Kitobni o'qish: «Пионер»

Погода стояла чудесная. С утра прошёл сильный дождь. Он принёс долгожданную прохладу, напоив изнурённую зноем землю. Приближалась осень. Я сидел в кустах у опушки леса и внимательно наблюдал за дорогой. Извиваясь как змея, она узкой чёрной полосой протянулась через колхозные луга и уходила вдаль, скрываясь за холмом. Внезапно я услышал, как за моей спиной хрустнула ветка.

– Стой! Кто идёт? Пароль! – мгновенно среагировал я, направив в сторону звука рогатку с вложенным камнем.

– Ты что, Тёмка, это ж я. Обед принёс. – послышался из-за дерева слегка испуганный знакомый голос.

– Кто я? «Я» бывают разные. Пароль! – строго повторил я.

– Пуговица! – пропищали из-за дерева. – Ответ?

– Одуванчик. – я опустил рогатку.

– Ох, и напугал же ты меня, Артём. – обиженно насупив брови, заявил вышедший из-за укрытия рыжеволосый Васька.

– Я всё правильно сделал! – наставительным тоном сказал я. – Мало ли кто по лесу бродит. Сам знаешь.

– Знаю. – вздохнул Васька, присаживаясь рядом. – Вот, твой деда просил передать. Кое-как дотащил, тяжёлая.

Васька пододвинул ко мне принесённую корзинку. Сняв с корзинки полотенце, я обнаружил в ней небольшую крынку молока, горбушу хлеба, четыре отварных яйца, да пару огурцов.

– Эге. – почесал я затылок. – Расщедрился однако дед.

– Дед Тарас сказал, чтоб я тебе передал: "Тот, кто занимается важным делом, должен питаться хорошо. Ибо на пустой желудок много не навоюешь. А у тебя одни кожа да кости". – Васька смущённо замолчал, а потом добавил. – А ещё он сказал: "Если Артём всё не съест, я его выпорю."

– Так и сказал?

– Честное слово. – закивал Васька.

Я взял хлеб и разломил его надвое, протянув одну половину Ваське.

– Вот держи.

– Нет, нет. – заупрямился он, хотя по глазам было видно, что он тоже хочет кушать. – Это я тебе принёс.

– Держи говорю. И без разговоров. – командным тоном сказал я, вложив хлеб в руки друга. – Мне одному столько не съесть, а выпоротым быть не хочется.

После этих слов Васька улыбнулся и не стал больше спорить. Разделив поровну остальную снедь мы принялись молча жевать, наблюдая за дорогой.

– Эх, хорошо то как. – потягиваясь протянул Васька, дожевав горбушку. – Сейчас бы на речку, выкупаться, пока ещё можно.

– Да, было бы здорово. – согласился я, на минуту представив себя плескающимся в прогретой летним солнцем воде. – Но потом. – отогнал я от себя мечты. – Сейчас главное – дело.

Я поправил свой пионерский значок и, не обращая больше внимания на Ваську, принялся дальше следить за дорогой. Васька залёг рядом и какое-то время лежал неподвижно, даже как будто забыл дышать. Но потом ему это наскучило и он начал приставать с расспросами.

– Тём, а Тём. А расскажи как в школе учиться? Там учителя строгие?

Я молчу.

– Тём, а Тём. А правда что во время урока совсем-совсем болтать нельзя, зато на переменах можно с ребятами играть сколько влезет ?

Я опять молчу.

Не дождавшись ответа, Васька стал теребить меня за руку, продолжая приставать.

– Тёмка, ну Тёмка. А правда что в школьной столовой есть вкусное пирожное,"Картошкой" называется?

Васька задал ещё наверно миллион вопросов, пока я, наконец, не выдержал и не отдёрнул руку, строго сказав:

– Перестань, ты меня отвлекаешь. Что ты, как маленький. Тебе сколько лет?

– Шесть. – смутившись ответил Васька.

– Вот и веди себя как взрослый шестилетний человек. В следующем году в школу пойдёшь и сам всё узнаешь.

– Угу. – насупился Васька. – Если она будет, эта школа. Тебе хорошо. У тебя в городе школа была, ты даже в четвёртый класс успел перейти и даже пионером стал. А я ещё неизвестно, пойду ли. В нашей деревне школы то нет, а в соседнем селе немцы. Какая тут школа. – он тяжело вздохнул.

– Не огорчайся. – постарался я подбодрить младшего товарища. – Пойдёшь, обязательно пойдёшь. – заверил я его. – Вот увидишь, наши прогонят фашистов, освободят страну. И все дети Союза смогут ходить в школу.

– Хорошо бы.

Васька снова вздохнул и посмотрел в небо. Он долго так сидел а потом сказал:

– Смотри, вон то облако похоже на зайца.

– Точно. – согласился я, отвлёкшись от наблюдения за дорогой. – А это похоже на бородатого дедушку.

– Ага. Прям твой дед Тарас. А вон то, – он показал пальцем на следующее облако. – вылетай кот Мурзик, когда объестся сметаны и лежит греется на солнышке.

– Похож. – улыбнулся я.

Мы так увлеклись созерцанием облаков, что прозевали как из-за холма выехала колона из двух грузовиков и нескольких мотоциклов.

– Ах ты, ягодки-бруснички. – рассердился я сам на себя, увидев стремительно приближающуюся немецкую технику. – Заигрался я с тобой. Отвлёкся. Ладно. Ещё можем успеть, пока они лес будут огибать. Давай за мной ползком к деревьям, а потом, как скажу, бегом в деревню. Да смотри, не отставай. Понял?

– Угу. – закивал Васька, а у самого глаза от страха широкие-широкие.

– Не бойся. Прорвёмся. – постарался я успокоить друга.

– Угу. – опять закивал Васька.

– Ладно. На счёт три. Один, два, три. Поползли.

И я стремительно, по-пластунски пополз к ближайшим деревьям, не забывая при этом оборачиваться, проверять как там Васька. Он не отставал. Добравшись до деревьев, мы поднялись и пустились бежать. Помчавшись словно пуля сквозь лес, мы выбежали на окраину деревни.

– Так, Васька. – переводя дух сказал я. – Ты теперь беги к себе домой и жди маму. А я к деду доложу обо всём.

– Хорошо.

Мы с Васькой пожали друг другу руки и разбежались в разные стороны. Я, чтобы не терять времени, пустился напрямик через огороды, за что чуть не был покусан Шариком тётки Агафьи. Этот противный пёс, несмотря на свой маленький размер, был ужасно приставучий и никогда не упускал шанса облаять любого проходящего мимо его двора. А уж когда я сам залез в его подворье, он был несказанно рад тому, что, наконец, сможет пустить свои зубы в ход. С громким лаем Шарик кинулся мне наперерез, норовя укусить за левую ногу. Пришлось поднажать и, словно атлет, перемахнуть через ближайший забор. Упустив такой чудесный шанс на укус, Шарик обиделся и скуля отправился в свою будку. А я пробежав ещё через пару дворов, наконец, добрался до избы дедушки.

– Деда, деда! – закричал я, забежав на крыльцо. – Беда!

– Что? Что такое? – в миг отложив свои дела, встревожился дедушка.

– Немцы! Сюда едут! – тяжело дыша, вымолвил я.

– Сколько их?

– Видел два больших грузовика и три мотоцикла. Мы как с Васькой их на холме увидали сразу напрямик через лес пустились. Чтоб время выиграть.

– Молодцы. Не зря каждый день в дозор ходили. – похвалил дед. – Теперь вот что. – дедушка Тарас протянул колокол на длинной ручке. – У тебя ноги молодые, так что хватай колокол, беги на колхозное поле, людей предупреди, да по дороге в колокол бей ежели кто дома, чтоб тоже слыхали. Да смотри не зевай, как управишься, сразу домой вертайся. Уяснил?

– Уяснил. – кивнул я.

– Тогда вперёд. – дедушка Тарас, ветеран ещё гражданской войны, хромая, проводил меня до калитки, а сам направился к сараю.

Чем стал заниматься дедушка дальше, я не знаю. Мне было не до того. Я усердно выполнял порученное мне задание. Услышав мой набат, все деревенские труженики оставили свою работу и отправились по избам, дабы успеть спрятать самое ценное от врага.

Оббежав всю округу, я вернулся к избе дедушки ровно в тот момент когда немецкие машины выехали из-за леса и направились к деревне. Ещё пара минут и захватчики будут здесь.

– Задание выполнено. – доложил я дедушке.

– Молодцом. Теперь шагай за мной.

Дедушка Тарас подвёл меня к сараю, раздвинул растущий рядом с ним куст и оторвал рукой пару досок.

– Залезай. – велел дедушка, указывая на пространство за досками.

– Что? Нет, я не полезу? А как же ты? – запротестовал я.

– Обо мне не тревожься. Залезай. – мягким голосом постарался уговорить дедушка.

– Нет! – упрямо отказался я. – Я Пионер! Я клятву давал! Я не стану прятаться от врагов!

– Полезай, сыночек, полезай. Не за себя прошу, за родителей твоих прошу, спрячься, милочек. – говоря это, дедушка гладил меня по голове дрожащей рукой.

– Хорошо. – согласился я, решив не расстраивать деда. – Но как же ты и остальные?

– Переживём как-нибудь, не тревожься.

– Ладно.

Мы обнялись и я залез в укрытие. Дед Тарас приставил доски на место и поправил куст. Он ушёл в избу, а я затаился в укрытии.

В укрытии было темно и тесно, только редкие солнечные лучи проникали внутрь через щели в досках. Я попробовал расположиться поудобнее, выпрямив ноги, и тут же пнул что-то тяжёлое.

– Это ещё что такое?

Я решил ощупать, что же мне попалось под ноги. Вещь оказалась средних размеров, с какими-то переключателями сбоку.

– На рацию похоже. – мелькнула в голове мысль.

В этот момент возле двора послышался звук остановившейся машины. Я прильнул к щели между досок и увидел, как ведущая во двор калитка с силой распахнулась. Во дворе показались фашисты. Они, о чём-то переговариваясь между собой, вошли в избу и вытолкали из неё деда. Заставив его идти прочь со двора, враги постоянно поторапливали его тычками винтовок в спину.

– Ух, сволочи! – я до бела сжал кулаки.

После того, как дедушка скрылся из виду, я наблюдал за тем, как немцы принялись шарить в избе и по двору, вынося всё съедобное, что имелось. Занимаясь грабежом, фашисты были очень веселы, они всё время шутили и смеялись. А я в это время всё больше наливался злостью, жалея о том, что мне нет хотя бы пятнадцати и я не умею пользоваться винтовкой.

Наконец немцы ушли. Я ещё какое-то время поседел в укрытии, прислушиваясь к происходящему во дворе. Убедившись, что все спокойно, я выбрался наружу.

Подкравшись к калитке, я выглянул из-за неё. То, что я увидел, меня очень встревожило. На небольшую площадь перед деревенским клубом немцы сгоняли всех жителей деревни. Среди них были: дедушка Тарас и Васька с мамой. Когда собрали почти всех, на крыльцо клуба взошёл немецкий офицер, он хотел произнести речь. Но его перебил лай Шарика. Офицер кивнул одному из солдат. Тот снял с плеча винтовку, зашёл в подворье тётки Агафьи. Раздался выстрел. Шарик замолчал. Откашлявшись в кулак, офицер через переводчика громко объявил:

– Великая Германия ведёт освободительную войну против большевизма и коммунизма! И для её успешного осуществления, солдаты Рейха должны хорошо питаться, поэтому, ваши припасы пойдут на нужды немецких солдат!

Деревенский люд зароптал. Дабы их утихомирить, офицер достал пистолет и сделал выстрел в воздух. Дождавшись тишины, он продолжил:

– Так же, нам стало известно, что в вашей деревне скрывается коммунист, помогающий партизанам. Выдайте его! И тогда вы сможете продолжить жить и трудиться на этой земле. В противном случае деревня будет сожжена, каждый третий расстрелян, а оставшиеся отправлены в Рейх, для работ на благо Великой Германии!

После этих слов, жители деревни переглянулись и решили, что все не вымолвят ни слова. Я видел, как вперёд хотел выйти мой дедушка. Но его не пустили. Все, опустив головы, приготовились принять страшную участь.

– Вот тебе и «переживём как-нибудь», «не тревожься». – с горечью вспомнил я слова дедушки.

Тем временем, видя, что никто из местных жителей не идёт на контакт, немецкий офицер приказал облить керосином одну из изб, а сам принялся выбирать жертв расстрела. Среди несчастных оказался Васька. Его с силой оторвали от матери и поставили в расстрельный строй. Васькина мама пыталась помешать нелюдям, но один из фашистов с силой ударил её по голове и она без чувств упала на землю.

– Даю последний шанс. Считаю до десяти. Если никого не выдадите, эти люди будут расстреляны! – заявил немецкий офицер.

Наблюдать за происходящим больше не было сил. Однако, что-то сделать было страшно. Тело пробирал озноб, ладони сильно вспотели. Чтобы выйти из этого состояния, я прикусил нижнюю губу и сам себе чётко проговорил:

– Я ведь пионер. Я клятву давал. Я должен помешать злодейству.

Поправив приколотый к рубашке пионерский значок, который я никогда не снимал, я вышел со двора и громко выкрикнул!

– Остановитесь! Я, я коммунист! Это я помогал партизанам! Отпустите их! Я сдаюсь!

Увидев меня, немецкие солдаты пришли в неописуемое веселье. Они смеялись надо мной, тыча пальцами, пока офицер не прикрикнул на их. Он приказал одному из них подвести меня к нему. Когда солдат приблизился ко мне и протянул руку, чтобы схватить за плечо, я ловко увернулся и подставил подножку. Солдат не удержал равновесие и упал. Это вызвало ещё больший всплеск веселья среди других фашистов. Поднявшись с земли, солдат отряхнулся, зло выругался и замахнулся на меня прикладом винтовки. Его остановил окрик офицера.

Решив на время отложить казнь, немецкий офицер сам подошёл ко мне.

– Ты храбрый мальчик. – сказал через переводчика офицер. – Но ты ещё мал, чтобы быть коммунистом. И вряд ли действовал один, скорее всего ты помогал своим родителям, покажи мне их и пощажу тебя, вместе с другими жителей деревни.

Посмотрев в глаза немецкому злодею, я без страха ответил.

– Я пионер, а это значит, будущий коммунист! И родителей моих здесь нет, они сейчас на фронте, бьют таких гадов как вы. Я был один, в одиночку помогал партизанам. Хватайте меня и отпустите остальных.

Мои слова не понравились немецкому офицеру. Он махнул головой и солдат, стоявший за мной, ударил меня прикладом в спину, сполна рассчитавшись за падение.

От удара перехватило дыхание, я упал на землю, с трудом пытаясь набрать в лёгкие воздух. На глазах выступили слезы, которые я тут же вытер, чтобы не показывать их врагу.

Не дав мне до конца придти в себя, меня подняли за шиворот рубашки и поволокли к строю, в который выстроили всех жителей деревни, включая и тех, кого недавно хотели расстрелять. Затем меня заставили идти вдоль строя, останавливаясь возле каждого жителя, а офицер всё приговаривал:

– Давай мальчик, не упрямься, покажи своих родителей, сохрани себе жизнь.

Дойдя до дедушки, мои ноги подкосились, он хотел броситься ко мне, поймать. Но я коротко качнул головой, показывая, чтобы дедушка не выдавал себя. Пройдя строй до конца, я обернулся и сказал:

– Нет здесь моих родителей. Как я и говорил они на фронте, а я единственный коммунист в деревне, и это я помогал партизанам.

– Что ж, хорошо. – проговорил офицер, взбешённый моим ответом. – Раз ты на этом настаиваешь, тогда получай. – он приблизился ко мне и с силой ударил кулаком по лицу.

Рот наполнился кровью, свет померк, ноги подкосились и я начал падать, но грубые руки немецкого солдата не дали мне упасть. Чтобы я пришёл в себя, меня окатили водой из ведра.

– Чем ты помогал партизанам? Как с ними связывался? – спросил офицер.

Вместо ответа, я плюнул кровью ему в лицо. Это взбесило его ещё больше. Он обрушил на меня целый град ударов, при этом повторяя одни и те же вопросы.

– Расскажи мне, мальчик, расскажи! – требовал он.

Моё лицо разбили в кровь, выбили последние молочные зубы, тело онемело от боли. Но я молчал.

Поняв, что от меня не добиться ответа, офицер остановился, достал из кармана белый платочек и вытер им окровавленные руки. Затем он бросил платочек в меня, отвернулся, коротко приказав:

– Расстрелять.

Увидев, что меня поволокли к пустырю, жители деревни начали волноваться угрожая напасть на захватчиков. Чтобы их успокоить, один из фашистских солдат дал очередь из автомата над головами толпы. Это не подействовало. Тогда я из последних сил, едва разжав губы прокричал:

– Товарищи, успокойтесь! Если вы сейчас погибнете, кто тогда будет бить врага? Мне не страшно умереть за вас, за нашу Родину. Главное помните: "Враг будет разбит, победа будет за нами!"

Меня поставили на пустырь, лицом к нацистским солдатам. Чтобы не смотреть на них, я поднял глаза к небу и увидел облако очень похожее на маму, она смотрела на меня и улыбалась. Я улыбнулся ей в ответ. Раздались выстрелы, а за ними последовала темнота и тишина.

– – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – -

Жизнь ко мне вернулась резко. В голове словно вспыхнуло солнце, и я открыл глаза. Сначала, я не мог понять где нахожусь, надо мной был белый потолок, слева такая же белая разделительная шторка, а справа, справа на табуретке в полудрёме сидел дедушка.

– Деда. – еле слышно позвал я.

Старик тут же встрепенулся. Увидев, что я пришёл в себя, он обнял меня и тихонько заплакал, приговаривая:

– Живой сыночек, живой. – он гладил меня по голове. – Ты прости меня старого, прости. Негоже детям за взрослых отвечать. Чтобы я твоим родителям сказал, когда они с фронта вернутся, если б ты.... – на этих словах дедушка осёкся, словно испугавшись продолжить.

Чтобы успокоить старика, я сказал:

– Не за что тебе, дедушка, просить прощение.

– Как не за что? – дедушка разорвал объятия. – Ведь это я помогал партизанам, я должен был там на пустыре стоять, а не ты!

– Нет. – покачал я головой. – Если бы там погиб ты, кто бы тогда продолжил сопротивление? Тебе не в чем себя винить. А сейчас лучше расскажи, что дальше было, после того как в меня стреляли?

– Ууу, брат, что было. – дедушка почесал седую бороду. – Увидав, что тебя убили, народ наш взбунтовался, немцы уже приготовились стрелять по нам. Но тут появились партизаны. Это я успел им отправить сигнал, до того как фашисты в деревню въехали. В общем, завязался бой. Наши всех фрицев пощёлкали, а потом сказали, чтоб мы все в лес уходили. Ибо теперь фашисты карателей пришлют. Ну мы все и ушли. А как выяснилось, что ты жив ещё, решено было тебя в тыл оправить, в госпиталь. Командир партизанского отряда специально самолёт вызвал. На нём-то нас с тобой, а так же Ваську с матерю, да других детишек сюда доставили.

– Здорово. А как поживает Васька?

– Замечательно поживает. Он уговорился с директором школы и его на год раньше в школу взяли. Говорит, что хочет быть пионером, как ты. Да ещё он всё норовил тебя навестить, но я его пока не пущал, мало ли что. Но теперь уж разрешу.

– Это хорошо. – улыбнулся я, и глаза стали закрываться.

– Да ты спи, сыночек, спи. Набирайся сил. – сказал дедушка, заметив, что я засыпаю.

Дедушка поправил мне одеяло и вышел из палаты. А я прежде, чем уснуть, пообещал себе, что как только вылечусь, буду чем могу помогать Родине, приближать Победу! Чтобы родители всех девчонок и мальчишек скорее вернулись домой с фронта! Ведь я Пионер!