же нары вдоль стен, та же буржуйка в углу. Только людей стало меньше. Диана насчитала человек семь – женщины, старики, один мужик средних лет с перевязанной головой.

– Михалыч где? – спросила она.

– Там, – Степаныч кивнул в дальний угол. – Живой, но… сам увидишь.

Диана пошла в угол, туда, где на нижних нарах лежал человек. Худой, седой, с запавшими глазами и серой кожей. Рядом стояла кружка с водой и лежал кусок хлеба – не тронутые.

– Михалыч, – позвала она тихо.

Человек открыл глаза. Долго смотрел, не узнавая. Потом губы шевельнулись:

– Дианка… Господь с тобой… ты ли?

– Я, старый. Я вернулась.

Она присела на край нар, взяла его руку. Пальцы сухие, горячие, кожа пергаментная. Михалыч смотрел на неё и не верил. Глаза – мутные, красные, с лопнувшими сосудами – наполнялись слезами.

– А я думал… думал, сгинула ты там… в эпицентре…

– Не сгинула. Видишь – живая.

– Живая… – он сжал её пальцы. – Живая… А я вот…

Он замолчал, закашлялся. Кашель был сухим, надсадным, выворачивающим наизнанку. Диана ждала, держа его за руку.

– Нога, – сказал он, откашлявшись. – Сгнила почти. Не хожу. Степаныч носит… как мешок картошки.

– Покажи.

Михалыч откинул тряпку, которой была укрыта нога. Диана сжала зубы.

Нога ниже колена была чёрной. Не синей, не фиолетовой – именно чёрной, как головешка. Кожа сморщилась, потрескалась, из трещин сочилась жёлтая сукровица. Пахло – мерзко, сладковато, смертью.

– Гангрена, – сказала Диана спокойно. – Давно?

– Месяца два. Сначала просто болела, потом потемнела. А теперь вот…

– Врача не было?

– Какой врач, дочка? Тут люди как мухи мрут. Тот с перевязанной головой – осколком задело, гноится всё. Баба Настя вон кашляет кровью – радиация, видать. Кому мы нужны?

Диана молчала, глядя на ногу. Внутри всё кипело, но снаружи – ни мускул не дрогнул. Год в Мёртвых Землях научил её одному: паника убивает быстрее пули.

– Резать надо, – сказала она. – Выше колена. Иначе сдохнешь.

– Знаю, – кивнул Михалыч. – Только кто резать будет? Степаныч руку на себя наложить не может, боится. А больше никого.

– Я буду.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. В глазах – удивление, надежда и страх.

– Ты? Дианка, ты ж бармен, а не хирург.

– Я за этот год много кем была, – усмехнулась она. – И хирургом тоже. Правда, без наркоза и с тупыми ножами. Но жить можно.

Степаныч принёс инструменты. Ножи, пила, иголки, нитки – всё ржавое, старое, но другого не было. Диана прокалила лезвия зажигалкой Пустыша – та всё ещё работала, хотя бензин кончался. Плеснула виски из фляги на инструменты, на руки, на рану. Михалыч зашипел, сжал зубы.

– Держи его, – сказала Диана Степанычу.

Тот подошёл, взял Михалыча за плечи.

– Терпи, старый, – сказал он. – Баба вон умнее нас оказалась. Доча твоя – герой.

– Не доча, – выдохнул Михалыч, глядя в потолок. – Но почти.

Диана резала.

Кровь хлестала – чёрная, густая, с комками. Она пережимала сосуды, завязывала узлы, пилила кость. Михалыч орал. Сначала громко, потом тише, потом просто мычал, вцепившись зубами в тряпку. Степаныч держал, отворачиваясь, чтобы не видеть.

Диана работала. Руки не дрожали. Год назад она бы выблевала всё, что съела, глядя на такое. Сейчас – просто делала. Потому что надо.

Через сорок минут всё кончилось. Культя была замотана чистыми бинтами – последние, из аптечки. Кровь вроде остановилась. Михалыч лежал бледный, как смерть, но живой.

– Готово, – сказала Диана, вытирая руки о тряпку. – Если не сдохнет в ближайшие сутки – будет жить.

– Не сдохну, – прошептал Михалыч. – Я ж… я ж тебя ждал.

Они сидели у буржуйки. Степаныч налил чаю – настоящего, из трав, с мёдом, который где-то раздобыл. Диана грела руки о кружку и слушала.

– Многое изменилось, – говорил Степаныч. – За год, пока тебя не было. Фракции появились, артефакты теперь как деньги. Раньше за банку тушёнки можно было человека нанять, а теперь – неси артефакт, иначе не поговорим.

– Какие фракции?

– Орден Чистых, слышала небось? Фанатики, мать их. Ходят в белых балахонах, молятся на огонь. Считают, что катастрофа – это наказание, что мир надо очистить от скверны. Артефакты сжигают, мутантов убивают, людей, которые артефакты носят – тоже.

– Слышала, – кивнула Диана. – В Мёртвых Землях про них болтали.

– Болтали – это одно. А они рядом уже. Месяц назад деревню спалили в двадцати километрах отсюда. Всех, кто артефакты носил – в печь. Остальных – в лагерь, перевоспитывать.

Диана молчала. В голове крутилась мысль: список отца. Там были имена. Люди, которым можно доверять. Где они теперь?

– Ещё Технократы есть, – продолжал Степаныч. – Эти далеко, в Чистых Территориях. Технологиями балуются, артефакты изучают. Говорят, близки к чему-то важному. Но к ним не попадёшь – стена, охрана, пропуска. Элита, блин.

– А Вольные?

– Вольные Странники – эти везде. Торгуют, ищут, нанимаются. У них нет правил, только цена. Если есть артефакт – они твои друзья. Нет – до свидания.

Диана кивнула, допила чай.

– Мне людей искать надо, – сказала она. – Из списка отца. Он оставил имена. Говорил, что это те, кому можно верить.

Степаныч посмотрел на неё внимательно.

– Из списка, говоришь? А покажи.

Диана достала записную книжку, раскрыла на нужной странице. Степаныч надел очки – старые, с треснувшей линзой – и долго вглядывался в каракули.

– Иванов Сергей… Петрова Анна… Лебедев Константин… – бормотал он. – Этих не знаю. А вот этот… – он ткнул пальцем в третью строчку. – Прохор Сивый. Слышал про такого.

– Где?

– Он вольный сталкер, артефактами барыжит. Был здесь месяца два назад, ночевал у нас, чай пил. Говорил, что идёт к границе, в одно поселение. Торговать.

– Куда именно?

– Посёлок Сосновка. Километров семьдесят на юго-восток. Там рынок, менялы, скупщики. Если жив – найдёшь.

Диана запомнила. Сосновка. Семьдесят километров.

– А остальные? – спросила она.

– Не знаю, дочка. Извини. Мир большой, люди мрут быстро. Может, живы, может, нет. Тебе бы с Прохором поговорить – он много знает. Может, и про других расскажет.

Она просидела в бункере три дня.

Михалыч приходил в себя медленно. Температура скакала, он бредил, звал жену, детей, которых у него никогда не было. Диана поила его водой с антирадом, меняла повязки, сидела рядом, когда он метался.

На третий день жар спал. Михалыч открыл глаза – уже осмысленные, живые.

– Живой? – спросила Диана.

– Живой, – прошептал он. – Ты… постой… не уходи…

– Не уйду. Пока не встанешь.

Он слабо усмехнулся.

– Встану… теперь встану. Ты ж меня… заново родила.

– Ладно тебе, – отмахнулась она. – Я не мать Тереза. Просто резать умею.

Михалыч помолчал, глядя в потолок. Потом сказал:

– Ты изменилась, Дианка. Сильно.

– Год прошёл.

– Не в годе дело. Ты другая. Раньше ты… как стекло была. Красивая, прозрачная, но чуть ударь – разлетишься. А сейчас – сталь. Гнёшься, но не ломаешься.

Диана усмехнулась, провела пальцем по шраму на брови.

– Жизнь научила, Михалыч. Там, в Мёртвых Землях, или гнёшься, или ломаешься. А я ещё не всё сказала этому миру.

– Значит, идёшь?

– Иду. Завтра.

– В Сосновку?

– Да. Найду Прохора. А там видно будет.

Михалыч поймал её руку, сжал сухими пальцами.

– Береги себя, дочка. Ты теперь одна у меня осталась.

Диана наклонилась, поцеловала его в лоб.

– И ты берегись. Я вернусь. Обещаю.

Утром она вышла из бункера.

Серое небо давило на плечи. Пепел сыпался медленно, как снег – только снег белый, а этот серый, мёртвый. Где-то далеко выли мутанты. Где-то ревели моторы – может, военные, может, бандиты.

Диана стояла на пороге, поправляя рюкзак. Пистолет за поясом. Нож в голенище. Зажигалка в кармане. Медальон на шее.

Сзади скрипнула дверь. Степаныч вышел, протянул ей свёрток.

– Возьми. Сухари, сало, вода. В дороге пригодится.

– Спасибо.

– Не за что. Ты нам Михалыча спасла. Теперь мы твои должники.

Диана кивнула, сунула свёрток в рюкзак.

– Бывай, Степаныч.

– Бывай, дочка. Возвращайся.

Она шагнула в пепел и пошла.

На юго-восток. К Сосновке. К Прохору. К правде.

Сзади, в бункере, остался Михалыч. Впереди ждала неизвестность.

А она шла. Потому что только так и можно выжить.